Жанр: Драма
Ради сына
...то этот дом останется за Бруно, а Эмеронс и
дом Лоры разделят между собой Мишель и Луиза.
Я не долго думая включил в общее наследство и собственность Лоры. Но, как мне
показалось, это ничуть не удивило мосье Лебле. Тем не менее он все-таки попытался возразить:
- Но мадемуазель Лора...
- Мы с Лорой, знаете ли... - начал было мосье Астен.
Супруги снова переглядываются с понимающим видом.
- Да, да, я знаю, что вот уже пятнадцать лет вы живете в полном согласии.
Слово "согласие" звучит как-то странно.
- Одним словом, если я вас правильно понял, вы могли бы перебраться в дом напротив к
мадам Лоре?
Я остолбенел. Неужели они думают... Мне никогда не приходило в голову, что
самоотверженная преданность Лоры могла быть превратно истолкована и вну- шала кому-то
грязные мысли. Но все-таки, может быть, я ошибаюсь? Мосье Лебле, вероятно, хотел сказать,
что, оставив за собой второй этаж дома Омбуров, свой дом я смогу передать детям. Ну, если
этот человек, который, сам не принося никаких жертв, лишь злоупотребляет своим положением
пострадавшей стороны, если он думает, что я способен на такой поступок, он слишком
высокого обо мне мнения. Он просто переоценивает меня. Я пробую объясниться:
- Боюсь, я неудачно выразился...
Я сбиваюсь, и моя растерянность только подтверждает их подозрения.
- Прошу вас, мосье Астен, это нас не касается. Вы живете так, как считаете нужным.
Лучше давайте-ка Подведем итог. Мы должны безотлагательно женить наших детей, они
устраиваются здесь, и мы помогаем им, пока они не встанут на ноги. Они, конечно, наделали
глупостей, но, слава богу, им повезло - они родились в таких порядочных семьях. Когда мы
шли сюда, я говорил жене: "Все это неприятно, очень неприятно, но с мосье Астеном мы
можем быть спокойны - он все уладит".
Он все говорит, говорит, и у меня уже больше нет сил слушать его. Неужели я так никогда
и не избавлюсь от своей идиотской немоты, от этой привычки, где надо и не надо, чувствовать
себя виноватым и считать своим долгом расплачиваться за долги, которых я никогда не делал?
Стоны и вздохи отца Лебле, которые поначалу так забавляли меня, оказались хорошо
продуманным вступлением, рассчитанным на то, чтобы выбить меня из седла и добиться от
меня как можно больше уступок. Контора явно ликовала. Когда неприятности утрясутся, наше
родство только поднимет его авторитет в Шелле. Ему удалось провернуть неплохое дельце. Он
устроил своей дочке хорошо обставленный дом, с телефоном и садом в две тысячи квадратных
метров. Профессиональным взглядом он уже ощупывал стены и потолок.
- Нам надо еще зайти в мэрию, сделать оглашение, - добавляет он. - Послезавтра в три
- вас устроит? Хотя нет, простите, в три у меня свидание с клиентом. Если не возражаете,
встретимся в четыре часа. Мы с дочерью будем ждать вас в вестибюле, у знамени.
- Не могу, - отвечает мосье Астен, - у меня в это время занятия.
Мы договариваемся на послезавтра на одиннадцать при условии, если меня не задержит
Башлар.
У калитки мосье и мадам Лебле нервно пожимают мне руку. Мосье Лебле тихо говорит:
- Что же касается брачного договора...
Я отрицательно качаю головой, они повторяют мое движение, подчеркивая этим свое
великодушное бескорыстие. В нотариусе нет необходимости. Согласимся на общность
имущества супругов, установленную законом. У детей ничего нет за душой, они могут
надеяться лишь на то малое, что достанется им после меня.
Они ушли. Я хожу взад и вперед по гостиной. Я пытаюсь разобраться во всем. Чем
больше я думаю, тем сильнее горят у меня уши и тем яснее я понимаю, что мосье Лебле не
оговорился. "Вы могли бы перебраться в дом напротив..." Мой старый учитель Фортюна
называл это условно-требовательным наклонением. Конечно, в этой фразе содержался намек.
