Жанр: Драма
В связи с Белларозой
... уме повредилась. А вам, вам бы
надо хорошенько подумать. Если б не я, что было б с такой женщиной, как
вы..."
Намек прозрачный - женщиной, изуродованной непомерной толщиной.
- Неужели он так-таки и сказал? - прервал я Сореллу. Но потрясли меня
вовсе не его слова. Оглоушила меня Сорелла. Я никогда не слышал, чтобы
женщина говорила о себе так откровенно. Она продемонстрировала
беспримерную объективность и реалистическую самооценку. Во времена, когда
подделки и очковтирательство распространились настолько широко, что их
перестали замечать, только личность незаурядной силы может сделать такое
признание - вот что это значит. "Пятитонке и той до меня далеко. Меня не
обхватить. Гора горой", - сказала она мне. К этому признанию
присовокупилось и другое, невысказанное: она каялась, что потакает своим
слабостям. Какое уродство мои вопиющие габариты - они же крест для
Фонштейна, а этот храбрец любит меня. Кто, кроме него, на меня бы
польстился? Вот что стояло, и притом совершенно ясно, за ее простыми, без
прикрас комментариями. Величие - иного слова не подберешь для такой
откровенности, таких признаний, притом сделанных с редкой естественностью.
В нашем мире лжецов и трусов есть, ей-ей, и такие люди, как Сорелла. И
встречи с ними ждешь в слепой вере, что они и впрямь существуют.
- Он напомнил мне, что спас Гарри. Для меня.
Перевод: эсэсовцы уничтожили бы его в два счета. Так что, не вмешайся
бы этот чудодей, этот поганец с ист-сайдского дна, этот вечно голодный
пострел, который вырос на колбасных обрезках и упавших с лотка яблоках...
Сорелла продолжала:
- Я объяснила Билли: без записок Деборы мне бы никогда к нему не
пробиться. Он нас отверг. Вот что он ответил: не желаю, чтобы на меня
накладывали какие-то обязательства, - что сделал, то сделал. Я не хочу
расширять круг знакомств. Я для вас что-то сделал - пользуйтесь себе на
здоровье. Но избавьте меня от своей благодарности и всего прочего тому
подобного...
- Это я как раз могу понять, - сказал я.
Невозможно передать, какое удовольствие доставил мне Сореллин отчет о
ее встрече с Билли. Ее удивительные откровения, не говоря уж о
комментариях к ним. В словах Билли мне послышались отзвуки прощальной речи
Джорджа Вашингтона [в прощальной речи 7 сентября 1796 г., своего рода
политическом завещании, Джордж Вашингтон убеждал американцев не давать
втягивать себя в союзы с европейскими странами, влекущие за собой
обременительные обязательства]. Не давать себя втягивать. Билли должен был
беречь себя для своих делишек, всецело отдать себя своим растрезвоненным
на весь мир неудачным бракам; а плюс к ним особнякам, образчикам убогой
роскоши, которые он упоенно обставлял; а в придачу еще и колонкам светской
хроники, эстрадным текстам и пылкой погоне за обольстительными,
очаровательными мордашками, которых он, когда они, прервав бег и поскидав
все с себя, готовы были ему отдаться, не мог взять. Он не желал ничем себя
связывать, чтобы без помех следовать по стезе порока. А теперь он прибыл в
Иерусалим, чтобы удобрить еврейским величием и свою чахлую карьеру, и
худосочную, убитую нью-йоркскую почву, родную ему почву. (Мне вспомнились
тюремного вида дворики размером с носовой платок - редкие темные жердочки,
узенькие полоски, которые урывали в самом сердце Манхэттена для листьев и
травы [здесь обыгрывается переиначенное название книги Уолта Уитмена
(1819-1892) "Листья травы"].) В Иерусалиме Ногучи соорудит для него
украшенный скульптурами парк Роза - в этом уголке, всего в нескольких
километрах от сползающей к Мертвому морю обомлевшей пустыни, будет царить
искусство.
