Жанр: Драма
Повести
...им, кому какой черед.
И я тоже говорю что-то в этом роде, стараясь нe встречаться глазами.
Вернулась Рита. Фроликов ставит раскрытую банку консервов. В коричневой
жиже крошки желтого жира и мясо крупными волокнами.
- Есть будешь? - спрашивает Бабин.
Я не хочу есть. Во время приступа малярии меня от одного вида мяса
тошнит. Рита тоже не хочет есть. Бабин ест один. Достает мясо пальцами и
жует без хлеба, прислушиваясь к выстрелам наверху. Виски то западают
глубоко, то надуваются. А Рита смотрит на него. Как смотрит! Кто она ему?
Жена? Мать? Вот такого, худого, желтого, вымученного лихорадкой, она любит
его еще больше. Я не могу видеть, как она смотрит на него.
Отворачиваюсь и смотрю на Днестр. К берегу прибило труп немца. Ноги
раскинуты на песке подошвами в нашу сторону, а сам в воде до пояса.
Накатывается волна, подпирает его под затылок, под спину, и немец как будто
силится сесть. Потом волна отходит, он падает навзничь, раскинув руки.
Я не могу приказать Рите, потому что у меня нeт власти над ней, я
говорю Бабину:
- Она с нами не пойдет. Скажи ей, комбат, пусть здесь остается. В конце
концов, здесь раненые.
Рита живо повернулась на песке в мою сторону, белая от злости:
- Тебе что надо? "Скажи ей, комбат..." Ты что лезешь?
Бабин поднял на нее нахмуренное лицо - ничего нe сказал. Ну и черт с
вами! Встаю и иду в роту Маклецова. По крайней мере, не видеть все это.
Рота - человек сорок пять,- сжавшись, ждет под песчаным обрывом. Потом
приползают еще восемь: раненые. В окровавленных бинтах, многие без
гимнастерок. Один в разорванной тельняшке, прижав к животу забинтованную
руку, раскачивается взад-вперед, словно ребенка укачивает. Рядом с ним
пехотинец, вытянув длинные худые ноги в обмотках, щелкает затвором винтовки.
Ближе ко мне - Саенко с автоматом на коленях, затяжка за затяжкой
сосредоточенно досасывает мокрый окурок и поглядывает на него, словно боясь
нe успеть. Их трое моих здесь: Панченко, Саенко и радист. Коханюка видели в
первый день на берегу, нес перед собой забинтованную руку, как пропуск. С
ней и вошел в лодку. А эти двое - Панченко и Саенко - сами переплыли ко мне
с той стороны, как только узнали, что отсюда никого не выпускают. Опасность
лучше всякой проверки сортирует людей. И сразу видно, кто - кто.
Над нами появляется корректировщик, двухфюзеляжный "фокке-вульф".
- Прекращай шевеление! - кричат по плацдарму.
Гасят цигарки. Мы жмемся под откосом. Выгоревшие гимнастерки сливаются
с песком. И вправо и влево по всей кайме берега, перестав рыть, сжались в
песке люди. Ждем. Трудней всего ждать. Сейчас он начнет. У меня сразу
пересыхает во рту.
Корректировщик все кружится. То одним крылом, то другим блеснет в
белесом небе. Вдруг словно подземный толчок почувствовали мы. И сейчас же,
заглушая хлопки выстрелов, в воздухе приближающийся вой и шипение. В
последний раз оглядываюсь на берег, на котором лежу, и таким спасительным,
надежным показался он мне в этот момент... В следующий момент мы уже
вскакиваем.
- Впере-од!
Яростные лица. Разинутые рты. Рушатся первые разрывы. Дым. Пыль.
Мельком вижу на обрыве слева овчарку. Крутится, заглядывает вниз. С
автоматом на шее прыгаю на откос. Хватаюсь за корни. Лезу, лезу, держась за
них. Корни обрываются. Падаю спиной вниз. Внизу Саенко бьет кого-то в дыму
сапогами. Тот сжался на песке, не встает, только закрывает руками голову.
Саенко срывает с плеча автомат. Дальнейшего я нe вижу. Лезу на обвалившийся
откос. Впереди карабкается пехотинец в обмотках. Один за другим возникают
над краем откоса солдаты. И сейчас же исчезают за ним, согнувшиеся, с
автоматами в руках. Взрыв! Сверху падает пехотинец в обмотках.