Хотя Лебле в их положении следовало бы помолчать. Очень следовало бы. Люди такого сорта
особенно дорожат внешними приличиями, они сделают все, чтоб скрыть постыдное
происшествие в собственном доме, но совсем не прочь поживиться за счет скандала, пусть даже
вымышленного, в чужой семье. Я пасую перед этими ловкачами. Они умеют безошибочно
уловить ваши слабые и сильные стороны, они искусно играют на ваших благородных чувствах
и на вашей растерянности. Они обладают даром ради собственной выгоды толкать человека на
поступки, на которые никогда не пошли бы сами. "Вы могли бы перебраться в дом напротив..."
И все бы сразу уладилось, прекратились бы сплетни, молодая чета с комфортом устроилась бы
в доме, из которого был бы выдворен ставший теперь лишним отец...
Этот делец ни перед чем не останавливается, и, если он так поступает, у него, видимо,
есть на то свои основания. Можно не сомневаться, он все взвесил, все рассчитал. Мне бы это
тоже не мешало сделать. Подведем итог, как говорит мосье Лебле. Итак, нам предстоит
гармонично разместить по ту и по другую сторону улицы мосье Астена, Лору и молодую чету
так, чтоб все жили, не мешая друг другу, не испытывая недостатка в средствах, в жилье и
любви. Положение удивительно напоминает задачу о переправе через реку волка, козы и
капусты. Рассмотрим все возможные варианты решения.
Первое решение. Уже отклоненное нами, но на котором мы все-таки остановимся из
принципиальных соображений: молодожены устраиваются без нашей помощи. Но у них нет ни
денег, ни квартиры - вообще ничего. Мосье Астен остается в своем доме без сына и без
хозяйки. В доме напротив будет умирать от голода Лора. Данное решение никого не
устраивает.
Второе решение. Молодые живут во втором этаже дома Омбуров. Если даже они будут
платить за квартиру, Лоре этих средств будет недостаточно. Мосье Астен остается у себя
полузаброшенным, так как Лора, которая со спокойной совестью воспитывала своих
племянников, теперь уже не сможет - как и в предыдущем случае - прислуживать своему
зятю и жить на его средства, не вызывая кривотолков. Из тех же соображений он бы сам не
решился ежедневно ходить обедать к мадемуазель Омбур. Кроме того, в глазах всех
окружающих он прослыл бы эгоистом, который не захотел ничем поступиться ради своего сына
и позволил своей и без того очень небогатой родственнице пожертвовать последними крохами.
Я бы, конечно, мог питаться в семье своего сына, но тогда, спрашивается, чего ради сыну
переезжать напротив?
Третье решение. Бруно и Одилия переезжают в дом Лоры. Лора отдает им последнее, чем
она владеет, и переезжает ко мне. Комментарии излишни.
Четвертое решение. Молодожены устраиваются в моем доме, мы живем вместе. Что
скрывать, это решение соблазняет меня больше всех остальных. У него есть чудесное
преимущество: будущее наших детей, о котором говорил отец Одилии, стало бы и моим
будущим, возместило бы все мои жертвы. Но устраненной из нашей жизни Лоре остается
только одно - умереть от истощения. Молодая хозяйка обойдется без ее помощи, если даже
она и поладит с Лорой. С другой стороны, мой дом трудно разделить, и мы будем вынуждены
жить вместе. Очень трудно разделить спальни, в доме их только три: спальня мальчиков,
спальня Луизы и моя. Для того чтобы устроить молодых, кому-то надо уступить свою комнату.
Может быть, разместить их в гостиной? Решение малоприемлемое. В крайнем случае я мог бы
принести себя в жертву и переселиться в комнату мальчиков, мы спали бы там с Мишелем в те
редкие дни, когда он бывает дома. Но мне только что сказали в лицо: мое присутствие здесь
будет нежелательным. В семейной жизни ни молодожены, ни старики не любят лишних
свидетелей. Никого особенно не прельщает посторонний глаз. У них свои вкусы, свои
развлечения, свои друзья, свой распорядок дня, они по-своему хотят устроить свою жизнь, и
мое присутствие будет связывать их, если только они вообще не перестанут со мной считаться.
