Жанр: Драма
Моллот
...олжен был
подняться, но ценой каких усилий! Легко сказать и легко написать: не смог, а
ведь на самом деле нет ничего труднее. Из-за силы воли, наверное, которую
малейшее несогласие приводит в бешенство. Сначала я думал, что вообще не
смогу согнуть ногу, но, благодаря твердой решимости, сумел-таки ее согнуть,
слегка. Анкилоз не был полным! Я продолжаю говорить о своем колене. Но было
ли это то же самое колено, что разбудило меня ночью? В этом я поклясться не
мог. Оно не причиняло мне боль, оно просто отказывалось сгибаться. Боль
тщетно предупреждала меня несколько раз, и больше ей нечего было сказать.
Так я это воспринимал. И теперь, кстати, чтобы стать на колени, - ибо как бы
вы ни вставали на колени, вы должны согнуть оба колена - мне пришлось бы
принимать позу, честно говоря, комическую, в которой я не сумел бы
продержаться дольше, чем несколько секунд, то есть вытянув больную ногу
перед собой, наподобие грузинского танцора. При свете электрического
фонарика я осмотрел больное колено. Оно не покраснело и не вспухло. Я
потрогал коленную чашечку. И почувствовал, будто трогаю клитор. Все это
время мой сын дышал, словно тюлень, и не подозревал, что может сделать с
вами жизнь. Я тоже не подозревал. Но я это знал.
Мертвенный цвет воздуха возвещал о приближении рассвета. Предметы,
крадучись, занимали свои дневные места, размещались, притворялись
неподвижными. Я осторожно и, признаться, с некоторым любопытством сел на
землю. Другой попытался бы сесть, как обычно, бездумно и импульсивно. Только
не я. Приняв на себя этот новый крест, я немедленно нашел самый удобный
способ его нести. Когда садишься на землю, надо садиться, как портной или
как зародыш, что, так сказать, единственно возможные позы для начинающего.
Не откладывая в долгий ящик, я упал на спину. И тут же не преминул к сумме
своих знаний добавить следующее: когда из многочисленных поз, легко
принимаемых нормальным человеком, исключаются все, кроме двух-трех,
возможности этих двух-трех поз безмерно вырастают. Я с пеной у рта доказывал
бы противное, если бы сам через это не прошел. Да, когда вы не в состоянии
ни встать, ни удобно сесть, вы прибегаете к горизонтальным положениям,
подобно младенцу в утробе матери. Тщательно, как никогда раньше, исследуете
вы эти положения и обретаете в них радость, доныне не подозреваемую. Вскоре
она становится бесконечной. И если, несмотря на это, вы все-таки от них
устанете, вам достаточно будет всего несколько секунд постоять или посидеть.
Таковы преимущества местного и безболезненного паралича. Я бы ничуть не
удивился, узнав, что великие классические параличи предлагают такое же, а
возможно, и еще более сильное удовольствие. Обрести наконец полную
неспособность двигаться, это что-нибудь да значит! Мое сознание теряет
сознание, когда я думаю об этом. А заодно достичь и полной афазии! И,
возможно, оглохнуть! И, кто знает, ослепнуть! И, очень может быть, утратить
память! Так что неповрежденного мозга хватает лишь на ликование! И на страх
смерти, как возрождения.
Я размышлял над тем, что буду делать, если состояние моих ног не
улучшится или ухудшится. Я наблюдал сквозь ветки шалаша, как опускается
небо. Небо погружается в утро - это явление еще недостаточно изучено. Оно
устремляется вниз, как будто хочет лучше рассмотреть землю. А может быть,
это поднимается земля, чтобы получить одобрение, прежде чем отправиться в
путь.
Ход моих мыслей я излагать не стану. Мне удалось бы сделать это легко,
крайне легко. Но и того вывода, к которому я пришел, оказалось достаточно
для сочинения следующего отрывка.
