Жанр: Драма
Отец Горио
...в тот самый день, когда меня, как собаку, вышвырнули на улицу, я
встретил вахмистра своего полка, о котором я вам уже говорил. Звался он
Бутен. Этот бедняга да я составляли вдвоем невиданную по красе пару старых
кляч. Я встретил его на бульваре и сразу же его признал, а он никак не мог
угадать, кто я такой. Мы вместе с ним зашли в кабачок. Когда я назвал себя,
он оглушительно захохотал, как будто мортира загремела. Его смех, сударь,
причинил мне, пожалуй, одно из самых глубоких огорчений, - он открыл мне, и
притом без всяких прикрас, как сильно я переменился. Итак, я стал неузнаваем
даже в глазах самого скромного, самого признательного своего друга! Некогда
я спас жизнь Бутену, отплатив ему этим за такую же услугу. Не буду вам
рассказывать, при каких именно обстоятельствах он спас меня от смерти.
Произошло это в Италии, в Равенне. Нельзя назвать вполне благопристойным тот
дом, где Бутен отвратил от меня предназначавшийся мне удар кинжала. В то
время я еще не дослужился до чина полковника, мы с Бутеном были простыми
кавалеристами. К счастью, кое-какие подробности этой истории были известны
только нам двоим, и когда я ему их напомнил, он заколебался. Потом я
рассказал ему о всех приключениях необыкновенной моей жизни. Хотя, по его
словам, мои глаза, голос неузнаваемо изменились, хотя у меня не осталось ни
волос, ни зубов, ни бровей и я стал белым, как альбинос, все же Бутен после
долгого допроса, из которого я вышел с честью, признал, наконец, в
безвестном бродяге своего полковника. Он, в свою очередь, рассказал мне о
своих приключениях, не менее удивительных, чем мои. Бутен побывал у границ
Китая, куда он хотел пробраться, бежав из сибирского плена. Он поведал мне о
провале похода в Россию и о первом отречении императора. Новость эта сразила
меня. Мы были с ним два обломка крушения, и нас пронесло по всему земному
шару, подобно тому как в бурю океанская волна перекатывает камешки от берега
к берегу. Если посчитать странствия нас обоих, мы повидали Египет, Сирию,
Испанию, Россию, Голландию, Германию, Италию, Далмацию, Англию, Китай,
Среднюю Азию, Сибирь; только в Индии да Америке не были... Наконец Бутен,
который мог передвигаться свободнее, нежели я, вызвался немедленно
отправиться в Париж и сообщить моей жене, в каком положении я очутился. Я
написал госпоже Шабер пространное письмо. Четвертое по счету, сударь! Ничего
подобного со мной не могло бы случиться, будь у меня родня. Но, надо вам
сказать, я бывший питомец сиротского приюта, солдат, единственное достояние
коего - мужество, семья - весь мир, родина - Франция, а предстатель и
защитник - сам господь бог. Нет, неправда! У меня был родной отец - наш
император! О, если бы он был здесь! Если бы увидел он своего Шабера - так
меня он называл - в теперешнем моем виде, как бы разгневался он! Да что
поделаешь. Закатилось наше солнышко, и всем нам теперь холодно...
Конечно, упорное молчание моей жены могло объясняться политическими
событиями. Бутен отправился в путь. Счастливец, как ему повезло! Он водил
двух медведей, прекрасно выдрессированных, и этим жил. Я не мог сопровождать
его: из-за моих болезней я был не в состоянии делать длительные переходы. Я
прошел вместе с ним и его медведями часть пути, насколько позволило мое
плохое здоровье, и, когда нам пришлось распроститься, - я зарыдал. В
Карлсруэ у меня разыгралась невралгия головы, и я полтора месяца провалялся
на соломе в какой-то харчевне. Мне никогда не кончить рассказа о
злоключениях, выпавших на мою долю за время долгого бродяжничества. Однако
муки душевные, перед которыми бледнеют телесные страдания, не возбуждают
такой жалости, ибо они скрыты от человеческого взора. Помню, как я рыдал в
Страсбурге, увидев тот дом, где некогда я задавал блестящие пиры, а сейчас
не мог вымолить и корки хлеба.