Переворачивается через спину, чуть не сбивает меня. Винтовка его,
воткнувшись штыком в песок, раскачивается упруго. И еще один пехотинец. Уже
наверху. Вцепился побелевшей рукой в траву, лежит ничком. Я выскакиваю на
откос.
Ви-и-и-у!..
Падаю. Нечем становится дышать. Чувствую его спиной, лопатками... Вот
он! Закрываю ладонями голову.
Гах!..
Мимо! Вскакиваю.
- Вперед!
Из двух пехотинцев, лежавших рядом, встает один. Бежит шатаясь. Левей
мелькнули за дымом Бабин и Рита. Не бегут, идут. За ними ползет собака,
оставляя широкий кровавый след. Где Саенко? Панченко? Никого не вижу.
Врываемся в лес. И вдруг - та-та-та-та-та!
Стою за деревом боком, вытянувшись. Пули низко стукаются о стволы.
Оглядываюсь осторожно. Повсюду за деревьями, за кустами лежат пехотинцы. Мы
вырвались из-под снарядов. Только не лежать, иначе уже не оторвешься от
земли. Пулемет торопливо дожевывает ленту. Осекся.
- За мной-ой!
Какой-то солдат в распахнутой телогрейке бежит впереди меня,
размахивает яростно автоматом, держа его за ствол, как дубину. Слева ударил
пулемет и смолк внезапно. За деревьями мелькают немцы. Они бегут навстречу
нам. Солдат исчезает. Из-за него выскакивает немец. Засученные рукава.
Ощеренное, как будто улыбающееся, лицо. Стреляю. Саенко обгоняет меня. Еще
чья-то широкая спина в тельняшке. В голой, с перевязанным локтем, загорелой
руке - немецкий автомат. Лес кончился. Впереди меня, согнувшись, бежит
немец. Никак не могу его догнать. Бегу, стреляю по нему и что-то кричу.
Автомат дрожит в руках, как живой. Потом перестает дрожать, а я все жму на
спусковой крючок. Внезапно немец оборачивается. Помертвевшее маленькое лицо.
Подымает автомат. Страшно медленно. А я не могу остановиться, бегу на него,
и все это как во сне, и ноги сразу
становятся слабыми. Задохнувшись, вижу вспышку перед глазами, успеваю
упасть. Когда подымаю голову, Саенко что-то делает с немцем, придерживая
кубанку рукой.
- Нате!
Кидает мне запасной магазин к автомату. Сзади накатывается:
"А-а-рра-рра!.." Разгоряченные лица, кричащие рты - все поле в бегущих
людях. Ботинки, обмотки - пехота, набежав, обгоняет нас. Стоя на колене,
перезаряжаю автомат. Потом бегу за ними и тоже что-то кричу, и оттого, что
кричу, легче бежать. Окопы наши - позади. Чьи-то знакомые брезентовые сапоги
мелькают, удаляясь. Под ногами каменистая осыпающаяся земля. Галька. Бежать
становится тяжело. "Это высоты. И вдруг - пусто. И я тоже лежу на земле. И
только: та-та-та-та-та-та!..
И ветерок над спинами. И пули: чив! чив! цвик! Это бьет сверху. Из
немецких окопов. Лбом, грудью вжимаюсь в землю. Нет ни укрытия, ни воронки -
весь на виду.
Ж-ж-ж! - как жук, рикошетит надо мной расплющенная пуля. Рядом хрипит
кто-то и стонет. Приоткрываю глаз. Нога в ботинке дергается впереди меня,
скребет подковкой каменистую землю.
Я упал на правую руку. Пытаюсь незаметно достать под собой гранату на
поясе. Надо кидать из-за спины, лежа. Ногти царапают ребристый бок.
Ускользает. Каждый раз, когда надо мной проходит пулеметная очередь,
сжимаюсь сильней. Нога впереди меня дергается реже. Тянусь, тянусь, зачем-то
задерживаю дыхание. Пальцы потные, граната выскальзывает. Несколько мин
беспорядочно разрывается по склону. Сейчас немцы придут в себя. И вдруг -
крик. Дикий, страшный:
- Танки!