Ты хорошо поспал? - спросил я, как только сын открыл глаза. Я мог бы
его разбудить, но нет, я дал ему возможность проснуться самому. Кончилось
тем, что он сказал, что чувствует себя неважно. Мой сын часто отвечал
невпопад. Где мы, - спросил я, - и как называется ближайший населенный
пункт? Он назвал. Я знал его, я там бывал, это был город, случай работал на
нас. У меня было там даже несколько знакомых. Какой сегодня день? - спросил
я. Он назвал без малейшего колебания. А ведь не успел еще толком проснуться!
Я же говорил вам, что он корифей в истории и географии. Именно от него я
узнал, что Кондом стоит на Кунсе. Хорошо, - сказал я, - а сейчас отправляйся
в Хоул, это займет у тебя - я подсчитал - не больше трех часов. Он удивленно
на меня уставился. Там, - сказал я, - купишь себе по росту велосипед,
желательно подержанный. Ценой не дороже пяти фунтов. Я протянул ему пять
фунтов в купюрах по полфунта. У велосипеда должен быть очень прочный
багажник, - сказал я, - если он не очень прочный, попроси, чтобы его сменили
на очень прочный. Я пытался говорить ясно. Я спросил его, доволен ли он.
Довольным он не казался. Я повторил указания и снова спросил, доволен ли он.
Вид у него был несколько ошеломленный. Возможно, следствие большой радости,
переживаемой им. Возможно, он просто не верил своим ушам. Ты хоть меня
понимаешь? - спросил я. Какое благо, время от времени, короткий разговор.
Повтори, что ты должен сделать, - сказал я. Это был единственный способ
узнать, понял ли он. Я должен пойти в Хоул, - сказал он, - пятнадцать миль
отсюда. Пятнадцать миль! - воскликнул я. Да, - сказал он. Хорошо, - сказал
я, - продолжай. И купить велосипед, - сказал он. Я подождал. Молчание.
Велосипед! - воскликнул я. - Но в Хоуле - миллионы велосипедов! Какой
велосипед? Он размышлял. Подержанный, - сказал он наугад. А если не удастся
купить подержанный? - спросил я. Ты сказал - подержанный, - ответил он.
Некоторое время я молчал. А если не удастся купить подержанный, - сказал я
наконец, - что ты тогда будешь делать? Ты не сказал, - ответил он. Как это
успокаивает, время от времени, - короткий разговор; Сколько денег я тебе
дал? - спросил я. Он пересчитал купюры. Четыре с половиной фунта, - сказал
он. Пересчитай, - сказал я. Он пересчитал. Четыре с половиной фунта, -
сказал он. Дай деньги сюда, - сказал я. Он отдал мне купюры, и я пересчитал
их. Четыре с половиной фунта. Я дал тебе пять, - сказал я. Он не ответил,
предоставив цифрам говорить самим за себя. Он украл полфунта и спрятал.
Выверни карманы, - сказал я. Он принялся их выворачивать. Не следует
забывать, что все это время я лежал. Он не знал, что я болен. Кроме того, я
не был болен. Я рассеянно смотрел на предметы, которые он раскладывал передо
мной. Он вынимал их по одному, осторожно держа между указательным и большим
пальцами, поворачивал их так и этак перед моими глазами и, наконец, опускал
на землю рядом со мной. Когда первый карман опустел, он вывернул подкладку и
встряхнул ее. Поднялось облачко пыли. Бессмысленность этой проверки вскоре
дошла до меня. Я сказал, чтобы он остановился. Возможно, он прятал полфунта
в рукаве или во рту. Я должен был бы встать и обыскать его, сантиметр за
сантиметром. Но тогда бы он заметил, что я болен. В действительности я не
был болен. А почему я не хотел, чтобы он знал, что я болен? Не знаю. Я мог
бы пересчитать деньги, которые у меня остались. Но какой в этом смысл? Разве
я знал, сколько денег взял с собой? Нет. К самому себе я тоже охотно
применял сократовский метод. Знал ли я, сколько я потратил? Нет. Обычно,
находясь в командировке, я вел самый строгий учет своих расходов и в любую
минуту мог проверить их вплоть до пенса. Но не в этот раз. Ибо я швырял
деньгами так беззаботно, как будто путешествовал ради собственного
удовольствия. Допустим, я ошибся, - сказал я, - и дал тебе только четыре с
половиной фунта. Он равнодушно поднимал разложенные на земле предметы и
раскладывал их по карманам. Как заставить его понять меня? Оставь это и
выслушай меня, - сказал я. Я протянул ему купюры. Пересчитай их, - сказал я.
