Жанр: Драма
Дар гумбольдта
...сштаба до классных дам и классических
аллюзий? Эти люди ходят на "Сатирикон" Феллини в кинотеатр Вудса только ради новых
сексуальных идей, а никак не для того, чтобы поднатореть в истории Рима времен империи. Я
сам видел на открытых, залитых солнцем верандах паучьи животы старых скупердяев,
тискающих бюсты несовершеннолетних проституток. Мне вдруг пришло в голову, что
японец-слуга еще и специалист по дзюдо или карате, как в фильмах про агента 007; слишком
уж много ценностей хранилось в этих апартаментах. Когда Ринальдо заявил, что не прочь еще
разок взглянуть на аккутроновские часы, паренек принес несколько дюжин, тонких, как
вафельные коржи. Возможно, краденых, а может, и нет. В таких вещах моему разыгравшемуся
воображению не на что опереться. Этот криминальный ливень, признаюсь, взбудоражил меня.
Я чувствовал все возрастающую и крепнущую потребность рассмеяться - явный признак
моего интереса к новому, моей американской, чикагской (а также личностной) тяги к сильным
раздражителям, к несообразностям и крайностям. Я знал, что в Чикаго воровство предметов
искусства и драгоценностей поставлено на поток. Говорили, что знакомство хотя бы с одним из
высоко взлетевших супербогатеев - современных Феджинов, - позволяет покупать предметы
роскоши по половинной цене. Говорили, крадут теперь наркоманы. Платят им героином. А
полиция в доле - уговаривает торговцев не поднимать шума. Но на то и существует
страхование. А также хорошо известная "усушка и утруска" - ежегодно декларируемые
налоговой службе убытки. Если ты вырос в Чикаго, с такими представлениями о коррупции
трудно не согласиться. Тем более что она даже удовлетворяет некоторые потребности.
Коррупция укладывается в рамки чикагских представлений об обществе. Наивность - вещь
непозволительная.
Сидя в мягком кресле и потягивая виски со льдом, я прикинул, во что обошлись
Кантабиле шляпа пальто костюм ботинки (мутоновые) и тонкие жокейские перчатки, и
попытался представить, как через криминальные каналы он выуживает эти предметы из
"Филдс", "Сакс", "Аберкромби энд Фитч" на Пятой авеню. Насколько я мог судить, этот
престарелый скупщик краденого воспринимал его не слишком серьезно.
Ринальдо надел понравившиеся часы. Старые швырнул японцу, тот их поймал. Я решил,
что настал момент для моей реплики, и сказал:
- Кстати, Рональд, я остался должен тебе на той вечеринке.
- На какой еще вечеринке? - отозвался Кантабиле.
- Ну, когда мы играли в покер у Джорджа Свибела. Клянусь, это просто выскользнуло из
моей памяти.
- А, знаю я этого Свибела со всеми его мускулами, - произнес старый джентльмен. -
Ужасная компания. Но, знаете, он готовит прекрасный буйябес1, и за это я готов ему простить.
- Это я затащил Рональда и его кузена Эмиля на ту игру, - заявил я.
- Все на моей совести. Да и потом, Рональд обыграл нас дочиста. Он просто гений
покера. Я закончил с шестью сотнями в минусах, и ему пришлось взять долговую расписку. А
сейчас у меня есть деньги, Рональд, так что лучше я отдам тебе долг, пока снова не забыл.
- Ладно.
И снова Кантабиле, не пересчитывая, засунул деньги в нагрудный карман. Он играл даже
лучше меня, хотя и я устроил великолепное представление. Но ведь он играл роль
оскорбленного человека чести. Он имел право злиться, и это было немаловажным
преимуществом.
Когда мы вышли из здания, я снова спросил:
- На этот раз нормально? Все нормально?
- Ну... Да. Да! - Он говорил громко и рассерженно. Было совершенно ясно, что
отпускать меня он не собирается. По крайней мере, не теперь.
- Полагаю, старый пеликан разнесет повсюду, что я тебе заплатил. Разве не этого ты
добивался? - И я добавил почти для самого себя: - Интересно, кто шьет брюки этому
старикану. На один гульфик пошло по меньшей мере три фута ткани.
