Жанр: Драма
Боксер
...ообще-то он человек из плоти и крови, а
не из дерева, а кроме того, они уже целый месяц живут под одной крышей. Пусть она, ради Бога, не
поймет его превратно, и, если она воспринимает все это не так, как он, вполне возможно, хотя и
очень печально для него, сохранить прежний порядок вещей. Что до него, то он испытывает все
крепнущее желание сделать их теперешние отношения более сердечными и близкими. Арон произнес
это, не глядя на Ирму; по его словам, у него все время был готов сорваться с губ вопрос: "Я понятно
выразился?" Ну конечно же этот вопрос не был задан, он просто позавидовал Ирме - ведь она
сохраняла свободу действий.
Она встала и тихо заперла обе двери, сперва ту, что вела в смежную комнату, затем ту, что в
переднюю, после чего вернулась к своей кровати, но на полпути остановилась и повернулась к
Арону. Впрочем, ее лицо оставалось все таким же серьезным. Тем не менее можно было считать, что
ее согласие как бы произнесено вслух, она стояла, опустив руки, так обычно стоят женщины в
фильмах, готовые к любому посягательству. На этом, по сути, и кончилось заслуживающее
упоминания счастье с Ирмой. Позднее была только удовлетворенность, словно человек пресытился
сверх всякой меры. В сексуальных делах она была лишена выдумки, хотя, утверждает Арон, это не
надо понимать как упрек, ведь он и сам лишен этой выдумки в еще большей степени, а поминает
сейчас это обстоятельство, чтобы объяснить, почему вслед за страстными мечтами с такой пугающей
быстротой последовало отрезвление.
Скорее уж причину для упреков следует искать в том, что с Ирмой практически не о чем было
разговаривать. В лучшем случае - про Марка, в которого она, возможно, была влюблена, чего Арон
тоже не исключал. Ему ни разу не удалось вовлечь Ирму в глубокомысленные рассуждения, не
важно, на какую тему. В лучшем случае она терпеливо выслушивала его рацеи, она и вообще
отличалась терпеливостью. Интересы ее ограничивались проблемами быта, ведь забота о хозяйстве
лежала на ней. Покупки, белье и тому подобное. Ирма была замечательная домохозяйка. Возможно,
так ее воспитал погибший муж, некий Герберт Виснер, краснодеревец.
Арон ни разу не попытался всерьез расширить круг интересов Ирмы или изменить ее какимнибудь
другим образом. Он принял ее такой, какой она была, и ни разу не дал ей понять, что его это
не удовлетворяет. Ссор, настоящих громких ссор у них никогда не случалось, вот почему про Ирму,
собственно, и рассказывать нечего.
В один из первых их совместных вечеров она спросила, как долго Арон еще намерен мешкать с
записью Марка.
- С какой записью?
- Ну ведь рано или поздно ему надо в школу.
Арона это потрясло. Не проблема как таковая его смутила, а то, что посторонний человек
напомнил ему о его прямых обязанностях. Он и сам уже подумывал о том, что сына надо записать в
школу, но как-то вскользь, это скорее было чувство, нежели оформленная мысль. Но пребывать и
дальше в подвешенном состоянии больше было нельзя. Вопрос Ирмы означал, что она обратила
внимание на это обстоятельство и будет теперь спрашивать его снова и снова.
- А в чем ты видел трудности? - спрашиваю я у него. - Записать ребенка в школу - это ведь
проще простого. Идешь в школу, просишь записать твоего сына, после чего покупаешь тетради,
только и всего.
