Жанр: Драма
Хирург и она
.... Когда он испугался
быть козлом, участковый сказал, что хозяйка дачи в апреле умерла, и есть варианты. Потом, пристально посмотрев
обещающим взглядом, предложил Лихоносову выступить в качестве владельца дачи и участка, когда он приведет
покупателя. И обещал за подписи и лояльность три тысячи рублей.
Вот откуда эти деньги! Значит, он подписал и, значит, никакой женщины не было, и никого он не оперировал. А может, и
была, но в другой жизни. То есть в другой дискете.
Сунув деньги в карман спортивных брюк, они накинул синее женское пальто с золотыми пуговицами, висевшее в
прихожей на гвоздике и вышел из дома. Пройдя по дорожке несколько шагов, вдруг обнаружил, что идет по следам.
Свои следы он определил сразу. Кто-то его тащил в дом за ноги, тащил от поленицы, у которой он лежал. Еще были следы
дорогих мужских ботинок ручной работы - Лихоносов знал толк в обуви. И эти следы. Каблучок в иголочку, чуть задранный
носок. Эти туфельки ходили по его сердцу. Эти ножки.
Лихоносов чихнул - ведь два часа пролежал на снегу - и вспомнил странное имя. Или прозвище.
Он вспомнил имя или прозвище Чихай.
80. Карточки всегда к услугам.
Гортензия кончила, ей было хорошо. Но что-то не то по-хозяйски разместилось в ее сердце, что-то не то отложилось в ее
душе.
Поразмыслив, она поняла, в чем дело. Во-первых, все случилось очень быстро. А во-вторых... Во-вторых, в какой-то мере,
она не занималась эти пять минут любовью, в какой-то мере она работала. Отрабатывала бело-голубой замок, английский
парк со статуями богов и йоркширскими коровами.
"Ну, не работала, - стала она оправдываться перед собой, а выражала признательность. Жала так сказать ручку,
благодарно блестя глазами. Все это нормально, все женщины либо занимаются любовью, либо выражают благодарность. Но
это две большие разницы, и Миша может заметить. Конечно, заметит... Ведь заниматься любовью с владельцем заводов,
дворцов, пароходов нельзя. Нельзя заниматься любовью с человеком, который за две секунды может поменять дискету, и ты
за две секунды из роскошной спальни переместишься на ложе из раздавленных картонных коробок. Может, все это не совсем
так, скорее всего, я преувеличиваю, но выводы можно сделать. Необходимо сделать.
Во-первых, любовь, даже если она благодарность, длится час (размечталась после пяти минут!), а дворец с золоченой
кроватью, "Кадиллак" и неисчерпаемые кредитные карточки длятся двадцать четыре часа в сутки.
Во-вторых, любовь-благодарность неминуемо родит просто любовь. Непременно появится человек, с которым можно
будет заниматься просто любовью. Конечно, с его стороны любовь может быть и любовью-благодарностью, но это не важно.
Это разные вещи, ведь никто не будет спорить, что есть любовь на всю жизнь, а есть любовь, как брикет мороженого -
полакомился и пошел дальше, сытый и довольный".
Даша заулыбалась, представив себе этого человека. Это сладкое мороженое... Это был немногословный античный бог с
застенчивым взглядом, ежеминутно грозившим превратиться во взгляд тигра, в сумасшедший влюбленный взгляд...
Михаил Иосифович, к этому времени уже сидевший за столом, ответил ей улыбкой понимающего человека. "Что
поделаешь, если есть работа? Тяжелая, нервная работа, часто не совместимая с чувственной любовью? Из-за нее-то я и взял
тебя. Я буду приходить с работы усталый и выжатый, как лимон, озлобленный и удрученный. А ты будешь мне улыбаться,
благодарно улыбаться, и я буду смотреть на тебя, как на чудесный цветок, буду смотреть и возрождаться. Вечером мы будем
лежать рядом, и ты будешь меня целовать, ничего не ожидая и ничего не требуя... И еще ты будешь ходить со мной на
приемы и рауты, и будешь улыбаться тем людям, которым буду улыбаться я. За все это я буду умен, и буду умен ровно
столько, сколько будешь умна ты.
