Жанр: Драма
И дольше века длится день
...ень ждет. Слышишь, очень ждет.
- Да я и сам рвался душой! - ответил сотник Эрдене. - Но, как назло, нойон
наш
решил пересчетом коней заняться. Все три дня никак не мог вырваться, в табунах
пропадал.
- Ой, да ты не мучься, Эрдене. Что бы ты тут делал, когда такое случилось?
Зачем бы тут
на глаза попадался? - Женщина успокоительно покачала головой и добавила: - Самое
главное - что благополучно, так легко разродилась. Ни разу даже не вскрикнула,
вытерпела. А
утром я ее в крытую повозку устроила. И как ни в чем не бывало. Такая она у тебя
славная. Ой,
что ж это я! - спохватилась встречавшая. - Сокол, прилетевший к тебе на руку, да
будет
всегда с тобой! - поздравила она. - Имя придумай сыночку!
- Пусть Небо услышит твои слова, Алтун! Мы с Догуланг век будем тебе
благодарны, -
поблагодарил сотник. - А имя придумаем, за этим дело не станет.
Он передал женщине поводья коня.
- Не беспокойся, сколько надо, столько постерегу, как всегда, - заверила
Алтун. -
Иди, иди, Догуланг тебя очень ждет.
Сотник выждал немного, как бы собираясь с духом, потом подошел к юрте,
приоткрыл
тяжелый плотный войлочный полог и, пригнувшись, вступил вовнутрь. В середине
юрты горел
небольшой очажок, и в его слабом, блеклом отсвете он увидел ее, свою Догуланг,
сидящую в
глубине жилища, накинув на плечи кунью шубу. Правой рукой она слегка покачивала
колыбель, покрытую стеганым одеялом.
- Эрдене! Я здесь, - негромко отозвалась она на появление сотника. - Мы
здесь, -
улыбаясь и смущаясь, поправилась она.
Сотник быстро отстегнул колчан, лук, клинок в ножнах, оставил оружие у
входа и
подошел к женщине, протягивая руки. Он опустился на колени, и лица их
соприкоснулись. Они
обнялись, положив головы на плечи друг другу. И замерли в объятиях, И на том мир
как бы
замкнулся для них под куполом юрты. Все, что оставалось за пределами этого
походного
жилища, утратило свою реальность. Реальны были только они вдвоем, только то, что
их
объединяло в порыве, и крохотное существо в колыбели, которое явилось на свет
три дня тому
назад.
Эрдене первым разомкнул уста:
- Ну, как ты? Как чувствуешь себя? - спросил он, едва сдерживая учащенное
дыхание. - Я так беспокоился.
- Теперь уже все позади, - отвечала женщина, улыбаясь в полутьме. - Не об
этом
думай. О нем спроси, о нашем сыночке. Он такой крепенький оказался. Так сильно
сосет мою
грудь. Он очень похож на тебя. И Алтун говорит, что очень похож.
- Покажи мне его, Догуланг. Дай взглянуть!
Догуланг отстранилась и прежде, чем приоткрыть одеяло над колыбелью,
прислушалась,
невольно настораживаясь, к звукам снаружи. Все было тихо вокруг.
Сотник долго смотрел, силясь угадать свои черты в ничего не выражающем пока
личике
спящего младенца. Вглядываясь в новорожденного, затаив дыхание, он, может быть,
впервые
постигал божественную суть появления на свет потомства как замысел вечности.
Потому,
наверное, и сказал, взвешивая каждое слово:
- Вот теперь я всегда буду с тобой, Догуланг, всегда с тобой, даже если что
со мной и
случится. Потому что у тебя мой сын.
- Ты - со мной? Если бы! - горестно усмехнулась женщина. - Ты хочешь
сказать, что
малыш - твое второе воплощение, как у Будды. Я об этом подумала, кормя его
грудью. Я
держала его на руках, ребенка, которого не было еще три дня назад, и говорила
себе, что это ты
в новом своем воплощении. И ты об этом подумал сейчас?
- Подумал. Только не совсем так. С Буддой не могу себя сравнивать.