Он пересчитал. Сколько? - спросил я. Четыре с половиной фунта, - сказал он.
У тебя четыре с половиной фунта? - спросил я. Да, - ответил он. Я дал тебе
четыре с половиной фунта, - сказал я. Да, - сказал он. Это была неправда, я
дал ему пять Ты согласен, - сказал я. Да, - сказал он. А зачем, по-твоему, я
дал тебе эти деньги? - спросил я. Лицо его засияло. Чтобы купить велосипед,
- сказал он без малейшего колебания. Какой велосипед? - сказал я.
Подержанный, - сказал он. Ты полагаешь, что подержанный велосипед стоит
четыре с половиной фунта? - спросил я. Не знаю, - ответил он. Я тоже не
знал. Но дело было не в этом. Что именно я тебе сказал? - спросил я. Мы оба
напрягли наши мозги. Желательно подержанный, - произнес я наконец, - вот что
я тебе сказал. А-а, - сказал он. Наш дуэт я передаю не полностью, только
основные темы. Я не сказал: подержанный, - сказал я, - я сказал: желательно
подержанный. Он снова принялся собирать свои вещи. Оставь их, - закричал я,
- и слушай то, что я тебе говорю! Он подчеркнуто выронил большой моток
спутанной бечевки. В нем, вероятно, он и спрятал полфунта. Ты разве не
видишь разницы между подержанным и желательно подержанным? - сказал я. Я
взглянул на часы. Десять часов. Я лишь все больше нас запутывал. Не старайся
понять, - сказал я, - просто слушай то, что я скажу, дважды повторять я не
буду. Он придвинулся ближе и встал на колени. Можно было подумать, что я при
последнем издыхании. Ты знаешь, что такое новый велосипед? - спросил я. Да,
папа, - сказал он. Так вот, - сказал я, - если ты не сможешь купить
подержанный велосипед, тогда купи новый. Я повторяю. Я повторил. Я, который
только что сказал, что повторять не буду. Теперь скажи мне, что ты должен
сделать, - сказал я. И добавил: Отодвинься от меня, у тебя изо рта пахнет. И
чуть было не добавил: Ты не чистишь зубы, а потом жалуешься на абсцессы, -
но вовремя остановился. Был неподходящий момент вводить новую тему. Я
повторил: Скажи мне, что ты должен сделать. Он собирался с мыслями. Пойти в
Хоул, - сказал он, - пятнадцать миль отсюда... Мили здесь не при чем, -
сказал я. - Ты находишься в Хоуле. Зачем? Нет, мне не передать. Наконец он
понял. Для кого этот велосипед? - спросил я. - Для дяди? Он все еще не
понимал, что велосипед предназначался ему. Пожалуй, он почти догнал меня в
росте.
О багажнике я словно и не упоминал. Наконец он все понял. Настолько,
что спросил меня, что ему делать, если не хватит денег. Вернуться сюда и
попросить их у меня, - ответил я. Естественно, я предвидел и то, размышляя
над этим делом до пробуждения сына, что могут возникнуть определенные
сложности, если люди спросят, откуда у него, мальчишки, столько денег. И я
предвидел, что он сделает в этом случае, а именно, скажет, чтобы его
проверили, или сам пойдет в полицию, к сержанту Полю, назовет свое имя,
скажет, что это я, Жак Моран, послал его в Хоул купить велосипед, тем самым
наведя на мысль, что я нахожусь в Фахе. Здесь налицо два разных действия.
