Жанр: Драма
Масло в огонь
...у, а зачем же, если ему нечего скрывать, он тогда побежад?
- А может, он просто не хочет, чтобы знали, из какой постели он вылез, юбочник
проклятый!
Папа отрывисто взмахивает рукой, давая понять, что инцидент исчерпан. Сквозь туман
начинают пробиваться едва заметные пятна света - огоньки деревни. В застылую тишину
врезаются разные непонятные звуки. Дорога вот-вот перейдет в улицу Общинных Вольностей
- там, где от нее отходит Лионское шоссе, перед опасным поворотом, у самого столба, на
котором висит знак с большим S. Сноп света перемещается с востока на запад, подметая шоссе,
высвечивая кусок стены, целиком занятый двумя огромными фигурами официантов - красной
и белой.
- Ты все же в жандармерию-то позвонишь? - ступая на щебенку шоссе, шепотом
спрашиваю я, когда проезжает машина.
- А думаешь, стоит? - с сомнением откликается папа. До самого дома он не решается
этого сделать, и тогда я, преисполненная гордости и радости от того, что предупрежу бригаду,
на свою беду, снимаю трубку.
- Подними-ка руки, теперь повернись! - Я поворачиваюсь перед зеркалом, вделанным в
платяной шкаф, то левым боком, то правым, то прижму подбородок к плечу, то заведу глаза,
чтобы полюбоваться собой со спины, анфас и в профиль. В платье моем, конечно, есть что-то
деревенское - и материя, и особенно, крой, до мелочей повторивший одну из старательно
вырезанных из папиросной бумаги выкроек, которые после употребления становятся годными
только там, куда-царь-пешком-ходил. Но тогда никто не мог мне этого сказать и меньше всех
моя матушка, которая, зажав в руке мел, а во рту - десяток булавок, созерцала свое
произведение, не находя в нем ни малейшего изъяна - ни в кокетке, ни в уродливом круглом
вырезе, который она еще раз выверила с точностью до миллиметра.
- Да будешь ты стоять спокойно!..
Я в последний раз попробовала подпрыгнуть и низко присела, почти до самого пола.
- Повернись... подними руки... - Последняя проверка. Может быть, левое плечо чуть
высоковато? Нет, это я так криво стою...почти не двигая губами, глухо произнесла мама.
Мадам Колю вытащила изо рта булавки и воткнула их по одной в синюю бархатную
подушечку. Я не оговорилась: мадам Колю. Именно она, та женщина, что способна перебить
всю посуду (посуду мадам Колю, разумеется). Такое впечатление, что, угрюмая, по горло
замурованная в блузке, она следит, вздыхая, за той, другой, разглядывает ее в зеркале, стоя
позади меня - позади их дочери. Я тоже разглядываю ее, враждебно и ласково одновременно,
скрывая тревогу за детскими выходками. Мадам Колю! Нынче ночью она спала уже, когда,
позвонив в бригаду, я проскользнула в спальню, которая - в доме^ где никто не курит! -
насквозь пропахла табаком. И при этом, сама же за завтраком, как только папа ушел собирать
положенные взносы, позволила себе устроить небольшую сцену ревности.
- Ты хоть вернулась-то не слишком поздно? - осведомилась она. - Никак не пойму,
что за удовольствие таскаться следом за папашей. Одному богу известно, что он там может за
это время про меня наплести! Видно, ты никогда не поймешь, что он тебя использует! Пока он
держит тебя в подчинении, он держит и меня... Где хоть вы шлялись-то?
Коварный вопрос. И расплывчатый ответ:
- Мы пошли в ту сторону, а потом вон туда. - Я приучила себя осторожности ради
никогда и ничего не повторять одному из них о том, что говорил или делал в моем присутствии
другой. Об Ашроле ей говорить нечего. К тому же он совершенно не должен ее интересовать, а
молва и так до нее все донесет.
Последняя наивность! Не успеваю я стянуть платье, как молва заявляет о себе
торопливым стуком каблуков, и Жюльена врывается к нам в сопровождении Люсьена, который
в этот час должен был бы возиться со своими гайками у Дюссолена.