- Можешь не сравнивать. Ты не Будда, ты мой дракон. Я тебя с драконом
сравниваю, -
ласково прошептала Догуланг. - Я вышиваю на знаменах драконов. Никто не знает -
это все
ты. На всех знаменах моих - это ты. Бывает, и во сне его вижу, во сне вышиваю
дракона, он
оживает, и, ты только не смейся, я обнимаю его во сне, и мы соединяемся, и мы
летим, дракон
меня уносит, и я с ним улетаю, и в самое сладкое мгновение оказывается - это ты.
Ты со мной
во сне - то дракон, то человек. И, просыпаясь, я не знаю, чему верить. Я ведь
тебе, Эрдене, и
прежде говорила - ты мой огненный дракон. И я не шутила. Так оно и было. Это я
тебя, твое
воплощение в драконе, вышиваю на знаменах. И теперь, выходит, я родила от
дракона.
- Пусть будет так, как тебе любо. Но, ты послушай, Догуланг, что я тебе
хочу сказать. -
Сотник помолчал и молвил затем: - Вот теперь, когда у нас родился ребенок, надо
думать, как
нам быть. И об этом мы сейчас поговорим. Но раньше я хочу сказать, чтобы ты
знала, да ты и
так знаешь, но все равно скажу: я всегда тосковал и всегда тоскую по тебе. И
самое страшное,
чего я боюсь, - не голову потерять в бою, а тоску свою потерять, лишиться ее. Я
все время
думал, уходя с войсками то в одну, то в другую сторону, как отделить от себя
свою тоску,
чтобы она не погибла вместе со мной, а осталась бы при тебе. И я ничего не мог
придумать, но
мне мечталось, чтобы тоска моя превратилась или в птицу, или, может быть, в
зверя, во что-то
такое живое, чтобы я мог передать тебе это в руки и сказать - вот возьми, это
моя тоска, и
пусть она будет всегда с тобой. И тогда мне не страшно погибнуть. И теперь я
понимаю - мой
сын родился от моей тоски по тебе. И теперь он всегда будет с тобой.
- Но мы еще не дали ему имени. Ты придумал ему имя? - спросила женщина.
- Да, - ответил сотник. - Если ты согласишься, назовем его хорошим именем
- Кунан!
- Кунан!
- Да.
- А что, очень хорошо. Кунан! Молодой скакун.
- Да. Конь-трехлетка. В самом восходе сил. И грива, как буря, и копыта, как
свинец.
Догуланг склонилась над младенцем:
- Послушай, отец твой скажет имя твое!
И сотник Эрдене сказал:
- Имя твое - Кунан. Слышишь, сынок? Имя твое Кунан. Воистину так.
Они помолчали, невольно поддаваясь значимости момента. Ночь была тиха, лишь
в
таборе по соседству беззлобно взлаяла собака, да донеслось издали протяжное
ржание - быть
может, вспомнилась средь ночи коню родина в горах, быстрые реки, густые травы,
солнечный
свет на спинах коней... Младенец же, обретший имя, безмятежно спал, и судьба его
младенческая пока еще спала рядом с ним. Но скоро ей предстояло спохватиться.
- Я подумал не только об имени нашего ребенка, - нарушил молчание сотник
Эрдене и,
оглаживая усы крепкой ладонью, сказал со вздохом, - я подумал и о другом,
Догуланг. Сама
понимаешь, тебе с младенцем оставаться здесь нельзя. Надо побыстрей уходить.
- Уходить?
- Да, Догуланг, уходить, и чем быстрее, тем лучше.
- Я тоже думала, но куда уходить и как уходить? А как же ты?
- Сейчас я тебе скажу. Мы уйдем вместе.
- Вместе? Это же невозможно, Эрдене!
- Только вместе. А разве может быть по-другому?
- Но ты подумай, что ты говоришь, ты, сотник правого тумена!
- Я уже думал, крепко думал.
- Но куда ты уйдешь от руки хагана, такого места нет на свете! Эрдене,
опомнись!
- Я уже все продумал. Выслушай меня спокойнее. Мы не скрылись поначалу,
когда еще
можно было, когда еще стояли мы в городах многолюдных, с базарами и бродягами.
Не зря я
тебе говорил в те дни, Догуланг: обрядимся в тряпье чужеземцев, прибьемся к
странникам и
уйдем скитаться по свету.