Первое - предвидеть трудность (до пробуждения сына), второе - преодолеть ее
(узнав, что Хоул - ближайший населенный пункт). Но о том, чтобы дать ему
понять обо всех этих тонкостях, вопрос и не возникал. Ты не волнуйся, -
сказал я, - денег у тебя достаточно, и ты сможешь купить хороший велосипед,
который ты доставишь сюда, как можно быстрее. Имея дело с моим сыном, надо
учесть все до капли. Он бы ни за что не сообразил, что делать с купленным
велосипедом. Вполне мог бы остаться в Хоуле, Бог знает в каких условиях,
ожидая дальнейших распоряжений. Он спросил меня, что со мной. Должно быть, я
поморщился. Мне тошно на тебя смотреть, - сказал я, - вот что. И спросил
его, чего он ждет. Я плохо себя чувствую, - сказал он. Когда он спросил, что
со мной, я ничего не ответил, а когда его никто ни о чем не спрашивал, он
заявил, что плохо себя чувствует. Ты не рад, - спросил я, - получить в
подарок новенький блестящий велосипед, свой собственный? Я решительно ожидал
услышать, что рад. Но тут же пожалел о произнесенной фразе, она только
усугубила его растерянность. К тому же наш семейный разговор слишком
затянулся. Он выбрался из шалаша, и когда я счел, что он удалился на
безопасное расстояние, я выполз из шалаша тоже, с большим трудом. Он отошел
шагов на двадцать. Небрежно облокотясь о древесный ствол и отважно закинув
здоровую ногу за больную, я попытался принять беспечный вид. Я окликнул его.
Он обернулся. Я помахал ему рукой. Он посмотрел на меня, отвернулся и пошел
дальше. Я позвал его по имени. Он снова обернулся. Фонарь! - закричал я. -
Хороший фонарь! Он не понял. Да и как ему было понять за двадцать шагов то,
что он не понимает вплотную? Он направился ко мне. Я махнул, чтобы он не
возвращался, и крикнул: Иди! Иди! Он остановился и уставился на меня,
склонив голову набок, как попугай, по-видимому, совершенно сбитый с толку. Я
безрассудно попробовал нагнуться, чтобы поднять камень, ветку или комок
земли, что-нибудь пригодное для бросания, и чуть было не упал. Я сломал над
головой зеленую ветку и с силой швырнул в его сторону. Он повернулся и
побежал. Поистине, бывали моменты, когда я не мог понять своего сына. Он,
конечно же, знал, что я не доброшу до него даже камень, и все-таки побежал.
Вероятно, испугался, что я побегу за ним. И действительно, есть, по-моему,
что-то ужасающее в том, как я бегу, - запрокинув голову, стиснув зубы,
согнув руки в локтях до отказа, коленями почти ударяя себя по лицу.
Благодаря этому стилю бега я нередко догонял бегунов, куда лучших, чем я.
Они замирают и поджидают меня, лишь бы этот ужас скорее прекратился. Что
касается фонаря, то в фонаре мы не нуждались. Впоследствии, когда велосипед
займет свое место в жизни сына, войдет в круг его обязанностей и невинных
игр, тогда фонарь будет необходим, чтобы освещать ему путь по ночам.
Наверняка, предугадывая эти счастливые дни, я вспомнил о фонаре и крикнул
сыну, чтобы он купил такой фонарь, который позже, в его поездках, поможет
ему справиться с темнотой и страхом. И так же, как о фонаре, мне следовало
бы напомнить ему быть повнимательнее со звонком, открутить колпачок и
хорошенько осмотреть его внутри, чтобы убедиться, что звонок исправно
работает, причем сделать это до совершения покупки, и позвонить, чтобы
услышать, какой он издает звук. Но у нас еще будет время, позднее, чтобы
заняться всем этим. И я буду с радостью помогать сыну, когда наступит время,
оснащать велосипед самыми лучшими фонарями, задним и передним, самым лучшим
звонком и самым лучшим тормозом.