Но Кантабиле еще не расстался со своим гневом.
- Господи! - воскликнул он.
Взгляд, который он метнул в меня из-под кинжальных бровей, мне совсем не понравился.
- Ну что ж, можно считать - дело сделано, - сказал я. - Я могу поймать такси.
Кантабиле схватил меня за рукав.
- Подожди-ка! - приказал он.
По правде говоря, я не знал, что делать. И потом, у него был пистолет. Я давным-давно
подумывал, что и мне бы не помешало оружие, вполне уместное в Чикаго. Но мне никогда не
дадут разрешения. А Кантабиле обошелся безо всякой лицензии. Одно из различий между
нами. И бог знает, к каким последствиям может оно привести.
- Разве тебе не нравится, как мы проводим время? - с усмешкой спросил Кантабиле.
Я попытался засмеяться, но мне не удалось. Помешал globus hystericus1. Мне показалось,
что моя глотка склеилась.
- Залазь, Чарли.
Я снова устроился на малиновом сиденье (мягкая ароматная кожа все так же напоминала
мне кровь - артериальную кровь) и начал шарить в поисках ремня безопасности - никогда не
найдешь эти чертовы пряжки!
- Плюнь, - остановил меня Кантабиле, - нам недалеко.
Из этой информации я постарался извлечь максимально возможное утешение. Мы
проехали к югу по бульвару Мичиган. Припарковались рядом со строящимся небоскребом -
безголовый, вытянутый до небес торс, переливающийся огнями. А внизу мгновенно
наступающая ранняя декабрьская темнота затягивала сияющее западное небо, потому что
солнце уже метнулось за горизонт ощетинившейся лисой, обозначив свой след бледнеющим
багряным мазком. Я видел его сквозь опоры надземки. Гигантские фермы недостроенного
небоскреба делались черными, и пустое пространство между ними заполнялось тысячами
электрических точек, напоминающих пузырьки шампанского. Завершенному зданию никогда
не быть таким прекрасным! Мы вышли из машины, захлопнули дверцы, и я последовал за
Кантабиле по деревянным доскам, уложенным для проезда грузовиков. Казалось, он хорошо
здесь ориентируется. Я решил, что монтажники могут быть его клиентами. Может, Ринальдо
поставляет им спиртное? Ростовщик не пришел бы сюда после наступления темноты, рискуя
свалиться с этих балок от толчка какого-нибудь крутого парня. Безрассудства этим людям не
занимать. Они много пьют и живут довольно отчаянно. Мне нравилась склонность верхолазов
выписывать имена своих девушек на недоступных балках. Снизу всегда можно увидеть -
"Донна" или "Сью". Я представил, как по воскресеньям они приводят сюда своих леди, чтобы
продемонстрировать объяснение в любви, выведенное краской на высоте восьми сотен футов.
Только разбиваются они сплошь и рядом. Во всяком случае, Кантабиле принес каски, и мы их
надели. Очевидно, он все спланировал заранее. Ринальдо объяснил, что у него родственники
среди здешнего начальства. Намекнул, что часто бывает здесь по делам. Сказал, что у него
налажены связи с подрядчиком и архитектором. Он говорил так быстро, что я не успевал ни в
чем усомниться. Как бы там ни было, мы поднимались на большой открытой лифтовой
платформе все выше и выше.