И в том и в другом случае счастье наше будет ложным, а я испорчу им рай.
Пятое решение. Молодая чета остается в моем доме одна. Места ей будет достаточно. За
Мишелем и Луизой можно сохранить их комнаты. Я буду жить, как того страстно желает мосье
Лебле, в доме напротив. Не будем считаться с тем, что мне придется пожертвовать своими
привычками, дорогими воспоминаниями, собственным домом; я этого еще не сделал, конечно,
но знаю, никому, кроме меня, это не причинило бы боли. Рассмотрим два варианта этого
решения:
а) мы живем отдельно, Лора сдает мне второй этаж;
б) мы живем вместе. В первом случае мы возвращаемся ко второму решению, только в
несколько измененном виде, осложненном сплетнями. Во втором - дело ограничится
фиктивным браком, в который вообще никто не поверит.
Решения нет.
Я не ошибся, решения действительно нет. Нет ни одного приемлемого варианта. Но
подождите, кто это хихикает там? Ах, это вы, Мамуля, вы снова твердите: "Если бы вы
женились на Лоре..." Конечно, фиктивный брак, пусть и зарегистрированный, остается
фиктивным. А впрочем, фиктивный ли, фактический ли - результат один. Вот почему я в ту
минуту не обратил на это внимания. Мне было сказано: вы могли бы перебраться в дом
напротив к мадам Лоре. Разумное указание. Женщина без средств, но с домом; мужчина со
средствами, но без дома! Изворотливый Лебле сразу нашел необходимое решение.
Смейтесь же, мосье Астен. Подумать только: единственный раз в жизни волку захотелось
капусты, а ему подсовывают козу. Смейтесь же, смейтесь. Столько лет противиться браку с
Лорой и в конце концов жениться на ней! Когда я скончаюсь и мой хладный труп опустят в
могилу, по обе стороны от меня - от их общего супруга будут покоиться мои жены,
сестры-свояченицы, а Мамуля, посмеиваясь, будет подталкивать меня локтем в бок.
Домой возвращается Лора, из ее сумки торчит ботва морковки. В крайнем случае утешим
себя мыслью: "Пеликан несет мне пропитание. Пока он здесь, мне не угрожает опасность
остаться с пустым зобом. Но нам, видимо, будет очень недоставать голодных птенцов". На
хорошо смазанных петлях бесшумно открывается дверь. В комнату входит Лора, она кажется
еще более тоненькой и опрятной в этом платье, которое после смерти матери она выкрасила в
черный цвет. Ее гладкий лоб прорезывает морщина. Лора протягивает мне маленький конверт
для визитных карточек.
- Бруно утром оставил это для вас.
В конверте сложенная вчетверо и нацарапанная шариковой ручкой записка. Читайте,
мосье Астен, если только это будет под силу вашим глазам:
"Ты знаешь, папа, я не умею много говорить, а уж тем более водить смычком по
чувствительным струнам. И потому я решил лучше написать тебе и сказать
откровенно, что я не могу раскаиваться в том, что произошло между мной и Одилией.
Ты согласен со мной? Ведь если бы я раскаивался в этом, хотя бы даже для вида, это
уже было бы плохим предзнаменованием. Я хотел тебе еще сказать, что понимаю, как
некрасиво я выглядел вчера, но уж так все получилось, зато ты, папа, вел себя так
благородно, что это невозможно забыть".
- Он и мне оставил такую же, - говорит Лора.
Хватило бы и одной. И даже лучше бы обойтись совсем без записок. Разорвем ее, к чему
ее хранить? Она только будет смущать нас, она уже и сейчас смущает. За все, что я сделал для
сына, он вознаграждает меня коротенькой запиской. Вознаграждает и вдохновляет на новые
подвиги. Как просто быть сыном и как непомерно сложно быть отцом! Уже почти час я топчусь
на одном месте, думаю, передумываю и не знаю, на что решиться, как заново устроить свою
жизнь. Настоящее счастье обычно далеко от тех представлений, которые мы составляем о нем.