Мгновенно обессиленный этим криком, я слышу, как кто-то уже отползает.
Сейчас вспыхнет паника. Люди хлынут вниз, а там - танки. И пулемет сверху.
Это - истребление.
- Лежать! - хриплю я в землю.
Кто-то вскочил. Бежит вниз. Очередь! Я успеваю сорвать с пояса гранату.
Взрыв! Это кинул кто-то раньше. Вскакиваем. По осыпающейся из-под ног гальке
бежим вверх. Из дыма на меня - чье-то искаженное лицо. Ударяю гранатой.
Глаза над бруствером. Огромный хрипящий Саенко валится на них. Прыгаю в
траншею. Командир пешей разведки в дыму крутит немцу руки. Молча. У обоих
бледные ожесточенные лица. Какой-то солдат возится над пулеметом.
- Давайте скорей!
Солдат подымает лицо - Панченко! Оттащив в сторону убитого пулеметчика,
бежим с пулеметом по траншее. И только устанавливаем на другую сторону -
немцы! Лезут вверх по склону, стреляют из автоматов, водя ими перед животом,
падают, переползают, выскакивают из кустов. Пулемет дрожит у меня в руках.
Белые вспышки пламени бьются перед глазами. Сквозь эти вспышки - мечущиеся
фигурки немцев. Бегут. Пропадают. Бегут. Откуда-то через нас начинает бить
артиллерия.
- Ленту! - кричу я.
Панченко исчез куда-то. Вместо него Саенко. Из-под кубанки на ухо по
потной щеке течет кровь. Хочу крикнуть ему, но челюсти свело, не могу
разжать. И тут же забываю о нем: опять лезут немцы, ползут по виноградникам
отовсюду.
Разрыв!
Вжимаю голову в плечи.
Разрыв! Разрыв!
Это танки. Слышно, как они ревут. Кто-то, тяжело дыша, пробегает по
траншее за спиной у меня, матерится, кричит:
- Гранаты!..
Надо снять пулемет. Свист. Вой. Грохот. Стремительно налетевший сверху
гул обрушивается на голову, оглушает. Конец! И не могу оторваться от
пулемета.
В тот же момент из-за голов наших, как снаряды, выскакивают штурмовики,
ИЛ-2, и немцы катятся вниз по склону.
Потом я сижу без сил на дне траншеи на пулеметных, гильзах. Несколько
бойцов сидят рядом. Дышат. Лица мокрые от пота. Правей ложатся разрывы. А
где же танки?
Сверху сваливается Панченко. Почему-то босой. Хрипит пересохшим горлом:
- Пить!
На черном лице одни глаза. Кто-то дает фляжку. Пьет, задыхаясь, с
остановившимися зрачками. Левая щека в пыли. Сквозь пыль сочится ссадина.
Над головой у нас гудение самолетов и пулеметные очереди: др-р-р! др-р-р!
Глухо за толщей воздуха. Почему Панченко босой? Я смотрю на него и что-то
ничего не могу сообразить. Перед глазами туман. У меня, кажется, жар. Это
малярия. И слышу плохо.
- Где танки?
Мой голос доходит до меня, как сквозь вату. Панченко отрывается от
фляжки. Блестят мокрые зубы.
- Вот они, танки!
И указывает фляжкой назад. Позади нас, за высотой, подымается густой
черный дым. Панченко смеется и опять пьет. Мне тоже хочется пить. Беру у
него фляжку. Вода почему-то горькая.
По траншее быстро идет Брыль.
- Собрать оружие, патроны, гранаты! Сейчас опять полезут!
Мы подымаемся. Глядя на него, я вдруг вспомнил о Бабинe. Впервые за
весь бой. Беру его за портупею:
- Бабин где?
- Там! - Он кивает головой назад вдоль траншеи и торопится пройти, но я
удерживаю его за портупею.
Я хочу спросить о Рите и боюсь. Поняв, Брыль, говорит:
- Все там. Живы.
И, разжав мою руку, уходит быстро. Уже издали, за поворотом траншеи,
опять слышен его голос:
— Собрать оружие, гранаты, сейчас снова полезет!.. Отчего-то во рту у
меня вкус крови. Плюю на ладонь - кровь.