- Милый, ты такой хороший! - ответила Гортензия улыбкой на улыбку. - У меня сердце теплеет, когда я смотрю на тебя.
- Не настолько хороший, насколько ты этого заслуживаешь, - чуть-чуть странно улыбнулся Михаил Иосифович.
- Ты сейчас подумал об этой женщине...
Даша сказала, не подумав. Что-то женское толкнуло ее на этот демарш или обычную женскую провокацию. А может быть,
толкнул античный бог с застенчивым взглядом, ежеминутно грозившим превратиться во взгляд тигра?
- Ну зачем ты так... - поморщился Михаил Иосифович.
- Я люблю тебя и хочу быть с тобой. И потому я хочу знать о тебе все. Все, без подозрений и догадок. Так что напомни,
пожалуйста, мне о ней.
- Может, ты и права. Ее зовут Лилия. Я ее содержу. Она красивая кукла, профессионалка. Когда во мне то, что я не могу,
не хочу выплеснуть на тебя, я прихожу к ней, и она работает. Я часто бью ее и оскорбляю.
- Бедненький, - пожалела Гортензия. - Но я вижу, ты не все сказал...
- У тебя в записной книжке, она в кармашке сумочки, есть телефон некого Андрея. Я плачу ему за то, чтобы он был твоим
послушным мальчиком. Или бойфрендом, как сейчас говорят.
- Мне это неприятно, - надула губки Гортензия.
- Ты просто все забыла. Он - живая кукла, живой член. И запрограммирован просто и надежно. Он тебе понравится...
Михаил Иосифович помолчал и поправился:
- Нравился ведь до твоего падения с Дарьи. Кстати, ты можешь делать с ним все, что хочешь. Месяц назад, мне
рассказывали, ты метала в него дартовские дротики. Я не вернулся из Токио в назначенный день, и ты рассердилась. Знаешь,
мне было приятно.
- А кто рассказал?
- Флора. Она у нас в доме штатная сплетница.
Даша недоуменно посмотрела.
- Она особенная, дипломированная сплетница, - широко улыбнулся Михаил Иосифович. - Я бы сказал - сплетница
наоборот. Тебе она будет говорить обо мне приятные вещи, мне - о тебе. И всем домашним о нас с тобой. Это делает жизнь
теплее.
- Она мне понравилась, ты удачно подбираешь слуг.
- Как тебе сказать... Она хороша, спору нет, но маму мою, Софью Егоровну, почему-то не любит. Честно говоря, маму
вообще никто не любит, даже милейший Иннокентий Сергеевич. Но Флора ее не любит активно, язвит, не слышит и тому
подобное.
- А почему же ты ее не уволил?
- Ты же знаешь!
- Миша, ты забыл?
- Извини, милая. Во-первых, Флора на все руки мастерица, а во-вторых, если бы я прогнал ее, то моя любимая мамочка
вконец бы уверовала в полное свое могущество на одной пятой суши...
- Значит, ты практически беспрекословно слушаешься маму?.. - скривила губки Гортензия.
- Да, конечно... С молодых ногтей. Она, можно сказать, меня сделала.
Даша отвела глаза. Свекровь, командующая сыном - это подарок увесистее "Кадиллака".
- Да ты не подумай, - заулыбался Михаил Иосифович. - Во-первых, ты забыла, что это мамочка нас с тобой познакомила, а
во-вторых, она одиннадцать месяцев в году путешествует, и не покажется даже на Новый год - его она решила провести на
Филиппинах с очередным своим мужем, малайцем по национальности. Кстати, из-за этих мужей маму и не любят. Она
привозит очередного и объявляет его кронпринцем в лучшем случае или Распутиным в худшем.
Михаилу Иосифовичу в этот момент позвонили, и Дарья-Гортензия ушла в себя.
Предлагаемый ей образ жизни (с бойфрендами, Лилиями и штатными сплетницами) кому угодно мог показаться
циничным. На первый взгляд циничным. А при пристальном рассмотрении он представал весьма умело организованным. Все
схвачено, все продумано, как в хорошем меню, в котором учтен каждый витамин, каждая калория и каждый микроэлемент.