Как объяснить мои чувства? Страх, ужас, благодарность, ликование - да, я оценил его
изобретательность. И все-таки мне казалось, что мы поднимаемся слишком высоко, слишком
далеко. Где мы теперь? Кнопку какого этажа он нажал? При дневном свете я часто восхищался
похожими на богомолов кранами, верхушки которых выкрашены оранжевой краской. Снизу
кажется, что маленьким лампочкам тесно, но в действительности развешаны они очень редко. Я
не знал, насколько высоко мы поднялись, но в любом случае достаточно высоко. Здесь,
наверху, оказалось светлее, насколько еще хватало сил у уходящего дня, но свет был холодный
и резкий, и в пустых квадратах, окаймленных стальными балками цвета запекшейся крови,
звенел ветер, ударяя в брезентовое ограждение. На востоке, скованная неподвижностью, лежала
река, ледяная, исчерченная прожилками, как затейливое каменное блюдо, и ядовитые краски
нижних слоев - благотворительный взнос индустриальной отравы - дарили последний
отблеск красоте вечернего Чикаго. Мы вышли. Платформу тут же заполнил десяток ожидавших
верхолазов. Я хотел крикнуть им "Подождите!" Но они уже поплыли вниз, оставив нас в
пустоте бог знает каких высот. Кантабиле, казалось, знал, куда мы направляемся, но я не
доверял ему. Он мог изобразить все что угодно.
- Идем, - сказал он.
Я медленно двинулся за ним. Кантабиле остановился, поджидая меня. Этот пятидесятый,
шестидесятый или даже более высокий этаж ограждали несколько щитов - ветер здесь
оказался штормовым. Из глаз покатились слезы. Я схватился за опору.
- Давай вперед, баба, шагай, отзыватель чеков, - крикнул Ринальдо.
- У меня кожаные подошвы, - отозвался я. - Они скользят.
- Брось свои шуточки!
- Да нет же, это правда!
Я обвил руками опору, двигаться дальше я не собирался.
Оказалось, что мы зашли уже достаточно далеко, чтобы он не возражал.
- Ладно, - заявил Кантабиле, - теперь я покажу тебе, что для меня твои деньги.
Видишь? - он достал пятидесятидолларовые бумажки.
Опершись спиной о стальную стойку, он сорвал изысканные жокейские перчатки и начал
сгибать банкноты. Я не сразу понял, что он делает, но потом догадался - бумажные
самолетики! Подтянув рукав реглана, он запустил самолетик двумя пальцами. Я смотрел, как
тот, подгоняемый ветром, уносится через редкие огни в холодную пустоту, делаясь все темнее и
темнее. Над бульваром Мичиган уже развесили рождественскую иллюминацию, протянув от
дерева к дереву ожерелья из маленьких стеклянных лампочек. Они переливались внизу, как
клетки под микроскопом.
Теперь я волновался только о том, как бы спуститься. Как бы газеты ни замалчивали это,
люди все время срываются. И все же, несмотря на испуг и затравленность, моя жаждущая
ощущений душа была довольна. А удовлетворить ее не так-то просто. Порог
удовлетворяемости у меня излишне высок. Наверное, нужно снизить его. Да, я просто обязан
все поменять.
Кантабиле отправил в плавание еще несколько полусотенных. Невесомые самолетики -
оригами (о, мой обогащенный знаниями ум, мой не иссякающий педантизм, мое умение вязать
слова!), японское искусство складывать из бумаги разные фигурки. Вроде бы в прошедшем
году - казалось, год уже кончился, - проходил какой-то международный конгресс любителей
бумажных самолетиков. Любителями оказались математики и инженеры.
Зеленые банкноты улетали от Кантабиле как зяблики, как ласточки и бабочки, но каждая
несла на крыльях изображение Улисса С. Гранта . Ох и повезло прохожим внизу.
- Две последние я собираюсь сохранить, - объявил Кантабиле. - Пойдут на выпивку и
обед для нас.
- Если я вообще спущусь отсюда живой.
- Ничего с тобой не случится. Шагай назад, прокладывай путь.
- Эти кожаные подошвы страшно скользкие. На днях я наступил на обыкновенный лист
восковой бумаги и шлепнулся. Наверное, мне лучше снять туфли.
- Ты что, спятил? Шагай на носках.
Дорога была бы более чем сносной, если бы не мысли о падении. Я едва переставлял ноги,
борясь с судорогами икр и бедер. Когда я схватился за последнюю опору, лицо уже источало
пот быстрее, чем ветер успевал осушать его. Меня нервировала мысль о том, что Кантабиле
сзади и слишком близко. Ожидавшие лифт монтажники, вероятно, приняли нас за
профсоюзных деятелей или архитекторов. Уже наступила ночь, и до самого Мексиканского
залива наше полушарие замерзло. Оказавшись на земле, я с радостью сел в "тандерберд".