ГЛАВА XIII
Ночь проходит тревожно. С вечера мы отбиваем еще две атаки. У немцев,
не переставая, работают пулеметы, рассевая над черной землей огненные трассы
пуль. Они с шипением врезаются в бруствер. Из низины, затопленной туманом,
часто бьет скорострельная пушка, прозванная "Геббельсом": ду-ду-ду-ду-ду!..-
и оттуда вылетают вверх прерывистые струи огненного металла. По временам
ржаво скрипит шестиствольный миномет, у нас все дрожит и трясется от
взрывов, и земля осыпается.
Небо низкое. Тучи глухо обложили его. Южнее нас и на севере, где был
плацдарм,- а может, уцелел он? - облака безмолвно вздрагивают: это отсветы
боя на земле. Там давно уже слышен небывалой силы артиллерийский гром, и
воздух, дрожа, неприятно действует на уши.
Всю ночь к нам прибывает пехота с того берега. Люди идут сюда по
выжженной земле, на которой еще остались неубранные трупы и чернеют остовы
сгоревших танков; попав теперь в наши окопы, где не выветрился дух немцев,
они говорят отчего-то вполголоса.
Усталость валит солдат с ног. Засыпают с открытыми глазами, посреди
разговора, с недокуренной цигаркой в руке. У пулемета спит пулеметчик,
ткнувшись лицом в бруствер, не разжимая рук. Приехала кухня, но даже запах
еды не будит людей. Сильней всего сейчас сон.
В полночь, отправив Панченко на тот берег за связью, я оставляю за себя
пехотного лейтенанта и спускаюсь в блиндаж. Воздух спертый. Надышано и
накурено так, что немецкая свеча в плошке, задыхаясь, едва мерцает сквозь
дым. Спят от порога. В проходе, на нарах - вповалку. Табачный дым ест глаза.
А может быть, это от усталости? Колеблюсь минуту, потом втискиваюсь между
двумя храпящими телами и засыпаю, будто проваливаюсь в темную воду.
Последнее, что слышу,- немецкий пулемет. Где-то близко.
Будит нас громкий крик:
- Подъе-ом! Немцев проспали!
Подымаю тяжелую, мутную со сна голову. Все тело болит, как избитое. В
глазах от многих бессонных ночей будто песок насыпан. Кругом меня шевелятся
в соломе солдаты, взлохмаченные, у многих подняты воротники шинелей, голоса
хриплые спросонья; ругаются, кашляют, сворачивают курить. Кто-то опять
укладывается спать.
- Подъем!
Парень в дверях, подняв автомат вверх, даeт очередь. Снаружи тоже
слышна суматошная стрельба и крики. Выскакиваю из блиндажа. Наверху творится
странное что-то. Солдаты открыто ходят по высоте, палят вверх из автоматов,
бухают из винтовок, словно война кончилась.
- Немцы где?
- Проспали немцев!
Оказывается, лазала разведка и никого не обнаружила. Всю ночь
пулеметчики прикрывали отход немцев, а когда туда полезли перед утром, и
пулеметчики смылись.
С пехотной разведкой лазал Саенко по доброй воле, вернулся обвешанный
трофеями, приволок откуда-то ящик яиц. Мы пьем их сырыми. Разбиваем с одного
конца и пьем, запрокинув голову. Где же все-таки немцы? Никто ничего толком
не знает. Нет немцев - и все. Саенко достает из обоих карманов вискозные
парашютики от немецких осветительных ракет - у нас они идут вместо носовых
платков - и раздает всем желающим, стоя в шикарной позе. Лицо его
самодовольно лоснится.
- Вы бы поглядели, товарищ лейтенант, какая там огневая позиция
стопяти. Я ее сразу узнал. Наша цель номер шесть.
И подмигивает мне узким глазом:
- Все не верят нам. Разделали как бог черепаху. Пойдете глядеть?
- Стой! - говорю я.- Остались еще яйца?
- Есть.
- Грузи на плечи - и шагом марш в гости!
И мы идем к Бабину. По дороге снимаю грязный бинт с головы и чувствую
облегчение оттого, что ветерком обдувает подсыхающую ссадину.
Бабин стоит на насыпи своего блиндажа, расставив ноги в сапогах, голый
по пояс, а Фроликов с полотенцем на плече льет ему на спину из котелка.