- По какому свету, Эрдене? - с горечью воскликнула вышивальщица. - Где для
нас
такой край, чтобы жить самим по себе? От Бога легче уйти, чем от хагана. Потому
мы и не
решились, сам понимаешь. Да и кто из войска мог бы решиться на такое. Вот и
остались мы с
тайной своей между страхом и любовью
- ты не мог уйти из войска, тебе это стоило бы головы, я не могла уйти от
тебя, мне это
стоило бы счастья. И вот мы не одни. С сыночком.
Они тягостно умолкли в нахлынувшей тревоге. И тогда сотник сказал:
- Бывает, люди бегут от позора, от бесчестья, от расплаты за измену; бегут,
только бы
спастись. Нам придется бежать оттого, что судьба послала нам дитя, но платить
придется той
же ценой. Ждать пощады не приходится. Хаган от своего повеления никогда не
отступится.
Надо уходить, Догуланг, пока не поздно, другого выхода нет. Не качай головой.
Другого
выхода нет. Счастье и несчастье растут из одного корня. Было счастье, не
побоимся теперь
беды. Надо уходить.
- Я тебя понимаю, Эрдене, - тихо проговорила женщина. - Ты прав, конечно.
Только я
вот думаю, что лучше - умереть или остаться жить. Я не о себе. Я с тобой так
счастлива, я
говорила себе: если надо, умру, только не посмею убить то, что пришло ко мне от
тебя. Глупая
я или умная, но не поднялась моя рука...
- Не терзайся, не надо, ты не должна так терзаться - жить или не жить! Мы
не хотели
жертвовать тем, кто еще не народился. Теперь он родился. Теперь надо жить ради
него.
Убежать и жить. Мы оба хотели сына.
- Я не о себе. Я о другом. Можешь ли ты мне сказать, если меня казнят, -
оставят ли в
живых тебя и твоего сыночка?
- Не надо так. Не унижай меня, Догуланг. Разве об этом речь. Ты лучше
скажи, как ты
чувствуешь себя. Сможешь ли ты отправиться в путь? Ты поедешь в повозке с Алтун,
она с
тобой, она готова. Я буду рядом верхом, чтобы в случае чего отбиваться...
- Как скажешь, - коротко ответила вышивальщица. - Лишь бы с тобой! Быть
рядом...
Опустив головы у колыбели, они снова затихли.
- А скажи, - промолвила Догуланг, - говорят, что скоро войско выйдет к
берегам
Жаика . Алтун слышала от людей.
- Пожалуй, через два дня, осталось не так много. А к пойменным местам уже
завтра
подойдем. Предлесья начнутся, кусты да чащи, а там и Жаик.
- Что, большая, глубокая река?
- Самая великая на пути к Итилю.
- И глубокая?
- Не всякий конь сможет переплыть, особенно где стремнина. А по рукавам
- там мельче.
- Значит, глубокая, и течение плавное?
- Спокойная, как зеркало, а есть где и побыстрей. Ты же знаешь, детство мое
прошло в
жаикских степях - отсюда мы родом. И наши песни все от Жаика. Лунными ночами
поются
наши песни.
- Я помню, - задумчиво отозвалась вышивальщица. -Ты как-то спел мне песню,
до
сих пор не могу забыть, песню девушки, разлученной с любимым, она утопилась в
Жаике.
- Это старинная песня.
- У меня мечта, Эрдене, хочу сделать такую вышивку на белом шелковом
полотне: вода
уже сомкнулась, только легкие волны, а вокруг растения, птицы, бабочки, но
девушки уже нет,
не вынесла она горя. Чтобы, кто увидал эту вышивку, тому печальная песня
слышалась над
печальной рекой.
- Через день ты увидишь эту реку. Слушай меня внимательно, Догуланг. Ты
должна
быть готова к завтрашней ночи. Как только я появлюсь с запасным конем, так тут
же ты должна
выйти с колыбелью, в любой час. Медлить нельзя. Теперь медлить нельзя. Я бы
сегодня, сейчас
увез бы вас куда глаза глядят. Но кругом степь открытая, нигде не схоронишься,
не утаишься,
кругом как на ладони, и ночи пошли лунные. А с повозкой по степи от конной
погони далеко не
ускачешь. Но дальше, к Жаику, начнутся места зарослевые, там все по-иному
пойдет...