- Слыхала, что говорят-то? Будто Клода забрали! Люсьен сейчас только узнал в
гараже...
Матушку словно тряхнули изо всех сил. Чуть не проглотив последние оставшиеся во рту
булавки, она выплевывает их.
- Клода!.. Ты спятила! - выкатив глаза, с трудом выговаривает она. - За что? Кто
забрал?
- Да муж твой, черт побери! Спроси у Селины - она ведь тоже там была.
Мама еще больше бледнеет, но бледнее всех становлюсь я. Теперь все связывается
воедино: запах табака, место, где мы встретили Ашроля, папин возглас, перевернутое лицо
матушки, торжествующая улыбка Жюльены, счастливой, оттого-что-причинила-боль,
искреннее изумление этого болвана Люсьена. И точно пелена спала с глаз ее , как сказано в
Священном писании. Точно ресницы градом посыпались к моим ногам. Клод! Это
ничтожество, которого папаша Аво заставлял в прошлом году жениться на своей беременной
дочери, а он смылся, сославшись на то, что крошка Шезель-де в таком же положении, и, раз он
не может взять их обеих, нет у него оснований предпочитать одну другой! Эта смазливая рожа,
с первого взгляда на которую ясно, что он вполне способен задрать юбку даже монашке! Так,
значит, это - он! Бедная мамочка, значит, Клод для тебя тот "он", о котором все мы думаем, о
котором я думаю уже сейчас, когда представляю себе, что со мной будет через пять лет.то со
мной будет через пять лет... тот "он", то личное местоимение, которое предшествует
появлению имени и освещает все внутри нас! Наверное, я смешна, но любовь все еще
представляется мне светлым таинством, каким является для детей Дед Мороз, а при мысли о
том, что за этим скрывается, во что она, видимо, превращена здесь, о чем, как ты знаешь, мне
нетрудно догадаться, ноздри у меня начинают трепетать, словно воздух вдруг стал слишком
густ. Но самое, самое ужасное сейчас даже не это, а молчание, которое нас разъединяет, лицо,
меняющееся на глазах, взгляд, обвиняющий меня в содействии какому-то низкому поступку.
Ох уж эти ваши истории! Если и говорить и молчать - в равной мере для меня рискованно, что
же я должна делать? Разве я что-нибудь знала? А папа? Но если он знал, зачем же он позволил
мне позвонить, - ведь он же... О господи, какой беспросветный круговорот!..
- Так что, Селина? - звучит напряженный, как натянутая струна, мамин голос.
Единственный выход. Изображать полнейшее неведение. Свести эффект от случившегося
к минимальным, насколько это возможно, последствиям. Вернуться вспять.
- Да что ерунду-то говорить? - бормочу я. - Никого папа не арестовывал, у него и
права на это нет. Мы просто сообщили, что кто-то - похоже, Ашроль, - завидев нас, скрылся.
Папа вообще ничего не хотел говорить жандармам. Это я позвонила...
- Не крути! - встревает Жюльена. - Ты еще забываешь сказать, что он ранен.
- Ранен! - взвывает матушка. - Твой папаша стрелял в него?!
Ее всю трясет. Грудь вздымается, круглится, выпирает. Хватит с меня. Я начинаю в свою
очередь злиться.
- Он, должно, сильно ноги поранил, когда грохнулся на кучу битого стекла. Странные вы
тоже! Специально же придумали дозорных, чтоб они сообщали, если что где заметят. Зачем
Ашроль побежал-то?
- А как же - ведь там была его лампа! - заливается матушка. - Почему именно его
лампу тогда нашли?
- Правильно: сначала лампа, - подхватывает эстафету Жюльена. - А после - слежка.
Ясно как божий день.
- Да не кипятитесь вы так, - вставляет Люсьен. - И я скажу, как Селина: с чего это он
бросился бежать? Почему отвечать отказывается?
- Болван! - гаркнули на него Жюльена и матушка одновременно. Наш рыженький так и
остался стоять с разинутым ртом. А матушка бросилась к вешалке.