Переговорив, Михаил Иосифович глотнул яблочного сока, и мягко привлек к себе задумчивую Гортензию.
Полюбовавшись ее лицом, он сказал.
- Ты не задумывайся обо всем этом, от дум одни морщины. Ты просто живи, как раньше жила. И все будет хорошо -
лошадей-то теперь нет, так что обойдется без колючек и падений.
81. Он себя зомбировал.
Лихоносов решил положиться на себя. Он пошел в магазин, а по дороге занимался аутотренингом, есть себя зомбировал.
"Сейчас ты выпьешь, хорошо выпьешь и отключишься до утра. А утром ты встанешь трезвый, как стеклышко, и поедешь
к Чихаю. Ты ведь был у него, наверняка был, и потому легко найдешь дорогу".
Купив три бутылки хорошего молдавского вина, он пошел, радостный и предвкушающий, домой и по дороге бубнил себе
под нос: "Сейчас ты выпьешь, хорошо выпьешь и отключишься до утра. А утром, ты встанешь трезвый, как стеклышко, и
поедешь к Чихаю".
Дома он сел за стол, налил полный стакан вина и, подняв его к глазам, сказал, как тост:
- Сейчас ты выпьешь, хорошо выпьешь и отключишься до утра. А утром, ты встанешь, трезвый как стеклышко, и поедешь
к Чихаю.
Трех бутылок хватило до двенадцати ночи, и в двенадцать пятнадцать Лихоносов спал как замшелая скала.
82. На автопилоте.
Ровно в восемь утра Лихоносов встал, надел голубое пальто с золотыми пуговицами и пошел к автобусной остановке.
Автобуса долго не было, потому что еще месяц назад он перестал ходить по расписанию. До станции Крутая его подвез
Козлов-Младший.
Сев в машину, Лихоносов не стал разговаривать - не хотел отвлекать организм от заданной ему цели. Козлов-младший
искоса полюбовался золотыми пуговицами на голубом женском пальто, и досадливо покачал головой - он не терпел
опустившихся мужчин и более всего мужчин, опустившихся из-за женщин.
Они промолчали всю дорогу до Крутой.
В Москве на Курском вокзале Лихоносов потерялся. То есть потерял чувство цели. И безвольно присоединился к
безбилетникам, спрыгивавшим с платформы Горьковского тупика и направлявшимся к платформам сквозных направлений.
Как только он поднялся на платформу, в стоявшем справа поезде раздался приятный женский голос "Осторожно, двери
закрываются", и Лихоносов наперекор своей сознательной воли бросился в закрывающуюся пасть вагона. На Каланчевке тот
же приятный голос попросил его покинуть вагон. Он выполнил просьбу, оказался на платформе и понял, что надо идти на
Ярославский вокзал.
На Ярославском вокзале Лихоносов купил билет и прошел на платформу. Там его задержал милиционер. Он долго так и
эдак рассматривал золотые пуговицы на пальто и паспорт с регистрацией в поселке Губино Воскресенского района
Московской области. На счастье в начале платформы появилось настороженное лицо закавказской национальности, и
Лихоносов, оставленный без интереса, заскочил в первый попавшийся поезд.
Поезд направлялся в Пушкино, совсем в другие края, и потому в Мытищах Лихоносову захотелось выйти попить пивка.
Следующий поезд доставил его в Болшево.
В Болшево ему захотелось выпить в приличной обстановке и подсознание привело его к ресторану. И не только привело,
но и заставило войти. Вышибала хотел было продемонстрировать ему свою профессиональную сноровку, но Лихоносов
выцедил ему: - Я к Чихаю, - и был пропущен.
83. Всего-навсего мужчина.
Гортензия была счастлива. Ей ни о чем не надо было думать. Если становилось скучно, то Флора, либо Михаил
Иосифович непременно что-нибудь придумывали.