- Ну, не только, - отвечает Арон, он кладет руку мне на плечо и растолковывает мне ситуацию
без тени раздражения, можно даже сказать, что его голос звучит при этом снисходительно. Звучит
так, словно он наконец-то понял, что посторонний человек, такой, как я, не может составить для себя
полное представление обо всех обстоятельствах дела и потому вынужден задавать вопросы. Он
продолжает: - Если собаку долгое время держать в клетке, где ее бьют и мучают, а потом в один
прекрасный день выпустить на свободу, ей будет казаться, что все человечество состоит сплошь из
мучителей. Хотя бы и за пределами клетки. - Потом добавляет: - Ты уж прости, что я
разговариваю с тобой, как с младенцем, но раз ты задаешь такие вопросы, по-иному с тобой
разговаривать нельзя.
- Если я правильно понял твой пример с собакой, ты хочешь сказать, что не торопился
записывать Марка, поскольку не хотел, чтобы Марк попал в школу, где преподают люди, не
свободные в твоих глазах от подозрения в фашизме, а может, и в убийствах?
Арон отвечает:
- Вот именно.
- И еще потому, что ты не хотел, чтобы Марк сидел за одной партой с детьми таких людей?
- Вот именно.
- Твои сомнения делают тебе честь, - говорю я, - но с другой стороны, едва ли ты ставил себе
целью вырастить неграмотного человека?
- Ну, во-первых, это, - говорит Арон, - а во-вторых, существуют же законы, закон об
обязательном обучении например. Спустя несколько дней я все же записал его.
По словам Арона, было бы преувеличением считать работу переводчика источником
непрерывных радостей. Он перечисляет недостатки, которые, впрочем, присущи почти каждому роду
деятельности; слишком низкое жалованье, неслыханный расход времени, растущая лень. Однако
самым большим недостатком он считает то обстоятельство, которое, по сути, и определяет
деятельность переводчика: невозможность высказывать собственные взгляды. Его собственные
взгляды здесь никому не нужны, и даже напротив: они лишь мешают точному переводу, они как
песок, попавший в механизм. Все внимание целиком сосредоточено на передаче чужих мнений, как
бы нелепы они ни были. Некоторая возможность высказать собственные мысли выпадала лишь в
перерывах, но в перерывах переводчик настолько же не является переводчиком, как, скажем,
подметальщик улиц. Поэтому они не в счет. Иметь право выражать собственные убеждения лишь в
перерывах, но не иметь его во время работы - это со временем начинает казаться унизительным.
И хотя бы разговор шел о предметах, которые его интересуют! Но по большей части с одной
стороны сидел советский офицер, а напротив - запуганный немецкий бургомистр или представитель
каких-нибудь властей, и они обсуждали вопросы, нагонявшие на Арона смертельную скуку.
Поскольку в беседе участвовал всегда один и тот же офицер, ко всему прочему в беседах неизбежно
повторялись целые фразы, целые пассажи. Очень скоро Арону пришлось стараться, чтобы скука, его
охватившая, не мешала нормальному ходу разговора.
Он говорит даже, что им не раз овладевало искушение хоть как-то разнообразить свою работу и
чуть-чуть дезинформировать собеседников, переводя их беседы не слово в слово, а с небольшими
отклонениями. За этим искушением не было каких-то определенных намерений, политических к
примеру, а единственно желание учинить для разнообразия некоторую путаницу. Впрочем, нет
нужды объяснять, что он не поддался искушению, ни единого разу, у него не было ни малейшей
охоты расплачиваться за такую глупость возможными карами. Кроме того, добросовестность
являлась, так сказать, инструментом бухгалтера. Единственная вольность, которую он себе время от
времени позволял, заключалась в том, что при точном по смыслу переводе он расставлял
собственные акценты. Если ему, например, был несимпатичен данный немецкий посетитель, а это
случалось отнюдь не редко, он передавал сказанное так, что слова немца звучали подобострастно,
тогда как слова офицера холодно и резко, как приказы. В конечном счете такая методика все равно
бы ничего, по словам Арона, не изменила, просто это незначительное своеволие более четко
размечало позиции и, может быть, помогало сократить беседу.