Кантабиле снял каску, и с моей головы тоже. Пошевелил рулем и завел мотор. Теперь он
вполне мог отпустить меня. Я рассчитался с ним сполна.
Но он снова рванул с места. И понесся к новому дню. Моя голова запрокинулась так
сильно, будто я собирался остановить кровотечение из носу. Я не совсем понимал, где мы.
- Послушай, Ринальдо, - сказал я. - Ты доказал, что прав. Изуродовал мою машину,
целый день возил меня туда-сюда, напугал до смерти. Я понял, ты обиделся не из-за денег.
Давай спустим все остальное в канализацию, чтобы я мог отправиться домой.
- Ты действительно боялся меня?
- Это был день искупления.
- Ты навидался достаточно этих самых, как их там называют? На той игре я узнал от
тебя несколько новых слов.
- Каких слов?
- Пролетарских, - пояснил он. - Люмпены. Люмпен-пролетариат. Ты толкнул
небольшой спич про Карла Маркса.
- Боже мой! Я, наверное, взбесился! Это уже ни в какие ворота не лезет. Что на меня
нашло?
- Ты захотел пообщаться с подонками общества и уголовными элементами. Ты
отправился осматривать трущобы, Чарли, и прекрасно провел время с нами - тупоголовыми и
социально отверженными.
- Пожалуй, ты прав. Это было оскорбительно.
- Вроде того. Но с тобой было интересно, ты то и дело говорил про социальный порядок
и про то, до чего потребительски относится средний класс к люмпен-пролетариату. Остальные
парни совершенно не понимали, чего ты там буровишь.
Наконец-то Кантабиле говорил со мной сдержанно. Я выпрямился и смотрел на реку,
вспыхивающую справа ночными огнями, на Мерчандайз-Март , разукрашенный к
Рождеству. Мы приехали к мясному ресторану "Жене и Джорджетти", как раз за тупиком
надземки. Припарковавшись среди обтекаемых роскошных машин, вошли в старое серое
здание, где - да здравствует роскошное уединение! - на нас обрушился грохот музыкального
автомата, оглушительный, как тихоокеанский прилив. Бар наивысшего разряда переполняли
выпивохи наивысшего социального положения и их прекрасные спутницы. Колоссальных
размеров зеркало отражало бесчисленные бутылки, напоминая групповую фотографию
великосветских выпускников.
- Джулио, - обратился к официанту Ринальдо, - тихий столик, только не возле
туалета.
- Может, наверху, мистер Кантабиле?
- Почему бы и нет? - вмешался я. Ноги у меня подкашивались и ждать мест возле
стойки мне не хотелось. Кроме того, ожидание могло затянуться до ночи.
Кантабиле с упреком зыркнул в мою сторону: "Тебя-то кто спрашивал!", но почему-то
согласился:
- Ладно, наверху. И две бутылки "Пайпер Хейдсик".
- Сию минуту, мистер Кантабиле.
Во времена Капоне на банкетах гангстеры устраивали потешные сражения, орудуя
бутылками шампанского. Они хорошенько трясли бутылки и выстреливали друг в друга
пробками и струями вина, оставляя на смокингах "кровавые" метки шуточной резни.
- А теперь я хочу поговорить с тобой, - заявил Ринальдо Кантабиле. - Совершенно о
другом. Я женат, ты знаешь.
- Да, я помню.
- На замечательной, прекрасной, умной женщине.
- Ты говорил, что вы живете в Южном Чикаго. Тем вечером... У тебя есть дети? Чем она
занимается?
- Она не домохозяйка, запомни-ка это получше. Ты-то, небось, думал, что я женат на
какой-нибудь толстозадой шлюшке, которая расхаживает по дому в бигуди и пялится в
телевизор? Нет, это настоящая женщина, умная и знающая. Она преподает в
Манделин-колледже и пишет докторскую. И знаешь где?
- Нет.
- В Радклифской школе в Гарварде.
- Это хорошо, - сказал я, опустошая бокал шампанского и снова наполняя его.
