Жанр: Драма
У последней черты
...ный Давиденко.
- Если надо, то и переделаем, - спокойно ответил Наумов.
Чиж брезгливо рассмеялся.
- Но для чего? - раздраженно крикнул он.
- Я сказал: для прекращения напрасных страданий.
- Ну, это вам, поверьте, не удастся! - торжествующе сказал маленький
студент.
- Почему вы так думаете? - медленно спросил Наумов, глядя исподлобья.
- Потому что инстинкт жизни неистребим, он живет в каждой травинке, в
каждом дыхании!.. Его не истребят самые хитроумные фразы!
- Это не фразы. Да его и не придется истреблять. Он погибнет сам.
- Черт знает, что вы говорите! - воскликнул Чиж в решительном
негодовании.
- Все умирает! - с какою-то мрачной верой ответил Наумов. - Все растет,
достигает полного расцвета и умирает. Таков закон. Почему дух человеческий
вы исключаете из этого закона?.. Рано или поздно настанет время, когда ум
человеческий, достигнув зенита, пойдет вниз и станет, мак туман над болотом.
Все надоест человеку!.. Неужели вы думаете, что можно вечно тешиться борьбой
друг с другом, вечно менять свои крошечные правительства, вечно малевать
картинки, вечно лечить больных, вечно писать книжки, вечно лепить статуэтки,
вечно строить театрики, вечно влюбляться, вечно копать землю, вечно лепить
кирпичи... вечно жить и жить!.. Поймите, ведь прежде всего это скучно и
глупо!.. Наступит момент, когда опустеет поле человеческой деятельности...
Люди для развлечения начнут стрелять в цель друг в друга, будут массами
топиться, вешаться, бросаться со скал... Матери станут с тоской зачинать и
вынашивать младенцев, никому не нужных, никому не интересных... ни одна не
поверит, что ее ребенку предстоит какая-то необыкновенная красивая судьба...
в колыбели, ею наполненной, она будет видеть только грядущее несчастье,
будущие муки, болезни, идиотизм, вырождение!.. И они апатично откажутся
рожать или будут бросать рожденных на том месте, где родили!..
Голос Наумова звучал резко, с мрачной торжественной силой. Дикие глаза
его горели черным огнем и смотрели через головы слушателей, как будто где-то
вдали они видели черную судьбу человечества. Так должны были смотреть
пророки, грозившие гневом Божиим мятущемуся человечеству.
Холодом прошло над сердцами всех присутствующих. Стало жутко и
тоскливо. Даже Чиж, брезгливо морщась, замолчал. Какая-то правда, не так,
быть может, высказанная, не с той силой произнесенная, с какой должна была
прозвучать на земле, встала перед ними. Каждый оглянулся на свою собственную
жизнь, и тусклой безнадежной полосой выявилась она перед глазами.
- Я объявляю войну жизни, - твердо говорил Наумов, - я не признаю ее,
отрицаю и проклинаю... Я буду кричать о прекращении этой кровавой
бессмыслицы... До сих пор вся деятельности человека была направлена к
сохранению и продлению жизни в бесконечность... Те, кто пел ей гимны, кто
клал душу свою за нее, признавались благодетелями человечества, им строились
храмы и возносились памятники. Я считаю их врагами людей, представителями
без чести и совести!.. Они не могли не видеть, не могли не знать, что ведут
человечество на убой!.. На бесконечные пытки, на страдание и смерть!.. Будь
они прокляты, все ваши мыслители, пророки, поэты и ученые!.. Они научили
человека мечтать о счастье, научили закрывать глаза на страшную очевидность.
Они заставляли нас верить, когда надо было только раскрыть глаза, чтобы мы
увидели и отшатнулись с омерзением и ужасом раз навсегда от жизни!..
- Слушайте! - почти болезненно вскрикнул Чиж. Кто вы, что говорите,
точно пророк, черт возьми!.. Ведь это смешно!.. Объявляете войну,
проклинаете... Кто будет слушать вас?.. И кто вам поверит?.. Зачем вы будете
носить эту дикую идею?
- А хотя бы для того, чтобы представить себе, что я проснусь через
тысячу лет и увижу на этой горке бойню войск, там, на реке, заводы, полные
изморенных людей, здесь, в роще, кладбище, или больницы, или дом
сумасшедших, и тогда буду иметь право сказать людям: а я говорил вам! Вы не
послушали... ну, пеняйте на себя!.. Впрочем, в одном вы правы: я увлекся, мы
собирались здесь для развлечений, а не для споров. Ну, довольно...
Наумов замолчал.
Молчание было долго и напряженно. Тысячи образов и представлений,
судорожные мигания мысли возбудили эти мрачные дикие слова. Может быть,
никто не соглашался с ним, может быть, все видели в нем только маньяка или
рисующегося человека, но было что-то в словах его, что встревоженные мысли
вихрем, как сухие листья осенью под ветром, взмыли в душах побледневших
людей.
- Как назвать эту идею?.. - первый прервал молчание Чиж.
- Величайшей гуманностью, - быстро перебил его Наумов.
- Хороша гуманность, - злобно крикнул маленький студент. - Гуманность,
советующая истребляться всему человечеству!.. Тьфу!
- В данный момент на земле живет много людей... пусть их будут
миллиарды... Но представьте, какое ужасное количество несчастных еще ждет
своей очереди в веках будущего!.. Можно ли представить себе все это
колоссальное страдающее стадо! Они идут сюда, может быть, от края вселенной,
и негде яблоку упасть среди их голов... Во имя их я говорю о прекращении
рода человеческого и думаю, что моя идея - самая гуманная идея, какую мог
выносить когда-либо мозг человеческий!
