Рассказы

Эли Бар-Яалом
Рассказы:

Жизнь и царствование Феодоры Рыбниковой.
Жук Рабиновича.
Лунный витязь Крэлл.
Переведи меня.
Пусть ты найдёшь его....
Руки Сассаля в шерсти.
Румба негра.
Тажар Дажан де Нажан.

Жизнь и царствование Феодоры Рыбниковой
Эли Бар-Яалом

"Рыбниковы были одни из первых, они поселились там в одна тысяча шестьсот
девяносто первом, за тридцать три года до описываемых событий, они были даже ещё
не ссыльные, не беглые - просто, когда запахло жареным, подались туда, жили в
землянке, ели одну рыбу".

- Профессор, а про Беловодье объясните, пожалуйста.

Значит, так. Беловодье. Отличный вопрос. Беловодье, то-есть, собственно,
Беловодское царство, значит, вошло в поговорку как, собственно, первая
русская... эээ... утопия, скажем так. Само по себе оно особого счастья своим
жителям не принесло, да и просуществовало, собственно, всего... эээ... две
недели. Так. А то, что запомнилось в качестве легенды о Беловодье был,
собственно, процесс подготовки, скажем так, планирования этого царства, сейчас
бы сказали... эээ... стадия дизайна, как бы. И ещё тут существенна фигура той...
того человека, из-за которого всё это провалилось, ну, было много факторов,
конечно, но самой видной фигурой была, собственно, Феодора Первая, вольная
царица Беловодья. Да.

Это была на самом деле женщина простая, очень пожилая уже пряха, жена рыбака, у
неё и фамилия была Рыбникова, из старообрядцев. В этой истории все участники
старообрядцы, понятное дело, сосланные к Белому морю - отсюда и название
"Беловодье", собственно, от Белого моря - но Рыбниковы были одни из первых, они
поселились там в одна тысяча шестьсот девяносто первом, за тридцать три года до
описываемых событий, они были даже ещё не ссыльные, не беглые - просто, когда
запахло жареным, подались туда, жили в землянке, ели одну рыбу. Потом там на
побережье уже ссыльные староверы появились, точнее, переселенцы, в основном
мастера, строители разные, ремесленники... Рыбниковы для них были как бы
символом, значит, подобием идеала. А эта Федора держала себя очень гордо: жила
она с мужем в крайней бедности, но даже из этого ухитрилась делать, сейчас бы
сказали, политический капитал. Да. Муж у неё был фигура невзрачная, ни в каких
грандиозных задумках не участвовал, всё время проводил на берегу моря, можно
предположить, что жена им помыкала, как хотела...

Значит, в одна тысяча семьсот двадцать четвёртом году за раскольников взялись
как следует, работала инквизиция - это надо сказать, что в православной церкви
тогда тоже имелась инквизиция, её три года спустя упразднили как таковую...
Намечался приезд... эээ... провинциал-инквизитора Тихонова, этой фигуры очень
боялись, то-есть приезда этой фигуры, собственно. И появился план, дерзкий план
государственного раскола, то-есть объявления независимости от Санкт-Петербурга.
Этому способствовали слухи о болезни Петра Первого, который, собственно, страдал
заболеванием мочевых путей, сейчас бы сказали - хронической почечной
недостаточностью, да. Говорили, что смертельно, что плох царь. И вот беловодские
мастера муссируют такую бешеную идею - устроить царство... эээ... всеобщего
добра и справедливости, такого царствия небесного на земле, разумеется, со
старой верой в роли государственной религии. Естественно, такое государство
немыслимо без главы, без монарха; а у беловодцев на данный момент иерархии
никакой, даже духовенства нет - они же беспоповщина, у них все обряды проводили
обыкновенные грамотные крестьяне - они назывались "уставщики", вот.