- Не отмахивайся. Спроси меня, что она делает? Над чем работает.
- Ладно. Над чем?
- Она пишет исследование о том поэте, с которым ты дружил.
- Ты смеешься? О Фон Гумбольдте Флейшере? Откуда ты знаешь, что он был моим
другом?.. А, понимаю. Я говорил об этом у Джорджа. В тот вечер меня следовало бы запереть в
кладовке.
- Тебя никто не обжучивал, Чарли. Ты просто не понимал, что делаешь. Ты сыпал
словами, как девятилетний мальчишка, о судопроизводстве, адвокатах, бухгалтерах,
провальных инвестициях, о журнале, который собираешься издавать, - типичный неудачник,
именно так это выглядело. Ты сказал, что собираешься потратить собственные деньги на
собственные идеи.
- Я в жизни не обсуждал ничего такого с незнакомыми людьми! Чикаго, должно быть,
свел меня с ума...
- Нет, послушай. Я очень горжусь своей женой. Ее родители очень богатые, из высшего
общества. - Я и раньше замечал, что гордость красит людей - щеки Кантабиле
порозовели. - Тебе, конечно, интересно, что она делает с таким мужем, как я.
Я пробормотал: "Нет, нет", хотя это, конечно, естественный вопрос. Однако в том, что
высокообразованная женщина увлеклась негодяем, бандитом или безумцем, нет ничего нового,
как и в том, что эти негодяи и т.п. тянутся к культуре, к мысли. Дидро и Достоевский
рассказали нам об этом.
- Я хочу, чтобы она защитила докторскую, - сказал Кантабиле. - Понимаешь? Я
страшно этого хочу. А ты был приятелем того парня, Флейшера. И ты поделишься с Люси
информацией.
- Погоди...
- Смотри.
Он протянул мне конверт. Я надел очки и просмотрел его содержимое. В конверте за
подписью "Люси Уилкинс Кантабиле" обнаружилось письмо образцовой аспирантки,
вежливое, детальное, хорошо составленное, с обычными академическими околичностями -
три листка, набранные через один интервал, заполненные вопросами, болезненными вопросами.
Пока я читал, муж любознательной аспирантки не сводил с меня пристального взгляда.
- Ну, и что ты о ней думаешь?
- Ужас, - выдавил я, придавленный безысходным отчаянием. - Что вам от меня
нужно?
- Ответы. Информация. Мы хотим, чтобы ты написал ответы. Как тебе ее проект?
- Можно подумать, что мертвые нас кормят.
- Не морочь мне голову, Чарли. Я не переношу такой болтовни.
- Но я не могу не волноваться! - возразил я. - Бедняга Гумбольдт был моим другом,
возвышенная душа, пережившая крушение... Неважно. Докторантура
- прекрасное занятие, но я не хочу иметь к ней ни малейшего касательства. Кроме того, я
никогда не отвечаю на анкеты. Разные идиоты навязывают тебе свои писульки. Я этого не
переношу.
- Ты назвал мою жену идиоткой?
- Не имел удовольствия быть с ней знакомым.
- Делаю тебе скидку. Все-таки ты получил удар под дых с "мерседесом", а потом я
целый день изводил тебя. Но будь вежлив с моей женой.
- Есть вещи, которых я никогда не делаю. Это одна из них. Я не собираюсь писать
ответы. Это займет не одну неделю.
- Послушай!
- Всему есть предел.
- Да подожди ты!
- Хоть режьте меня! Иди ты к черту...
- Ладно, успокойся. Это святое. Я понимаю. Но мы можем все возместить. За покером я
понял, что у тебя куча проблем. Тебе нужен кто-то крутой и практичный, иначе тебе не
выкарабкаться. Я много над этим думал, у меня есть куча идей. Такой вот компромисс.
- Нет, я не хочу никаких компромиссов, я вообще ничего не хочу. С меня хватит. Мое
сердце рвется на части, я хочу домой.
- Давай сперва съедим по стейку и допьем вино. Тебе нужно красное мясо. Ты просто
устал. Все пройдет.
- Не хочу!