Комбат, задыхаясь под холодной струей, изгибается, шлепает себя ладонями по
мокрой груди: "Ух! Ух!" - испуганными глазами показывает себе на спину между
лопаток, и Фроликов льет туда. "Ах хорошо!"
- Комбат! - кричу я еще издали.- У тебя кто-нибудь яичницу жарить
умеет?
- А война?
Вода потоками заливает ему лицо, он жмурится от мыла.
- Обождет война, давай яичницу есть!
Фроликов, целя струей из котелка комбату на затылок, улыбается. И
часовой у входа в блиндаж улыбается и чешет мясистую, в мозолях, ладонь об
острие штыка.
Над нами, заглушив голоса, низко проходят наши бомбардировщики. Идут
спокойно, куда-то далеко. Бабин, нe разгибаясь, чтобы вода по желобку спины
не затекла в брюки, что-то кричит и весело указывает на самолеты снизу. С
мокрого локтя бежит струйка воды. Я с удовольствием и даже с завистью смотрю
на его мускулистое тело. Он пожелтел от акрихина, малярия подсушила его, а
видно, силен был очень. Под правой лопаткой у Бабина старый, затянувшийся
коричневой кожицей широкий шрам. На плече круглая вмятина толщиной в палец -
след пули. Когда он подымает руку - вмятина становится глубже. Весь
послужной список на теле, стоит только рубашку снять.
Фроликов, сорвав с плеча, кладет ему на руки чистое полотенце. Бабин
трясет мокрыми черными волосами и разом зажимает полотенцем лицо.
- Ты вообще понимаешь что-нибудь во всем этом? - говорю я, когда гул
самолетов отдаляется и снова становится возможно говорить.
Бабин растирает суровым полотенцем выпуклую, без волос грудь, смеется.
Галифе, пыльные сапоги в брызгах воды, она сверкает на солнце.
- Передавали,- он кивнул под поги себе, на насыпь землянки, где был
телефон,- два фронта наступают: наш и Второй Украинский. С двух плацдармов
рванули. Танки Второго Украинского, говорят, в Румынии уже. Немцы их
догоняют. Вот как война двинулась на запад: впереди наши танки путь
указывают, сзади немцы, сзади немцев - мы. Вчера бы нам это сказали, а?
Да, если бы вчера нам это сказали... На войне никогда не знаешь дальше
того, что видишь.
Откуда-то возникает звук летящего снаряда. Он долго воет, приближаясь,
и разрывается у подножия высоты.
- Понял, где немцы? - говорит Бабин.- Даже выстрела не слышно.
Голый по пояс, он берет у Фроликова бинокль с болтающимся ремешком, и
мы оба смотрим в ту сторону. Солнце, желтая от зноя степь, и по краю степи,
за деревьями, медленно движется сильно растянувшаяся колонна маленьких -
отсюда - грузовиков.
- Тебе связь еще не подтянули? - спрашивает Бабин быстро.
- Какая теперь связь! Наши, наверное, уже с огневых снимаются.
- Жаль. А то бы дать по ним разок, чтоб нe ездили!
Из блиндажа выскакивает Рита. Подтянув юбку над коленями,
раскрасневшаяся, с оживленно блестящими черными глазами, вылезает из
траншеи, кидает Бабину чистую рубашку:
- На, надевай! А бриться?
Бабин проводит рукой по щекам - спорить трудно.
- Господи, что бы вы, мужчины, без нас делали?
- Определенно пришли бы в упадок.
— И запустение,- добавляю я.
Рита сочувственно качает головой:
- Острить пытаетесь... Вам только это и остается. И строго Бабину:
- Сейчас же снимай с себя все и надевай чистое. Стирать буду.
- Понимаешь,- говорит Бабин,- у нас тут идея возникла: позавтракать
раньше всех дел. Его, например,- он указывает на меня,- могут в любой момент
забрать у нас и кинуть поддерживать другой полк.
- Меня ваша мощная идея не трогает. Я хочу стирать. Хочу голову мыть в
Днестре. Хочу тебе обед готовить. Посмотри на себя: от тебя половина
осталась. Сегодня сварю тебе настоящий украинский борщ. Со старым толченым
салом для запаха. Учти, Фроликов, нужно стаpoe хлебное сало. Я тебя быстро
откормлю. И пусть он тоже приходит борщ есть.
