Жанр: Драма
Ранние журавли. Прощай, Гульсары!
... лежала вокруг и как много забот было на ней
человеку!
Султанмурат приостановился. Попытался разглядеть Аксайское урочище
там, на западе, на степном скате предгорий Великого Манасового хребта. Но
ничего не разглядел в той дали, называемой аксайской стороной. Только
пространство и свет... Вот туда предстояло отправляться днями. Как-то там
будет? Что ждет их в том краю? Тревожный холодок пробежал по спине.
Но день был чудесный. Аджимурат, тот совсем ошалел от радости, от
вольного дня, оттого, что брат рядом и собака преданно бегает возле, что в
целом мире они сами по себе, что едут добывать топливо домой. Сам же на
ишаке. Голосок тонкий, песни поет разные, еще довоенные:
Бер команда, маршалдар
(Дайте команду, маршалы),
Калбай тегиз чыгабыз
(Все, как один, выступим).
Мин-миллион жоо келсе да
(Пусть идет тысяча миллионов врагов),
Баарын тегиз жагабыз
(Всех до единого уничтожим).
Эх глупыш! Дитя несмышленое...
Но Аджимурату дела нет ни до чего. Он самозабвенно продолжал свое:
Бир-эки, да, бир-эки
(Раз и два, раз и два),
Катаранды тюздеп бас
(Держи ровнее строй)...
Султанмурат тоже повеселел. Смешно было смотреть на этого храбреца
верхом на ишаке. А когда проезжали мимо прошлогоднего гумна, поутихли
невольно. В этом укромном месте, среди полуразвалившихся скирд соломы уже
повеяло весной. Тишина полевая. Как отмолотились в прошлом году, так все и
утихло здесь. Пахло мокрой соломой, прелью и духом угасшего лета. Валялось
в арыке поломанное колесо без обода. И пока сохранялся большой шалаш,
крытый обмолоченными снопами. В нем отдыхали от зноя молотильщики. На
припеке, посреди тока, где оставалось отвеянное охвостье, уже зазеленели
густо проросшие стебельки опавших зерен.
Актош засновал, бегал взад-вперед, вынюхивая что-то по гумну, и
вспугнул диких голубей. Они выпорхнули из-под нависающей кручи обледеневшей
соломы. Здесь кормились всю зиму в затишке. Шумно, весело закружили они над
полем, держась плотной стайкой. Актош беззлобно потявкал, побегал вслед и
потрусил дальше. Аджимурат тоже покричал, попугал и быстро забыл о них. А
Султанмурат долго следил за птицами, любовался их гибким стремительным
полетом, их переливающимся на солнце перламутровым блеском перьев и,
заметив, как отделилась от стаи пара сизарей и полетела в сторону бок о
бок, вспомнил молодого учителя математики, ушедшего в армию:
Я сизый голубь, летящий в синем небе,
А ты голубка, летящая крыло в крыло.
Нет счастья большего на белом свете.
Чем неразлучно вместе быть с любимой...
Захмелел учитель у бозокера*, когда его провожали, и, уезжая на бричке
из аила, долго, пока было слышно, пел о том, что он сизый голубь, летящий в
синем небе, а она - голубка, летящая крыло в крыло... Тогда смешной
показалась Султанмурату эта песенка, и учитель грозный вдруг оказался таким
смешным. А сейчас, провожая взглядом удаляющуюся пару диких голубей, замер,
почувствовав озноб в теле. И понял мальчишка, что то он сам, вон тот
летящий в синем небе голубь, а то она, летящая с ним бок о бок, крыло в
крыло, и дух захватило от желания быть немедленно рядом с ней, с Мырзагуль,
чтобы лететь вот так, как эти голуби, выводящие над зимним полем широкий
наклонный круг. Вспомнил о письме для нее и решил, что слова песни про
голубей "Аккептер" тоже должны быть в письме... Все дело теперь заключалось
в том, как ей его вручить. Он понимал, что при ребятах она никогда не
возьмет от него письма. Ведь даже на переменах она избегала его. А теперь и
в школу он не ходит. Домой к ней не пойдешь, семья строгая... Да и как,
даже если прийти, что сказать, как объяснить? Почему, спрашивается, надо
вручать письмо, живя в одном аиле?