- Ладно, я знаю, что теперь делать. Гляди за рагу, дуреха ты этакая. Да подливай время
от времени воды на крышку кастрюли.
- Ты куда, Ева? - осведомляется Жюльена.
Ни звука в ответ. Хлопает входная дверь. Ева уже несется по улице - она схватила
пальто, но осталась в домашних туфлях и забыла сумку. Жюльена приподнимает занавеску.
Матушка бежит, надув яростно вздымающуюся грудь, так стремительно перебирая ногами, что
можно подумать, разделив ее возраст пополам, будто каждой из них не больше семнадцати лет.
- Беги, беги, кошечка! - тихо произносит Жюльена, проведя языком по кончику зуба.
В тоне ее столько ненависти, что муж оторопело смотрит на нее. Бедный Люсьен!
Механика чувств, право же, слишком сложна для его почерневших лап, досконально знающих
все детали коробки скоростей.
- Куда твоя подружка-то дунула? - спрашивает он шепотом.
Жюльена во весь рот улыбается. Верно, при слове "подружка". Матушка моя, конечно, ей
небезразлична, и прежде всего потому, что она - жена моего отца. За столько лет наверняка
все затянуло слоем дружеских чувств. Так эскимо покрыто слоем шоколада, а внутри оно
холодное-холодное, потому и откусывать его можно только малюсенькими кусочками.
Трошиха притворяется, будто и не замечает, что я здесь - бессловесная, прямая, точно
воткнутый в землю кол. Вдруг она оборачивается и вскрикивает:
- Батюшки, а суп-то мой! - И добавляет, уже стоя на пороге: - Соображаешь-то ты
мигом, да объяснять тебе надо год. Понимаешь, Ева и Клод...
И она утопляет указательный палец в кулаке. Трош, потеряв терпение, хватает ее за руку.
Но он не может схватить ее за язык.
- Да он просто последний, чего ты! - шипит она. Бесполезно, Жюльена! Все. Когда
коробочка полна, сверху уже не добавишь. Я тянусь к медному крану, наполняю стакан водой.
Вода чистая, светлая, чуть подрагивает. Я отпиваю глоток, брызгаю чуть-чуть на крышку
кастрюли и резко выплескиваю остаток обратно в раковину. Надо срочно действовать, хватит
спать. Я должна догнать маму, прежде чем она доберется до жандармерии - она ведь именно
туда и побежала, я в этом уверена. Она - пешком. Может, мне удастся догнать ее на
велосипеде.
Нет, не догнать мне ее. Слишком намного она ушла вперед. Она уже в двадцати пяти
метрах от трехцветной вывески. Она бежит, бежит под осуждающими взглядами кумушек,
которые считают, что женщина может позволить себе бежать только при чрезвычайных
обстоятельствах. (Больно уж "все ходит ходуном", верно? К тому же медленная поступь
придает обстоятельности, как бы говорит о привычке хорошенько все обдумывать, о том, что
такую полуприличную часть тела, как ноги, держат в узде.) Но маме на все плевать. Она бежит.
Она даже не останавливается, услышав: "Колю... Отставить!" - пересекает сад, где, как
солдаты, выстроились пятьсот недавно пересаженных сюда груш, и исчезает в караульной.
Идти за ней я не решаюсь. В любом случае одного ее присутствия здесь довольно, чтобы все
все поняли: поздно. От правды никуда не уйдешь: Ашроль, который впервые повел себя, как
рыцарь, и промолчал, наверно, имеет на это право. Но ее надо бы призвать к благоразумию. Я
вне себя от ярости. Прохожу перед жандармерией, немного дальше поворачиваю и снова
прохожу мимо, делаю петлю по площади, возвращаюсь... И слышу наконец то, чего больше
всего боялась: смех. Он доносится до меня из окна, нарастает, становится непереносимым, и
как раз в это время появляется матушка, красная как рак.
- А ты что здесь делаешь? - кричит она, чтобы скрыть смущение. - Рагу все сгорит.