Мы составили с Бутеном точный маршрут, которому я должен был следовать,
и по пути я заглядывал в каждую почтовую контору, чтобы узнать, нет ли на
мое имя денег или письма. Так ничего и не получив, добрался я до самого
Парижа. Сколько надежд обмануло меня! "Бутен умер", - твердил я. И
действительно, бедный малый погиб при Ватерлоо, - много позже я случайно
узнал о его смерти. Очевидно, его переговоры с моей женой ни к чему не
привели. Наконец я вступил в Париж одновременно с казаками. Новая боль
впридачу к старой! Увидев русские войска в столице Франции, я забыл, что я
гол и бос, без гроша в кармане. Да, сударь, мое платье превратилось в жалкое
тряпье. Накануне мне пришлось заночевать в Клейском лесу. От ночной сырости
я, вероятно, простудился, заболел и, проходя через предместье Сен-Мартен,
почувствовал себя плохо. Я с трудом припоминаю, что упал у порога скобяной
лавчонки. Очнулся я на койке городского госпиталя. Я пролежал там месяц и
был почти счастлив. Вскоре меня выписали, попрежнему я был без гроша, но
зато я был бодр, зато я вступил на милые мостовые Парижа. С какой радостной
поспешностью бросился я на улицу Монблан, где в моем особняке, вероятно,
проживала моя жена! И что же оказалось! Улицу Монблан переименовали в Шоссе
д'Антен. Я не нашел своего особняка. Его продали, снесли. Ловкие дельцы
понастроили домов в моих садах. Я еще не знал тогда, что моя жена вышла
замуж за господина Ферро, и не мог поэтому добиться никаких сведений о ней.
Наконец я отправился к старику стряпчему, который раньше вел мои дела. Он
скончался, передав свою клиентуру молодому преемнику. Этот последний сообщил
мне, к величайшему моему изумлению, что все мое имущество перешло к
наследникам и распродано, жена моя вышла замуж и у нее двое детей. Когда я
открыл ему, что я полковник Шабер, он расхохотался от всей души, и я молча
удалился, не вступая в дальнейшие объяснения. Я не забыл о штутгартском
сумасшедшем доме и, вспомнив о Шарантоне[338], решил действовать с
осторожностью. Узнав, где живет моя жена, я отправился к ней, преисполненный
самых радужных надежд. И что же! - произнес полковник, сдерживая гневное
движение. - Меня не приняли, когда я попросил доложить о себе под
вымышленным именем, и меня выставили за дверь, когда я явился под своей
собственной фамилией. Для того чтобы хоть мелком увидеть графиню,
возвращающуюся на рассвете с бала или из театра, я поджидал целыми ночами,
притаившись под воротами особняка. Мой взгляд пытался проникнуть в окно
кареты, вихрем проносившейся мимо меня, и лишь мгновение я видел женщину,
которая по праву принадлежит мне и теперь уже не моя. О, с этого дня я стал
жить одним мщением! - глухо вскричал старик, вскочив со стула. - Она знает,
что я жив, она получила от меня со времени моего возвращения два письма,
написанных моей собственной рукой. Она не любит меня! А я, я не знаю даже,
люблю ли я ее, или ненавижу! То я стремлюсь к ней, то проклинаю ее имя. Она
обязана мне своим состоянием, своим счастьем - и не пожелала помочь мне хоть
чем-нибудь. Подчас я не знаю, что мне с собой делать!
С этими словами старый полковник опустился на стул и снова впал в
оцепенение. Дервиль молча глядел на своего посетителя.
- Да, дело серьезное, - произнес он, наконец, почти машинально. -
Допустим даже, что подлинность бумаг, находящихся в Гейльсберге, будет
установлена, - это еще отнюдь не означает, что мы тут же выиграем процесс.
Ваше дело будет рассматриваться последовательно в трех инстанциях. Случай
ваш совершенно исключительный, и я хотел бы поразмыслить о нем на досуге.
- Сударь, - холодно сказал полковник, гордо вскидывая голову, - если я
паду в борьбе, я сумею умереть, но я умру не один.
Прежнего дряхлого старца как не бывало. Перед Дервилем был человек,
полный энергии, в глазах которого вспыхнул огонь страсти и мщения.
- Возможно, придется пойти на взаимные уступки, - сказал поверенный.
- На уступки?! - гневно спросил полковник Шабер. - В вопросе о том, жив
я или мертв?
- Сударь, - ответил поверенный, - я твердо рассчитываю, что вы во всем
будете следовать моим советам. Ваши интересы станут моими личными
интересами. В скором времени вы убедитесь, какое участие я проявляю к вашему
делу, почти не имеющему себе подобных в анналах юриспруденции. А сейчас я
дам вам письмо к моему нотариусу, и он будет выплачивать вам под расписку по
пятидесяти франков каждые десять дней. Вам не пристало ходить за деньгами
сюда. Если вы действительно полковник Шабер, вы не должны зависеть от
чьей-либо милости. Я оформлю эти суммы как долговое обязательство. У вас
есть состояние, которое должно быть вам возвращено, вы богаты.