______________
* Бозокер - человек, изготовляющий хмельной напиток - бузу.
Но чем больше он думал, тем сильней хотелось, чтобы она знала о том,
как он думает о ней. Очень важно, чрезвычайно важно, неодолимо важно было,
чтобы она знала об этом.
Всю дорогу думал он то о ней, то о предстоящем выезде на Аксай, то об
отце на фронте и не заметил, как добрались до балки Туюк-Джар. Кто-то уже
здесь побывал, похозяйничал. Но и того курая, который оставался в овраге по
обочинам замерзшего ручья да среди колючей поросли облепихи, и того было
предостаточно. Приходилось беспокоиться не о том, как взять курай, а как
увезти. Недолго думая, принялись за дело. Ишака Черногривого отпустили
попастись по прошлогодним травам, пробившимся из-под снега. Актош не
требовал заботы, он сам по себе шнырял по балке, вынюхивая что-то. Братья
работали споро. Серпами сжинали сухостой, складывали срезанные стебли в
кучу, чтобы потом собрать все это в вязанки. Работали молча.
Вскоре стало жарко, разделись - сбросили овчинные кожушки. Хорошо жать
курай серпом, когда он стоит густо и когда он твердостеблистый. Вокруг аила
такого не найти. Где там! А здесь одно удовольствие, выжинаешь пучками под
самый корень. Курай шуршит и позванивает в коробочках, в стручках сухими
семенами, густо осыпает снег. И снова остро пахнет горькой пыльцой, как
будто летом, как будто в августе. Спину разогнуть трудно. Но курай здесь
отменный, жар от него будет сильный. Мать, сестренки останутся довольны.
Когда в доме хорошо горит печь, и настроение хорошее...
Они уже сделали немало, собирались было передохнуть, когда вдруг
отчаянно и дико залаял Актош. Султанмурат поднял голову и закричал, роняя
серп:
- Аджимурат, смотри, лисица!
Впереди по балке, по отвердевшему за зиму насту бежала от собаки
вспугнутая лисица, оглядываясь и приостанавливаясь на бегу. Лиса бежала
свободно, легко, как бы скользя по снегу. Она была довольно крупная, с
черными торчком ушами и дымчато-красной спиной и таким же дымчато-красным
длинным хвостом. Актош яростно и беспорядочно преследовал ее, но чем больше
он рвался к добыче, тем больше проваливался в снегу.
- Лови ее! Держи! - завопил Аджимурат, и они бросились навстречу,
размахивая серпами.
Увидев бегущих навстречу людей, лисица круто повернула назад, забежала
за колючий кустарник и, когда Актош проскочил мимо по ее прежнему следу,
побежала в обратную сторону. Конечно, лиса запросто обвела бы своих
преследователей и ушла, но беда ее была в том, что она очутилась в
изголовье балки как в мешке, здесь овраг кончался крутыми, обрывистыми,
непреодолимыми стенами. Казалось, деваться ей было некуда. Не будь этой
шумливой, неугомонной собаки, затаилась бы лиса в зарослях облепихи,
попробуй достань ее из сплошных колючек, но собака хоть и дурная, хоть и
дворняга, однако оказалась выносливой и настырной. Лай ее не смолкал ни на
минуту, и именно лай собачий страшил лису.
А братья, захваченные внезапным событием, бежали за ней сломя голову,
потные и разгоряченные, оглушенные собственными криками и азартом
преследования. Оставалось лисице или сдаваться на милость собаки, или
прорываться мимо людей к выходу из оврага.