И однако же перерывы в работе, без сомнения, означали для него отдых. Офицер, в
распоряжении которого находился Арон, был капитан сорока пяти лет, родом из Ленинграда, и звали
его Леонид Петрович Васин. К великой досаде Арона, он был непьющий, сплошь чай с сахаром, с
утра до вечера. Попытки Арона протащить в комендатуру коньяк неизменно наталкивались на
сопротивление Васина, а потому и были прекращены. Только чай. Спустя несколько дней они
рассказали друг другу свою биографию, по частям; однажды, например, Васин сказал, что его брат
был тоже женат на еврейке. Васин был робкий и сдержанный человек. Арону казалось, будто всякий
раз перед тем, как отдать приказ, ему приходилось преодолевать внутреннее сопротивление.
Отношения между ними были вполне хорошие, хотя и сдержанные до последнего дня. Арон говорит,
что оба они не принадлежали к числу людей, наделенных чрезмерной сердечностью.
Может, и еще что-нибудь про меня с ним: после их многомесячной совместной работы к Васину
обратился с ходатайством некий директор завода. Директор жаловался, что при получении сырья у
него постоянно возникают трудности, которые, по его мнению, вполне могут быть устранены
Красной Армией. Вдобавок он желал получить машину для служебных целей, ибо отсутствие этой
машины затрудняет исполнение им своих обязанностей, а соответствующая немецкая инстанция
многократно отклоняла его просьбу.
Когда он ушел, хоть и не получив гарантий, но заручившись твердым обещанием Васина
заняться этим вопросом, Арон почувствовал сожаление от того, что Васин не поставил наглеца на
место. Обещания, говорил он, это одно, а вот следует ли безропотно сносить такие наглые
требования, как сегодняшнее, и даже благосклонно их выслушивать, это другое.
Поскольку время не подпирало, Васин готовил чай. Между делом он спросил:
- Чем это вы недовольны?
- А разве по мне видно?
- Ну так все-таки чем?
- Тем, как вы разговаривали с этим человеком.
- Я что, был недостаточно вежлив? Это мне крайне неприятно. В будущем постарайтесь
обращать мое внимание на такие случаи.
Васин прекрасно понимал, о чем говорил Арон, он даже улыбнулся, потому что счел свой ответ
проявлением тонкой иронии. Арон со своей стороны счел это подходящей возможностью, или, по
крайней мере, думалось ему, это можно превратить в подходящую возможность. И он спросил:
- Почему вы его не вышвырнули? Или, точнее говоря, почему вы не пообещали также
приставить к нему и лакея?
Васин промолчал, разлил заварку по стаканам и все глядел на воду, дожидаясь, когда она
закипит, так что Арон даже предположил, будто Васин просто не желает обсуждать подобные
вопросы со своим переводчиком. Потом, прихлебывая чай, а пить он мог невероятно горячий, Васин
сказал:
- Видите ли, это проблема, при решении которой мы оба не можем быть вполне
беспристрастными. Было бы разумней, если бы после войны все решения принимали люди, не
имеющие к войне ни малейшего отношения. Но это, увы, невыполнимо. Когда я начинал здесь
работать, то прежде всего должен был разрешить для себя вопрос, на что немцы, которые ко мне
приходят, имеют право, а на что нет. Возможно, вы полагаете, что они вообще ни на что не имеют
права, я уже некоторое время это вижу. Не скажу, что я вас осуждаю, просто я другого мнения.
- Очень благородно с вашей стороны, - ответил Арон.
Васин поморщился и посоветовал Арону приберечь свою иронию для более подходящих случаев.
Еще он с досадой спросил, не считает ли Арон разумным выходом убивать всех немцев подряд? И
должен ли быть результат войны для тех, кто ее проиграл, таким же, каким он стал бы для
победителей, доведись им проиграть войну? Должна ли эта разница зависеть лишь от того, кому
улыбнулось военное счастье, нет ли здесь и некоторых качественных различий?
- Да не об этом речь, - отвечал Арон, - но лизать кому-то задницу или убивать его - это всетаки
не единственные возможности.
