Жанр: Драма
Воспоминания необразумившегося молодого человека
... Анне очень даже по вкусу, ей пришлось немного поругаться для виду.
Должен признать, я шлепнул ее не голой рукой, а ударил по ляжкам дневниками Стивена
Спендера (издательство "Акт Сюд", 518 страниц, 160 франков).
По этому поводу мне бы хотелось позволить себе небольшое отступление о
сравнительных достоинствах различных авторов для подобного применения. Очевидно, что
"Рассерженные" и иже с ними будут слишком легки, слишком быстры или же слишком мягки
для этого, за исключением, может быть, Дени Тиллинака, идеально подходящего для настоящей
крестьянской взбучки; или Мишеля Деона, если речь вдет о примерном наказании на
ирландский манер. Также следует избегать и кирпичей вроде Сулитцера или Франсуазы
Шандернагор, вполне способных оставить на теле некрасивые синяки. Не впадая в
противоположную крайность - например, книги издательства "Минюи", то чересчур колкие,
то чересчур сухие, - мы найдем идеал где-то посередине между квантитативной сагой и
торопливыми опусами молодежи. Отсюда следует неоспоримое достоинство книг издательства
"Акт Сюд", узкий формат которых удобен, когда берешь книгу в руку и бьешь ею наотмашь по
заду: эффектно и не слишком жестоко. Вот вам лишнее подтверждение того, что
авангардистские книги представляют собой великолепное орудие наказания.
Я уговорил Жан-Жоржа устроить празднование его дня рождения у него дома. Поскольку
его это утомляло, я сам обзвонил всех и пригласил, якобы чтобы сделать "сюрприз"
имениннику.
В обеденное время Анна нанесла мне визит. Она всхлипывала, и я подумал, что она пьяна.
Она кинулась в мои объятия. Только что умер, ее отец. Она проплакала весь день. Я заставил ее
выпить воды и приложил руку к ее пылающему лбу. Глупо, но ничто так не заставляет меня
чувствовать себя влюбленным, как вид плачущей женщины. Я могу не дрогнув наблюдать, как
исчезают цивилизации, пылают города и взрываются планеты. Но покажите мне слезинку на
женской щеке, и вы можете вить из меня веревки. Это проявление моей гебефрении. (Значение
слова можете проверить по словарю.)
Тем не менее Анна пришла к Жан-Жоржу, чтобы развеяться. Я был ужасно рад, несмотря
на то что опасался их встречи с Викторией. Как обычно, я нашел лазейку из этой ситуации.
Находить лазейки-это один из моих многочисленных талантов. Я спец по всякого рода
запудриванию: запудриванию следов, запудриванию мозгов... и т. д.
Как отличить настоящих друзей? Настоящие друзья всегда зовут тебя по фамилии. У
Жан-Жоржа соберутся вес мои лучшие друзья. И в воздухе будет витать сплошное Маронье. Я
обожаю нашу компанию: как и у любого сборища близких друзей, у нас нет никаких причин,
чтобы встречаться. Одна беспричинность.
"Сюрприз" - день рождения Жан-Жоржа прошел в точности так, как ожидалось: мы
перебили и переломали в его доме решительно все. Хрустальные бокалы швырялись о стены
"по-русски". Паркет раздолбан каблуками-шпильками. Одно из кресел в стиле Людовика XV
развалилось вследствие неумеренного раскачивания на нем последующих поколений. И
наконец гвоздь программы: Виктория, въехавшая во двор на тачке и врезавшаяся в небольшой
фонтан в виде статуи восемнадцатого века. Это была поистине отличная вечеринка.
Мне только непонятно, почему Анна так преждевременно ушла. То, что она была
несколько подавлена горем, я прекрасно понимал. Но какого черта она даже не попрощалась со
мной? Тем не менее все началось так хорошо: на ней было самое восхитительное из ее платьев
- облегающее, с круглым вырезом спереди, чтобы можно было любоваться ее пупком и белым
животиком. Она была похожа на Нэнси Синатру с обложек старых маминых пластинок. Наше
появление было эффектным. Но очень скоро я почувствовал, что что-то не так. Анна меня
избегала. Стоило мне подойти к ней, как она тут же начинала разговор с каким-нибудь типом. Я
начал пить, не разбавляя. Нас было человек пятьдесят. Из динамиков доносились звуки
"Murmur" - лучшего альбома R.E.M.