Старый оракул оставил мне и такой завет: следите за Бруно, но на некотором расстоянии. Бруно
будет жить не слишком далеко, не слишком близко от меня, ни со мной, ни без меня, я буду
держать его на некотором расстоянии, на расстоянии тридцати метров. И незачем так долго
ломаться. Посмотрите на женщину, которая стоит сейчас перед вами, разве она думает о себе,
разве главное для нее в том, как сложится ее собственная судьба? Вы же думаете только о себе
и уже пятнадцать лет делаете все возможное, чтобы она потеряла мужество. Она все отдала
вашей семье. Вы считаете делом чести до последнего сантима платить свои долги, так
заплатите же и этот долг, чтобы не чувствовать себя подлецом.
Лора уходит в кухню, в свое святилище. Чтобы преисполниться к себе уважения, думайте:
"Теперь ничего не поделаешь, я уже пообещал Лебле устроить детей в своем доме". Чтобы
вдохновить себя, думайте: "Плачу все-таки я", - и тешьтесь этой мыслью. Чтобы подбодрить
себя, думайте: "Ничего, это совсем рядом. Мамуля так все хорошо видела со своего
наблюдательного пункта".
А затем поднимитесь к себе в комнату. Взгляните на портрет вашей матери, чей светлый
образ навсегда остался жить в вашей памяти, на эту женщину, которая имела на вас такое
большое, вероятно даже чрезмерное влияние в молодости, но которая в конце своих дней, перед
тем как умереть, уступила свое место другой. Думайте: "Теперь наступает моя очередь". И чтоб
вам было легче, даже просто легко, попробуйте обмануть себя хоть на минуту и думайте: "О
какой жертве может идти речь? Те, кто приносит себя в жертву, черт возьми, надеются
вознаградить себя в чем-то другом; значит, в глубине души эта жертва их устраивает".
ГЛАВА XXVIII
Я слышу "да-да" Бруно, который снова разговаривает по телефону. Просто диву даешься,
какой поток советов и наставлений обрушили на него брат, сестра, товарищи, хотя
большинство из них сами нетерпимы к критике. Ожесточение, с каким люди набрасываются на
тех, кого они считают несчастными, напоминает мне ненависть, с какой крестьяне уничтожают
маленьких безобидных ужей, называя их в оправдание себе ядовитыми.
- Представь себе, нет, - кричит Бруно, - я в восторге.
Я знаю, что приводит в восторг Бруно: скоро он будет отцом. Я знаю также, почему он
счастлив: он не слишком высокого мнения о себе. Как можно быть уверенным в женщине, если
она не видит в тебе залог своей безопасности? Лучше всего, чтобы она родила от тебя ребенка.
Жена при муже, словно рыба-прилипала; она крепче с ним связана, если он одаряет ее ребенком
- в свою очередь прилипалой при матери.
- Цинизм? В чем ты увидел цинизм?
Можно не сомневаться, он разговаривает с Мишелем. Как говорила моя мать:
"Излюбленный прием лицемеров - называть искренность цинизмом, так же как глупцы
называют правду парадоксом". Бруно сухо прощается и вешает трубку. Он снова входит в
гостиную. И бросает мне:
- Мишель убежден, что я сделал Одилии ребенка, чтобы заставить тебя согласиться на
наш брак. И ему, видите ли, жаль меня! А тебя он не жалеет за то, что ты его сделал? - Он тут
же успокаивается, понимая, что в его положении лучше помолчать, и лишь буркает: - Он
звонил из кафе у вокзала. Приехал вместе с Луизой. Я съезжу за ними.
Все ясно. Их интересует, какие я принял решения. Бруно старается ни во что не
вмешиваться; он не задает никаких вопросов, во всем полагаясь на меня. Я сказал ему, что
устрою их у нас дома, но и словом не обмолвился о себе. Мишель правильно сделал, что
приехал: возможно, мне надо будет ему кое-что сообщить.