День казался нескончаемым. Сына мне не хватало. Как мог, я занимал
себя. Несколько раз поел. Воспользовался тем, что остался наконец без
свидетелей, не считая Господа, чтобы помастурбировать. Сыну, наверное,
пришла в голову та же самая мысль, и он остановился где-нибудь по дороге.
Вероятно, он получил большее удовольствие, чем я. Несколько раз я обошел
шалаш, полагая, что это упражнение благотворно подействует на колено.
Двигался я довольно быстро и не испытывал при этом боли, но вскоре устал.
После десяти шагов страшная усталость навалилась на мою ногу, скорее даже
тяжесть, так что пришлось остановиться. Тяжесть тут же исчезла, и я зашагал
дальше. Я принял немного морфия. Потом задал себе кое-какие вопросы. Почему
я не попросил сына принести мне лекарство для больной ноги? Почему скрыл от
него свое состояние? Был ли я в душе рад своей болезни, возможно, до такой
степени, что не хотел выздороветь? Я надолго отдался во власть красот
природы, не отводил взгляда от деревьев, полей, неба, птиц, внимательно
прислушивался к звукам, обступавшим меня со всех сторон. На мгновение мне
показалось, что я слышу молчание, о котором упоминал, если не ошибаюсь,
выше. Раскинувшись в шалаше, я размышлял о деле, в которое ввязался. Снова
попытался вспомнить, что мне делать с Моллоем, когда я найду его. Потом
дотащился до ручья. Лег на землю и посмотрел на свое отражение, потом умыл
лицо и руки. Подождал, пока отражение восстановится, наблюдая, как оно
колеблется, принимая все большее сходство со мной. Капля, изредка падавшая с
моего лица, вновь разбивала его. За весь день я не увидел ни души. Но ближе
к вечеру услышал, что кто-то бродит возле шалаша. Я замер, шаги смолкли. Но
чуть позже, выбравшись из шалаша с какой-то целью, я увидел в нескольких
шагах от себя мужчину. Он стоял неподвижно, повернувшись ко мне спиной. На
нем было пальто, слишком тяжелое для этого времени года, он опирался о
палку, такую массивную и утолщавшуюся книзу, а не кверху, что правильней
было бы назвать ее дубиной. Он обернулся, и некоторое время мы молча
смотрели друг на друга. То есть это я смотрел ему прямо в лицо, как делаю
всегда, чтобы показать людям, что не боюсь их, тогда как он лишь время от
времени бросал на меня украдкой взгляд и тут же опускал глаза, не столько из
робости, конечно, сколько для того, чтобы получить возможность спокойно
обдумать только что увиденное, прежде чем добавлять к нему новые картины. Во
взоре его была холодность и властность, каких я доселе не видел. Лицо
бледное и благородное, от такого я бы не отказался. В тот момент, когда я
подумал, что ему не больше пятидесяти пяти, он снял шляпу, мгновение
подержал ее в руке, потом снова надел. Ничуть не похоже на то, что
называется приподнять шляпу. Но я счел нужным кивнуть. Шляпа была совершенно
необычной и по форме, и по цвету. Не стану описывать ее, подобных шляп я
никогда не видел. Огромная копна грязных белоснежных волос лежала на его
голове. Я успел, пока он снова не придавил ее шляпой, разглядеть ее. Лицо
грязное и волосатое, да, бледное, благородное, грязное и волосатое. Он
сделал какое-то странное движение, как курица, которая вздымает оперение и
медленно опускает до тех пор, пока оно не станет еще глаже, чем было. Я
подумал, что он собирается уйти, не сказав мне ни слова. Но вдруг он
попросил кусок хлеба. Эту унизительную просьбу он сопроводил пламенным
взглядом. У него был акцент иностранца или человека, утратившего привычку
разговаривать. Но разве я не сказал, с облегчением, увидев лишь его спину:
иностранец. Вы бы не отказались от баночки сардин? - спросил я. Он просил
хлеба, а я предлагал ему рыбу. Таков я. Хлеба, - сказал он. Я забрался в
шалаш и взял кусок хлеба, который берег для сына, он наверняка вернется
голодным. Я отдал хлеб. Я ожидал, что он с жадностью набросится на хлеб, тут
же, немедленно. Но он разломил его пополам и положил куски в карманы пальто.