- Скажите мне, Сорелла, чего вы хотели? Ваша цель?
- Чтобы Билли встретился с Фонштейном.
- Но Фонштейн давным-давно поставил на Билли крест. Они небось
встречаются в "Царе Давиде" чуть не каждый день. Уж чего проще: остановить
Билли и сказать: "Вы - Роз? Я - Гарри Фонштейн. Вы вывели меня из Египта
b'yad hazzakah".
- Что это значит?
- "Рукою крепкой" ["Рукою крепкой вывел нас". Исход, 13:3]. Так Господь
описал спасение Израиля - в моем детстве в меня вбивали эту науку. Но
Фонштейн уже отступился. Тогда как вы...
- Я твердо решила, что Билли поступит с ним по справедливости.
Как же, разумеется: вас понял, прием. Все мы чем-то друг другу обязаны.
Но Билли не услышал и не пожелал слушать эти общие места.
- Если бы вы вжились в чувства Фонштейна так, как я в них вжилась за
эти годы, - сказала Сорелла, - вы бы согласились, что он должен получить
шанс довести их до логического конца. Избыть их.
Я ответил ей в духе дискуссий на высшем уровне:
- Что и говорить, мысль неплохая, но сегодня никто не рассчитывает
довести свои чувства до логического конца. Итоги больше не желают
подводить. Это недостижимо.
- Не для всех.
Вот так меня вынудили пересмотреть мои умозаключения. И верно, как же
быть с историей чувств самой Сореллы? Она прозябала в Ньюарке, где никто
на нее не позарился, натаскивала своих учеников по-французски, пока ее
дядюшку не осенило; а Фонштейн на что? Они поженились, и благодаря
Фонштейну она достигла желанного итога, стала сумасшедшей женой,
сумасшедшей матерью, выросла в своего рода биологическую
достопримечательность, победоносную личность... фигуру!
Но ответ Билли был такой:
"Ну а я-то тут при чем?"
"Проведите минут пятнадцать один на один с моим мужем", - сказала
Сорелла.
Билли ей отказал:
"Я таких вещей не делаю".
"Пожмите ему руку, он скажет вам спасибо".
"Во-первых, я уже предостерег вас относительно клеветы, а во-вторых, вы
что думаете, я у вас в руках? Ничего подобного я не стану делать. И не
должен делать - вы меня не убедили. Я не хочу, чтобы мне навязывали
прошлое. Когда это было - давным-давно, лет сто назад. А сейчас у нас
пятьдесят девятый год, и какое эти события имеют к нему отношение? Если
ваш муж прилично прожил жизнь - его счастье. Пусть рассказывает про свою
жизнь людям, которые любят истории из жизни. Меня они не интересуют. Меня
и моя собственная история не интересует. Если бы мне пришлось ее
выслушать, меня бы прошиб холодный пот. И пожимать руки всякому
встречному-поперечному я стал бы, только если бы выставил свою кандидатуру
в мэры. Но вот поэтому я себя и не выставляю. Я заключаю сделку, тогда
пожимаю руку. А так предпочитаю держать руки в карманах".
Сорелла сказала:
- Дебора Хамет открыла мне подноготную Билли, так что я ожидала от него
плохого, и он представлялся мне воплощением всего самого плохого - и
репутация у него пятно на пятне, и не человек, а сплошные пороки - и с
грязнотцой, и слабак, и дешевка, и извращенец. И вот я увидела его, как он
есть: нечистый на руку, пробивной еврейчик, чья жизнь - сплошная цепь
постыдных поступков. Посмотрите на него: нет чтобы летать бомбить врага,
нет чтобы охотиться на хищных зверей или там тонуть в Тихом океане. Или
попытаться покончить жизнь самоубийством - так тоже нет. И этот отброс -
знаменитость, имя... Знаете, это слово "имя" Дебора произносила на сто
ладов. По преимуществу она принижала Билли, но что ни говори, а имя есть
имя, с этим нельзя не считаться! Когда американские евреи решили: миру
пора осознать, что против евреев ведется война на истребление, они
заполнили весь Мэдисон-сквер-гарден именами первой величины, и те пели и
на иврите, и "Америка, прекрасный край". Голливудские звезды дули в shofar
[рог (иврит); в библейские времена в рог дули, объявляя начало битвы,
сейчас - во время торжественных богослужений в синагоге]. Но кто же
поставил это театрализованное представление, кто обеспечил прессу, конечно
же, Билли! К нему обратились, и он взял на себя общее руководство...