Теперь возникает проблема, кого назначить этим самым монархом, ведь ни один
уставщик не может на это место претендовать, это было бы возвеличением
собственной персоны над другими, это не приветствовалось в общине. Собственно,
поэтому и прозвучал такой выбор - безграмотную старуху Рыбникову помазать на
царство. Отсюда это кажется абсурдным решением, но для них оно было наиболее
естественным, логичным. В качестве символа, конечно, такой идеал во плоти, что
ли. Они вложили в неё... они питали к ней... они - я хотел сказать, они
чрезвычайно на неё рассчитывали, она у них была чуть ли не мессианской фигурой,
так, что ли.

Всё очень быстро сделали. Вначале устроили собрание и всем народом присвоили ей
дворянское звание, это было, конечно, символически, никаких бумаг у неё и быть
не могло, но сила этого акта была потрясающей, к ней пришли на поклон, она их
приняла, как бы стала правителем, должностным лицом. Пишутся Беловодские
столбцы - уникальный документ, с множеством ошибок, но там перечисляются все
знатные роды, все уважаемые, конечно, крестьянские, ремесленные... эээ... те же
уставщики, их семьи, и таким образом как бы создаётся из ничего новое дворянство
Беловодья, по образцу российского. Дворянство столбовое, это название,
собственно, от слова "столбцы" и происходит, не от столба, конечно. И первой
столбовой дворянкой вписывается эта самая Феодора Рыбникова. Характерно, мужа её
не вписали, мы даже имени его точно не знаем, не то он Матвей, не то он Фёдор,
не то Иван - старик Рыбников, и всё тут. Да.

Дальше за две недели воздвигается потрясающий дворец, деревянный - там мастера
были со всех концов России выселенные, работали как по волшебству: правда, почти
ничего не осталось после пожара, но размах огромный, и очевидцы вспоминают, да.
В этом дворце при полном собрании всех видных поселенцев Федору коронуют... тоесть
мажут на царство под именем Феодоры, без всяких лишних красивостей.

К тому моменту слух о царстве, о проекте царства, идёт по всей губернии,
стекается масса народу, возникает что-то вроде города - всё это за считанные
недели. То-есть было пустынное место, стало людное царство, и старуха Федора,
собственно, всему этому хозяйка, монарх.

Муж её, Рыбников, всё это время остаётся вне дел, он в доме нежеланный гость, в
новом дворце - тоже, он мог вообще прозевать весь ажиотаж, несколько суток
ночевал на берегу, вернулся домой - а там бах-тарарах, была землянка, стал город
и дворец. Это, конечно, был шок, он пытался выяснять отношения, как бы свои
права устанавливать, она его при всей челяди по щеке ударила и велела прогнать.
Он, естественно, как человек мягкий, незлобивый, взял невод и отправился на
берег, вернулся уже после драматической развязки.

Эээ... вот. В Архангельске, конечно, всем этим развитием были весьма недовольны,
ошарашены даже, слали курьеров в Петербург, потому что непонятно было, как со
всем этим разбираться... они там к подобным масштабам не привыкли. Это для них
был как новый Стенька Разин, только без единого выстрела. Со временем, конечно,
они бы разобрались и это новоявленное государство уничтожили бы, но, собственно,
конец наступил раньше: Беловодское царство погубило само себя.

То-есть это, собственно, была сама старуха Федора: у неё от власти закружилась
голова, она самодурствовала, они искренне терпели, потому что верили, что у неё
есть предназначение, так сказать, свыше... И тут она делает шаг. Она требует
прижизненной канонизации. То-есть чтобы её причислили к лику святых, вешали
повсюду её иконы и почитали как ни меньше ни больше - морскую владычицу.

Вот последней соломинкой эта самая "владычица морская" и была. Беловодцы были
очень терпеливые, к культу личности им не привыкать в любом случае, но здесь
пахло кощунством, причём как бы двойным кощунством, что ли. С одной стороны,
владычица морская - это же Пресвятая Дева Мария, Stella Maris, вы же помните,
да. То-есть как бы Федора уравнивает себя с Богородицей. С другой стороны, на
побережье бытовал такой культ... эээ... неофициальный, как бы, скорее
языческого, ненецкого происхождения - культ Золотой Рыбы. Он никак христианской
вере не мешал, вроде как вот в домовых верили, в леших, вот такого рода был
этот... эээ... культ. Эта Золотая Рыба как бы и была морская владычица,
приносила успех рыбакам, всё такое.