Тут же нарисовались легавые: на нас жаловалась вся улица. Полицейские не ожидали, что
распоясавшаяся ватага увлечет их в гущу празднества, девушки стащат с них форменные
фуражки, а в каждую руку им дадут по бутылке шампанского. Они не долго сопротивлялись.
По крайней мере, Жан-Жоржу удалось избежать штрафа. Однако какие у нашей полиции
аппетиты! Можно подумать, французскую полицию держат на голодном пайке: они умяли два
торта, а один из них - я сам видел - распихивал по карманам тонкие сигары.
Виктория и Жан-Жорж много целовались. Глядя на них, я крепче сжимал свой бокал и
начинал искать Анну. Она танцевала в соседней комнате. Мне в голову пришла идея: я пошел
поменять компакт-диск. Нам не повредит станцевать какой-нибудь медляк: я вставил в
проигрыватель "Stand by me". Быть может, она поймет мой тонкий намек.
Но Анна не хотела больше танцевать. Она заявила, что заметила мои маневры с
Викторией, что ей все известно и что она ненавидит медленные танцы. Хотя с Викторией я
только поздоровался, а она в ответ пожала мне руку. Что я мог сделать? Откровенно говоря, это
легкое прикосновение совершенно не стоило того, чтобы поднимать из-за него бучу. Как бы то
ни было, я пошел танцевать медляк с Эстель, той самой бывшей подружкой Жан-Жоржа,
которую я встретил в Венеции. Она едва держалась на ногах.
После этого Анна исчезла. Что за комедия! Она же пропустила все самое главное.
Жан-Жорж въехал в гостиную на белом коне, переодетый в викинга, и ручной пилой разрезал
свой именинный торт. Я порезал палец осколком стакана, выдавил капельку крови в бокал и
разбавил газировкой: все по очереди отведали моего розового "Тейтингера" высшего сорта,
урожая 1975 года. Главред одного модного ежемесячного журнала предложил руку и сердце
двум девушкам, которые оказались знакомы между собой, и ему пришлось спешно покинуть
вечеринку.
Я скучал по Анне, но, обидевшись, в течение многих часов оттягивал нашу встречу.
"Рита Мицуко" ошибались: любовные истории имеют счастливый конец. Иначе это уже
не любовные истории, а романы (или песни "Риты Мицуко").
Похороны отца Анны: ослепительное солнце, приподнятое настроение, птички щебечут
на деревьях. Меня не ждали. Прием был прохладным, слезы -чуть теплыми. Вокруг сплошной
бомонд. Отовсюду слышались сдавленные смешки. Анна прошла мимо меня, даже не
поздоровавшись. И тогда я протянул ей свой подарок: труп моей кошки, убитой тем же утром
из ружья. Все присутствующие были скандализованы. Слишком много смертей для такого
чудесного дня. Мой подарок Анна не приняла, но в глазах ее промелькнула благодарность.
Церемония прошла быстро: наверное, священник торопился на поезд или кто-то еще ждал
своей очереди лечь в могилу. Я представил себе эту длинную очередь (явно более длинную, чем
очередь перед кинотеатром, где люди стоят друг за другом). Я незаметно покинул собрание,
чтобы похоронить свою кошку где-нибудь в сторонке. Ее труп начинал смердеть. Я завернул ее
в двойной разворот раздела "Экономика" газеты "Монд", а затем собственноручно стал рыть
глинистую землю. Много позже я вернулся домой, напевая "Strawberry Fields Forever", и
обнаружил там Анну, сидящую на половике под дверью. Она ждала меня уже час. Насколько я
помню, мы не договаривались о встрече. Я спросил, что она здесь делает.
- Я могу войти? - спросила она.
- Зачем? - ответил я. (Три вопроса подряд.)
- Ты что, так меня ненавидишь? (Уже четыре.)
- Ты что, не можешь поговорить прямо здесь? (На десятом вопросе я вкачу ей
стендалевский поцелуй.)
- Марк, почему ты такой злой? Что я тебе сделала? Ты уже неделю не показываешься на
глаза, а потом строишь из себя клоуна: что ты себе воображаешь? Мне плохо, я думаю о тебе
постоянно, как ты этого не понимаешь?
Она задала десять вопросов, и я исполнил обещание, поцеловав ее жадно, взасос. Она
плакала, но следует признать: у нее был трудный день. Я предложил ей поехать в Прагу на моей
машине. Там была революция. Подарить себе на каникулы революцию - что может придать
больше остроты любовным отношениям?
Я вытащил Анну на пустынную площадь Согласия, как в финале "Аравии" (Aden Arable).