Я кружу и кружу без всякого толку в поисках отца, а главное, желая понять, откуда
доносится смех, который на мгновение смолкает при моем приближении и возобновляется у
меня за спиной. За несколько минут он облетел деревню, влез во все щели, добрался даже до
тех, кого эпидемия гриппа удерживает на пуховых перинах. Смех разносит по домам
почтальон, разъездной бакалейщик, объезжающий ферму за фермой на своем грузовичке с
товарами; работники, которые, повесив на шею кнут вместо галстука, везут телеги, полные
гнилых яблок; смех летит по полям. Отлично продуманный маневр! Кто хоть немного смеется,
тот меньше дрожит. Разве случалась когда-нибудь в Сен-Ле такая смешная история? "Сначала
бродяга, потом Простачок, потом Ашроль... Желаете поджигателя? У нас их сколько хочешь -
на любой вкус! Право слово, сторожа что надо! Вот уж кто, черт подери, ворон не считает! То
они чуть жандармов не арестовали, то, в другой раз, прихватили мэра на охоте, и наконец,
сегодня Войлочная Голова "накрывает" субчика - так тот оказывается любовником его жены".
Во всех углах я натыKiftocb на обрывки подобных фраз, которые говорящий не успевает
придержать, и забываю еще множество других, терзающих мне уши. Отца найти невозможно. Я
пробую пойти в сторону церкви и - о, ужас! - натыкаюсь прямо на группу людей,
сопровождающих Ашроля домой, на площадь, в одну из лавок, только что доставшихся ему по
наследству, где он живет со своими двумя сестрами, свирепыми старыми девами, у которых
язык как помело, но брату они все прощают. Задрав нос, Клод идет, прихрамывая, с
забинтованными лодыжками, опираясь одной рукой на доктора Клоба, а другой - на старшую
сестру, наиболее противную из двух, - она как раз рассуждает о добром сердце своего брата,
"которым пользуются дурные женщины". Завидев меня, она не умолкает, а наоборот, повышает
голос и принимается поносить моего отца - "нашелся ревнивец", матушку - я даже и
повторить не могу, что она говорит, и меня самое - "а эта соплюшка шастает всюду и, сразу
видать, не сегодня завтра тоже пустится во все тяжкие". В ту же секунду Рюо, который меня не
видел, я в этом уверена, потому что он - человек не злой, складывает руки рупором.
- Сен-са-ци-я! - кричит он на манер газетчиков. - Новый пожар в Сен-Ле. У одной из
деревенских баб загорелось в заднице!.. Поджигатель арестован.
Колокольня кренится. Я жму на педали и, петляя, уезжаю. Кажется, какая-то машина,
заскрежетав тормозами, чуть не наехала на меня.
- Селина! Остановись! Остановись, дурочка! - кричит кто-то в окно. Но нет, я
выправляю руль и жму на педали. Главная улица. Шантагас. Дорога на Луру. Склон Волчьего
Хвоста. Остановлюсь я лишь в тридцати метрах от вершины, совершенно без ног, развернусь и
ринусь вниз, не крутя педалями, со всей скоростью к тому далекому, ненавистному скоплению
шиферных крыш, над которыми где-то в вышине кружат и кричат галки.
Папу я обнаружила перед жандармерией. Он как раз усаживался на велосипед.
- Порядок, птичка моя! Хорошая погода, удачные дела! - крикнул он.
И тут же, не глядя на меня, сообщил, что выполнил всю намеченную программу. Из замка,
где он оговаривал с мосье Омом компенсацию, предложенную компанией, он совершил набег
на Сигизмунда, который не решался подписать контракт с "Анжевин" и после получасовой
беседы поставил свое имя под полисом "Сиканез". И в остальном тоже все шло как по маслу:
все шесть предъявленных квитанций оплачены клиентами, равно как и страховка, перешедшая
по наследству, да к тому же неожиданно удалось пристроить две серии "Капи". Наконец, и в
жандармерии новости неплохие... Ай! Я стиснула зубы.
- Как я и думал, - заметил папа, как бы мимоходом, самым естественным тоном, -
Ашроль вышел от какой-то женщины. Бригадир, естественно, не назвал мне ее имени. Я сейчас
зайду в булочную и вернусь.