Сколько людей может вместить Мэдисон-сквер? Так вот, туда набилось
полным-полно народу - все как один в трауре. Я так думаю, вся площадь
плакала. "Таймс" освещала это действо, а так как в "Таймс" все записывают,
у них в записях отражено, как американские евреи взялись за это дело -
созвали двадцать пять тысяч человек и в лучших голливудских традициях
оплакали свое горе прилюдно.
Продолжая отчет об их беседе с Билли, Сорелла сказала, что он, как
говорят на торгах, "набивал себе цену". Повел себя так, будто имел
основания гордиться своими свершениями, своими успехами в делах, - я
думаю, надеялся отстоять себя под прикрытием гордыни. Сорелла пока не
выложила, что у нее есть против него. Рядом с ней на кресле - мебельщики
назвали бы его козеткой - лежал (и Билли это видел) большой оберточной
бумаги конверт. А в нем Деборины документы - что ж ей было брать в Биллин
номер, как не их? О том, чтобы рвануться и схватить конверт, не могло быть
и речи.
- Не ему со мной тягаться - я и куда ловчее, и куда увесистее, -
сказала Сорелла. - Вдобавок я могла его поцарапать и еще завизжать. А ему
дурно становилось от одной мысли о сцене, скандале. По правде говоря, вид
у него и так был больной. В Иерусалим его привлек расчет сделать широкий
жест, войти в еврейскую историю, взмыть в такую высь, куда эстрадникам нет
доступа. Он познакомился лишь с одним образчиком из досье миссис
Хамет-Хомут. Но представьте себе, что газеты, желтые листки во всем мире
могли бы сварганить из этих материалов? Вот почему он ждал, чего я
потребую от него, - объяснила Сорелла.
Я сказал:
- Я все пытаюсь вычислить, чего вы хотели.
- Довести до конца главу жизни Гарри. Ее необходимо было завершить, -
сказала Сорелла. - Она составляла часть плана истребления евреев. И именно
на нас, на тех, кто жил по сю сторону Атлантического океана, где нам ничто
не угрожало, и лежит долг найти какое-то решение...
- Найти решение? И кто же его будет находить - Билли Роз?
- Но он же принял участие в Гарри, и весьма деятельное.
Помню, я покачал головой и сказал:
- Слишком многого хотите. С Билли так: где сядешь, там и слезешь.
- Похоже на то, Билли и впрямь сказал, что Фонштейн пострадал меньше
других. Он не попал в Освенцим. Ему крупно повезло. На его руке не
вытатуировали номер. Ему не пришлось сжигать трупы погибших в газовых
камерах. Я сказала Билли, что итальянская полиция наверняка имела указание
передавать евреев эсэсовцам и что многих евреев перестреляли в Риме в
Ардеатинских пещерах [в марте 1944 г. в Ардеатинских пещерах убили 320
итальянцев в отместку за 32 убитых немца].
- Что он на это сказал?
- Сказал: "Послушайте, дамочка, я-то почему должен ломать над этим
голову? Мое ли это дело, тот ли я человек? Такие вопросы не мне решать..."
Я сказала:
"Я не прошу вас умственно перенапрягаться. Прошу лишь посидеть с моим
мужем минут пятнадцать".
"Предположим, я соглашусь, - говорит он, - и что я с этого буду иметь?"