Она настояла на том, чтобы взять с собой собаку ее отца; из-за этого нас не пустили в
"Крийон". После чего я попробовал пробиться в "Автомобиль Клуб", но там не пускали уже с
женщинами... С отчаяния мы отправились обедать в Енисейские сады, в них больше
открытости. Тем не менее нам пришлось пройти туда через заднюю калитку.
Франсуа М. здорово нас посмешил. Анна сидела надувшись, опустив голову в тарелку с
карпаччо. Жак А. просто валился с ног от усталости. Он ничего не ел. В меню были песочное
печенье "Пуалан" и валюта объединенной Европы. Я толкнул ногой под столом Анну, но попал
по ноге Франсуа М. Он, очевидно, решил, что это был жест с ее стороны, потому что заговорил
с ней об одиночестве верховной власти, одновременно подливая ей в бокал красного вина. Жак
А. разлагался прямо на глазах. Метрдотель произвел отвлекающий маневр, пролив на мои
кроссовки "Найк" гуакамоль.
Я поднялся из-за стола и отправился в туалет. Усевшись на толчок, я понял, что мой зад
посредством этого стульчака соприкасается с задами всех великих людей, которые сидели на
нем до меня. Я представил, как они сидели здесь, размышляя о грядущем устройстве мира, как
они тянутся за бумагой. Меня преисполнила гордость. После этого я мог умереть спокойно.
Мне вспомнилось, что при Старом Режиме король срал в присутствии своих придворных.
И почему только эта традиция не сохранилась до наших дней? Если бы Президент Республики
каждый вечер срал в прямом эфире по телевидению, его, без всякого сомнения, уважали бы
несколько больше. Я поделился этими размышлениями с Франсуа М., который подавился от
смеха. Жак А. похлопал его по спине, и он выплюнул свой гуляш. Анна слегка повеселела:
миссия выполнена.
Когда я припарковал свой кабриолет перед отелем "Европа" на Вацлавской площади,
была уже полночь. Чехи рассматривали нашу машину. Лишь бы на Анну не пялились. (Чехи
пялятся.) Я выключаю газ.
С гидом в руке мы обошли все ночные заведения. Гид - громко сказано: это были клочки
бумаги с адресами, выписанными из газет и со слов нескольких друзей-журналистов. В кафе
"Славия" мы встретили Вацлава Гавела, который курил джойнт. Наконец-то хоть один
серьезный глава государства.
Чешские и словацкие дискотеки наводят тоску. Напоминают зимнюю спортбазу в
мертвый сезон. Однако бутылка водки стоит там тридцать франков. Нельзя иметь все сразу.
Каждый из нас выпил по одной.
Анна, покачиваясь, шла мимо статуй на Карловом мосту. Я брал ее голову в свои
закоченевшие ладони и целовал ее в кончик носа, и мы дрожали от счастья. По реке тихо плыла
лодка. У меня замерзли уши. Сидя на парапете, я смотрел на ветер, на звезды и на мерцающий
свет уличных фонарей. Анна прижималась ко мне и улыбалась. Я молчал. Нет нужды вам все
это описывать.
На следующий день, в четыре часа пополудни, я вышел из гостиницы, чтобы свершить
революцию. Площадь была черна от людей. Наблюдая движение истории, я пытался двигаться
вместе с нею. Чехи повсюду зажигали свечи в память о жертвах репрессий. Это напомнило мне
груду цветов на улице Месье-ле-Пренс, там, где погиб Малик Уссекин. На Западе траур одет в
цветы, а вот свечи веры ставятся прямо в грязь. Как долго они могут гореть? В тот момент,
когда я об этом подумал, налетел ветер и две свечи погасли.
От революции у меня засосало под ложечкой. Я вернулся в отель. Анна уже сидела в
кафетерии, перед ней на столе был приготовлен обильный брэкфаст: черствый хлебец, ломтик
ветчины не толще книжной страницы "Плеяды" и чашечка горького кофе. Стоит ли удивляться
падению коммунизма!
Я заказал "Пильзен" - лучшее в мире пиво. Не будем огульно критиковать все
достижения коллективизма. Разве иметь ошибочные идеалы хуже, чем не иметь их совсем?
Анна задавалась этим вопросом.