При этом новом проявлении деликатности старик залился слезами. Дервиль
резко поднялся со стула, ибо юристу не к лицу выказывать волнение; он прошел
в кабинет и вынес оттуда незапечатанное письмо, которое вручил графу Шаберу.
Когда бедняга взял конверт, он сквозь бумагу почувствовал под пальцами две
золотые монеты.
- А теперь, будьте любезны, перечислите документы, укажите точно город,
королевство, - сказал Дервиль.
Полковник продиктовал поверенному все нужные данные, проверил
начертание имен собственных; затем он взял шляпу, взглянул на Дервиля и,
протянув ему руку, мозолистую руку, просто сказал:
- Клянусь, сударь, после императора вы будете первым моим благодетелем.
Вы - молодец!
Поверенный крепко пожал протянутую ему руку, проводил полковника до
лестницы и посветил ему.
- Букар, - обратился Дервиль к своему письмоводителю, - я только что
прослушал историю, которая, чего доброго, обойдется мне в двадцать пять
луидоров. Если они и пропадут - пускай, беда не велика. Зато я вправе буду
считать, что видел самого ловкого комедианта наших дней.
Когда полковник очутился на улице, он вынул из конверта две золотые
монеты по двадцать франков, вложенные в письмо поверенным, и внимательно
оглядел их при свете фонаря. Девять лет он не видал золота.
"Значит, теперь мне можно будет курить сигары!" - подумал он.
Месяца через три после ночной беседы полковника Шабера с Дервилем
нотариус, который выплачивал по поручению последнего пособие, назначенное
странному посетителю, зашел как-то в контору посоветоваться с юристом по
одному важному делу и с первых же слов сообщил, что уже выдал старому
солдату шестьсот франков.
- Тебе, видно, больше делать нечего, как поддерживать старую гвардию, -
сказал нотариус, по фамилии Кротта; он только что приобрел контору, где
работал письмоводителем, пока владелец ее не сбежал после краха, наделавшего
немало шума.
- Я весьма благодарен тебе, дорогой, что ты напомнил мне об этом деле,
- ответил Дервиль. - Благотворительность моя не пойдет дальше двадцати пяти
луидоров! Боюсь, что я оказался жертвой своего патриотизма.
При этих словах Дервиль кинул взгляд на свой письменный стол и увидел
бумаги, принесенные письмоводителем. В глаза ему бросился конверт, весь в
продолговатых, квадратных, треугольных, красных и синих марках, наклеенных в
прусских, австрийских, баварских и французских почтовых конторах.
- Ага, - произнес он со смехом, - вот она развязка комедии! Сейчас
увидим, провели меня или нет.
Он взял письмо, вскрыл конверт, но не мог прочитать ни слова: письмо
было написано по-немецки.
- А ну-ка, Букар, немедленно отнесите письмо переводчику и поскорее
возвращайтесь. - Сказал Дервиль, приоткрыв дверь кабинета и протягивая пакет
своему письмоводителю.
Берлинский нотариус, к которому обратился Дервиль, сообщал, что
затребованные бумаги прибудут вслед за сим уведомлением. Все документы,
писал он, находятся в полном порядке и засвидетельствованы в соответствии с
требованиями закона. Помимо того, он извещал, что почти все свидетели
происшествий, упоминаемых в протоколе, живут в городе Прейсиш-Эйлау, а
женщина, которой граф Шабер обязан своим спасением, проживает в одном из
предместий Гейльсберга.
- Да, это уже не шутки! - воскликнул Дервиль, когда Букар вкратце
изложил ему содержание письма. - Вот что, любезный друг, - обратился он к
нотариусу, - мне понадобятся кое-какие сведения, которыми располагает твоя
контора. Если не ошибаюсь, как раз у этого старого мошенника Рогена...
- Мы зовем его неудачником Рогеном, злосчастным Рогеном, - прервал его,
смеясь, Александр Кротта.
- Если не ошибаюсь, как раз у этого "неудачника Рогена", который
прихватил восемьсот тысяч франков у своих доверителей и пустил по миру
десятки семей, как раз у него, если не ошибаюсь, велось дело о ликвидации
наследства Шабера. Помнится, я встречал подобное указание в делах Ферро.