- А кто нам пока что яичницу зажарит?
- Фроликов. Родина призвала его на эту должность - пусть жарит.
- Ладно,- говорю я,- завтракать все равно придем. У нас еще одно дело
есть.
И мы уходим с Саенко смотреть свою работу: бывшую нашу цель номер
шесть. Когда ведешь огонь по батареям, стоящим на закрытых позициях, редко
видишь результаты своей стрельбы. О них догадываешься. Прекратила батарея
стрельбу - подавил. Видишь, как там что-то рвется,- уничтожил. И часто эта
"уничтоженная" батарея после ведет по тебе огонь, Тогда говорят, что она
ожила. Моя батарея за войну тоже много раз "оживала".
Мечта каждого артиллериста - близко поглядеть результаты своей
стрельбы. Но даже в наступлении это не всегда удается: идешь где-то стороной
и видишь чужую работу. Я с удовольствием хожу по брошенным орудийным окопам,
считаю воронки. Наши, их не спутаешь. Несколько прямых попаданий в окоп. Во
мне подымается профессиональная гордость. Все разбито, брошeны зарядные
ящики, но пушки увезены.
- В металлолом повезли,- говорит Саенко. Я нe спорю. Куда бы ни
повезли, раз такое наступление - недалеко они уедут.
Отправив Саенко встретить связистов, я иду на левый фланг. Кто-то
говорил, что там действовали штрафники. Но штрафников уже нет, и никто
ничего не знает о Никольском.
Я возвращаюсь по тем местам, где была наша оборона, и мне несколько раз
попадаются похоронные команды. Все здесь такое памятное и уже чем-то чужое,
опустевшее без нее. Окопы, брошенные землянки, в которых живут теперь
воспоминания. Я нахожу свой первый НП - щель в дороге. Около него в
закаменевшей земле мелкая воронка от мины и ничком лежит убитый немец,
серый, как земля под ним. Сколько дней просидели мы здесь?
Недалеко от щели - разбитая осколком, обгоревшая и уже ржавая винтовка.
Это здесь убило миной двух пехотинцев, утром, когда мы с Васиным собирались
завтракать. А вот так я полз. Шестьдесят метров. И оттуда бил пулемет. Разве
расскажешь когда-нибудь тем, кто не был здесь, что значило проползти
шестьдесят метров.
Странно все же устроен человек. Пока сидели на плацдарме, мечтали об
одном: вырваться отсюда. А вот сейчас все это уже позади, и почему-то
грустно, и даже вроде жаль чего-то. Чего? Наверное, только в дни великих
всенародных испытаний, великой опасности так сплачиваются люди, забывая все
мелкое. Сохранится ли это в мирной жизни?
Мимо меня, подскакивая на кочках, мчится пехотная кухня. Чубатый повар
в колпаке держит в вытянутых руках вожжи. На высотах встает разрыв. Ни
черта, правит прямо на разрыв, нахлестывая коней. Вот какая война пошла!
Еще издали Фроликов замечает меня.
- Идите скорей, товарищ лейтенант! - кричит он.
На двух камнях стоит у него огромная сковорода, и в ней пузырями
вздувается великолепная яичница с салом, с зеленым луком. Фроликов жарит ее,
используя подручные средства: распорол немецкий заряд и кидает в огонь
длинную, как макароны, взрывчатку. Она горит химическим желтым пламевем,
жирная копоть хлопьями садится на яичницу, он выковыривает ее ножом.
- Лень тебе хворосту набрать?
- Лень! - И смеется.
Рита коленом решительно уминает на земле узел с бельем, связывает его
рукавами гимнастерки. Бабин в ослепительно белой рубашке кончает бриться
перед зеркальцем. Оттянув кожу на похудевшей шее, водя бритвой по ней,
подмигнул мне в зеркало: "Видал, что делается?"
- Садись, быстро брейся,- говорит он.- Артиллерист должен быть всегда
выбрит и слегка пьян.
Рита подняла красное лицо с упавшими волосами, черные глаза оживленно
блестят. На верхней губе капельки пота.
- А ему нечего брить.
- А мне нечего брить.
- Не слушай ее. Она, видишь, настроена яростно. Какую-то стирку
выдумала...