А скучно иногда становилось. Через день после поездки в "Кадиллаке" пришел Леонтий Ефимович. Осмотрев ее, он
сказал, что до Нового года ей больше ездить никуда не надо, так как по словам Михаила Иосифовича, ночью она кричала и
даже пыталась уйти из дома. Гортензия расстроилась - ночью ей действительно снилось, как ее насмерть сбила машина, за
рулем которой сидел человек в черных очках.
Однако грустила она ненадолго - вечером появился Андрей. Сразу же после того, как позвонил Михаил Иосифович и
сказал, что ему надо срочно лететь в Вену, а потом в Триест и будет он только послезавтра вечером.
Бойфренд был похож на Сильвестра Сталлоне, не знающего русского языка и по какому-то упущению Голливуда
прошедшего курс лечения в подвалах Лубянки. Он постоянно играл мускулами, ел орешки, приглаживал редеющие волосы и
смотрел на Гортензию, как на старшего по камере. Одет он был в застегнутую на все пуговицы белоснежную спортивную
рубашку и свободные светлые брюки с отворотами. Оставив его в гостиной, смятенная новая хозяйка большого дома нашла
Флору, и розовея, сказала, что не знает, куда себя деть.
- Гортензия Павловна, вы что, забыли?! - воскликнула на это штатная сплетница. - Он же мужчина! Всего-навсего
мужчина. Просто вы, наверное, раньше общались с мужчинами, в которых было много женских гормонов, и потому они
много говорили, думали и кокетничали на философские темы. А Андрей настоящий мужчина. Он ест, пьет и работает без
устали.
Выслушав Флору, Гортензия-Даша, запечатлела в памяти слова "Вы, наверное, раньше общались с мужчинами, в которых
было много женских гормонов", и приказала:
- Ну так подавайте на стол!
Андрей ел аккуратно и много. Подавала Флора, и по ее взгляду Гортензия поняла, что та не прочь познакомиться с
работоспособностью мужчины, не отягощенного женскими гормонами, и это позволило ей несколько раз улыбнуться
штатному любовнику.
После десерта Андрея прорвало, и он, артистично склонив голову, сказал Гортензии фразу, заученную по бумажке
Михаила Иосифовича:
- Вы невероятно хороши, сударыня. Я - художник, и постараюсь нарисовать вас, но боюсь, мне не хватит мастерства,
чтобы выразить всю глубину вашей красоты.
Гортензия почувствовала, что вечер начался, и отослала Флору. Когда та ушла, притушив свет, она спросила:
- А какой вы видите меня на своем полотне?
- Вы лежите на возвышении, нагая, и ждете... - Михаил Иосифович потом улыбнется, прослушав разговор - он шел точно
по его сценарию.
- Зевса?
- Нет... Последних известий, - улыбнулся Андрей, как велел хозяин, в этот момент бивший Лилию букетом голландских
роз по десять долларов за штуку, и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. - Разрешите, я налью вам шампанского? Такое
шампанское бывает только в доме Михаила Иосифовича...
Эту фразу он сказал, не подумав, последний, прослушав разговор подумает, что работает штатный бойфренд не только на
него.
Гортензия кивнула. Андрей встал, подошел с бутылкой, но наливать вина не стал. Увидев глаза женщины, ее трепещущие
губы, он поставил шампанское на стол, легко поднял подрагивающее тело на руки и куда-то понес. Гортензия не видела,
куда. Прикрыв глаза, она витала, она качалась на его руках в сладостном океане чувственного счастья.
84. Понимаете, у меня мания.
Чихай по воле случая или проведения находился в ресторане. Последнее время ему было совсем туго - опухоль в мозгу
быстро росла, и гангстеру, почти уже бывшему, было трудно думать и вспоминать. Собственно, Лихоносов и нашел его по
этой опухоли: едва оказавшись в зале, он почувствовал ее клеточный оптимизм своими мозговыми клеточками и обратился к
столику, за которым сидел угловато-плотный смуглый человек с пустыми черными глазами. Прежде всего, Лихоносов был
хирургом и потому немедленно забыл, зачем явился в Болшево. Усевшись перед Чихаем, он сказал с достоинством в голосе:
- Я - хирург, видите ли.