"Я передам вам Деборино досье вплоть до последней бумажки. Вот оно
тут".
"Ну, а если я не соглашусь?"
"Тогда я передам его другому лицу или лицам".
Вот тогда-то он и взорвался:
"По-вашему, вы меня прищучили? Вы, как говорится, выкручиваете мне
руки. Я не хотел бы говорить грубые слова при почтенной даме, но вы
хватаете меня за яйца, иначе это не назовешь. Сейчас, учитывая, что
привело меня в Иерусалим, у меня особенно щекотливое положение. Я хочу
пожертвовать памятный дар. А может, было бы лучше не оставлять никаких
свидетельств моей жизни, лучше, чтобы меня совсем забыли. И вот тут-то, в
самое неподходящее время, являетесь вы - мстить за ревнивую женщину,
которая хочет достать меня из могилы. Представляю, какое досье
понасобирала на меня эта психопатка; что касается моих сделок, так она -
кому это и знать, как не мне, - ничего в них не смыслила, ну а взятки и
поджоги тоже мне не пришить. И что там еще у вас? Медицинские пустяки,
которые никого, кроме меня, не касаются, выведанные у актрисуль, клепавших
на меня. И еще одно разрешите вам сказать, дамочка: даже выродок имеет
право, чтобы с ним обращались по-человечески. И последнее: не так уж много
тайн у меня осталось. Все мои тайны уже известны".
"Почти все", - сказала я.
Я заметил:
- А вы, однако, нешуточно на него давили.
- Ваша правда, - призналась Сорелла. - Но он отбивался изо всех сил.
Насчет того, что он подаст в суд за клевету, - это чистой воды блеф. Я ему
так и выложила. Указала, что прошу о самой малости. Даже написать записку
Гарри и то не прошу, только позвонить по телефону и поговорить с ним минут
пятнадцать. Он обмозговывал мое предложение стоя - очи долу, ручонки на
спинке дивана: сесть не захотел, опасался, наверное, что я сочту это
уступкой, - и снова ответил мне отказом. Сказал, что не желает встретиться
с Гарри и от слова своего не отступится.
"Я уже сделал для него все, что мог".
"Тогда вы не оставляете мне выбора", - сказала я.
Не поднимаясь с полосатой козетки, Сорелла открыла сумочку, поискала
платок, промокнула виски, складки на руках, на сгибе локтей. Белый платок
казался не больше бабочки-капустницы. Промокнула под подбородком.
- Он, должно быть, орал на вас, - сказал я.
- Он сразу перешел на крик. Но я предвидела, что он закатит истерику.
Он сказал: что ни делай, всегда кто-то только и ждет, чтобы тебя порезать,
плеснуть кислотой в лицо или разодрать на тебе платье и оставить в чем
мать родила. Эту старую курву Хамет он держал из милости - у нее глаза и
так со швихом, а она еще нацепляла на нос кривые окуляры-блюдца.
Выкапывала девчонок, которые уверяли, что в смысле полового развития он на
уровне десятилетнего мальчишки. Ему на все в высокой степени наплевать,
его всю жизнь унижали, и унизить больше его невозможно. У него даже груз с
души свалился - теперь ему больше нечего скрывать. Ему все равно, что там
поназаписывала Хаметша, эта старая стервозина, которая совала свой нос
куда не надо, плевала кровью, а последний свой плевок приберегла для
самого ненавистного ей человека. Меня же он обозвал жирной кучей дерьма!
- Совсем необязательно все повторять, Сорелла.
- Тогда не буду. Но я вышла из себя. Он подорвал во мне чувство
собственного достоинства.
- Вы что, хотели его ударить?
- Я запустила в него конвертом. Сказала: "Не желаю, чтобы мой муж
разговаривал с таким человеком, как вы. Вы недостойны..." Я метила
Дебориным конвертом в него. Но с непривычки промахнулась, и конверт угодил
в открытое окно.
- Вот это да! И что тогда сделал Билли?