Вы не возражаете, если я взгляну на вашу палку? - спросил я. Я протянул
руку. Он не двигался. Я положил руку на палку, под самой его ладонью. Я
чувствовал, как пальцы его медленно разжимаются. И вот уже палку держал я.
Легкость ее меня изумила. Я вложил палку в его руку. Он бросил на меня
прощальный взгляд и ушел. Почти стемнело. Шел он быстрым неуверенным шагом,
часто меняя направление, скорее волоча палку, чем опираясь о нее. Я хотел бы
стоять так и смотреть ему вслед и чтобы время остановилось. Я хотел бы
оказаться посреди пустыни, под полуденным солнцем, и смотреть ему вслед,
пока он не превратится в точку, на краю горизонта. Долго стоял я так возле
шалаша. Время от времени прислушивался. Но сын мои не возвращался.
Почувствовав, что начинаю замерзать, я залез в шалаш и лег, подстелив под
себя плащ сына. Но обнаружив, что засыпаю, снова выбрался и разжег большой
костер, чтобы указать сыну дорогу. Когда костер разгорелся, я сказал сам
себе: Ну вот, теперь я могу согреться! Я согрелся, потирая руки после того,
как подносил их к пламени, и перед тем, как снова поднести их к пламени,
поворачивая к огню спину, поднимая полы пальто, вертясь, как на вертеле.
Наконец, побежденный теплом и усталостью, я лег на землю возле костра и
погрузился в сон со словами: От искры может вспыхнуть моя одежда, и я
проснусь пылающим факелом. И со многими другими словами, относящимися уже к
иным, вряд ли связанным между собой мыслям. Когда я проснулся, было уже
снова светло и костер потух, но зола в нем была еще теплая. Лучше моей ноге
не стало, хотя хуже ей тоже не стало. То есть, возможно, ей стало чуть-чуть
хуже, но я не мог осознать это по той простой причине, что уже привык к
боли, какое милосердие. Думаю, что ничего не изменилось. Ибо в то самое
время, когда я нянчился со своим коленом и подвергал его разным проверкам, я
знал о привыкании к боли и старался его нейтрализовать. И вовсе не Моран, а
кто-то другой, посвященный в тайны моих восприятии, произнес: Никаких
перемен, Моран, никаких перемен. Это может показаться невозможным. Я пошел в
лесок, чтобы срезать себе палку. Но, найдя, наконец, подходящую ветвь,
вспомнил, что у меня нет ножа. Я вернулся в шалаш, надеясь отыскать нож сына
среди тех предметов, которые он разложил на земле и не подобрал. Ножа среди
них не оказалось. Вместо него я заметил зонт и сказал: Зачем срезать палку,
когда есть зонт? Я попрактиковался в ходьбе с зонтом. И хотя зонт не
прибавил мне скорости и не убавил боль, я, по крайней мере, стал не так
быстро уставать. Вместо того чтобы останавливаться для отдыха через каждые
десять шагов, мне легко удавалось сделать пятнадцать. И даже во время отдыха
зонт был мне помощником. Ибо оказалось, что, когда я на него наваливаюсь,
тяжесть в моей ноге, возникающая, вероятно, в результате нарушения
кровообращения, исчезала гораздо быстрее, чем когда я стоял, поддерживаемый
усилиями мускулов позвоночника. Вооруженный зонтом, я больше не был
приговорен кружить вокруг шалаша, как накануне, но двигался от него лучами,
во всех направлениях. Я даже взобрался на небольшой бугорок, откуда лучше
видел все пространство, где с минуты на минуту мог появиться мой сын. И
время от времени уже воображал его, склонившегося к рулю или приподнявшегося
в седле на педалях, приближающегося, и слышал его прерывистое дыхание, и