- Верно, - ответил Кротта, - тогда я был еще младшим писцом. Мне
пришлось переписывать это дело, и я, таким образом, изучил его вдоль и
поперек. Роза Шапотель, супруга и вдова Гиацинте Шабера, графа Империи,
кавалера большого офицерского креста Почетного легиона, вступила с ним в
брак без контракта, - следовательно, на основе общности имущества. Сколько
могу припомнить, наличный капитал равнялся шестистам тысячам франков. Еще до
свадьбы граф Шабер составил завещание в пользу парижских приютов: им он
отказывал четверть наличности, считая ко дню его кончины; другую четверть
должна была наследовать казна. Тут же состоялись опись, раздел, торги, ибо
юристы взялись за дело горячо. В момент ликвидации изверг, правивший тогда
Францией, особым указом вернул вдове полковника долю, причитавшуюся казне.
- Следовательно, лично состояние графа Шабера не превышало бы трехсот
тысяч франков?
- Правильно, дружище, - ответил Кротта. - Вы, поверенные, иной раз
рассуждаете вполне здраво, хотя вас и обвиняют в криводушии, так как вы
готовы защищать без различия и правого и виноватого.
Граф Шабер, - он указал свой адрес на первой расписке, выданной им
нотариусу, - проживал в предместье Сен-Марсо, на улице Пти-Банкье, у бывшего
квартирмейстера императорской гвардии, занимавшегося теперь продажей
молочных продуктов; звался он Верньо. Добравшись до места, Дервиль пустился
на розыски своего клиента пешком, - его кучер наотрез отказался ехать по
немощеной улице, да и колеи были чересчур глубоки для легкого кабриолета.
Внимательно присматриваясь к постройкам, поверенный с трудом отыскал на том
конце улицы, который примыкал к бульвару, между двух стен, сложенных из
щебня и глины, два невзрачных каменных столба; хотя их и защищали деревянные
тумбы, они были сильно побиты колесами проезжавших мимо телег. Столбы эти
поддерживали балку с островерхним черепичным навесом. Выведенная по балке
красным надпись гласила: Верньо, малочные прадукты. Справа была изображена
корзина с яйцами, а слева корова, намалеванные одной белой краской. Ворота
стояли настежь: очевидно, их так и не запирали в течение всего дня. Прямо
против ворот, в глубине довольно просторного двора, виднелся дом, если
только уместно применить это слово к лачугам парижских предместий, не идущим
ни в какое сравнение даже с самыми бедными деревенскими хижинами; они так же
убоги, но лишены поэтической прелести последних. В самом деле, хижине,
стоящей среди полей, придают очарование чистый воздух, зелень, луга, холмы,
извилистая тропка, виноградник, живая изгородь, стог сена, брошенная лопата
или мотыга; в столице же нищета величественна только тем, что страшна. Хотя
дом и выстроили недавно, но казалось, он вот-вот рухнет. Ни один
строительный материал не пошел по своему прямому назначению, все было
набрано среди разного хлама у разрушенных домов, а их в Париже сносят
ежедневно. На сбитом из старых дощечек ставне Дервиль прочел уцелевшую
надпись: Магазин мод. Окна разных размеров были пробиты в самых неожиданных
местах. Нижний этаж, очевидно единственная пригодная для жилья часть дома,
одной своей стороной поднимался довольно высоко, а на другой его стороне
из-за неровности почвы окна вросли в землю. Между воротами и домом стояла
огромная зловонная лужа, куда стекала дождевая вода и выплескивались помои.
Вдоль стены, довольно еще прочной на вид и служившей опорой для ветхой
лачуги, выстроились в ряд затянутые проволокой клетки, где кролики выводили
свое многочисленное потомство. Справа от ворот виднелся коровник с
сеновалом. Между коровником и домом помещался погреб для хранения молочных
продуктов. Слева были расположены птичий двор, конюшня и навес для свиней;
все эти строения и самый дом были сбиты из старых досок и скудно крыты
камышом. Как и во всех уголках, где готовится для прожорливого Парижа
ежедневная грандиозная трапеза, во дворе, куда вошел Дервиль, замечался
беспорядок, неизбежный, когда во что бы то ни стало требуется поспеть к
намеченному часу. Огромные, с помятыми боками, жестяные бидоны, в которых
перевозят молоко, и горшки из-под сливок валялись перед погребом вперемешку
с тряпичными затычками. Какая-то ветошь, предназначенная для вытирания
посуды, сохла на солнце на веревках, протянутых между жердями. Смирная
лошадка, из той породы, что водится только у одних владельцев молочных,
переступила оглобли и остановилась перед запертой конюшней. Коза обгладывала
чахлые, пропыленные лозы, вьющиеся вдоль желтой растрескавшейся стены.