- Прими заказ, Джулио, - сказал он.
Хотел бы я знать, откуда во мне столько привязанности к усопшим. Узнав об их смерти, я
всегда говорю себе, что мой долг продолжить их работу, завершить их начинания. Что,
конечно, невыполнимо. Вместо этого я начинаю замечать, что некоторые их причуды
прилипают ко мне. Например, через какое-то время я обнаружил, что становлюсь
смехотворным в манере Фон Гумбольдта Флейшера. Мало-помалу становилось очевидным, что
он был моим агентом, моей "движущей силой". Я, человек, прекрасно собой владеющий, нагло
использовал бурные проявления Гумбольдта в свою пользу, удовлетворяя самые заветные
желания. Этим-то и объясняется моя привязанность к определенным людям - к Гумбольдту, к
Джорджу Свибелу или даже к какому-нибудь Кантабиле. Такой тип психологического
делегирования проистекает из системы представительного правления. Однако когда такой друг
умирает, препорученные ему задачи возвращаются ко мне. А поскольку я и сам являюсь
эмоциональным делегатом других людей, в конце концов жизнь становится сущим адом.
Что значит продолжить дело Гумбольдта? Гумбольдт хотел одеть весь мир сиянием, но
ему не хватило материала. Прикрыть удалось лишь до пояса. А ниже болталась всем хорошо
известная морщинистая нагота. Гумбольдт был прекрасным человеком, великодушным, с
золотым сердцем. Но сегодня его доброту сочли бы старомодной. Сияние, которое он
предлагал, оказалось старым сиянием, и спрос на него держался недолго. Сегодня требуется
совершенно новое сияние.
И вот теперь Кантабиле и его ученая жена обхаживают меня, требуя вызвать из небытия
драгоценные, навсегда ушедшие дни, проведенные в Виллидже, вспомнить тогдашних
интеллектуалов, поэтов, сумасшедших, их самоубийства и романы. Не то чтобы меня это
раздражало. Ясного представления о миссис Кантабиле у меня еще не сложилось, но даже при
том, что Ринальдо, как мне казалось, принадлежал к новоявленному умствующему и
информированному сброду, у меня все-таки не было ощущения, будто мне выкручивают руки.
В общем-то, я не отказывался отвечать порядочным ученым или даже молодым карьеристам,
просто как раз сейчас я был занят, страшно, болезненно занят, непосредственно и
опосредованно: непосредственно Ренатой и Дениз, бухгалтером Муррой, адвокатами судьей и
бесконечными душевными переживаниями, а опосредованно - участвуя в жизни страны и
западной цивилизации и даже мирового сообщества в целом (вот мешанина реальности и
вымысла!). Как редактор серьезного журнала под названием "Ковчег", который, вероятно,
никогда не выйдет в свет, я все время думал о том, что мне должно заявить миру, об истинах,
которые пора ему напомнить. Этот мир, определенный последовательностью дат
(1789-1914-1917-1939) и ключевыми словами (Революция, Технология, Наука и так далее), был
еще одной причиной моей загруженности. Даты и слова накладывают на нас определенные
обязательства. Все это в целом оказалось настолько важным, катастрофическим и
непреодолимым, что в конце концов у меня осталось единственное желание - лечь и уснуть. Я
вообще наделен особым даром отстраняться. Иногда я смотрю на свои снимки, сделанные в
самые страшные моменты человеческой истории, и вижу себя - трогательного молодого
человека, еще не лишившегося волос. На одном я в плохо сидящем двубортном костюме, какие
были в моде в тридцатые и сороковые, на другом у меня в зубах трубка, еще на одном стою под
деревом, держась за руки с пухленьким милым созданием. Но на всех я сплю, сплю прямо на
ногах, прямо на улице. Так я и проспал множество катастроф (пока где-то умирали миллионы).