- Я что ж, по-вашему, лизал ему задницу? - спросил Васин.
- Можно сказать, что да, - отвечал Арон. - Как вы думаете, что он сделал бы с вами, если бы
мог поступать как захочет? Я говорю не про этого конкретного человека, этого я вообще не знаю.
- Тогда про кого же?
- Про среднего немца.
- Снова-здорово! - отвечал Васин. - А может, и в самом деле есть только две возможности,
ибо есть только две стороны. Но в нашей работе мы не можем руководствоваться чувствами. Когда
передо мной стоит немец, я не должен все время думать о том, что у меня погибла жена и родители.
Разумеется, здесь у нас власть, вопрос только в том, как мы распорядимся этой своей властью. Я
говорю вам еще раз: есть только две стороны. На одной находитесь вы, я и большинство наших
посетителей, на другой те, против кого мы воевали.
Арон ответил, что лично он может насчитать десять разных сторон, но тут в дверь постучал
очередной посетитель. Арону показалось, будто Васин принял этого посетителя с особенной
предупредительностью, словно желая подразнить его, Арона. Больше на эту тему они не говорили.
Арон считал это бессмысленным, ибо Васин, на его взгляд, руководствовался убеждениями, которые
неподвластны любым доводам. А вот над тем, почему сам Васин не возвращался больше к этому
разговору, Арон никогда не задумывался.
В первом же табеле, который был выдан Марку, учительница в графе "Общие наблюдения"
написала, что Марк обладает редкостным для его возраста развитием и, вероятно, вполне в
состоянии, приложив несколько большее усердие, перейти сразу через один класс. Особенно она
подчеркивала способности Марка к музыке и счету. В награду Арон купил Марку игрушку по его
выбору. Как-то во время прогулки Арон спросил, хочет ли Марк учиться играть на пианино.
- Не знаю, - отвечал Марк.
- Другие дети с ума бы сошли от радости, а ты говоришь: не знаю.
Арон объяснил Марку, какое великое наслаждение получает человек от умения играть, помянул
об удовольствии, которое игрой можно доставить другим, гостям например, не говоря уже о родном
отце. В разговоре выяснилось, что хоть Марк и слышал про пианино, но до сих пор ни разу его не
видел.
Когда они пришли домой, Арон спросил Ирму, где бы им найти учителя музыки, желательно
поблизости, на что Ирма с удивлением ответила:
- Но, Арно, я ведь и сама это умею.
- Что ты умеешь?
- Или, может быть, ты не хочешь, чтобы я его учила?
- А ведь правда, - сказал Арон. От волнения он совсем забыл, что Ирма - учительница
музыки, с чего бы ему не хотеть?
Стало быть, им требовался не учитель, а пианино. К сожалению, рядом больше не было Кеника,
великого специалиста по крупным приобретениям. Арон попросил Ирму поспрошать по дому, на
улице, в магазине, может, у кого-нибудь и найдется ненужное пианино или кто-нибудь подскажет,
где такое есть.
Надо только узнать, где есть ненужное, наказал он Ирме, а уж насчет цены он договорится сам. И
чтоб по возможности коричневое.
Потом, благодаря усердным поискам Ирмы и умению Арона вести переговоры, пианино
появилось у них в квартире. Ирма, особенно в первое время, радовалась больше, чем Марк, пока
после простейших экзерсисов он сам не выучился играть маленькие вещички. По вечерам она часто
устраивала концерты. Арон и Марк сидели, слушали и делали заявки, а когда по окончании концерта
она отвешивала им глубокий поклон, как это обычно делают пианистки, они громко хлопали.
Как-то раз она прервала игру и прислушалась. Арон решил, что с пианино что-то не в порядке, но
Ирма сказала:
- Кто-то стучит.
- Из нас троих у нее были самые хорошие уши.
Марк помчался к двери: к ним редко кто приходил. Он вернулся и прошептал;
- Там дяденька.