видел написанную на его пухлом лице радость от того, что он наконец
вернулся. Но в то же самое время я следил и за шалашом, который притягивал
меня с необычайной силой, так что переходить, сокращая путь, с одного луча
на другой, я никак не мог. Перед каждой новой вылазкой я был вынужден
возвращаться тем же путем, который прошел, к шалашу, чтобы убедиться, что
все там на месте. Большую часть второго дня я потратил на эти суетные
приходы и уходы, на наблюдение и воображение, но не весь день. Ибо я также и
ложился, иногда, в шалаше, который становился для меня домом, чтобы не спеша
подумать о некоторых вещах, в частности о провианте, который исчезал
настолько быстро, что после обеда, жадно проглоченного мной в пять часов
вечера, у меня осталось всего-навсего две банки сардин, горстка печенья и
несколько яблок. Кроме того я пытался вспомнить, что мне делать с Моллоем,
когда я его найду. И о себе я тоже размышлял, о том, что во мне изменилось
за последнее время. Мне казалось, что я вижу себя стареющим с быстротой
бабочки-однодневки. Но если быть более точным, передо мной представала не
совсем мысль о старении. То, что я видел, больше напоминало крушение, жуткий
обвал всего того, что всегда защищало меня от всего того, чем я всегда был
обречен быть. Или же все ускорявшееся протискивание в темноте к свету и к
какому-то лицу, которое я некогда знал и от которого некогда отрекся. Но
какими словами можно описать ощущение поглощенного сначала мраком, тяжестью,
шумом перемалываемых камней и затем различающего слабое движение воды. После
чего я увидел небольшой шар. Медленно покачиваясь, поднимался он из глубины,
приближаясь к спокойной поверхности воды, сначала гладкий и такой же
прозрачный, как сопровождающая его рябь, затем он постепенно превращался в
лицо, с пустотами для глаз и рта и прочими пятнами, и нельзя было понять,
мужское это лицо или женское, молодое или старое, и не обязано ли оно своим
спокойствием воде, покачивающейся между ним и светом. Признаться, я хотя и
следил, но рассеянно, за этими жалкими фигурами, которыми, полагаю, пыталось
довольствоваться мое чувство краха. И то, что я более не трудился над ними,
указывает о больших переменах, происшедших со мной, и о моем растущем
безразличии к самообладанию. Несомненно, я делал бы открытие за открытием в
том, что касалось меня, если бы упорствовал. Но при первом же слабом свете,
я имею в виду те мрачные тени, что толпились вокруг меня, разгоняемые
являющимся мне видением или суждением, меня отвлекали другие заботы. А
немного спустя все начиналось сначала. При таких обстоятельствах мне трудно
было признать самого себя. Ибо по своей природе, вернее, по своим привычкам
я не любил вести все расчеты одновременно, я производил их по отдельности,
доводя каждый из них до предела. Подобное происходило и с недостающими
сведениями о Моллое - стоило мне почувствовать, что они зашевелились в
глубинах моей памяти, как я поспешно отворачивался к другим неизвестным. Я,
который две недели тому назад радостно подсчитывал бы, сколько смогу
протянуть на оставшуюся провизию, не упуская из виду, конечно же, вопрос о
витаминах и калориях, и мысленно выстраивал бы ряды меню, асимптотически
приближающиеся к пищевому нулю, сейчас удовлетво
...Закладка в соц.сетях