- Вмиг перестал кипятиться. Кинулся к телефону, набрал номер портье,
сказал: "У меня из окна выпал важный документ. Я требую, чтобы его
незамедлительно доставили ко мне. Вы поняли? Немедленно. Сию же секунду".
Я направилась к двери, Не то чтобы мне хотелось сделать какой-то жест, но
в глубине души я все же девушка из Ньюарка. И я сказала: "Сами вы дерьмо.
Знать вас не желаю", и - как итальянцы в уличных драках - стукнула себя
ребром ладони по руке.
И без аффектации, посмеиваясь, стиснула кулачок и ребром другой руки
провела по бицепсу.
- Чисто американский финал.
- Ой, эта история вся от начала до конца на сто процентов американская,
- сказала она, - и притом характерная для нашего поколения. У наших детей
все будет иначе. Паренек вроде нашего Гилберта, с его летними
математическими лагерями? Пусть он всю свою жизнь не знает ничего, кроме
математики. Что может быть дальше от ист-сайдских многоквартирных домов и
ньюаркских задворок.
Разговор наш случился, когда пребывание Фонштейнов в Иерусалиме
близилось к концу, и теперь я жалею, что не отменил кое-какие встречи ради
них: что бы мне покормить их обедом в "Дагим Бенни", хорошем рыбном
ресторане. При желании я мог разделаться с обязательствами. Но мыслимо ли
ухлопать столько времени в Иерусалиме на чету из Нью-Джерси по фамилии
Фонштейн! Да, вот именно, что мыслимо. Сегодня я жалею, что не сделал
этого. Чем больше я думаю о Сорелле, тем более обаятельной представляется
она мне.
Помню, я ей сказал:
- Жаль, что вы не попали в Билли этим конвертом.
Но мне было ясно, что при ее жирах где уж ей попасть в цель, она и
поднимала-то руки с трудом.
Она сказала:
- Едва я выпустила конверт, как мне стало ясно, что я жажду
освободиться от него и от всего с ним связанного. Бедная Дебора, миссис
Хомут, как вы предпочитаете ее называть! Я поняла: напрасно я примкнула к
ее делу, делу всей ее трагической жизни. Тут призадумаешься о возвышенном
и низменном в человеке. Предполагается, что любовь - чувство возвышенное,
но вообразите, что вы влюбились в типа вроде Билли. Мне от Билли не нужно
было ничего - ни для себя, ни для Гарри. Дебора завербовала меня и теперь
через меня вела свои баталии с Билли, не давала ему житья и из могилы. Тут
Билли был прав.
Таков был наш последний разговор. Мы стояли на обочине подъездной
дорожки "Царя Давида", ждали, когда Фонштейн сойдет вниз. Багаж уже
погрузили в "мерседес", к этому времени каждая вторая машина в Иерусалиме
была "мерседес". Сорелла сказала:
- Как вы объясняете эту историю с Билли?
Тогда я еще не избавился от столь свойственного обитателям
Гринвич-Виллиджа пристрастия к теоретизированию - этой глубокомысленной
забавы, популярной среди мальчишек и девчонок из буржуазных семей в
недозрелую, отданную богеме пору. Стоило затеять с кем-нибудь разговор по
душам, и, по душе это тебе или не по душе, тебя наставляли на ум, пока ум
за разум не зайдет.
- Для Билли все происходящее в мире своего рода эстрадный спектакль, -
сказал я. - Спектакли для него реальность, жизнь - нет. Почему он не
захотел играть роль в вашей постановке: да потому что он продюсер,
продюсеры же руководят постановками, а не исполняют роли.
Но Сореллу мои соображения не впечатлили, и я поднатужился.
- Не исключено, что Билли прежде всего интересен своим упорным
нежеланием встретиться с Гарри, - сказал я. - Билли понимал, что никак не
соответствует Гарри. Ему до Гарри далеко.