И лисица огляделась и, вместо того чтобы убегать от людей, пошла к ним
навстречу лоб в лоб. Ребята остановились от неожиданности. Лисица почти не
торопясь приближалась по гребню снежного вала на дне балки, точно рассчитав
возможности идущего по следу и задыхающегося, то и дело проваливающегося в
сугробах Актоша. Бедный Актош совсем одурел от лая и бега. Он уже не
замечал, как хитро повела его лиса по глубокому насту.
Да и братья оказались не более сообразительными. Оба остановились,
завороженные подбегающим чудом, - настолько красива была лиса на бегу, как
лодка, стремительно пущенная по течению. Лисица шла точно между ними, как
бы стараясь пройти посередке, чтобы никому не было обидно. Но затем она
взяла чуть левее и проскочила со стороны Султанмурата, в двух-трех шагах от
него. За это короткое мгновение он разглядел ее всю как во сне, веря и не
веря тому, что видит. Пробегая мимо с напряженно вытянутой головой, лиса
посмотрела ему в лицо черными блестящими глазами. Султанмурат успел
подивиться этому мудрому звериному взгляду. Такой она и осталась в его
памяти - с поднятой головой и так же ровно поднятым пушистым хвостом, с
белесым подбрюхом, черными быстрыми лапами и умным, все оценивающим
взглядом... Она знала, что Султанмурат не тронет ее.
Он опомнился, когда Аджимурат, швырнув серпом в лисицу, завизжал:
- Бей ее! Бей!
Султанмурат же не успел сделать даже этого, как лисица юркнула в
курай, за ней помчался Актош, и они быстро удалились вниз по балке.
- Вот это да! - вырвалось у Султанмурата.
Братья побежали, потом остановились. Лисы и след простыл. Только Актош
взлаивал то там, то тут.
- Эх ты, - сказал потом Аджимурат. - Упустил такую лису. Стоишь, даже
рукой не шевельнешь.
Султанмурат не знал, что и ответить. Брат был прав.
- А зачем она тебе? - пробормотал он.
- Как зачем? - И, не объяснив, что хотел сказать, махнул рукой.
Потом они молча собирали накошенный хворост в общую кучу. Надо было
еще немного накосить, чтобы сделать вязанки побольше. И тут Аджимурат
заговорил обиженно:
- Зачем, зачем, говоришь! Отцу сшили бы лисью шапку, как у дяди
Нургазы, а ты стоял!
Султанмурат опешил: значит, вот о чем он думал, гоняясь за лисицей. И
теперь пожалел, что не удалось поймать такую красивую лисицу, и представил
себе отца в пушистом теплом малахае, как у дяди Нургазы. Такая шапка очень
пошла бы отцу. Мысли Султанмурата прервались всхлипываниями Аджимурата.
Братишка сидел на куче хвороста и горько плакал.
- Ты что? Что с тобой? - подошел к нему Султанмурат.
- Ничего, - ответил тот сквозь слезы.
Султанмурат не стал особенно допытываться. Он сразу догадался,
вспомнив, как недавно плакал Аджимурат, когда приезжал дядя Нургазы. Понял
он, что мальчик расплакался с тоски по отцу. Лисица и лисий малахай были
лишь напоминанием...
Не знал Султанмурат, как помочь братишке. Он и сам загрустил.
Проникаясь жалостью и состраданием к брату, он решил поделиться с ним самым
сокровенным.
- Ты не плачь, Аджике, - сказал он, присаживаясь возле. - Не плачь.
Понимаешь, я хочу жениться, когда вернется отец.
Аджимурат перестал плакать, удивленно уставился:
- Жениться?
- Да. Если ты мне поможешь в одном деле.
- Какое дело? - сразу заинтересовался Аджимурат.
- Только ты никому ни слова!
- Никому! Никому не скажу!
Теперь Султанмурат заколебался. Говорить или не говорить? Он молчал в
растерянности, Аджимурат начал приставать:
- Ну скажи, какое дело, скажи, Султан. Честное слово, никому ни слова.
Султанмурат покрылся испариной и, не глядя в лицо брату, с трудом
проговорил:
- Надо передать письмо одной девушке. В школе.