Арон сразу подумал, что это Оствальд. В такой поздний час это мог быть только он. Но, еще не
выйдя в переднюю, Арон понял, что ошибся, это точно не Оствальд, Марк знал его, и, будь это
действительно Оствальд, Марк ни за что не сказал бы "дяденька".
У дверей стоял Тенненбаум. Он пожелал всем доброго вечера и спросил, не помешает ли он, а то
он может прийти и в другой раз. Арон провел его на кухню. Немного погодя, когда Ирма с
любопытством заглянула к ним, Арон сказал:
- Подожди, я скоро.
Тенненбаум этим не смутился. Может, он не исключал, что его вообще сюда не впустят, а у него
была просьба. Для начала он, однако, выразил сожаление, что они вот так, совершенно потеряли друг
друга из виду. Несколько странно получается, учитывая долгую и в общем-то приятную совместную
работу. О себе он может лишь сказать, что последние месяцы были весьма удачными, торговая
компания, о которой Арон, без сомнения, помнит, сейчас вполне преуспевает, чего он, со своей
стороны, желает и Арону в его делах.
- Жаловаться не могу, - сказал Арон.
Он взглянул на часы, и тогда Тенненбаум перешел к делу:
- Как я слышал, вы сейчас работаете для русских властей.
- Правильно слышали.
- А нельзя ли полюбопытствовать, чем вы там занимаетесь?
- Сперва, пожалуйста, скажите, в чем ваша проблема.
Тенненбаум ожидал транспорт. Из Западной Германии в Западный Берлин. И опасался, что при
переезде через русскую зону могут возникнуть сложности. Вот почему нужен человек, который мог
бы замолвить за него словечко, точнее говоря, раздобыть для него разрешение. Разумеется, не за
красивые глаза, сказал Тенненбаум, у него есть возможность отблагодарить Арона за услугу, а
мелочностью он никогда не страдал.
Арон подумал, что такие недостойные хлопоты нужны лишь мелкому торговцу, крупному они ни
к чему. Он долго молчал, и не потому, что хотел помочь Тенненбауму, а потому, что хотел, чтобы
Тенненбаум думал, будто он размышляет. Но на самом деле я просто сидел и пялился в стенку, а он
сидел совсем тихо, чтобы не мешать мне.
Потом Арон сказал:
- Вы ведь знаете, как я рад что-нибудь для вас сделать, но вы пришли в неблагоприятный
момент.
- Как это понимать?
- Между нами говоря, господин Тенненбаум, я уже кой-кому помог. Не насчет транспорта, а по
другим делам. Выбивал для них разрешение. И последний раз это было месяц назад. Вы должны
понять, что я не могу каждые два дня чего-то просить у русских. Кто я в конце концов такой? Да они
просто вышвырнут меня.
- А когда самое раннее вы могли бы попытаться?
Арон порадовался, что его выдумка хорошо сработала. Он говорит, что получил гораздо больше
удовольствия, чем если бы просто выставил Тенненбаума за дверь. Он ответил:
- Не раньше чем через два месяца, да и то вряд ли. Причем неизвестно, сумею ли я вообще вам
помочь. Я еще ни разу не пытался устроить разрешение на проезд.
- Нет, - сказал Тенненбаум, - так долго я ждать не могу. Очень жаль.
Когда он ушел, Ирма снова начала играть. Но имя Оствальд никак не шло у Арона из головы. Ах,
говорил он себе, если б это Оствальд постучал ко мне в дверь. Он представлял себе их встречу во
всех подробностях: подвести черту под всеми неладами, из-за отсутствия иных друзей желание
увидеть Оствальда становилось все более крепким и неотвязным. Пусть даже выпивка поднялась в
цене, он говорил себе: нас связывала не только выпивка, по вечерам мы могли бы сидеть и
разговаривать, браниться, обсуждать положение дел в стране, а Марк мог бы играть, или спать, или
гулять с Ирмой. Он тосковал даже по их совместному молчанию, утверждая, что Оствальд
принадлежал к числу тех людей, само присутствие которых действует как лекарство почти от всех
болезней.