Возмущение тут было колоссальное, переросло в бунт - тоже бескровный, тут народ
всё-таки был глубоко верующий. Мастера сами сожгли дворец, который они же и
построили, город разрушили, народ разбежался, всё так же в одночасье, за деньдва.
Федору не тронули, она убежала в свою старую землянку, через несколько дней
снова вернулся муж... По-видимому, они дальше там оставались в одиночестве,
неизвестно, что с ними дальше случилось, как они жили, когда умерли.

А среди разбежавшихся тогда начало бытовать... то-есть возникло, как бы, мнение,
что когда-нибудь ещё обязательно построят новое Беловодье, на этот раз чистое,
как задумали, с уже достойным монархом, не со старухой этой бешеной. Легенда
распространялась постепенно, и... Слушайте, в заднем ряду, пожалуйста,
перестаньте мне мешать, всё время. Вообще, кто и на каких основаниях затащил в
аудиторию аквариум? Что у вас там?

- Не так всё это было, профессор. Совсем не так. Ты неправ, профессор...

Жук Рабиновича
Эли Бар-Яалом

"Это - жук Рабиновича. Рабинович его открыл".

Жук Рабиновича

Это - жук Рабиновича. Рабинович его открыл.

Дрожа от счастья, с какой-то детской радостью Рабинович смотрит, как жук
Рабиновича ползёт вверх по длинному склону изогнутого капустного листа.
Рабинович поправляет очки и мысленно пишет диссертацию. А потом будет книга:
"Жук Рабиновича", автор Рабинович. И на обложке - вот эта самая фотография.
Щёлк!

Жук Рабиновича улыбается. Он тоже счастлив. Он почти добрался до крутой,
скользкой вершины. Он ещё не знает, что он - жук Рабиновича; что, обретя
фамилию, он вдруг окажется причастен к леденящим сказаниям о мировом заговоре и
бесконечным анекдотам из жизни приморского города, где он никогда не водился.

Жук - не человек, ему не понять.

Лунный витязь Крэлл
Эли Бар-Яалом

"У девицы Лады мозги кверх тормашками, она верит, что прискачет лунный витязь
Крэлл и утащит её от всяких обстоятельств куда-то в счастье. Вот такая Ассоль
местного значения".

У девицы Лады мозги кверх тормашками, она верит, что прискачет лунный витязь
Крэлл и утащит её от всяких обстоятельств куда-то в счастье. Вот такая Ассоль
местного значения. Меж тем общепринято, что никаких лунных витязей Крэллов не
бывает, а если и есть кто, то это блазни, обманки, кикиморы, нечисть разная. Вон
один такой на Ладушку и позарился, задумал увести малую в самое пекло; и имя
ему, злодею, Балака Балакиревич.

Блазни, они ж мастаки перекидываться: и одёжу поменяют, и саму скорлупку с носом
да ногтями, которую глазом видно, и потайные скорлупки, что просто так не
разглядишь. Первым делом сменил Балака свою хламиду на доспехи, в руке сообразил
железяку; в таком виде к Ладе заявившись, провыл своим голосищем: я-а лунный
витязь Крэ-элл! Пришёл забрать твою ду... то-есть тебя, ду-ушенька, забрать
пришёл. Ну она ему дура дурой, а говорит: никакой ты не лунный и не Крэлл,
катись, мол, не то головой по табуретке загремишь.

Видит Балака, поработать надобно; но блазни - народ ленивый. Сменил наш
гороховый скорлупку на что-то благопристойное, как в голливудах показывают. А
она ему - шиш с маслом, головой по табуретке, и всё тут. Нет бы присесть
Балакиревичу да и поработать как следует, так ведь что блазень, то и дурень -
только и сделал, что вторую скорлупку сменил - правда, людям обычным даже она не
видна, если они мозгом не ушибленные и тайному бормотанию не обученные. Стал и
на глаз пригож, и на обращение учтив, хоть сейчас самым главным метрдотелем
назначай. А она ему опять - бабушка-бабушка, никакой ты не Крэлл, а серый волк,
пятое-десятое, головой по табуретке.