- He слушай меня. У тебя шикарные усы. Я даже могу их поцеловать.
И вдруг в самом деле целует меня. В губы. Влажными горячими губами.
Сумасшедшая девка. Ну что требовать, когда сумасшедшая!
- Я бегу за водкой,- говорю я, чувствуя, что краснею.
- Он мужчина, он не может без водки! - И Рита хохочет.
Я бегу в свой окоп и слышу, как она хохочет. Потом слышу далеко
возникший звук снаряда. Спрыгиваю. Хохот обрывается раньше. Потом разрыв. Я
выскакиваю с фляжкой. И тут дикий, какой-то животный крик Риты. И вместe с
этим криком во мне все обрывается. Помертвев, чувствуя только, что уже
ничего изменить нельзя, бегу туда. Рита стоит на коленях. Когда я подбегаю
ближе, она падает на что-то. Я хватаю ее за плечи, тяну к себе:
— Рита!
Она вырывается, а я тяну:
- Куда тебя? Рита!..
И вдруг я вижу ее глаза. Безумные, не видящие ничего. Но она жива.
Жива!
Я сажусь, обессиленный. У меня дрожат губы. От испуга за нее со мной
что-то случилось. Нe могу встать. Рукой не могу пошевелить. Отнялись ноги. Я
все вижу и ничего не соображаю. Чья-то широкая в кисти, страшно знакомая
рука лежит на земле. И тут слышу Ритин захлебывающийся голос:
- Где? Где? Алеша, родной, куда?
Я почему-то забыл о Бабине и теперь понял, что ранен он. Сжав губы,
отстраняя Риту рукой, он силился подняться с земли с напряженным,
нахмуренным лицом, вслушиваясь во что-то, слышное ему одному. Потом что-то
сломалось в нем, кровь потекла у него из угла рта, а он, захлебываясь,
пытался улыбнуться крупными синеющими губами, словно стесняясь, что напугал
нас. И это было несовместимо и страшно. Взгляд его наткнулся на меня, мне
показалось, он меня зовет.
После я понял, зачем он звал меня. Он умирал, чувствовал это и,
беспомощный, глазами просил меня помочь Рите в этот первый, самый страшный
для нее момент. Это ее пытался он ободрить вымученной улыбкой. Но со мной
что-то случилось от пережитого испуга. Счастливо начатый день, то, что мы
должны были сейчас завтракать, внезапный снаряд и все это сразу происшедшее,
во что я еще не мог поверить, перемешалось в моей голове, и я только тупо
стоял с фляжкой.
А уже бежали сюда люди, тесно обступали нас...
На всю жизнь запомнился мне последний, заставивший всего меня
вздрогнуть, жуткий в своем одиночестве среди людей крик Риты:
— Алеша!..
Мы хоронили Бабина жарким августовским полднем в лесу. В невеселой
песчаной земле, обрубив лопатой корни, вырыли ему могилу. Лес теперь был
редкий, и солнце жгло в нем, как в поле, а уцелевшие деревья, все сплошь
израненные осколками, были в горячих потоках смолы.
И сильно пахло потревоженной сырой землей и свежим деревом.
Без пилоток мы тесно стоим, окружив могилу, а двое солдат с лопатами
что-то еще подрывают в ней, торопясь, чувствуя на себе взгляды всех. Бабин
лежит на свежей насыпи, завернутый в плащ-палатку, черноволосый,
неестественно желтый, с запекшейся на синих губах кровью; на левой щеке его
ниже уха клочок недобритых волос. Я стараюсь не смотреть на него. Кто-то
шепотом говорит, что орден Красной Звезды тоже надо было снять и сдать в
штаб. И все почему-то говорят шепотом, стесняясь своих голосов. Рядом со
мной Брыль тихо рассказывает кому-то, как он пришел в батальон и, ничего не
думая тогда, пообещал пережить Бабина. И вот получилось, пережил...
Солдаты выпрыгивают из могилы, подобрав лопаты, скрываются за спины
стоящих. И сейчас же на насыпь поднялся Караев. Голос его в тишине показался
мне резким:
- Товарищи бойцы и командиры! Сегодня мы хороним...
Я вздрогнул и оглянулся, ища гл
...Закладка в соц.сетях