Они еще долго переговаривались, то умолкая вдруг, то снова принимаясь
обсуждать, что
им предстоит в преддверии неведомой судьбы грядущей, теперь уже судьбы на троих,
с
народившим-ся младенцем. И малыш не заставил себя ждать, чуть погодя
зашевелился, кряхтя,
в колыбели и заплакал, попискивая скулящим щенком. Догуланг быстро взяла его на
руки и,
смущаясь с непривычки, полуотвернувшись, приложила его к груди, столь знакомой
сотнику,
неисчислимо раз целованной им в горячем порыве, гладкой и белеющей груди,
которую он
сравнивал про себя с округлой спинкой притаившейся уточки. Теперь все предстало
в новом
свете материнства. И сотник просиял взором от удивления и восхищения и, подумав
о чем-то,
покрутил молча головой, - сколько пришлось пережить в последние дни, и вот
свершилось то,
что и должно было свершиться в отмеренный природой срок: он - отец, Догуланг -
мать, у
них - сынок, мать кормит дитя молоком... Тому и положено быть изначально. Трава
родится
от травы, и тому воля природы, твари рождаются от тварей, и тому воля природы, и
только
прихоть человека может встать поперек естества...
Младенец, чмокая, сосал грудь, младенец насыщался, ублажаемый грудьюуточкой.
- Ой, щекотно, - радостно засмеялась Догуланг. - Вот ведь какой шустрый
оказался.
Прилип и не оторвешь, - приговаривала она, как бы оправдываясь за свой
счастливый смех. -
А правда, он очень похож на тебя, наш Кунан. Наш маленький дракон, сын большого
дракона!
Вот он открыл глазки! Посмотри, посмотри, Эрдене, и глаза твои, и нос такой же,
и губы точь в
точь...
- Похож, конечно, очень похож, - охотно соглашался сотник. - Узнаю кого-то,
очень
даже узнаю.
- То есть, как кого-то? - удивлялась Догуланг.
- Ну себя, конечно, себя!
- А вот возьми, подержи его на руках. Такой живой комочек. Легкий такой.
Как будто
зайчика держишь.
Сотник робко принял дитя - сила и весомость его собственных рук оказались в
ту
минуту излишними, неуместными, и, не зная, как ему быть, как приспособить свои
ладони к
беззащит-ному тельцу младенца, он осторожно прижал, вернее, приблизил его к
сердцу и,
подыскивая сравнение неизведанному доселе ощущению нежности, счастливо улыбаясь
тому,
что открылось ему в то мгновение, растроганно сказал:
- Ты знаешь, Догуланг, это не зайчонок, это мое сердце в моих руках.
Малыш вскоре заснул. Сотнику же пора было возвращаться на свое место в
войске.
Глубокой ночью, выйдя из юрты возлюбленной, сотник Эрдене взглянул на луну,
набравшую над осенними сарозеками сияющую силу свечения, и ощутил полное
одиночество.
Не хотелось уходить, хотелось снова вернуться к Догуланг, к сыну. Таинственные
звенящие
звуки бездонной степной ночи заворожили сотника. Нечто непостижимое, зловещее
открывалось ему в том, что, будучи вовлеченными судьбой в деяния великого
хагана, идя
вместе с ним в поход на Запад, служа ему, они же подвергались опасности - в
любой момент
неотвратимая его кара за рождение ребенка могла сокрушить их. Стало быть, в том,
что их
связывало с Повелителем Четырех Сторон Света, было нечто противоестественное,
отныне
несовместимое с их собственной жизнью, взаимо-исключающее, и вывод напрашивался
один
- уходить, обретать свободу, спасать жизнь ребенка...
Вскоре он разыскал неподалеку прислужницу Алтун, которая все это время
стерегла его
коня, скармливая ему зерно из походной сумы.
- Ну, что, повидал своего сыночка? - живо заговорила Алтун.
- Да, спасибо, Алтун.
- Имя дал ему?
- Имя его - Кунан!
- Хорошее имя. Кунан.
- Да. Пусть Небо услышит. А теперь, Алтун, скажу тебе то, что надо сказать
сейчас, не
откладывая. Ты мне как родная сестра, Алтун. А для Догуланг с ее ребенком - ты
верная мать,
посланная судьбой. Не будь тебя, не смогли бы мы быть с ней вместе в походе,
страдать бы нам
в разлуке. И кто знает, быть может, мы с Догуланг никогда больше и не увиделись
бы. Потому
что, кто идет с войной, тот встречает войну вдвойне... И я благодарен тебе...