Чихай смотрел на него долго, смотрел, пытаясь понять, почему он, никогда ни в кого не веривший, сразу поверил в этого
человека, которого никогда в жизни не видел. У него не получилось поднять память хотя бы на карачки, и он тяжело осел в
кресле.
- Завтра я буду вас оперировать, и вы станете другим человеком, здоровеньким другим человеком... и поедете в Воронеж.
Последняя фраза появилась в мозгу Лихоносова самостийно, и выговорилась тоже самостийно. Она упала откуда-то
сверху как кирпич или голубиное "Здрасте!"
Чихай смотрел в стол долго, потом посмотрел в зал, на сидевшего у противоположной стены человека, чем-то похожего
на шофера Бормана из кинофильма "Семнадцать мгновений весны", и сделал рукой знак, объединивший его с Лихоносовым.
Человек, похожий на шофера Бормана, подошел и, снисходительно рассматривая голубое пальто и золотые пуговицы,
представился:
- Владимир Константинович.
- А я Хирург,- ответил Лихоносов. Пальто был теплым и единственным, и ему было наплевать, как на него смотрят.
Шофер Бормана присел, глядя уже взглядом козырного валета:
- Я к вашим услугам. Не хотите ли чего?
Лихоносов посмотрел на него, потом на стол и повеселел, предвкушая хорошую выпивку. Владимир Константинович
понимающе улыбнулся и пошел на кухню. Через десять минут перед Лихоносовым стояла еда и бутылка настоящего
массандровского портвейна - человек, похожий на шофера Бормана, был природным физиономистом и определить
пристрастия человека, длительное время пившего, ему не составило труда.
Пока визави ел и пил, Чихай тяжело смотрел на него из-под плеч. Когда Хирург попросил Владимира Константиновича,
сидевшего рядом со стаканом чая, повторить бутылочку, он смотрел уже гладко - по тому, как человек ест и пьет легко
прочитать душу.
Вторую бутылку Хирург пил не спеша. Ему было хорошо, он чувствовал себя человеком при деле и посматривал на
Чихая, как на чистый холст или глыбу прекрасного каррарского мрамора.
Владимиру Константиновичу это не понравилось.
- Я слышал краем уха, вы собираетесь оперировать хозяина? - спросил он задушевно, выжимая ложечкой последние соки
из подушечки малинового "Липтона".
- Да, собираюсь, - щелкнул Хирург перед ним пальцами. - Понимаете, у меня природный бзык, то есть психиатрическая
мания. Как только вижу человека, по которому скальпель плачет, так сразу клятву Гиппократа вспоминаю. Если бы вы знали,
сколько я через эту манию горя хлебнул! Из института чуть не выгнали, в "Склифе" всего три года проработал, потом еще
индивидуально били, даже лопатой...
- Что, выгнали из "Склифа"?
- Да, уволили по собственному желанию... - вздохнул Хирург, но вздохнул счастливо, потому что в стакане заискрилось
рубиновое вино, подлитое Владимиром Константиновичем.
- И за что выгнали?
Лихоносов впрыгнул в седло своего философского конька и заговорил со вкусом:
- За что? Вы знаете, уважаемый Владимир Константинович, причины того или иного социального или иного события, как
правило, бывают комплексными. Одна большая причина, как правило, не срабатывает, если нет пары маленьких и гнусных.
- Так за что вас уволили?
Однако Лихоносов крепко держался в седле.
- Знаете, что, Владимир Константинович... Я сейчас настраиваюсь на операцию, обдумываю ее, и мне не хотелось бы
портить себе настроение. Знаете, операция - это великолепное действо! Это Большой театр, это спектакль! Это родео и
Формула-1 в одном стакане! Это восторг, это рождение вновь. Представьте, перед вами лежит обнаженный человек, человек
с червоточиной, вовсе даже не человек, а больной космос; вокруг него сгрудились вы и ваша команда, сгрудилась белыми
ангелами, ангелами-стервятниками. Вы счастливы, вы ни о чем постороннем не думаете. Вы весь в этой червоточине,
которую вам предстоит выклевать, вы весь в кабелях нервов и шлангах вен, тянущихся к ней. Ваш скальпель - это
продолжение руки, продолжение мозга, ваше продолжение, вот сейчас он взрежет кожистую оболочку несчастного, потом
его плоть, и потечет живая алая кровь. Потом вы вскроете брюшную полость, или прорубитесь к сердцу через ребра, или
просверлите в черепе трепанационные отверстия, взрежете мозговую оболочку или просто перепилите берцовую кость пилой
Жигли...