Прага бесновалась. Никогда раньше такого не видел: радостная манифестация. Да они и
сами этому поражались. Они давно отвыкли улыбаться. На улочках Малы Страны Анна
ускорила шаг, а потом отпустила мою руку и побежала вместе с пьяной толпой. Мы устроили
догонялки вокруг Замка. Я дал ей фору, чтобы полюбоваться, как ее волосы разлетаются при
каждом шаге. Несколько раз она чуть было не оторвалась от моей погони, и в те доли секунды,
когда она скрывалась из виду, я почувствовал, насколько моя жизнь была бы пуста без нее.
Даже эта революция не могла бы заменить ту, что творилась во мне.
Отель "Европа" считается лучшим в Праге. Какими же тогда должны быть остальные?
Ванна черная, простыни явно были совсем недавно использованы, а персонал отличался
редкостной недоброжелательностью. Надо бы вернуться сюда через несколько месяцев и
сравнить. С этой точки зрения могло бы выйти неплохое исследование "О результатах влияния
восточноевропейских революций на качество обслуживания в гостиницах-люкс". И куда только
смотрят ученые?
Анна хотела поменять деньги в банке, но я ее отговорил: курс на черном рынке гораздо
более выгодный. Я подошел на улице к одному чеху, но он не внял моим просьбам. Вместо
этого он указал мне место, где проводятся такого рода сделки. Через минуту мы повстречались
с одним очаровательным местным жителем, который поменял Аннины деньги по более чем
щедрому курсу. Я торжествовал. Однако мой триумф оказался недолгим, поскольку Анна,
пересчитав купюры, обнаружила, что мил-человек вручил нам пачку туалетной бумаги,
прикрытой сверху лишь одной-единственной купюрой. Разумеется, тем временем этот тип
куда-то испарился. Несмотря ни на что, я объяснил Анне, что эта бумага еще может
пригодиться нам в отеле. Кто знает. Кроме того, кафкианская сторона этого приключения
очевидна. А разве великий Франц не был уроженцем Праги? Все это будет нам отличным
воспоминанием, когда мы вернемся в Париж, сказал я ей, возмещая сумму, которую она из-за
меня потеряла. Потом мы пошли напиваться, особенно я.
Прага - самый красивый город в мире после Биаррица. Это Венеция без общих мест, Рим
без итальянцев, Париж без приятелей. Один недостаток: очень уж холодно. Нам повезло
пережить там великие моменты горячей людской солидарности. Демократизация в какой-то
мере послужила нам обогревателем.
Бродя в толпе, я подытоживал собственное положение: в тот момент я вовсю открывал
для себя большую любовь, как жители Праги открывали для себя свободу. Впервые в жизни я
чувствовал, что женщина может быть для тебя не только тюрьмой. Этому способствовала и
обстановка. В то время как Вацлав Гавел воплощал в себе путь выхода из тоталитаризма, Анна
казалась мне антидотом против супружеской скуки. Я снова ощущал свою созвучность
окружающему миру. Пиво лилось рекой, я сжимал Анну в своих объятиях и благословлял
революцию. Люди начинали разговаривать друг с другом, головы начинали кружиться,
женщины-раздеваться. Я старался ничего не упустить: любое воспитание чувств, возможно,
предполагает наличие вокруг революции. У Фредерика Моро это была революция 1848 года,
Марк Маронье подбирал то, что ему осталось.
Часть пятая. От пустоши до буквы
Я никогда не мог смотреть
на плечи молодой женщины,
чтобы у меня не возникла
мысль создать с ней семью.
Валери Ларбо
Каждый посту-, поступает
Как он знает, знает, знает.
Chagrin d'amour
Для меня нет ничего более мучительного, чем описания. Я задаюсь вопросом: а зачем они
вообще нужны? К чему объяснять, что в Ниме голубое небо, что пасти холодный, что сверчки
шуршат, а арены полны окровавленных быков?
Мы приехали сюда на свадьбу Жан-Жоржа и Виктории, но это еще не повод, чтобы
лишать себя посещения корриды. Анна грызет миндаль, и бык опускает голову. Анна
поправляет прическу, и тореро хочет выжить. Анна закрывает глаза, и убийство совершается.
Анна машет платком, и распорядитель корриды награждает тореро двумя ушами. Анна
массирует мне затылок: от попыток уследить за обоими зрелищами сразу у меня разболелась
шея.
Занятие любовью в грязи не лишено приятности, к тому же полезно для кожи. Я называю
это "одним ударом убить двух зайцев". Хочу поблагодарить вечернюю грозу, без которой все
это было бы невозможно, а также тучи, домик отца Анны, в котором мы укрылись, и всю
команду дождевых луж. Вдобавок я благодарю отца Анны за то, что он любезно скончался в
начале лета, дабы мы могли воспользоваться его загородным домом.