Кошка, вспрыгнув на край горшка, лакала остатки сливок. Куры, испуганные
появлением Дервиля, с клохтаньем бросились врассыпную, а сторожевой пес
залился лаем.
"И здесь живет человек, решивший исход битвы при Эйлау!" - подумал
Дервиль, охватывая взглядом открывшуюся перед ним непривлекательную картину.
Дом был оставлен на попечение трех мальчуганов. Один из них,
взгромоздившись на воз свежескошенной травы, швырял камни в соседнюю трубу,
норовя, очевидно, попасть в кастрюлю, стоящую на очаге. Второй мальчишка
старался втащить свинью на ручную тележку, упирающуюся передком в землю, а
третий, повиснув на другом конце, ждал момента, когда свинья ступит на край
тележки, чтобы подкинуть ее кверху, как на качелях. Когда Дервиль обратился
к ним с вопросом, здесь ли проживает господин Шабер, мальчики промолчали,
дружно уставившись на незнакомца с какой-то лукавой тупостью, если только
позволительно сочетать два эти слова. Дервиль повторил свой вопрос, но
безуспешно. Наконец насмешливый вид трех сорванцов вывел его из себя, и
поверенный отпустил несколько шутливых ругательств, дозволительных, по
мнению молодых людей, в обращении с проказниками мальчишками, а они в ответ
залились грубым смехом, нарушив тишину, царившую во дворе. Дервиль
рассердился. На шум из темной низкой каморки, расположенной возле погреба,
вышел полковник и стал на пороге с непередаваемой, чисто солдатской
невозмутимостью. В зубах у него дымилась на диво обкуренная трубка -
специальный термин курильщиков, - дешевенькая глиняная трубка, именуемая в
просторечии носогрейкой. Он сдвинул со лба козырек невероятно засаленной
фуражки, заметил Дервиля и зашагал к своему благодетелю прямо по навозной
жиже, на ходу по-приятельски крикнув сорванцам:
- Рота, смирно!
Мальчишки почтительно замолчали, что свидетельствовало о непререкаемой
власти, какую имел над ними старый полковник.
- Почему вы мне не написали? - спросил Шабер поверенного. - Держитесь
коровника, там мощеная дорожка! - Крикнул он, заметив, что Дервиль стоит в
нерешительности, опасаясь промочить ноги в навозной жиже.
Перепрыгивая с камня на камень, Дервиль добрался, наконец, до двери,
ведущей в каморку полковника. Чувствовалось, что Шаберу неприятно принимать
гостя в такой неприглядной обстановке. И в самом деле, Дервиль заметил в
комнате только один единственный стул. Ложе полковнику заменяли две-три
охапки сена, на которые хозяйка накинула рваные, неизвестно где подобранные
коврики, - такими ковриками молочницы обычно застилают скамейки своей
тележки. Пол был земляной, плотно утрамбованный. От стен, покрытых плесенью,
позеленевших и растрескавшихся, шла такая сырость, что на той стене, у
которой спал полковник, прибили камышовую цыновку. Знаменитая шинель висела
прямо на гвоздике. В углу валялись две пары разбитых сапог. Никакого намека
на белье. На источенном червями столе лежали раскрытые "Бюллетени великой
армии", переизданные Планше, - очевидно, единственная отрада полковника,
хранившего среди этой нищеты ясное, безмятежное выражение лица. Со времени
ночного визита к поверенному, казалось, изменились даже самые черты лица
Шабера, и теперь Дервиль прочел на нем следы блаженных мечтаний, ни с чем не
сравнимый отблеск надежды.
- Вам трубка не помешает? - спросил полковник, подставляя Дервилю стул
с продавленным плетеным сиденьем.
- Но, полковник, вы здесь ужасно скверно устроены!
Слова эти вырвались у Дервиля вследствие естественной для юристов
недоверчивости и вследствие того прискорбного опыта, который они приобретают
еще в самом начале карьеры, присутствуя при страшных в своей обыденности
драмах.
"Эге, - подумал поверенный, - все ясно! Полковник истратил мои денежки,
следуя трем каноническим добродетелям воина: на карты, вино и на женщин".