- Мне кажется, вы опасно больны и вам надо обратится к врачу, - Владимир Константинович бросил обездушенный и
обескровленный пакетик "Липтона" на блюдечко и со вкусом, смакуя, принялся пить чай.
- Конечно, болен. Здоровый человек не будет резать человека, он не будет его спасать, он спрячется в своей уютной
квартире и заткнет уши ватой, если вас будут резать на лестнице. А потом он выйдет и подработает на выносе вашего тела.
Владимир Константинович подумал и сказал убежденно:
- Хозяин не может решать сам. Его признали недееспособным, и опекуном назначили меня. А я, как здравомыслящий
человек, не могу доверить опекаемое мною лицо авантюристу и маньяку, коим вы, несомненно, являетесь.
- Я, кажется, начинаю понимать. Ну, конечно же, есть люди, которым нужен именно такой Чихай... Жалкий, ни на что не
способный...
- Ну зачем вы так. Просто все знают, что вылечить его невозможно, и к тому же, все, что ему принадлежало, перешло к
его приемнику. Все, кроме дома и этого ресторана, с которого он начинал.
- С преемниками понятно... Я имел в виду не их, я имел в виду вас. Вам ведь не нужен здоровый подопечный?
Бывший повар смялся, спрятал окрысившиеся глаза. Чихаю это не понравилось. Морщась от боли, он достал из-под
мышки пистолет и, мертво глядя, направил его в опекуна. Тот побледнел - он знал, что, по крайней мере, минуту, а может, и
две за жизнь его никто не даст и выжатого пакетика грузинского чая.
От напряжения Чихаю стало больно в голове, он спрятал пистолет и торопливо принял таблетку.
Владимир Константинович вздохнул, правой рукой отер пот с левого виска. По его виду было ясно, что больше он с
опекаемым шутить не станет.
- А что вы вдруг сюда явились? - веселея, спросил он Хирурга.
- Мне нужно. Я по другому делу к нему, но надо сначала сделать ему трепанацию и эту гадость, к мозгу присосавшуюся,
вынуть и выкинуть в канализацию.
У Хирурга начал заплетаться язык.
- А потом что?
- А потом он уедет в Воронеж. Клянусь, уедет. Оставит вам дом и ресторан и уедет, счастливый. Мой вам совет - не
берите. Не берите дома и ресторана. Не берите, а поезжайте с ним, не пожалеете. Кстати, нельзя ли заказать еще бутылочку?
- А резать с похмелья будете?
- Как с похмелья? Вы, что, не нальете мне перед операцией?
- Налью, конечно...
- А знаете, я посмотрел в ваши честные гражданские глаза, и у меня появилась великолепная идея. Зачем инструмент
собирать, операционную готовить, когда можно на ночь экспроприировать, то есть арендовать операционную в ближайшей
районной больнице? Сможете это устроить оперативно? Если сможете, то ресторан точно ваш. Правда, больной?
Последний вопрос был адресован Чихаю, и он кивнул.
Владимир Константинович знал Чихая. Тот за всю его бандитскую практику никого не обманул. Спектакли и розыгрыши
устраивал для всеобщего веселья, но не обманывал.
- Хорошо, - задумался Владимир Константинович о конкретике дела. - Часа в три ночи пойдет?
- Пойдет. К восьми утра справлюсь. И знаете, что еще... Не могли бы вы прямо сейчас положить нас в эту самую клинику?
Я бы подготовился, больной тоже. Это важно для больного пропитаться запахом больницы.
- Сейчас три, - посмотрел Владимир Константинович на часы... - Тогда я в больницу поеду, договорюсь с главврачом, с
дежурным поговорю, операционную сестру подыщу, а вы пока здесь посидите. Через часик я пришлю за вами скорую
помощь.