- Я-то понимаю, - проговорила Алтун. - Понимаю, что к чему. Ведь и ты,
Эрдене,
пошел на такое дело неслыханное! - Алтун покрутила головой, и добавила: - Дай
Бог, чтобы
все обошлось. - Я-то понимаю, - продолжала она, - в этом великом войске сегодня
ты
сотник, а завтра оказался бы тысячником-нойоном, в чести на всю жизнь. И тогда
бы мы с
тобой не говорили о том, о чем сейчас говорим. Ты - сотник, я раба. И тем все
сказано. Но ты
выбрал другое - как душа твоя повелела. Моя-то помощь тебе - коня подержать.
Приставлена я служить твоей Догуланг, сам знаешь, помогать ей в работе. И я
привязана к ней
всей душой, потому что она, так мне думается, - дочь бога красоты. Да, да! Она и
собой
хороша, как же! Но я не об этом. Я о другом. В руках у Догуланг волшебная сила -
клубки
нитей и кусок полотна найдутся у кого угодно, но то, что вышивает Догуланг,
никому не
повторить. По себе знаю. Драконы у нее бегут по знаменам, как живые. Звезды у
нее горят на
полотне, как в небе. Говорю же, она мастерица от Бога. И я буду с ней. А если
надумали
уходить, то и я - с вами. Одной ей не управиться в бегах, ведь только родила.
- Об этом и речь, Алтун. Завтра, ближе к полуночи, надо быть наготове.
Будем уходить.
Ты с Догуланг и ребенком в повозке, а я сбоку верхом, с запасным конем в поводу.
Уйдем в
пойму Жаика. Самое главное, к рассвету подальше скрыться, чтобы с утра погоня не
напала на
след. А там уйдем...
Они помолчали. И перед тем, как сесть в седло, сотник Эрдене, склонив
голову, поцеловал
сухонькую ладошку прислужницы Алтун, понимая, что она послана им с Догуланг
самим
прови-дением, эта маленькая женщина, плененная многие годы тому назад в
китайских краях,
да так и оставшаяся до старости прислугой в обозах Чингисхана. Кто она была ему,
если
подумать: случай-ной спутницей в коловороте чингисхановского похода на Запад.
Но, по
сути,единственной и верной опорой влюбленных в роковую для них пору. Сотник
понимал:
только на нее он мог положиться, на прислужницу Алтун, и больше ни на кого на
свете, ни на
кого! Среди десятков тысяч вооруженных людей, шедших в великом походе,
кидавшихся с
грозными кликами в бои, только она одна, старенькая обозная прислужница, могла
встать на
его сторону. Только она одна, и больше никто. Так оно потом и случилось.
Уезжая в тот поздний час на своем звездолобом Акжулдузе, минуя войска,
спящие
привалом в лагерях и обозных таборах, думал сотник о том, что предстоит впереди,
и молил
Бога о помощи ради новорожденного, безвиннейшего существа, ибо каждый
новорожденный -
это весть от замысла Бога; по тому замыслу кто-то когда-то предстанет пред
людьми, как сам
Бог, в людском обличии, и все увидят, каким должен быть человек. А Бог - это
Небо,
непостижимое и необъятное. И Небу знать, кому какую судьбу определить - кому
народиться,
кому жить.
Сотник Эрдене пытался оглядеть с седла звездное пространство, пытался
мысленно
заклинать Небо, пытался услышать в душе ответ судьбы. Но Небо молчало. Луна
одиноко
царствовала в зените, незримо проливаясь сиреневым потоком света над сарозекской
степью,
объятою сном и таинством ночи...
А наутро снова загремели, зарокотали утробно добулбасы, повелевая людям
вставать,
вооружаться, садиться в седла, кидать поклажу в повозки, и снова, воодушевляемая
и гонимая
неукротимой властью хагана, двинулась степная армада Чингисхана на Запад.
То был семнадцатый день похода. Позади оставалась обширнейшая часть
сарозекской
степи - наиболее труднопроходимая, впереди предстояли через день-другой
припойменные
земли Жаика, и дальше путь лежал к великому Итилю, воды которого делили земной
мир на
две половины - Восток и Запад.