Все это очень существенно. Мне следует признаться: я вернулся в Чикаго с тайным
намерением написать значительную работу. И моя летаргия имеет прямое отношение к этому
проекту - у меня возникла идея заняться изучением затяжной войны между спячкой и
сознанием, войны, неистребимой в человеке. В последние годы президентства Эйзенхауэра я
изучал скуку. Грубоватый Чикаго - идеальное место для того, чтобы написать главный труд
жизни под названием "Скука", хорошее место для исследований человеческого духа,
вскормленного индустриальным веком. Если кто-нибудь решит провозгласить новое понимание
Веры, Надежды и Любви, он должен представлять, к кому обращается, а значит,
прочувствовать то глубокое страдание, которое мы называем скукой. Я хотел исследовать скуку
так, как Мальтус , Адам Смит , Джон Стюарт Милль и Дюркгейм изучали
народонаселение, материальные ценности и разделение труда. История и темперамент отвели
мне особое положение, и я собирался использовать его как преимущество. Я недаром читал
великих современных экспертов по скуке - Стендаля, Кьеркегора и Бодлера . Над своей
книгой я работал долгие годы. Основная трудность заключалась в том, что я задыхался под
тоннами материала, как шахтер, наглотавшийся газа. Но сдаваться не собирался. Я напоминал
себе, что даже Рип ван Винкль спал только двадцать лет, а я мог дать ему фору по крайней
мере на два десятилетия и, следовательно, должен был как можно полнее осветить упущенное
время. Поэтому я продолжал работать, наверстывал упущенное, периодически посещая
гимнастический зал, где гонял мяч с биржевыми брокерами и гангстерами-джентльменами ради
усиления позиций бодрствующего сознания. Мой уважаемый друг Дурнвальд однажды
иронически заметил, что знаменитому, хотя и неправильно понятому доктору Рудольфу
Штейнеру , безусловно, было что сказать о глубочайших аспектах сна. Книги Штейнера я
начал читать еще лежа, и они пробудили во мне желание встать. Штейнер утверждает, что
между замыслом и его осуществлением разверзается пропасть сна. Она бывает узкой, но всегда
глубока. Поэтому одна из человеческих душ - душа спящая. Этим человеческие существа
напоминают растения, все существование которых есть сон. На меня это произвело очень
глубокое впечатление. Истинную сущность сна можно постичь только в плане бессмертия
души. Я никогда не сомневался, что эта штука у меня имеется. Только довольно рано
отстранился от этого факта. Просто держал его под спудом. А вера, спрятанная под спудом,
хотя и отягощает мозг, в конечном итоге низводит человека до растительного существования.
Даже сейчас, даже с таким высококультурным человеком, как Дурнвальд, я не решался
говорить о душе. Конечно, Дурнвальд никогда не относился к Штейнеру серьезно.
Рыжеволосый, пожилой, полный сил добряк Дурнвальд был кряжистым, плотно сбитым лысым
холостяком с эксцентричными заскоками. Говорил он в безапелляционно-грубой, напористой,
даже издевательской манере. Но на меня обрушивался только по причине хорошего отношения
- иначе не утруждал бы себя. Большой ученый, один из самых образованных людей на земле,
он оставался рационалистом. Но никоим образом не узкопрагматичным. Как бы там ни было, я
не мог говорить с ним о мощи духа, отделенного от тела. Он не стал бы меня слушать. Штейнер
был для него всего лишь предметом шуток. А я не шутил, хотя и не хотел, чтобы меня сочли
придурком.
Я думал о бессмертии души. И все же ночь за ночью мне снилось, будто я сделался
лучшим игроком в клубе, "демоном ракетки", что от моего бэкхенда мяч скользит по левой
стенке корта и падает отвесно в угол - вот как здорово я его подкрутил! Мне снилось, будто я
победил лучших игроков - всех тех великолепных поджарых, волосатых и быстрых игроков,
которые в реальной жизни отказывались составить компанию такому слабаку. Я испытывал
огромное разочарование в себе, ибо во сне становилось ясно, насколько мелочны мои
устремления. Даже во сне я продолжал спать. А что же деньги? Деньги необходимы, чтобы
защитить свой сон. Расходы буквально за шкирку втаскивают нас в бодрствование. Если
очистить глаза от внутренней пелены и перейти к более высокому сознанию, денег понадобится
зна
...Закладка в соц.сетях