- А где письмо, какое письмо? - живо придвинулся к брату Аджимурат.
- Потом я тебе покажу. Не здесь же письмо.
- А где?
- Где надо. Потом увидишь.
- А кому, какой девушке?
- Ты ее знаешь. Потом скажу.
- Так скажи сразу!
- Нет, потом.
Аджимурат приставал. Он становился невыносимым. Тяжело вздохнув,
Султанмурат вынужденно сказал, запинаясь:
- Письмо надо... это... передать Мырзагуль.
- Какой Мырзагуль? Той, что в вашем классе?
- Да.
- Ура! - заорал то ли от радости, то ли от озорства младший брат. - Я
ее знаю, она такая, воображает, что очень красивая! С младшими классами не
разговаривает.
- А ты что кричишь? - рассердился старший.
- Ладно, ладно! Не буду! Ты ее любишь, да? Как Айчурек и Семетей*, да?
______________
* Айчурек и Семетей - герои эпоса "Манас".
- Перестань! - прикрикнул на него Султанмурат.
- А что? Говорить нельзя? - вредничал младший.
- Ну и кричи, залезь вон на те горы и кричи на весь свет!
- Вот и залезу и буду кричать! Ты любишь эту Мырзагуль! Вот! Вот! Ты
любишь...
Нахальство младшего вывело из себя старшего брата. Размахнувшись,
Султанмурат дал ему крепкого подзатыльника. Тот скривился сразу и заревел
на весь овраг:
- Когда отец на войне, ты меня бить? Ну подожди! Подожди! Ты еще
ответишь! - орет во все горло.
Теперь надо было успокоить его. Вот морока! Когда они помирились,
Аджимурат говорил, все еще судорожно всхлипывая, все еще размазывая кулаком
слезы по лицу:
- Не думай, я никому не скажу, даже маме не скажу. А ты из-за этого
драться... А письмо передам. Я тебе сразу хотел сказать, а ты сразу
драться... На перемене отдам, отзову в сторону. А ты за это, когда отец
вернется с войны, когда отец приедет на станцию и когда все побегут
встречать его, ты меня возьми с собой. Мы вдвоем сядем на Чабдара и первыми
поскачем впереди всех. Ты и я. Чабдар ведь теперь твой. Ты впереди, а я
сзади на коне, и поскачем. И мы сразу отдадим Чабдара отцу, а сами побежим
рядом, а навстречу мама и все люди...
Так говорил он, жалуясь, обижаясь и умоляя, и до того растрогал
Султанмурата, что тот сам едва удержался от слез. Погорячился, а теперь
очень раскаивался, что ударил мальчишку.
- Ладно, Аджике, ты не плачь. Мы с тобой на Чабдаре поскачем, только
бы отец вернулся...
Когда собрали весь скошенный курай и когда начали вязать, получились
три добрые вязанки. Султанмурат мастерски умел увязывать хворост. Вначале
куча кажется большая, как гора, даже боязно становится, что не унесешь. А
потом, если умеючи стянуть веревки, куча раза в три станет меньше. Хорошо
стянутая вязанка плотно и ровно лежит на спине, ее и нести удобней. В этот
раз ребята сделали две вязанки для вьюка, на то они привели с собой
Черногривого, а одну дополнительную вязанку Султанмурат решил тащить сам.
Далековато было нести, но лучше уж сразу притащить домой побольше топлива.
Да и оставлять такой курай жалко. Отменного хвороста набрали они в балке
Туюк-Джар.
Черногривого навьючили так, что ни ушей, ни хвоста не видно. Его повел
на поводу Аджимурат. Султанмурат шел следом, сгибаясь под вязанкой,
притороченной к плечам особым перекрестным способом - веревка пропускается
из-под левой подмышки через грудь на правое плечо, захлестывается с правой
стороны у затылка на скользящую петлю, конец которой носильщик держит в
руках. При таком способе носильщик может постоянно подтягивать на ходу
ослабшие узлы вязанки.