И все было, как и прежде. Впереди на гарцующих вороных двигались
знаменосцы. За
ними в сопровождении кезегулов и свиты - Чингисхан. Под седлом у него шел
размеренным
тропом любимый иноходец Хуба с белой гривой и черным хвостом, и, тайно радуя
взор,
подымая в сердце хагана и без того с трудом сдерживаемую гордыню, над головой
его, как
всегда, плыла неразлуч-ная спутница - белая тучка. Куда он - туда и она. А по
земле,
заполняя пространство от края и до края, двигалась человеческая тьма на Запад -
колонны,
обозы, армии Чингисхана. Гул стоял, подобно гулу бушующего вдали моря. И все это
множество, вся эта движущаяся лавина людей, коней, обозов, вооружения,
имущества, скота
были воплощением его, Чингисхана, мощи и силы, все это шло от него, источником
всего этого
были его замыслы. И думал он в седле в тот час все о том же, о чем редко кто из
смертных
смеет думать, - о вожделенном мировом владычестве, о единой подлунной державе на
вечные
времена, коей дано будет ему править и после смерти. Как? Через его повеления,
заблаговременно высеченные на скрижалях. И покуда будут стоять скалы с
надписями-повелениями, указывающими, как править миром, пребудет на свете и его
воля. Вот
о чем думал хаган в тот час в пути, и захватывающая мысль о надписях на камнях
как способе
достижения бессмертия уже не давала ему покоя. Он решил, что займется этим
зимой, на берегу
Итиля. В ожидании переправы он соберет совет ученых, мудрецов и предсказателей и
выскажет
свои золотые мысли о вечной державе, выскажет свои повеления, и они будут
высечены на
скалах. Эти слова перевернут мир, и весь мир припадет к его стопам. С тем он и
шел в поход, и
все сущее на земле должно было служить этой цели, а все, что противоречило ей,
все, что не
способствовало успеху похода, подлежало устранению с пути и искоренению.
И снова стали слагаться стихи:
Алмазным навершием державы моей Водружу сверкающий месяц в небе... Да!..
И муравей на тропе не уклонится От железных копыт моей армии... Да!..
Переметную суму истории С потного крупа коня моего Благодарные потомки
снимут,
Постигая цену могущества... Да!..
Случилось так, что именно в этот день, пополудни, доложили Чингисхану о
том, что одна
из женщин в обозе родила - вопреки строжайшему на то его ханскому запрету.
Родила ребенка
- неизвестно от кого. Сообщил об этом хептегул Арасан. Краснощекий хептегул, с
бегающими
глазками, всегда все знающий и неутомимый, и на этот раз первым принес известие.
"Мой долг
доложить тебе, величайший, все, как есть, поскольку на этот счет сделано тобой
предупрежде-ние", - похрипывая - жирок душил его, - заключил свое донесение
хептегул
Арасан, скача с хаганом стремя в стремя, чтобы лучше были слышны его слова на
ветру.
Чингисхан не сразу внял, не сразу ответил хептегулу. Сосредоточенный в тот
миг на
мыслях о заветных скрижалях, он не сразу поддался нахлынувшей досаде и долго не
хотел
признаться себе в том, что не ожидал, что подобное известие так подействует на
него.
Чингисхан молчал оскорблен-но, с досады прибавил ходу коню, и полы его легкой
собольей
шубы разлетались по сторонам, как крылья испуганной птицы. А хептегул Арасан,
поспешая
рядом, оказался в затруднительном положении, не зная, как ему быть, он то
придерживал
поводья, чтобы не гневить излишне хагана своим присутствием рядом, то снова шел
стремя в
стремя, чтобы быть готовым расслышать слова, коли они будут произнесены, и не
понимал, не
мог взять в толк причины столь долгого молчания владыки - что стоило тому изречь
всего два
слова: казнить ее, - и в тот же час там, в обозах, задавили бы и эту женщину, и
ее выродка,
коли она осмелилась родить наперекор высочайшему запрету. Задушили бы дерзкую,
закатав в
кошму, - другим в назидание, - и делу конец.