Сорелла сказала:
- Вот это уже ближе к делу. Но если хотите знать, как я вообще смотрю
на это, вот вам мои соображения: чего только не обрушила на евреев Европа,
но они выжили. Я говорю о тех немногих, кому посчастливилось уцелеть.
Но теперь им предстоит новое испытание - Америкой. Удастся ли им
выстоять, или США их подомнут?
Это была наша последняя встреча. Больше я никогда не видел Гарри и
Сореллу. Как-то в шестидесятых Гарри позвонил мне - обсудить
Калифорнийский политех [Калифорнийский государственный политехнический
колледж, основан в 1901 г.]. Сорелла не хочет, чтобы Гилберт учился так
далеко от дома. Единственный ребенок и всякая такая штука. Гарри был горд
донельзя - у мальчика блестящие результаты тестов. Мое сердце родители
вундеркиндов не трогают. Я им не сочувствую. Они роют себе яму, кичась
успехами детей. Вот почему я сухо обошелся с Фонштейном. В ту пору время
было мне невероятно дорого. До ужаса дорого, как я теперь вижу. Не самый
привлекательный этап на пути вынашивания (вызревания) успеха.
Не скажу, что мои отношения с Фонштейнами прекратились. Если не считать
Иерусалима, мы и вообще-то не поддерживали отношений. Я тридцать лет кряду
лелеял надежду, что мы снова будем видеться. Они были просто
замечательные. Я восхищался Гарри. Положительнейший человек и какой
мужественный! Сорелла же обладала на редкость мощным умом, а в наше
демократическое время, отдаете вы себе в этом отчет или нет, вас вечно
тянет к людям классом выше. Но зачем я вам буду объяснять, что и как. Всем
известно, что такое стандартные изделия и взаимозаменяемые детали, все
понимают, как воздействуют ледники на общественный ландшафт, как
сравнивают с землей возвышенности, сносят неровности. Не буду впадать в
занудство. Сорелла была женщиной редкой, из ряда вон (или, как говорит
один из моих внуков, "вон из ряда"). Поэтому я, конечно же, намеревался
почаще встречаться с ней. Но не встречался вовсе. Да, благими
намерениями... Я думал как-нибудь выбрать время для Фонштейнов, написать,
пригласить на День благодарения, на Рождество. А может, и на еврейскую
пасху - праздник Исхода. Но насчет этого праздника тут дело такое - его на
нашей улице не будет.
Наверное, во всем виновата моя редкостная память. Раз я их так хорошо
помнил, зачем мне было с ними встречаться? Я держал их в уме в подвешенном
состоянии - разве этого недостаточно? Они неизменно присутствовали в
списке действующих лиц, неизменно in absentia [в отсутствии (лат.)]. У
меня для них как-то ничего не подыскивалось.
Следующее событие из этой серии случилось в прошлом марте, когда зима,
хоть и не без воркотни, выпустила Филадельфию из своих тисков и начала
отступать, истекая ручьями слякоти. И тогда на городской грязи расцвела
весна - пришла ее пора. Во всяком случае, в моем огороженном миллионерском
садочке эта пора породила на свет крокусы, подснежники и новые почки. Я
потаскал туда-сюда лестницу по библиотеке, снял с полки томик стихов
Джорджа Герберта, отыскал те, где говорится "Столь чист и свеж. Господь,
восстань" [строка из стихотворения "Цветок" Джорджа Герберта (1593-1633),
английского поэта-метафизика, последователя Джона Донна, автора
религиозных стихотворений (пер. А.Величанского)] или что-то в этом роде;
пока я опускался вниз, на моем столе, за которым не постыдился бы сидеть и
высокородный англосакс нешуточного достатка, зазвонил телефон. И затеялся
типично еврейский разговор:
- С вами говорит раввин Икс (или Игрек). Мой приход... - ну и ну,
словечко из лексикона протестантов: не иначе как реформист, а в лучшем
случае консерватор; ни один ортодоксальный раввин не сказал бы "приход", -
в Иерусалиме. Ко мне обратился некто по фамилии Фонштейн.