Так они шли - впереди Аджимурат, на поводу у него Черногривый, за ним
Султанмурат с ношей на спине, замыкал это шествие дворняга Актош, уже
порядком уставший и потому плетущийся позади.
Когда несешь курай, очень важно долго не позволять себе отдыхать.
После первого привала интервалы переходов сокращаются - второй привал
вполовину первого перехода третий вполовину второго и так далее.
Султанмурат хорошо знал это, потому, рассчитывая силы, шел размеренным
шагом, широко расставляя ноги. Теперь он ничего не видел вокруг, смотрел
только вперед, под ноги. Чтобы долго не уставать и не ждать скорого отдыха,
неся вязанку, лучше всего думать о чем-нибудь постороннем.
Шел он и думал, как завтра с утра выйдет на работу на конный двор и
снова вступит в свои обязанности командира десанта. Поторапливаться пора.
Впереди считанные дни до выхода на Аксай. Лошади вроде бы уже справные,
залеченные, плуги и запасные лемеха готовы, сбруя тоже, а все равно
двинешься на поле - что-нибудь да обнаружится, это ведь всегда так. Слова
бригадира Чекиша. Бригадир Чекиш говорит: глаз - трус, а рука - храбрец,
надо смело выходить в поле, а там по ходу дела видно будет как и что, всего
не предусмотришь. Может быть, он и прав.
Думал Султанмурат, как сделать, чтобы матери облегчить житье. Совсем
замоталась она. И на ферме доит, кормит коров, и дома продыху нет. Все сама
да сама. Топи, вари, стирай. Девчушки еще малы. А с Аджимурата тоже какой
особо спрос. Сам он теперь уже отрезанный ломоть, вот-вот уедет на Аксай, и
кто его знает, когда вернется. Сколько надо вспахать, заборонить... А их
всего пять упряжек. А остальное тягло и плуги все на старых землях будут
работать. Здесь роботы еще больше, куда больше. Но тут хотя бы поблизости
от аила. В случае чего женщины смогут встать за чапыги. Совсем не женское
дело. Но теперь они и арыки копают по пояс глубиной, и воду ведут на поля,
и плотины поднимают...
Как быть, как облегчить жизнь матери? Так ничего и не придумал...
Но больше всего думал о том, что завтра передаст письмо, вот только
надо дописать слова из песни "Аккептер". Пытался представить себе Мырзагуль
читающей его послание, то, что она подумает при этом. Эх, как трудно,
оказывается, писать письмо о любви! Получается совсем вообще-то не то, что
хотел бы сказать, никакая бумага не уместит в себе то, что на душе.
Интересно, а что она скажет? Она тоже должна написать ответное письмо. А
как же иначе? Как он узнает, согласна она или не согласна, чтобы он ее
любил? Вот ведь задача. А что, если она не захочет, чтобы он ее любил?..
Тогда как?..
Балка Туюк-Джар давно осталась позади. Заходящее солнце светило теперь
спереди и сбоку, в одну сторону лица. Земля сохраняла все то же зимнее
спокойствие и величие. Обычно так бывает перед бурей - умиротворенность,
покой, затишье, чтобы все это в миг столкнуть, сбить, смешать, разнести
вдребезги. В таких случаях надо прошептать: "К добру, к спокойствию!" -
чтобы упредить злые силы. Иногда помогает. "К добру, к спокойствию!", -
сказал про себя Султанмурат, высматривая впереди удобное место для первого
привала.
Место приходится выбирать с горочкой, такое, чтобы затем легко встать
на ноги. Сначала носильщик курая раскачивается на спине, лежа на вязанке,
раскачивается вместе с вязанкой не очень сильно, если больше, чем следует,
вязанка перекатится через голову, а носильщик растянется, как лягушка.
Раскачавшись, надо упасть на колени, потом с колен встать на ногу, на
вторую и затем с заклинанием "о, пирим!" выпрямиться, насколько позволит
груз. Зато проще простого отдыхать - надо смело падать навзничь.