Он спокойно жал на педали, благополучный отец семейства, кланяясь направо и налево
всем встречным, которые насмешливо оглядывали его, едва сдерживаясь, чтобы не предаться у
него на глазах неуместному веселью. Он и бровью не повел, когда Иппо со своей бандой
вереницей пронеслись перед ним, изобразив пальцами рога. И хотя бесстрастен он был, как
всегда, на сей раз в этом было что-то неестественное, а главное - тревожное. Так показалось и
Трошу, видевшему, как он спешился перед булочной, прислонил к каштану велосипед и
прямой, как палка, вошел к мамаше Гуриу. Трош выскочил из гаража и, подняв с тротуара свою
машину, поспешил положить ее на наши. Затем он вошел следом за нами в лавку, где остался
лишь один батон да круглые хлебцы и шестифунтовые караваи в больших конусообразных
корзинах из белых ивовых прутьев.
- Что же это за женщина из нижней части поселка, как по-твоему, Бертран? - сунув
хлеб под хлеборезку, изобразила недоумение булочница, толстая, серая баба, из тех, у кого жир
горчит, как у несвежего поросенка, из тех, что не упускают случая усугубить мучения жертвы.
Трош возмущенно скосился на нее. А на папином гладком, как стена, лице не отразилось
ничего.
- Женщина из верхней части поселка, - поправил он ее. - Бригадир только сейчас
сказал мне.
Угодливая усмешечка! Глядите, означает она, как я изо всех сил стараюсь не прыснуть со
смеху! Мамаша Гуриу одним ударом гильотинировала каравай и, заведя глаза к потолку,
швырнула кусок на весы, точно хотела взвесить всю глупость этого мира.
- Тютелька в тютельку! - провозгласила она.
Папа с пугающим спокойствием развернул салфетку, положил в нее взвешенный хлеб,
аккуратно завязал концы и стал ждать Троша, который тем временем схватил последний батон.
Вышли они вместе, не заплатив, а мадам Гуриу добавила по одной зарубке на палке Колю и на
палке Троша, висевших вдоль стен вместе со множеством других. Они одновременно уселись
на велосипеды и, зажав хлеб под мышкой, свободной рукою держа руль, согласно завертели
педалями - до самого нашего дома оба не проронили ни слова.
Жюльена как раз пропалывала свой дворик, выковыривая с помощью кухонного ножа
одуванчики, пробивавшиеся между камнями. Завидев нас, она сочла за лучшее ретироваться.
На какое-то мгновение наступила тягостная заминка, потом папа, избавившись от велосипеда,
прижал меня к себе и, перебирая мои волосы, двинулся к дому. Трош пошел следом, молча, не
давая никакого объяснения, которого, впрочем, никто и не спрашивал; мы тянули его за собою,
как тень, радуясь втайне, что он здесь. У двери - снова остановка, топтанье на месте,
подтягиванье брюк - жест, характерный для застенчивых людей в минуты гнева. Я покрепче
прижалась к отцу - ноги не держали меня, и он почти меня нес. Мама сбивала на кухне
майонез, рассеянно слушая известия. Обернувшись, она увидела мужа, дочь, соседа и
улыбнулась, показав все зубы до последнего, но избегая смотреть в глаза. Во всем остальном
она вела себя вполне непринужденно.
- Выпьешь белого вина, Люсьен? - спросила она. Предложение весьма неожиданное,
так как обычно у нас не подавали ни вина, ни напитков. Папа промолчал. Он сел, кошка
вскочила к нему на колени, я прижалась к плечу, а он правой рукою перебирал мои волосы,
левой же - гладил кошку. Люсьен, успокоившись, улыбался. Еще чуть-чуть, и все это станет
походить на очаровательную семейную идиллию. Но папа принялся рассказывать об утренней
эпопее, а мама - о каком-то блюде из риса с мидиями, запах которого наполнял комнату, и
возникло две отдельные беседы, налезавшие друг на друга и друг другу мешавшие. Наполнено
три стакана. Три, но не четыре. Правда, это объяснимо, так как хозяин дома не пьет ничего,
кроме воды. Но нормально ли, что на столе только два прибора - мой и матушкин: возле
одного салфетка в зеленом пластмассовом кольце, а возле другого - в голубом. Нет только
красного кольца Колю. Нормально ли, что матушка - виновница происходящего - держится с
этаким нахальным, издевательским видом, совсем как мадам Гуриу, только глаза другие - с
каким-то безжалостным огоньком, с жестокой уверенностью во взгляде? И нормально ли, что
папа - жертва - совсем уж необдуманно повторил, когда Трош поднялся:
- Да, чудненько. Сегодня все улыбаются! Хоть бы так было всегда!