Вдруг хаган резко бросил через плечо, да так, что хептегул даже привстал в
седле:
- Так почему, пока не разродилась это обозная сука, никто не заметил, что
она брюхата?
Или видели, да помалкивали?
Хептегул Арасан подался было объяснить, как это могло произойти, слова его
оказались
сбивчивы, и хаган властно осек его:
- Помолчи!
Спустя немного времени он желчно спросил:
- Коли она ничейная жена, так кто же она, эта разродившаяся в
обозах,повариха,
истопница, скотница?
И был крайне удивлен, что роженицей оказалась вышивальщица знамен,
поскольку
никогда прежде не приходило ему в голову, что кто-то этим занимается, кто-то
кроит и
вышивает его золотые стяги, так же, как не думал он о том, что кто-то тачает ему
сапоги или
сооружает очередные юрты, под куполом которых протекала его жизнь. Не думалось
прежде о
таких мелочах. Да и с чего бы, разве знамена не существовали сами по себе, рядом
с ним и в его
войске повсюду, возникая, как загодя разводимые костры, раньше, чем появлялся он
сам, на
лагерных стоянках, в движущейся коннице, в сражениях и на пирах. Вот и сейчас -
впереди
гарцевали знаменосцы, осеняя его путь. Он шел походом на Запад с тем, чтобы
установить там
свои стяги, отшвырнув на истоптание чужие знамена. Так оно и будет... Ничто и
никто не
посмеет встать на его пути. И любое, даже малейшее неповиновение кого-либо из
идущих с
ним на покорение мира будет пресекаться не иначе как смертной карой. Кара ради
повиновения
- таково неизменное орудие власти одного над многими.
Но в случае с этой вышивальщицей повинна не только она, но и еще кто-то,
безусловно,
находящийся в обозах или в войске... Но кто он?..
С этого часа Чингисхан омрачился, что было заметно по его окаменевшему
лицу,
тяжелому взгляду немигающих рысьих глаз и напряженной, как против ветра, посадке
в седле.
Но никто из осмеливавшихся приблизиться к нему по неотложным делам не знал, что
омрачился хаган не столько потому, что обнаружился вызывающий факт непослушания
какой-то вышивальщицы и ее неизвестного возлюбленного, сколько потому, что
случай этот
напомнил ему совсем другую историю, оставившую горький, неизгладимый, постыдный
след в
его душе.
И снова, кровоточа, обжигая душу, припомнилось ему пережитое в молодости,
когда он
еще носил свое исконное имя Темучин, когда никто еще не мог предположить, что в
нем,
сироте, безотцовщине Темучине, грядет Повелитель Четырех Сторон Света, когда и
сам он еще
не помышлял ни о чем подобном. Тогда, в далекой молодости, пережил он трагедию и
позор.
Молодая, посватанная родителями еще с детства, жена его Бортэ в дни медового
месяца была
похищена при набеге соседнего племени меркитов, и, пока он сумел отбить ее в
ответном
набеге, прошло немало дней, много дней и ночей, подсчитывать которые с точностью
у него не
хватало сил и теперь, когда он шел с многотысячным войском на завоевание Запада,
дабы
утвердить и сделать навеки недосягаемым на троне мирового господства свое имя,
дабы все
затмить и... все забыть.
В ту далекую ночь, когда подлые меркиты беспорядочно бежали после
трехдневной
кровопролитной схватки, когда они бежали, бросив табуны и стойбища, бежали под
страшным,
беспощадным натиском, только бы спасти свои жалкие жизни, от возмездия, когда
исполнилась
клятва мести, в которой было сказано:
...Древнее, издалека видное свое знамя Я окропил перед походом кровью
жертвы, В свой
низко рокочущий, обтянутый Воловьей кожей барабан я ударил.
На своего черногривого бегунца я сел верхом.
Свой стеганый панцирь я надел.
Свой грозный меч я в руки взял.
С удит-меркитами я буду биться до смерти...
Весь народ меркитский я истреблю до мальца, Пока их земли не станут
пустыми...
когда эта страшная клятва исполнилась сполна в ночи, оглашенной криками и
воплями,
среди бегущих в панике, среди преследуемых удалялась крытая повозка. "Бортэ!
Бортэ! Где ты?
Бортэ!" - кричал и зва
...Поділитися у соцмережах