Султанмурат упал навзничь на вязанку и на миг зажмурил глаза. Ах, как
хорошо было распустить веревки на груди! Он лежал, блаженствуя, прикидывая,
где будет следующий привал. Когда он сможет, отдыхая после тяжкого
перехода, думать только о ней?
- Только ты быстрей ответь на мое письмо, слышишь? - сказал он
беззвучным шепотом, улыбаясь себе. И прислушался.
Огромная, прекрасная тишина покоилась на земле в светлом, незаметно
смеркающемся предвечерье.
7
И приближались те дни...
Тревожное, томительное ожидание ответа от Мырзагуль не покидало его
весь день, пока не сваливал его к ночи мертвецкий сон... Он думал об этом
все время, чем бы ни занимался, что бы ни делал. Работал, выкладываясь,
командовал своим десантом, а в мыслях только и ждал, когда наконец прибежит
на конюшню Аджимурат из школы, когда принесет долгожданный ответ. У них с
Аджимуратом были даже свои условные сигналы. Если Мырзагуль дала ответ, то
Аджимурат должен бежать вприпрыжку, размахивая руками, прыг-скок, если нет,
то не бежать, а идти и чтобы руки были в карманах.
Султанмурат все время поглядывал в ту сторону. Но что ни день,
братишка приходил, держа руки в карманах. Огорчался, недоумевал
Султанмурат. Терпение иссякало. Допытывался, спрашивал и переспрашивал
Аджимурата, что она ему сказала при встрече, как он к ней подошел и какой
при этом состоялся разговор. Придя домой, заставал брата уже давно спящим.
А хотелось выспросить еще какие-то подробности. Но выспрашивать-то особенно
было нечего. По словам Аджимурата, эта несносная Мырзагуль-бийкеч вовсе ни
о чем не говорила с ним на переменах, а делала вид, что ничего не знает,
ничего не помнит. Вроде бы никакого письма она не получала. Стоит себе на
переменах, разговаривает с подругами, а его, Аджимурата, не замечает, пока
сам не подойдет, не потянет за руку.
Не понимал Султанмурат, что бы это значило. Если Мырзагуль не желает
иметь с ним ничего общего, почему не ответит, почему не скажет об этом
прямо? Почему молчит, неужели не догадывается она, как мучительно, как
тяжело ждать ответа?
С этими мыслями он засыпал, а утром, начиная день, снова думал об
этом. И уже времени не оставалось ждать. Снега вокруг быстро шли на убыль.
Вот-вот отойдет мерзлота и задышит земля, вот-вот проляжет первая борозда
на поле, а там поспевай только...
Однажды Султанмурат сказал брату:
- Скажи ей, что скоро я уеду в Аксай, надолго уеду...
Ответ вернулся односложный...
- "Знаю", - передала она, и больше ничего.
Терялся он в догадках. Иной раз хотелось побежать в школу, дождаться
перемены, увидеть ее и узнать самому, что все это значит. Но не решался.
Все, что прежде казалось проще простого, теперь стало почти непреодолимым.
Страх, робость, стыдливость и сомнение, как переменчивая погода в горах,
сотрясали его душу...
Да и работу не бросишь. Работы невпроворот. Быть командиром десанта
оказалось не очень-то легко. Все так же с утра и до вечера работа, работа,
и чем ближе подходил срок выхода на Аксай, тем больше всяких забот
наваливалось.
Наступающая весна, однако, не только умножила заботы, но и украшала,
обновляла, будоражила их жизнь. По-весеннему стало на водопое, веселей,
просторней. Лед исчез как дым. Речка открылась и весело бежала, кувыркалась
по каменистому перекату. Каждая галька на дне переливалась светом и тенью в
быстро текущем зеленоватом потоке. Лошади шумно вбегали теперь табуном на
середину речки, поднимая тучи брызг из-под копыт. И ребята верхами туда же,
в ту кучу. Смех, вскрики от холодных брызг, наскоки...