Двух дней на размышление, оказалось вполне достаточно. Сегодня воскресенье, Лора у
себя, ну что ж, перейдем улицу: я проситель, пусть она это поймет, я должен подчеркнуть это,
мне следует разговаривать с ней в ее доме, а не у нас, чтобы она не чувствовала своей
зависимости.
Мне не пришлось даже звонить. Целая куча коробок из-под шляп, из-под обуви, всякого
тряпья, никому не нужных реликвий ожидает прихода мусорщика у открытых дверей.
Лора наконец решилась очистить шкафы и комоды, распродать старьевщикам и
антикварам весь скарб, который в течение полувека хранила у себя мадам Омбур. И
заставленная комната теперь, когда из нее вынесли большую часть мебели, выглядит
совершенно иначе.
- Осторожно, не забудьте про кошку! - кричит Лора.
Кашу, который незаметно прокрался за мной, бросается на врага, а тот прыгает на комод в
стиле Людовика XV и, изогнув спину, шипит. Лора спешит на выручку. Она в брюках и
кофточке: этот костюм теперь уже кажется ей удобным, но она не отваживается появляться в
нем у нас. В этой не стесняющей ее одежде она... я даже затрудняюсь найти подходящее
слово... она, право, соблазнительна. Жизель была моей ровесницей. Мари тоже. Лора на десять
лет моложе меня. Это ее преимущество. Что ж, в общем это будет не так уж плохо.
- Я оставлю его детям, - говорит мосье Астен и, схватив собаку, выбрасывает ее на
улицу и закрывает дверь.
Для начала неплохо. Лора, заинтригованная, смотрит на гостя, а тот в свою очередь с
волнением смотрит на нее. Она на десять лет моложе меня, и все-таки ей уже тридцать пять:
исчезло то препятствие, каким была для меня ее молодость; фигура у нее чуть-чуть расплылась,
она держится теперь увереннее, появились первые морщинки, эти морщинки не очень старят,
но лишают свежести недолговечную красоту фарфоровых лиц, зато улыбка становится более
открытой и мягкой, как у женщин, возле которых немолодые мужчины вспоминают, что и они
были детьми. Ну что ж, одним доводом больше, ведь тот, кто уже что-то решил для себя,
находит тысячи доводов, которые, нарастая друг на друга, образуют снежный ком. Но этот
последний заставляет меня решиться. Я готов очертя голову броситься в воду.
- Лорочка, я хочу задать вам вопрос, который вы, вероятно, сочтете довольно странным.
Лора широко открывает свои светло-голубые глаза. Ну что ж, смелей! Возьмем краски
поярче, чтоб расписать эту ширму, за которой скрываются мои далеко не горячие чувства.
- Нет больше в живых вашей матери, за которой вы так самоотверженно ухаживали до
последней минуты, а теперь вот и дети разлетаются в разные стороны. Мы оба с вами теперь
одиноки.
- К вам это не относится.
- Ну нет, вы сами знаете, что свекру не ужиться с молодой четой. Не стоит искушать
судьбу и надоедать им своей нежной любовью.
Лора показывает пальцем на потолок, откуда больше не свисают веревочки мадам Омбур.
- Вы хотели бы поселиться наверху? - спрашивает она.
- Почему наверху? Нам и внизу будет неплохо.
Она лишь слегка вздрагивает.
- Вы хотите жениться на мне? - спрашивает она. - Вы теперь хотите жениться на мне?
Неужели терпение ее уже истощилось? Как часто тот, кто слишком долго живет одной
мечтой, в ту минуту, когда мечта становится явью, испытывает разочарование. Но
непреоборимое смирение берет верх.
- Вы хотите спасти бедную Лору...
Как неумолимо жестока жизнь, которая отдает ее судьбу в мои руки. Постараюсь по
крайней мере сделать вид, что это она должна решить мою судьбу.
- Я могу, конечно, попросить комнату в лицее. Ничто не принуждает вас приютить меня,
если вам этого не хочется.
Лора смеется.
- Будем откровенны, Даниэль.