Матушка раскрыла рот и целую секунду не могла закрыть, а Люсьен трижды моргнул
своими добрыми, коровьими глазами. Жалкий блеф! Кошка соскочила с колен хозяина, и я
увидела, как они трясутся, стукаются друг о друга, точно у детей, которые терпели-терпели, а
сейчас вот-вот написают в штанишки.
Первая пятница декабря. Первый морозец. Воздух такой чистый, что даже покалывает,
ночь прозрачна. Небо крепкое, блестящее, точно угольный срез. Никаких следов. Грязь на
дорогах застыла, как мрамор; трава щетинится под подошвами. Ни лягушек, ни сов - одни
забрались поглубже под ледовую пленку, затянувшую все водоемы, другие, продрогнув,
нахохлились, распушили перья и сидят в дупле или на заброшенном чердаке. Тишина стоит
редкостная; ни один звук не способен нарушить ее, и наши шаги - тоже: не в силах пробить ее
толщу, они рассыпаются, всякий раз тем самым подтверждая ее могущество и безграничность.
- Ну что, Селина, бумкает?..
Рядом со мной дышит мосье Ом - дышит глубоко, свежо, потом начинает изображать
паровоз и дышит горячо, - уф-уф! - выбрасывая в зимний воздух струйку голубого пара,
который тотчас сгущается.
- Идеальная погодка, верно? Дождь путает все расстояния, земля засасывает ноги.
Вообще можно заставить себя, дочь моя, но разве можно заставить себя получать наслаждение?
Правда, сегодня вечером все идет хорошо.
Для мосье Ома, разумеется, все идет хорошо. Для мосье Ома. Его пульс живо гонит кровь
по артериям, а размашистый шаг гонит его самого вперед, по дорогам; левый его карман
оттягивает ключ от башни, правый - педометр, который всегда при нем и после каждого рейда
выдает точную цифру, плюсуемую к общему счету, составляющему уже почти сорок тысяч
километров. Да, мы знаем, что землю можно обойти за сорок лет, если подсчитывать
пройденное расстояние. И про поэму о каблуке, в которой тоже заключен своего рода опыт, нам
известно. Подсчитывать расстояние - это еще не все: надо не забывать о том, что разнообразит
расстояние, что оживляет каждый метр, каждый поворот. Если шиповник благоухает - запиши
в блокнот; если пахнет навозом - тоже запиши. Так и узнаешь, какую власть имеют запахи.
Запиши, сколько ночей было лунных, сколько безлунных, сколько дождливых, сколько сухих.
Запиши, как носится обувь на сухих участках, как - на сырых; сколько выдерживают
веревочные подошвы, сколько - резиновые, сколько - кожаные. Запиши природу всех
шумов, всех криков, которые лишь во тьме обретают свое естество, всех - начиная от
дрожащей исповеди квакши до леденящего душу крика жертвы, настигнутой хищной ночной
птицей. Запиши, запиши, как часто встречался тебе прохожий (а лучше - прохожая), как он
вел себя ночной порой в темном лесу или на залитой луною поляне; запиши, каким образом и
насколько сильно проявлялся у него страх. Особенно это запиши. Ибо страх - хоть это и мало
кому придется по вкусу - можно сделать настоящей своей специальностью в этих зловещих
краях с глухими заборами, мрачными птицами, сухими стволами, похожими на чудищ, сырыми
кладбищами, где на могилах шуанов полыхают, голубовато мерцая, шальные огоньки. Ибо
страх - не ваш, вы уже не способны его испытывать, чужой страх - вот что вы так любите
исследовать, не правда ли, мосье Ом. И интерес этот зародился не вчера. Все из-за ночного
дозора... Кстати, запишите все-таки, крестный, что мне страшно, а особенно страшно сегодня
вечером. Я чувствую: ко мне приближается самое страшное. Но вам-то что до этого? И как вы
можете об этом догадываться? Я так привыкла выслушивать чужие жалобы, что разучилась
жаловаться сама. Что вы там говорите?