Что ему делать? Тщательнее и тщательнее работает, третью скорлупку сменил,
четвёртую - это сердечную, значит - тоже: чтобы всё было, как у такого Крэлла,
который у неё в мечте сидит. А дальше третьей скорлупки и нечистая сила не
всегда видит, куда там девчонке. Да и мечта - такое дело, сам обмануться рад
будешь, коли похоже. Но ведь есть, есть чуй потайной у некоторых, под свою мечту
подделку распознавать! Послала его Лада аккурат в пекло, откуда он заявился. Тут
бы ему и понять, что не по молоту подковка, тут бы и отступиться, но блазень-то
упрямый попался. Пятую сменил, шестую сменил, а их всего семь, скорлупок,
значит. Думает: дай-ка дело до конца доведу, чем недоделанным Ладе показываться.
Это он раньше так не соображал, а шестая скорлупка - она мозговая: как он её под
Крэлла подделал, так в нём мыслительный процесс случился. Попотел блазень,
потужился и седьмую скорлупку изменил; в таком виде к Ладе заявился. А Лада ему
объятий полны рученьки распростёрла, алы губки подставляет: ах, лунный витязь
Крэлл, суженый мой, заждалась я тебя, а покамест ходят тут всякие, не унёс бы ты
меня в счастие подале.

Ну, он её на плечи и, натурально, унёс. Только не в пекло: в пекле ему теперь
делать нечего, потому как уже он вовсе не блазень никакой и не Балака. И то
дело - какие скорлупки в нём были, все уже Крэлловские: значит, и сам он теперь
ни кто иной, как лунный витязь Крэлл! Пришлось девицу в счастье тащить и в этом
счастье с нею вовеки благоденствовать.

Девица-то всё с самого начала смекнула. Хитра девица, а ты говоришь - Ассоль. Да
и кто она, эта твоя Ассоль, не слыхал про такую, расскажи, а то чего это только
я разговариваю всё время?

Переведи меня
Эли Бар-Яалом

"Высокие договаривающиеся стороны уселись по оба конца стола, а между ними
неприметной тенью примостился переводчик".

Высокие договаривающиеся стороны уселись по оба конца стола, а между ними
неприметной тенью примостился переводчик. Все молчали.

Первым начал Он.

- Я тебя люблю.

Её передёрнуло, но переводчик сделал Ей знак и сказал:

- Он говорит: "У меня есть терпение, я готов слушать и пытаться понять тебя".

Она хмыкнула и с горечью ответила:

- Ты всегда умел говорить красивые слова, а дела я от тебя, наверное, никогда не
дождусь.

Переводчик повернулся к Нему и сказал:

- Она говорит: "Я тебя тоже люблю. Только любовь помогла мне выдержать всё это".

Он заговорил, и в Его голосе звучала мука.

- Я больше так не могу. Всё, что я ни делаю, тебе не нравится. Ты всё время
критикуешь.

Переводчик снова повернулся к Ней и сказал:

- Он говорит: "У меня разросшееся, ранимое эго. Оно заставляет меня воспринимать
все твои слова как нападки, и я помимо воли начинаю видеть в тебе врага".

Она посмотрела на Него - уже без ненависти. Уже с той жалостью, от которой до
любви - полтора шага.

- Я попробую помнить об этом, но ты тоже должен перестать быть ребёнком. Пора
уже повзрослеть на четвёртом десятке!

Переводчик повернулся к Нему...

...Они уходили вдвоём, плечом к плечу, почти рука об руку. На пороге Он
остановился, подбежал к переводчику, хлопнул его по спине и воскликнул:

- Да ты, брат, профи! Где такому учат, а?