Она оглядывается, ищет, чем бы занять свои руки. Хватает подвернувшийся ей кусок
замши и теребит его.
- Пять лет назад вы не женились из-за Бруно. Вы любили Мари. Меня же вы не
любите... Вы просто питаете ко мне добрые чувства. Но я и не требую от вас большего.
Теперь она старательно вытирает китайскую вазочку, на которой и так нет ни пылинки. И
добавляет:
- Я все равно остаюсь в выигрыше, Даниэль. И потом, уронив на пол свою пыльную
тряпку:
- Прошу вас, не осуждайте меня. Я понимаю, что мне не следовало соглашаться так
быстро. Но к чему разыгрывать комедию, раздумывать! Я не умею бороться за свое счастье. Но
я не хочу и отказываться от него.
- Лора... - шепчет мосье Астен.
- Не говорите больше ничего, - просит Лора. - Только изредка повторяйте вот так мое
имя, и этого будет достаточно.
Вот и все. Все кончено. После Лии Иаков женился на ее сестре Рахили, но, чтобы
получить ее в жены, он должен был четырнадцать лет отработать на ее отца. У нас роли
переменились.
- Кстати, - говорит мосье Астен, - Мишель и Луиза приехали.
- Мне на всех не хватит обеда, - восклицает Лора, - надо будет сбегать к мяснику.
Она убегает, а я перехожу улицу. Бруно разворачивает машину, чтобы поставить ее в
гараж (он ездил на вокзал на "аренде", а не на своей малолитражке). Мишель и Луиза уже
вышли из машины, они стоят рядом, и мой лейтенант затянутой в перчатку рукой вынимает
запутавшийся в волосах сестры маленький желтый листок, сорванный осенним ветром. Он
замечает меня, целует и спрашивает вполголоса:
- Значит, они обоснуются здесь? Ты сдашь Бруно дом в аренду?
- Ну а куда же им деться? - говорит Луиза.
- Арендный договор лишает дом всякой ценности. У папы ничего не остается. Мне после
окончания военной службы нечем будет заплатить за "туфлю".
"Туфля" на жаргоне студентов Политехнической школы - это та сумма, которую они
должны после окончания школы возвратить государству, если хотят освободиться от взятого
при поступлении обязательства отслужить десять лет в армии. Для студентов его выпуска эта
сумма выражается в двух миллионах. Не стоит возражать, мое великодушие тоже не лишено
эгоизма. Ответим спокойно:
- Частные предприятия нередко авансируют своим инженерам эту сумму. В крайнем
случае я могу занять.
- А что будешь делать ты? Что станет с Лорой? - снова спрашивает Мишель.
Бруно запирает гараж. Подходит к нам. Он прислушивается к моим словам.
- Мы с Лорой, право...
И снова не слишком веские доводы:
- Вы все уже встали на ноги, бабушка умерла, нам больше не о ком заботиться, мы
можем остаток дней провести вместе.
Они удивлены и в то же время обрадованы. Рады за Лору, рады за меня. Они даже не
спрашивают, поженимся ли мы с Лорой, - это само собой разумеется.
- Конечно, - говорит Луиза. - Ни ты, ни она не Должны оставаться в одиночестве.
Остаток дней... взаимные заботы, домашний уют в обмен на ежемесячный заработок, и
нежаркие супружеские объятия по ночам - на что еще можно рассчитывать в сорок пять лет?
А впрочем, всю эту обыденность тоже нельзя не принимать в расчет. И только Бруно я,
кажется, не убедил.
- Неужели ты думаешь, что мы не смогли бы позаботиться о тебе? - говорит он глухо.
И мне снова приходится хитрить.
- Ну, если ты мне будешь нужен, мне стоит только открыть окно и позвать тебя.