Опекун Чихая встал и преданно улыбнувшись поднадзорному, пошел к выходу.
- Погодите, милейший! - закричал ему вслед Хирург. - А бутылка?
Когда Владимир Константинович вернулся с бутылкой марочного массандровского портвейна, Лихоносов стоял над
Чихаем, сидевшем на стуле, обращенным к залу, и, дико вращая невидящими глазами, водил ладонями вокруг его головы. Он
работал.
85. Он улыбался.
Больница была так себе, районная. Все районное - оборудование, запах, пациенты в дырявых серых халатах. Но медсестра,
хорошенькая Аня, Хирургу понравилась, и он сказал, благожелательно улыбаясь:
- Будешь себя хорошо вести, позвоню в Москву своему другу. Он возьмет тебя в частную клинику.
Медсестра Аня поняла Хирурга неправильно. Она взяла его за руку, отвела в кабинет главврача, закрыла дверь изнутри и,
рассеянно глядя, расстегнула на кофточке верхнюю пуговицу.
Хирург, пьяненький в самую меру, рассыпчато рассмеялся:
- Не, я по другой специальности, я хирург, маниакальный, можно сказать, хирург. А если хочешь в Москву, если хочешь
иностранных чистеньких пациентов, напрягись прямо сейчас и возьми в толк - опухоль глубоко ушла в мозг, операция будет
трудной и долгой, а ты будешь одна.
Взгляд Ани стал осмысленным; застегнув кофточку на все пуговицы, она сказала:
- Ну тогда я пойду готовить операционную?
- Мой друг будет тобой доволен. Похоже, ты на все руки мастерица, - расплылся в улыбке Хирург.
В это время Чихай уже лежал в инфекционном боксе. Он безучастно смотрел в потолок. Застиранное одеяло мышиного
цвета было натянуто под самый его подбородок. Полчаса назад Хирург дал ему горсть таблеток, и головная боль отпустила.
Чихай лежал, и в мозгу его стояла сладкая мысль, что скоро ее не будет совсем, потому что он умрет или вылечится.
Вылечиться он не хотел. Он не хотел возвращаться в свое дело, в свой ресторан, в свой пустой дом, он не хотел жить с
людьми, которые так болезненно его окружали. Он не хотел вновь впускать их в свой мозг. Потому что все это - люди,
собственность, дело - было инородным телом, было твердой давящей черной опухолью, которая владела всем им -
поступками, мыслями, чувствами, прошлым, будущим и настоящим.
Он хотел умереть и уйти туда, где от поступков ничего не зависит, где вообще нет поступков, потому что нет будущего.
Он представлял, как будет висеть бездумно в голубом или розовом космосе, представлял, как тепло будут ему улыбаться Бог
и его подельники.
Будущая Божья улыбка вошла в Чихая, и он заулыбался, Заулыбался так, как улыбался лишь будучи бессознательным
розовым младенцем. Когда пришла Аня, он продолжал улыбаться. Он улыбался, когда она брила ему голову острой бритвой,
улыбался, когда она переодевала его к операции.
Хирургу его улыбка понравилась. В маске, облаченный в белые одежды, сжимая в руке скальпель, он впитывал ее в себя,
он вдыхал ее, как спортсмен перед стартом вдыхает воздух, обогащая свои ткани кислородом. Вдоволь надышавшись
надеждой пациента, он посмотрел на Аню, как на второй номер боевого расчета, и принялся за дело.
86. Ему дали маску.
"Ему дали маску, и он отключился. Aдам взял скальпель и провел аккуратный тонкий надрез поперек макушки и вниз к
обоим вискам, а затем попросту стащил кожу на лоб широким ровным лоскутом. Воин из каманчей показался бы рядом с
ним жалким подмастерьем. Тем временем другие промокали кровь, которая лилась обильно. Затем Aдам приступил к
главному. У него было приспособление вроде коловорота. Им он просверлил по пять или шесть дырок - их называют
трепанационными отверстиями - с обеих сторон черепа. Потом он начал орудовать чем-то вроде шер
...Закладка в соц.сетях