Переводчик не ответил; он поймал глазами Её взгляд и одними губами перевёл:

- Он говорит мне: "я хочу научиться понимать её сам".

Пусть ты найдёшь его...
Эли Бар-Яалом

"Три орбиты назад Олорину и трем друзьям попалась захватанная пальцами,
плавниками и щупальцами распечатка: "Дж. Р. Толкыйн: Хозяин Круглых Предметов.
Перевод с языка планеты Земля А. Гымараншимун". Он еще не окончил читать, как
называл себя Олорином. Через семь оборотов все четверо приняли присягу
Следопыта. Поиск по планетарной связи увеличил их число до пятидесяти".

Звездолеты падают бесшумно, как снежинки, оттого и порт называется Итьхамен -
"падает снег". Как и всему хорошему на свете, ему изготовили эльфийское имя:
"Лосселанта"; теперь о порте можно было говорить, как о своем. Не у многих
Следопытов хватает средств на космические путешествия, зато удобно назначать
свидания у главных ворот.

Теперь по внутренним переходам, между кружевными перегородками, в великом
толпище разномастных существ движется юный студентик невзрачной внешности, по
документам именуемый Аньджакуйосыт Вайявурул; впрочем, документы-то он, как
всегда, забыл дома, и пропущен в порт по чистой случайности.

Вот пробежали, гонясь друг за другом, три маленьких семилапых удья, и чуть не
сбили его с ног; вот толпа вынесла его в центральный зал ожидания, где
высоченная, под потолок, статуя короля Аньджаколгокогдодыйена сжимает в
блестящей ванадиевой руке табло с часами и расписанием; вот, наконец,
здоровенный черный ырмат справа, нервно чесавший свою лопатку и поэтому
непомерно задравший крыло, успокоился, сжался и позволил ему взглянуть на
расписание. Он успел впритык: уже окончил посадку звездолет, но паспортный
контроль еще не окончился, и пассажиры тонкой струйкой сочились через створки
шлюза.

Не прошло и пяти минут, как он увидел своего пассажира на контрольном экране.
Вот он вживую прошел шлюз, мгновенно разглядел старого друга в толпе и бросился
ему в объятья, на ходу засовывая в карман паспорт. По паспорту пассажира звали
Аньджавуйот, но Следопыту граница - не граница, а паспорт - не паспорт; вот и
обнялись они в середине зала, и долгожданные слова прозвучали непонятно для
всех:

- Маэ гованнен, Финдегил!

- Маэ гованнен, Олорин.

Усталым и больным предстал Олорину Финдегил, первый из Следопытов, отправившийся
на Землю, на заветную Терру, на Арду Профессора. Билет ему покупал весь Орден:
пошли в ход жалкие студенческие заработки, карманные деньги от зажиточных
родителей, редкие премии и стипендии.

Три орбиты назад Олорину и трем друзьям попалась захватанная пальцами,
плавниками и щупальцами распечатка: "Дж. Р. Толкыйн: Хозяин Круглых Предметов.
Перевод с языка планеты Земля А. Гымараншимун". Он еще не окончил читать, как
называл себя Олорином. Через семь оборотов все четверо приняли присягу
Следопыта. Поиск по планетарной связи увеличил их число до пятидесяти.

Теперь их было сто двадцать, мужчин и женщин, молодых и зрелых, ултов, шрингов и
чавыев (среди них было даже три сытткынга: нельзя ни о ком судить предвзято).
Вместе они организовали первую на планете театрально-ролевую игру "Ущелье
Хельма"; вместе писали дневник Сэма и мемуары Галадриэли; вместе осаждали
приемную посольства Земли, и не угомонились, пока их делегации не назначили
аудиенцию. Делегация тогда вернулась довольная и не с пустыми руками: в
Олориновой сумке лежала книга на земном языке с леденящим душу названием
"Сильмариллион", увенчанная личным автографом посла планеты Земля, госпожи
Василисы Змеюк.