- Не Гарри? - спросил я.
- Нет. Я для того и звоню вам, чтобы попросить найти Гарри.
Иерусалимский Фонштейн говорит, что Гарри доводится ему племянником. Он
родом из Польши, сейчас находится в психиатрической больнице. Он с
большими отклонениями, живет в мире фантазии. У него частые галлюцинации.
Ужасно неряшливый, вернее, даже грязный. У него нет никаких средств к
существованию, он известный побирушка, городской сумасшедший,
пророчествует на улицах.
- Картина ясна. У нас тоже есть такие бродяги, - сказал я.
- Совершенно верно, - сказал раввин Икс или Игрек тем человеколюбивым
тоном, который так трудно переносить.
- Может быть, перейдем к делу? - спросил я.
- Наш иерусалимский Фонштейн утверждает, что приходится Гарри
родственником, а Гарри очень богат...
- Мне не привелось видеть его финансовую декларацию.
- Но помочь он может...
Я продолжал:
- Ваше соображение ни на чем не основано. Говоря предположительно...
Впадаешь в напыщенность. Холостяк, живешь в особняке, пыжишься, чтобы
соответствовать обстановке. Я переменил пластинку, отбросил
"предположительно" и сказал:
- Мы с Гарри давно потеряли друг друга из виду. Вы не можете его найти?
- Я уже пытался. Я пробуду здесь всего две недели. В данный момент я в
Нью-Йорке, но цель моей поездки Лос-Анджелес. Адресовать на... - (он
произнес какой-то незнакомый мне набор букв). Дальше он сказал, что
иерусалимский Фонштейн нуждается в помощи, бедняга с большим приветом, но
при том, что он совершенно подорван как в смысле физическом, так и в
умственном (я передаю его текст своими словами), он весьма достойный
человек. Лишившись рассудка вследствие гонений, утрат, смертей и ужасов
истории, он в умоисступлении обращается за помощью к людям, к Богу - пусть
помогут, а кто сколько - не важно. Может быть, в раввине и чувствовалась
фальшивинка, но я поверил ему - с такими случаями и с такими людьми я
сталкивался.
- Ведь вам он тоже родственник? - спросил раввин.
- Скорее свойственник. Вторая жена моего отца приходилась Гарри теткой.
Я так и не сумел полюбить тетю Милдред, уважать и то не уважал. Но,
видите ли, она занимала свое место в моей памяти, и, наверное, не без
причин.
- Могу ли я просить вас разыскать Гарри Фонштейна и дать ему номер
моего телефона в Лос-Анджелесе? У меня с собой список фамилий его
родственников, и по нему Гарри Фонштейн мог бы признать, определить
иерусалимского Фонштейна. Или не признать, если этот человек ему не дядя.
Вы сделаете mitzvah [доброе дело (идиш)].
Избави меня Господь от этих добрых дел.
Я сказал:
- Хорошо, рабби. Я отыщу Гарри ради этого злосчастного безумца.
Иерусалимский Фонштейн дал мне повод связаться с Фонштейнами. (Или по
крайней мере стимул.) Я записал телефон раввина в книжку, под последним из
значащихся там адресов Фонштейна. В ту пору на меня навалилось множество
других неотложных дел и обязательств, кроме того, я был не готов к
разговору с Сореллой и Гарри. Сперва мне надо было провести кое-какую
работу над собой. Едва моя шариковая ручка вывела эти слова, как мне
вспомнился заголовок знаменитой книги Станиславского "Работа актера над
собой", - опять-таки конкретный факт возвратил меня к памяти - моему
занятию, призванию - ее развитию я отдал жизнь, но до чего же она
отягощает меня на старости лет.
Потому что именно тогда (то есть теперь: "Теперь, теперь, когда как не
теперь") у меня имелись и имеются трудности с ней. Минувшим утром у меня
произошел провал в памяти, и я едва не спятил (н
...Закладка в соц.сетях