А мосье Ом все говорит, не умеет он вести внутреннюю безмолвную беседу, он говорит
на хорошем французском, слегка подпорченном каким-то неуловимым акцентом, он говорит:
- А ты, Селина, все же стервоза, или ты меня совсем за старого дурака держишь. Я уже
десятый раз спрашиваю тебя, все ли в порядке.
Вам же сказали, что все в порядке, мосье Ом. Шагаем дальше. Вы ведь изучаете состояние
не грусти, а страха. О чем это мы говорили? Ах, да... Это все из-за того случая, когда вас
назначили в патруль, - вы рассказывали мне об этом раз двадцать, - который обещал быть
приятной прогулкой, но вы тридцать лет назад возьми и заблудись во вражеском тылу, откуда
вам пришлось выбираться всю ночь, вы тогда весь лес, набитый островерхими касками,
избегали, пытаясь ускользнуть и не пострадать при этом, разве что перепугаться до полусмерти,
пережить страх чистый, зеленоватый (когда так уверен в своей гибели, что страх уже
приобретает цвет), раствориться в ужасе, потом избавиться от него разом, выплеснувшись в
панической истерике, приправленной жалкой боязнью штатского. Да, мосье Ом, вы можете
ходить с высоко поднятой головой, не пугаясь никого и ничего, что может вдруг возникнуть
перед вами, напрасно ожидая хоть крохотного толчка в сердце, холодка в спине, побелевших от
утраты привычного ощущения безопасности щек. Совсем не так шагалось капралу Ому,
который обязан был выяснить, пуст ли лес, и без сомнения спас бы товарища, если бы его не
охватил безумный, животный ужас, если бы он не приполз на животе через восемь часов после
атаки. Что было, то прошло. Шагаем дальше, крестный. Времена переменились: теперь вы
крепко стоите на ногах, вы богаты, влиятельны, вы выходите из башни, где храпело пятнадцать
поколений необузданных, жестоких людей, а ночь к тому же - эта ночь, как и все ночи, -
накладывает целительную черную повязку на тех, кто почему-то вдруг чувствует ножевую рану
в спине. Впрочем, и на меня тоже. Что это с ним - остановился? Предстоят телячьи нежности?
- Деревянная маска - вот кто ты, вылитый отец! Ты что же думаешь, я ничего не знаю,
когда вся деревня только об этом и говорит? Если бы тебя звали Мари-Анж, я показал бы тебе,
как дурить мне голову.
Внимание, Селина! Имя дочери он не произносит и дважды в год. Значит, он в самом деле
взволнован. И он не требует подробностей - он просто хочет разделить со мной ношу. И все
же это плечо, куда ты уткнулась носом, не стоит теплого желобка на груди твоей матери, не
стоит даже жилета твоего отца, кармашки которого всегда набиты рекламными календарями
компании. Но сегодня вечером тебе негде притулиться, нет места, где ты могла бы выплакаться,
и только хриплый голос шепчет тебе в ухо:*
- Маленький ты мой, пыжик... Ну, иди сюда, мы всех их распотрошим, всех, всех...
Всех, кто причиняет тебе боль.
Идем же наконец. От холода влажные веки начинает щипать. Для успокоения мосье Ом
достает фляжку. И буль-буль-буль (сегодня там виноградная водка)! Но от неловкости, дойдя
до перекрестка, он забудет об одной из своих наиболее укоренившихся причуд. Выбор пути он
предоставляет обычно ногам, а поскольку их у него две, он вынужден производить экспертизу:
если левая нога повернута влево больше, чем правая вправо, он и идет, куда она показывает. (А
лева
...Закладка в соц.сетях