Лингвисты Финдегил и Ламбет вооружились мощным процессором, и за сорок оборотов
представили Ордену перевод книги, за что были награждены Эльфийским Бериллом.
Повесть о Сильмариллах мгновенно была прочитана всеми, и произвела больший
эффект, чем можно было предугадать. Если раньше Земля притягивала Следопытов,
как Кольцо Всевластья, то теперь они оказались прикованными к ней цепью
Ангаинор.

При жеребьевке двойной шанс на выигрыш был у обладателей Берилла - а таковых
насчитывалось четырнадцать, не исключая и самого Олорина: ему Берилл достался за
идею основать Орден. Выпало лететь Финдегилу, и это было хорошо, ибо знал он
язык Земли и был другом Олорина с самого детства. Но в глубине души Олорин сам
мечтал дотронуться рукой до камней Арды...

...Вот и стоит, вернувшись из путешествия, мужественный Финдегил и плачет, как
детеныш, как вылгра, как голодное какку-дэ в тройное полнолуние. Вот и не
отвечает ни на какие вопросы, не смотрит на друга, тихо идет по внутренним
переходам, между кружевными перегородками, к выходу. У главных ворот не
выдерживает, срывается:

- Это был обман, Аньджакуйосыт! Там города, как у нас, и леса, как у нас. Нет
Валинора! Нет Эльдамара! Нет Средиземья, и Мордора нет. Нет и не было Фродо и
Кольца Всевластья.

Не больше минуты дает другу, чтобы осмыслить ужас сказанного, и добавляет:

- И эльфов... нету эльфов.

Прислонившись к ограде порта, стоит, исходя плачем, и его прекрасные золотые
волосы треплет теплый ветер.

Руки Сассаля в шерсти
Эли Бар-Яалом

"Сассаль умеет делать голоса и немножко - погоду. Голоса лучше всего получаются.
Сассаль может делать голос птицы, которая хочет делать любовь".

Руки Сассаля в шерсти

Руки Сассаля в шерсти, ноги Сассаля в шерсти, грудь Сассаля в шерсти, голова
Сассаля в бурой, мохнатой шерсти, он весь шерстяной и мохнатый. Ступни у него
широкие, пальцы длинные, от них получаются хорошие следы. Сассаль умеет уходить
быстро и оставляет людям свои следы на память.

Люди не похожи на Сассаля. Они умеют делать орудия. А Сассаль орудий делать не
может, он не умеет. Сассаль умеет делать голоса и немножко - погоду. Голоса
лучше всего получаются. Сассаль может делать голос птицы, которая хочет делать
любовь. Другие птицы прилетают, потому что выходит очень похоже. Сассаль
сворачивает им шею и ест, получается вкусно.

Ещё Сассаль научился делать голос человека, который хочет делать деньги. Сассаль
нашёл радио и слушал, пока не научился. Выходит очень похоже.

Недавно Сассаль нашёл телефон. У телефона есть кнопки. Это орудие. Сассаль не
умеет делать таких орудий, он никаких орудий не умеет делать, но готовые орудия
использовать легко, это каждый охотник должен уметь. Сассаль каждый день звонит
в место, которое называется "Уолл-стрит", и делает голос человека, который хочет
делать деньги. От этого у Сассаля завелись такие штуки, они называются
"миллионы". Их у него несколько, но Сассаль их не видел. Они в месте, которое
называется "Уолл-стрит".

Скоро Сассаль соберётся, выйдет из леса и пойдёт за своими миллионами. Охотник
не должен дать своей добыче остыть.

Румба негра
Эли Бар-Яалом

"И тут возникают они с претензиями: отчего вы поёте всякую бессмыслицу? Что это
за несерьёзное времяпрепровождение, и почему вы нас не позвали?"

Была такая песенка, вот как она начиналась: "а-а-а, румба негра! Румба негра, мы
все поём!" Вот как она продолжалась: "а-а-а, румба негра! Румба негра, мы все
поё-о-ом!" Вот как она заканчивалась: не заканчивалась она вовсе. Мы могли
стоять часами, глядеть друг на друга и петь: "а-а-а, румба негра! Румба негра,
мы все поём, да-да, поём!" И снова, и заново, и с самого начала. И совершенно
неважно уже, какого такого негра эта непонятная румба - вроде бы, "негра" вообще
по-каковски-то прилагательное, чёрная румба, а румба - это танец, а мы все
поём - это мы, и нам хорошо. А-а-а!