В ближайшее воскресенье он пошел к Оствальду. Самое страшное, что может случиться, - это
если Оствальд оттолкнет протянутую руку, объяснив это разными причинами. Арон решил в этом
случае сказать следующее: "Если виноват я, прошу прощенья, если виноваты вы, забудем об этом. А
может, вы предложите что-нибудь еще?" И тогда ответ Оствальда все бы прояснил, но дверь открыл
совершенно незнакомый человек. Первая мысль, которая мелькнула у Арона: это его новый друг.
Арон сказал, что хотел бы поговорить с господином Оствальдом, и человек провел его в гостиную.
Никаких признаков Оствальда не было и там. Арон еще никогда не бывал в этой квартире. Он глядел
по сторонам, покуда незнакомый человек не спросил:
- А когда вы его видели в последний раз?
- Он что, исчез?
- Нет.
Но прежде чем ответить на вопрос незнакомца, Арон начал припоминать и подсчитывать. Что-то
здесь было не так, это он сразу почувствовал. Незнакомец представился как брат Оствальда, звали его
Андреас. Он начал расспрашивать об отношениях между Ароном и его братом. Арон отвечал через
силу. Он хотел увидеть самого Оствальда или услышать слова, которые развеют его опасения, а
вместо того сплошные расспросы. Незнакомец сказал:
- Извините, что я интересуюсь, кто вы такой. Мой брат умер.
Все остальные, совершенно уже ненужные слова Арон воспринимал через пелену слез, вскоре
заплакал и Андреас. Он теперь живет здесь и унаследовал все имущество как единственный
оставшийся в живых родственник. Ему принадлежит в числе прочего и несколько коротких писем, а
большую часть сведений о своем брате он получил от чужих людей и соседей. Еще он рассказал, что
его брат с детских лет был для него человеком почти недоступным, сложным, запутанным, склонным
к необъяснимым поступкам, но теперь он не хотел бы говорить о прежних временах. Господин может
ему не поверить, но последний раз он видел своего брата в тридцать третьем году, незадолго перед
его арестом. А после войны лишь письма, редкие письма, о жизни брата после войны он практически
ничего не знает, тот почти ничего не писал о себе; по сути, это были невыразительные и скудные
отголоски его жизни. А рассказы посторонних людей, как правило, отличаются неполнотой, и
картина, которую он пытался сложить из этих рассказов, представляется ему весьма
приблизительной. Он знает, к примеру, о работе своего брата в аппарате юстиции под надзором
англичан, потом, тоже неточно, о каких-то разногласиях, которые привели к увольнению. Далее он
сказал, что легко может себе представить, что его брат никогда не избегал споров и столкновений, он
и вообще никогда не стремился к примирению. Зато вполне заслуживающими доверия
представляются ему сведения о том, что его брат долгие месяцы после увольнения вообще ничем,
кроме алкоголя, не интересовался. Большинство соседей, независимо друг от друга, утверждали, что
все это время он каждый вечер заявлялся домой в подпитии, ни с кем не общался, а вот откуда
заявлялся - этого никто толком не знает. Лично он, брат покойного, полагает, что именно там и
следует искать ту роковую причину, которая спустя несколько месяцев привела его брата к
трагической смерти.
Как бы то ни было, но однажды - многие жильцы дома заметили эту внезапную перемену -
брат его полностью освободился от алкогольной зависимости. Люди рассказывали, что он вдруг
начал следить за своей наружностью, одеждой, за тем, как он выбрит, и вообще за своим внешним
видом, похоже, он собирался начать новую жизнь. И действительно, он поступил на службу одним из
четырех адвокатов в адвокатскую контору неподалеку от Курфюрстендамма. Хороший заработок,
реальные перспективы на еще лучший, рассказывал Арону брат Оствальда, если верить словам
коллег, он мог счастливо и благополучно проработать в этой конторе до конца своих дней. Никто не
допускал даже и тени возможности, что дела примут такой оборот, и вдруг, как гром с ясного неба,
- самоубийство. Газ.