Анна безумно обожает все, что тает: шоколадное мороженое в жару, меня, когда во мне
просыпается нежность. И как перед ней устоишь? Она лузгает семечки под синим небом.
Испанцы называют их "pipas". Это слово написано на пакетике, вызывая у меня забавные
фантазии. Мы загораем и то и дело наполняем собой бассейн. Я счастлив; ну что ж, тем не
менее я пытаюсь писать. Цикады трещат как маракасы.
В комнате пахнет чесночным соусом "айоли", оливковым маслом на салатных листьях и
маслом "Монои" на женских грудях. Мы слушаем компакт-диски. Ненавижу компакты. Они
никогда не заезживаются. Они стерилизуют музыку. Слушать лазерный диск - все равно что
трахаться в презервативе. Безопасно. Джи-ми Хендрикс вовремя умер.
Любой, кто хочет мало-мальски понять общество, непременно должен часок посидеть с
блокнотом и ручкой на краю танцпола в ночном клубе. Тут есть все: и классовые
взаимоотношения, и способы соблазнения, и кризисы культурного (или сексуального)
самоопределения, и групповая терапия. Всякий социолог, не изучивший вдоль и поперек
ночную жизнь больших столиц, не достоин своего звания. Впрочем, для того чтобы экзамены
по социологии хоть сколько-нибудь отражали реальные познания, они должны были бы
проходить в Баладжо.
Это был краткий обзор теорий, которые я излагал вчера вечером в "Скатоле", небольшом
курортном заведении в Порт-Камарг, где мы провели восхитительно банальный вечер. Обожаю
курортные заведения: они успокаивают мой противоречивый разум. Когда на улице дождь, в
них можно встретить кого угодно. В то время как в хорошую погоду только настоящим
прожигателям жизни хватает безумия сидеть в четырех стенах. Что и требовалось доказать.
Это не единственная причина моего пристрастия к курортным ночным клубам. Помимо
финансового аргумента (за стоимость одной бутылки можно было бы купить для одного себя
целый бар), существует и такая очевидная вещь: все девушки красивы, когда они загорелые.
Особенно толстушки. Если б я был некрасивой женщиной, то поселился бы на Лазурном берегу
и сбрасывал вес на дискотеках под открытым небом.
Вчера вечером в "Скатоле" были одни супермодели. Какие красотки! Больше всего я
обожаю это желание уйти куда-нибудь с незнакомкой, которое возникает у меня в такие
моменты и которому я никогда не поддаюсь. Меня удовлетворяет уже само наличие этого
психологического комплекса. Я безвольный искатель приключений, мягкотелый романтик,
неудавшийся Ромео, трусливый пораженец, испуганный дезертир. Мне нравятся только
фальстарты.
Одно меня мучает: о чем мечтают эти красивые девчонки, сидящие между бородатым
продавцом футболок и дебильнорожим роллером? И как только они могут общаться, вращаться
и сообщаться с этими подонками? Поскольку я отказываюсь поверить в их глупость (глупая
девчонка не может быть красивой), мне приходится задать себе вопрос: НЕУЖЕЛИ ОНИ
ПОТЕРЯЛИ ВСЯКУЮ НАДЕЖДУ?
Я не люблю танцевать, потому что не умею. А девчонки умеют, инстинктивно.
Развевающиеся волосы, колыхающиеся руки, порхающие ресницы. Зашнурованные ботиночки,
платья с глубоким вырезом, темные колготки. Они меня убивают. Я потерял очки, а
близорукость делает меня оптимистом. Туман становится не просто живописным, он заставляет
меня воскреснуть в мире живых. К чему глотать грибы-галлюциногены: достаточно потерять
очки, чтобы увидеть жизнь в розовом свете.
А потом ко мне присоединяется Анна, прерывая эти догадки стаканом джин-тоника.
Ничего не поделаешь - она затмевает всех. На ней льняное платье нежно-розового цвета. Я
робко возвращаюсь в детство, в котором остались баскские игры в пелоту, соленый запах,
расписание приливов-отливов, ярмарочные гуляния перед фронтоном, леденцовые карамельки
в кафе "Вента", гортензии на площади Поль-Жана-Туле, черный гудрон на белых холщовых
туфлях... Я всегда буду возвращаться в Страну Басков, как пелота возвращается в чистеру.
Когда-нибудь я привезу Анну в Гетари.