- Что верно, то верно, сударь: роскошью мы здесь не блещем. Зато этот
шалаш согрет дружбой, зато (при этих словах старый солдат бросил на юриста
проницательный взгляд) - зато я никого не обидел, никого не унизил, и сплю я
здесь спокойно...
Дервиль счел неделикатным спрашивать у своего клиента, куда он
израсходовал полученные у нотариуса суммы, и решил поэтому ограничиться
вопросом:
- Почему бы вам не перебраться в Париж? Жизнь там обошлась бы немногим
дороже, а вы устроились бы удобнее.
- Но, - возразил полковник, - славные люди, приютившие меня здесь,
кормили меня даром в течение целого года. Как же я могу бросить их теперь,
когда у меня завелись деньги! Да и отец вот этих мальчишек - старый
египтянин.
- Как так "египтянин"?
- Мы зовем египтянами солдат, возвратившихся из египетского похода, в
котором принимал участие и я сам. Ведь все мы, вернувшиеся из Египта домой,
так сказать братья, а Верньо к тому же служил в моем полку, мы делились с
ним в пустыне последним глотком воды; наконец, я еще не успел обучить его
ребят грамоте.
- Все-таки за ваши деньги он мог бы вас устроить поудобнее.
- Что вы хотите! - воскликнул полковник. - Его ребята тоже спят на
соломе! Да и у него самого с женой постель не лучше. Они, видите ли, очень
бедны, и их заведение им не по средствам. Вот когда я верну свое
состояние... Да что говорить!
- Полковник, завтра или послезавтра я получу из Гейльсберга ваши
бумаги. Ваша спасительница жива.
- Проклятые деньги! И подумать только, что у меня их нет! - вскричал
Шабер, хватив трубкой об пол.
Обкуренная трубка для истинного любителя - подлинная драгоценность, но
полковник швырнул ее в таком естественном порыве души, таким благородным
движением, что самые завзятые курильщики мира, да и само управление табачной
монополии простили бы ему это святотатство. Ангелы не отказались бы
подобрать с земли осколки этой носогрейки.
- Полковник, ваше дело на редкость сложное, - произнес Дервиль, когда
они вышли из комнаты, чтобы пройтись по солнышку вдоль стены.
- А мне, - возразил полковник, - оно представляется на редкость
простым. Меня считали мертвым, но я вот - перед вами! Верните мне жену и
состояние; дайте мне чин генерала, на что я имею все права: ведь еще до
битвы при Эйлау я был полковником императорской гвардии.
- В судебном мире, - ответил Дервиль, - дела делаются не так.
Выслушайте меня. Вы граф Шабер, не спорю; но ведь придется доказывать это в
юридическом порядке, и притом людям, заинтересованным в обратном, - людям,
которым выгодно отрицать ваше существование. Итак, ваши бумаги будут
оспаривать. Это повлечет за собой десять--двенадцать предварительных
обследований. Все эти споры будут доведены до высшей инстанции и в свою
очередь повлекут за собой целый ряд дорогостоящих процессов, а они затянутся
надолго, как бы энергично я ни действовал. Противники ваши потребуют
расследования, мы не можем его отвергнуть, и, пожалуй, понадобится еще
послать следственную комиссию на место, в Пруссию. Но предположим самое
благоприятное: допустим, что закон незамедлительно признает вас полковником
Шабером. Как же будет решен вопрос о двоемужестве графини Ферро, вполне,
впрочем, непредумышленном? В нашем деле правовая сторона не укладывается в
рамки существующих законов, и судьи могут действовать, только следуя голосу
совести, как поступают присяжные при решении запутанных вопросов,
порождаемых социальной причудливостью некоторых уголовных процессов. К тому
же от вашего брака детей не было, а у графа Ферро от вашей жены есть двое
детей; судьи могут объявить недействительным брак, узы коего более слабы, и
признать законным второй брак, поскольку будет доказано отсутствие злого
умысла у супругов. Хороши же будут ваши моральные позиции, если вы в вашем
возрасте, в том положении, в котором вы находитесь, захотите насильно
вернуть себе женщину, разлюбившую вас! Против вас будут и ваша жена и ее
теперешний муж, люди высокого общественного положения, они могут влиять на
суд. Таким образом, налицо все предпосылки к длительному процессу. Вы
успеете состариться в самых жестоких горестях.
- А мое состояние?
- Вы пол
...Закладка в соц.сетях