И тут возникают они с претензиями: отчего вы поёте всякую бессмыслицу? Что это
за несерьёзное времяпрепровождение, и почему вы нас не позвали? А мы им говорим
сквозь румбу негру: а-а-а вы бы пели, если бы мы вас позвали? Так нет же, они
говорят, важен принцип, мы вообще люди принципа, на нашей стороне закон, на
нашей стороне мораль, на нашей стороне... А мы: а-а-а, румба негра! А они:
...средства массовой информации, общественное мнение, национальная гвардия,
пожарная охрана. А мы: Румба негра, мы все поё-о-ом! Хотим - поём, не хотим - не
поём! Не в общественном ведь месте, у себя дома, друг у друга в гостях, частным
образом мы все поём, да-да, поём!

Они кричат: заговорщики! Вы Бог знает до чего с этой румбой договоритесь! А мы:
мы все поём! Не говорим, поё-о-ом! А они стучат, взламывают, поджигают! А мы:
румба не-е-егра! Румба не-е-егра! А они нас! А мы - ру-умба! А они! А мы! А они
нас! А мы... мы...

Так нет же. Ваши дети всё поймут, они сделают нашу румбу негру своим
национальным гимном, и только попробуйте не подпевать им. Вы будете ходить под
неё строем, общественным строем, политическим строем, государственным строем:
ать-два! Ать-два! Румба негра, ать-два! Румба негра, мы все - слышите, все, все
как один! - поём! Да-да, поём! Да-да, поём!

Тажар Дажан де Нажан
Эли Бар-Яалом

"Назначаются и падают правительства, меняется курс валюты, оседает на окнах
жёлтая пыль. Изо дня в день, крадучись, пустыня всё ближе и ближе подступает к
городу. А Виолетта спит".

Тажар Дажан де Нажан

В большой комнате в маленьком доме, в красивом городе в сердце огромной пустыни,
спит Виолетта Тажар Дажан де Нажан. Она спит на правом боку, положив голову на
левую руку, левую руку - на правую руку, а правую руку - на мягкую подушку,
набитую куриными перьями. Не ночь спит и не две безмятежно спит, а уже сорок лет
и четыре года. Она устала. Пусть спит.

Виолетта не надкусывала отравленного яблока, не колола палец об острое веретено.
Просто утомили её до бесконечности жара, суета и домашние заботы. Утомил добрый,
но въедливый муж Симон, назойливая свекровь Аллегра, подросшие, неузнаваемые,
независимые, непонятные, будто бы не свои дети. Утомила когда-то любимая работа,
неумные коллеги, бессмысленные разговоры, крикливый начальник месье Анкабут.

Она спит, чтобы восстановить ушедшие силы, и силы возвращаются к ней. Ни
морщинка, ни сединка не коснулись её, грудь вздымается ровно, щёки румяны.
Виолетте снятся хорошие сны, а вокруг неё, обтекая, по-прежнему струится
многоязыкий шум вечного базара. Не раз и не два покрасили дом и перемостили
улицу, дети обзавелись своими внуками, но по-прежнему каждый вечер чья-то рука
заботливо поправляет на ней одеяло. До сих пор сохранено за ней место у станка,
и месье Анкабут отказывается брать вместо неё другую работницу, хотя ему самому
положено было уже давно умереть или выйти на пенсию.

Назначаются и падают правительства, меняется курс валюты, оседает на окнах
жёлтая пыль. Изо дня в день, крадучись, пустыня всё ближе и ближе подступает к
городу. А Виолетта спит.

Через несколько лет вдруг подует с востока влажный ветер с ароматом душистых
трав, светло-серое облако накроет солнце и Виолетта проснётся. И что же будет
тогда?

Закладка в соц.сетях