Через десять дней они поженились. Лебле предлагали либо сыграть как ни в чем не
бывало шумную свадьбу, либо же, напротив, очень скромно отметить это событие где-нибудь
вдали от дома, на лоне природы, хотя бы в Эмеронсе. Их очень привлекала мысль - и это тоже
было рассчитано на зрителя, - чтобы в тот же самый день поженились и мы с Лорой. Мне
удалось убедить их, что свадьбу наших детей нам следует отпраздновать, употребляя
общепринятую формулу (кстати, она так облегчала составление писем, извещающих о браке) "в
тесном семейном кругу, ввиду траура", что Эмеронс меньше всего подходит для такого случая,
а двойная свадьба, не говоря уж о пошлости подобной затеи, отодвинула бы церемонию еще на
две недели, это в положении Одилии было бы весьма нежелательно. Мы выбрали субботу,
самый удобный день, когда происходит больше всего свадеб и когда помощник мэра
зачитывает статьи законов с быстротой, которая может сравниться разве что с поспешностью
раздаваемых священником благословений.
Сама церемония, если можно так назвать выполнение ряда формальностей, не вызывала у
меня больших эмоций. Мне показалось смешным, что в последний момент мадам Лебле решила
набросить на свою дочь, уже одетую в кремовый, почти белый костюм, крошечную вуалетку, и
я одобрил Бруно, когда он скомкал ее и засунул к себе в карман. Предоставляя своему
младшему сыну юридическую дееспособность, я дважды поставил свою подпись - сначала в
мэрии, потом в удивительно напоминавшей сарай церкви святой Батильды, куда я входил во
второй раз в жизни. Я стоически вынес поздравления друзей и соседей (мы все-таки были
вынуждены их пригласить), все те пустые стандартные поздравления и пожелания, непременно
выпадающие на долю родителей молодоженов и самих молодоженов, из которых двадцать пять
процентов впоследствии разводятся, двадцать пять процентов изменяют друг другу, двадцать
пять процентов мужественно терпят друг друга; если из последних двадцати пяти процентов
вычесть вдов и вдовцов, бездетные или чрезвычайно плодовитые пары, несчастных родителей,
чьих детей отняла жизнь или смерть, останутся редкие счастливцы. Моя мать говорила:
"Настоящие свадьбы - это золотые свадьбы. Ведь недаром в начале пути вам вручают именно
золотое кольцо как залог нетленного и вечного. Но золото - такой редкий металл..."
Тайная вечеря по случаю расставания с сыном, за которой последует неминуемая отставка
отца - ужин в ресторанчике на берегу Марны, - оказалась для меня невыносимо тяжелой. За
столом собралось пятнадцать человек: молодожены, мосье и мадам Лебле, две их младшие
дочери, другой Лебле - крестный новобрачной, его супруга и их дочь Мари, Родольф -
крестный Бруно, его супруга, Лора, Мишель, Луиза и мосье Астен. Последний для приличия
съел лишь кусочек жареной утки, поковырял вилкой салат с орехами, кажется, отведал еще
чего-то; я не удержал в своей памяти все блюда, заказанные не иначе как в расчете на аппетит
Гаргантюа. Выпил я и того меньше: вино вызывает у меня мигрень. А голова и без этого была
тяжелая. Мосье Лебле лоснящимися от жира губами советовал своей дочке воздерживаться от
вина.
- Из-за... тебе понятно, деточка? (Теперь, когда на ее пальце блестело обручальное
кольцо, плод греха уже не казался греховным.)
Мари поддала жару. Бесстыдство, чтобы придать себе больше уверенности, не упустит
возможности осудить безрассудство. Она со смешком заметила:
- Ну еще бы, ваша деточка оказалась такой понятливой.
Я думал: "Одилия теперь вошла в нашу семью. Астены все-таки совсем другие люди". Но
в душе я не очень верил в это.
- Не возражаете против кесарева сечения? - сострил Родольф, собираясь разрезать
воздушный пирог.
Все дружно расхохотались. Но смех тут же оборвался, потому что мосье Астен, этот
нелюдим, этот угрюмый человек, не смеется над своей невесткой. Он чувствует себя таким
одиноким за этим столом, где уже закурили первые сигары; он весь поглощен своими думами.
Он смотрит на сидящую рядом Мари, которая так и не вышла замуж за Ролана, на свою дочь
Луизу, которая тоже не вышла замуж за мосье Вара
...Закладка в соц.сетях