В жизни бывает только одна большая любовь, все предшествующие ей любови - лишь
проба пера, а все последующие - наверстывание упущенного; любовь - это теперь или
никогда.
В этом старом доме я живу теперь с Анной постоянно, мы редко выходим.
Здесь я понял, что все наши трагедии проистекали оттого, что мы выходили из дома.
Внешний мир - для нас ад, а те, кто в нем бродят, - заблудшие тени. Паскаль прав: "Все горе
людей происходит лишь оттого, что они не могут спокойно сидеть в одной комнате". Нет
ничего прекраснее, чем запереться наедине с любимой женщиной. Больше всего на свете я
обожаю по вечерам чистить зубы рядом с Анной, по утрам находить ее колготки на спинке
своего стула, а днем ходить вместе с ней за покупками. Никакой фальшивый сентиментализм не
может сравниться с чувством, переполняющим меня, когда Анна в кухне напевает за чисткой
картошки. Никакой порнофильм не возбуждает так, как когда я вижу ее в ванной с глазами,
полными шампуня.
Альбер Коэн ошибался: любовь убивают не звуки смывного бачка. Ее убивает страх перед
скукой, который превращает наши пламенные мечты в отфильтрованные кондиционером
кошмары. На самом деле звуки смывного бачка убивают эту скуку, равно как и запахи
поджаренного хлеба, и старые летние фотографии, и забытые на ночном столике браслеты, и
дурацкая записка в кармане пиджака, от которой слезы наворачиваются на глаза. Лучшее
лекарство против повседневности-это культ повседневности во всей ее изменчивости.
Мужчины боятся супружеской жизни по одной-единственной причине: страх перед
рутиной. Этот страх скрывает под собой другой - страх моногамии. Эти парни никак не
способны предположить, что могут всю жизнь прожить с одной женщиной. Решение здесь
очень простое: надо, чтобы она была одновременно серой мышкой и путаной, женщиной-вамп
и лолитой, секс-бомбой и испуганной девственницей, сиделкой и больной.
Если женщина вашей жизни имеет бесчисленные воплощения, зачем вам идти на сторону?
И тогда ваша повседневная жизнь перестанет быть жизнью каждодневной.
Я смотрю на Анну, и что же я вижу? По утрам это зрелая женщина, растрепанная, с
хрипловатым голосом, которая умывается, слушая радио. Десять минут спустя это уже другая:
нежная подруга, которая сплевывает вишневые косточки в окно. Снова в кровати: Анна уже
третья - чувственная, пылающая плоть. И так далее. За одно утро я знакомлюсь с двумя
десятками разных женщин от примерной маленькой девочки, которая смотрит телевизор, жуя
жвачку за оттопыренной щекой, до вульгарной секретарши, полирующей ногти у телефона, а
между ними - депрессивная истеричка, которая умирает от беспокойства, неподвижно глядя в
потолок, и романтичная любовница. И как я могу, скажите на милость, от этого устать? Не
нужно придумывать никаких обманов, запутанных уловок и стратегий, чтобы заставить мою
любовь разгореться с новой силой: Анна -это целый гарем в одном лице.
Сегодня утром произошло нечто странное: я убил Анну. Она мыла посуду, а я вошел в
кухню с ружьем в руке. Она мне улыбнулась и сказала, чтобы я прекратил дурачиться, что это
опасно, но я заставил ее замолчать, ударив прикладом в висок. Сбитая с толку, она упала на
каменный пол, так что я успел зарядить винтовку и выстрелить ей в живот. Она не долго
кричала: другая пуля попала в голову. После выстрела я рухнул на колени от боли. Господи
Иисусе, что на меня нашло? Сердце мое разрывалось, я укокошил мою единственную любовь и
теперь выл над ее распростертым телом. Наконец впервые в жизни меня постигло Горе...
То, что я только что тут наговорил, - совершенная ложь. Анна жива и здорова, вот она
несет мне кофе. Мы будем жить вечно и счастливо, и у нас будет много детей, которые будут
резвиться, обдирать коленки на скалистых пляжах в Бидаре, потом возмужают и будут сдавать
напрокат лодки. Анна с улыбкой обратила на меня два синих моря своих глаз, ибо прочла мои
мысли.
Влюбленный прожигатель жизни - это человек, который готов вот-вот перевернуть
страницу. Но как быть, если эта страница последняя?
Моссан-лез-Альпий, июнь 1990
22
Фредерик Бегбедер: "Воспоминания необразумившегося молодого человека"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