- Вы можете это хоть как-то объяснить? - спросил Андреас. - Что побудило его это сделать?
- Нет, я появился в его жизни, когда он пил, - ответил Арон. - Не раньше и не позже.
Андреас произвел на Арона не очень приятное впечатление. Позднее он даже начал утверждать,
будто этот человек был ему антипатичен, несмотря на пролитые слезы; ведь у таких людей положено
плакать, когда умирает родственник. По словам Арона, брат Оствальда был как-то раздражен,
вероятно, вспомнил о своих подозрениях по поводу запоев покойного. Он прямо сказал:
- Значит, вы можете мне объяснить, почему мой брат пил?
- Вы в войну чем занимались? - спросил Арон.
- Я был солдатом.
- А он провел семь лет в лагере.
- Это я знаю, - удивленно отвечал брат, - но при чем тут лагерь?
Арон встал и прошел через все комнаты, он искал какой-нибудь портрет Оствальда, но не нашел
ни одного. Брат несколько раз спрашивал, что он ищет. Арон же вернулся домой. Печаль долго не
оставляла его. Ирме он ничего не сказал.
Она только видела, что он начал пить без остановки и пил до тех пор, пока не кончались запасы
спиртного. Но и в пьяном виде он ничего ей не рассказывал, будто Оствальд был какой-то тайной.
Впрочем, к печали с самого начала примешивалась неудержимая злость. Господи, какой упрямый
идиот, думал он, какой безответственный поступок! Разрушил то, что ему не принадлежало, скрылся
туда, куда за ним невозможно последовать. Относясь с полным пониманием к любой перемене
настроений, Арон все-таки думал, что Оствальд зашел слишком далеко. По какому праву он
уничтожил радость, которую его жизнь доставляла другому человеку? По какому праву он
уничтожил надежды, которые другой сохранял лишь из любви к нему, по какому праву он обратил в
ничто столь многое? (Должен признаться, что Оствальд даже из-за своей добровольной смерти не
стал мне ближе. Ну конечно же я верю, что Арона к нему влекло, иначе с чего он стал бы так
подробно обо всем этом рассказывать? Уж не так интересна была эта любовь. Но мне не удается
перебросить мост к их отношениям. Все рассказы Арона об Оствальде неизменно окрашены неким
лирическим началом, прочувствовать которое мне трудно, я мог бы сделать это, лишь зная объект
любви.)
Немного спустя, когда, еще не оправившись от смерти друга, Арон пришел после работы домой,
Ирма встретила его с лицом, предвещавшим несчастье. У нее был непривычно серьезный взгляд, она
даже отказалась от обычной церемонии встречи, которая состояла из поцелуя и вопроса, все ли в
порядке.
- Что случилось?
- Иди, посмотри на Марка.
Арон ринулся в комнату мальчика. Марк лежал в постели, лицо его было закрыто мокрым
платком. Арон снял платок и увидел следы драки. Глубокие царапины на распухшем лице, красные и
синие пятна, один глаз вообще заплыл, другой еле-еле приоткрыт, а ведь Ирма уже приводила его в
порядок. Она тихо сказала:
- Грудь и руки тоже все в синяках и кровоподтеках. Может, надо было вызвать врача?
- Выйди, пожалуйста, - попросил Арон.
Он сел на край постели, взял Марка за руку и, стараясь говорить не слишком взволнованно,
спросил:
- Кто это был?
Марк не ответил. Арон повторил свой вопрос еще и еще раз, с каждым разом все нетерпеливей,
но тут Марк заплакал. Арон погладил его и, чтобы успокои
...Закладка в соц.сетях