Именно в такой момент, на водопое, увидел ее Султанмурат. На
переступках через речку увидел и обмер. Отчего бы, казалось, обмер?
Мырзагуль была не одна. Четверо было их, девушек. Они возвращались из
школы. Он мог бы их и не увидеть. Мало ли людей ходит по той дороге,
перепрыгивая по переступкам через речку. Но вот же посчастливилось! Глянул
случайно и обмер, придерживая Чабдара на месте, сразу узнал ее. Она шла по
переступкам и тоже узнала его, покачнулась на переходе, балансируя руками,
и, выйдя на берег, приостановилась, еще раз бросила взгляд в его сторону.
И, уходя с подругами, несколько раз оглядывалась. Каждый раз, когда она
оборачивалась в его сторону, он готов был поскакать, полететь за ней, чтобы
сразу, не таясь, не робея, сказать ей, как он любит ее. И что без нее жизнь
не может быть жизнью. И каждый раз не хватало духу, каждый раз, когда она
оборачивалась в его сторону, он умирал и воскресал. Она уже скрылась с
подругами в начале Аральской улицы, а он все удерживал Чабдара посреди
речки, и уже кони напились и вышли на берег. Ребята их сгоняли в кучу,
чтобы двинуться на конный двор, а он оставался на месте, делая вид, что все
еще поит Чабдара...
А после думал об этом и удивлялся, ругал себя, что не догадывался
раньше повидать ее, встретить на этом пути, когда она идет из школы. Да,
там, на переступках через речку, всегда можно столкнуться как бы невзначай.
Как же раньше не приходило это в голову? Конечно же, надо самому
действовать, встретить ее и узнать от нее самой, что она думает о его
письме.
Он понял потом, что встречи такие могли быть каждый божий день, если
бы их десант пригонял лошадей на водопой чуть попозже обычного. Очень
досадно было Султанмурату сознавать, что всякий раз после того, как они
угоняли лошадей с водопоя, появлялась на том же месте Мырзагуль, а он не
мог сообразить такого пустякового дела. Страдает, мучается, когда все так
просто...
Теперь он решил дождаться ее. На другой день Султанмурат задержался на
речке, сказал ребятам, что скоро вернется, сделает хорошую пробежку
Чабдару, а ребят попросил приглядеть пока за его лошадьми после водопоя:
привязать их на место, задать им корм.
И опять Анатай!
Он не торопился возвращаться с водопоя и других задерживал.
- А я знаю, кого ты ждешь, - сказал он вызывающе.
Ох и противный тип!
Но и Султанмурат тоже хорош. Нет чтобы спокойно урезонить: "Знаешь, ну
и хорошо. Ты не ошибаешься", так он вместо этого обозвал Анатая:
- А ты шпион фашистский!
- Это кто шпион? Я шпион?
- Ты шпион!
- А ну докажи! Если я шпион, пусть меня расстреляет трибунал! А нет, я
тебе морду набью!
И они сшиблись, понукая коней навстречу друг другу и тесня друг друга,
закружились посреди речки. Угрожающе орали, метали свирепые взгляды,
стягивали друг друга с коней. Ребята на берегу смеялись, потешались,
подзадоривали, а они, как петухи, не на шутку разошлись. Вода кипела
вокруг, разлеталась брызгами, спотыкались кони в воде, скрежеща подковами
по камням, и тогда Эркинбек крикнул:
- Эй вы, опять лошадей покалечить хотите!
Сразу одумались, обрадовались даже, что нашлась веская причина, и
разошлись без лишних слов.
Но все равно настроение было испорчено. Когда ребята угнали лошадей на
конюшню, Султанмурат все еще тяжело дышал и, чтобы как-то унять себя,
поехал рысцой вдоль речки, все время посматривая на дорогу. Далеко не
уехал, повернул назад и тут увидел ее. Как и вчера, Мырзагуль возвраща
...Закладка в соц.сетях