Чиж растерянно развел руками.
Тысячи возражений копошились в уме его, и каждое казалось совершенно
уничтожающим все эти бредовые, болезненные идеи. Но слова как-то не
навертывались. Все, что Чиж знал о грядущем торжестве социализма, о
братстве, равенстве и свободе, не подходил сюда. Впервые он почувствовал,
что в его идеях есть какая-то теоретичность и нет живого тела человеческого.
А здесь надо было возражать только от тела, только от радости самой простой
животной жизни. И таких слов не нашлось у маленького студента.
- Правильно! - вдруг крикнул Арбузов, до сих пор молча глядевший на
лицо Наумова своими мрачными воспаленными глазами. - Ах, поджечь бы всю эту
дурацкую землю с четырех концов, да и пустить по ветру... Надоело!.. Будь
она проклята!..
- Это фразы, - едва шевеля тонкими губами, возразил Чиж. - Вы все
проклинаете жизнь, а каждый из вас, если горло заболит, побежите к доктору.
Нечего тогда и слова даром терять.
- Мне кажется, - холодно заговорил корнет Краузе, высоко подняв косые
брови, - что это не возражение...
- Конечно, - отозвался Наумов устало, с потухшим блеском в глазах, - я
говорил уже, что смерть страшна. Это закон, и потому я, когда-то раньше
впадая в крайность увлечения своей мыслью, старался пробудить в людях
стремление к самоубийству... Нет, самоубийство слишком тяжело, слишком
мучительно... Нужны другие способы, и они будут найдены... От нас, уже
живущих, достаточно, если мы не будем производить новых несчастных и
обманывать людей, обещая им золотое будущее.
Чиж заспорил опять. Он решительно злился, точно слова Наумова попадали
ему в больное, тщательно скрываемое от самого себя место. Наумов молчал.
Корнет Краузе, шевеля бровями, возражал Чижу, доктор Арнольди молча смотрел
то на одного, то на другого своими непонятными умными глазками,
спрятавшимися в жирных мешках, и нельзя было уразуметь, на чьей он стороне.
Михайлов задумался под спор Наумова с Чижом. Когда Наумов замолчал, он
перестал слушать Краузе и маленького студента, кидавшегося на своего
противника, точно разъяренный чижик, и с недоумением стал прислушиваться к
тоске, внезапно зашевелившейся в его душе. Что-то больное пробудил в нем
этот странный маньяк. И стало страшно: какой-то черный призрак вдруг
выглянул из-за зеленой рощи, ясного вечернего неба, спокойной реки.
Голоса спорящих резко и бестолково звучали под вздрагивающими
тоненькими веточками березок.
Мишка, сидевший рядом с Михайловым и смотревший в сторону реки, вдруг
вздрогнул, заерзал на месте и покраснел. Невольно следуя по направлению его
взгляда, Михайлов оглянулся и почувствовал, как, мгновенно потушив все
мысли, кровь стукнула ему в голову.
Между белыми стволами березок отчетливо, как на картине, была видна
песчаная отмель, гладь реки, розовевшей в последних лучах солнца, красное
платье Женечки, брошенное на песок, и она сама, совершенно нагая, во весь
рост стоявшая на берегу.
Должно быть, она не знала, что ее видно, и спокойно стояла на песке,
легко озаренная солнцем вечерним, видная от черных волос, скрученных на
затылке, до кончиков розовых пальцев ног, легко стоявших у самой воды.
Тонкие белые руки были закинуты за голову, пальцами запутавшись в черных
волосах, гибкая, с мягкой сладострастной линией посредине, спина была
выгнута в легком и красивом усилии, а голова откинута, как будто она
загляделась на что-то далекое на том берегу.
Михайлов почувствовал, что все темнеет и сдвигается кругом, все
исчезает и остается перед глазами, воспалившимися от мгновенного возбуждения
и восторга, только она одна - голая розовая женщина с черными волосами на
гладкой песчаной отмели.
Он опомнился, почувствовав, что на него смотрят. Черные мрачные глаза
Арбузова с каким-то странным выражением смотрели на него.
- Ишь, засмотрелся художник! - сказал он громко, точно для того, чтобы
все услыхали.
Михайлов вспыхнул. Что-то обидное почувствовал он в голосе Арбузова,
почему-то стало противно, что все увидят ее.
Но когда Краузе и Тренев, следуя за его глазами, оглянулись, уже никого
не было на берегу. Тихо погасая, темнела река, успокаивались круги на воде,
и туманился дальний берег. Солнце село.
Скоро показалась Женечка. Она шла уже в своем красном платье, розовая
от холодной воды, улыбающаяся. От нее пахло свежестью, и в широкий вырез
платья видна была верхняя часть освеженной упругой груди, мягко исчезавшей в
красной материи.
- Ах, как хорошо здесь купаться, если бы вы знали! еще издали весело
кричала она. Чаю мне, чаю! Умираю от жажды...
Ей дали стакан. Евгения Самойловна пила его мелкими глотками, низко
нагнувшись к столу и исподлобья смотря на всех черными влажными глазами.
- О чем вы тут спорили так громко? - спросила она.
- О судьбе человечества! - иронически ответил Чиж и насмешливо
оглянулся на Наумова.
- Ну, о человечестве! - засмеялась Евгения Самойловна. - Это слишком
громадно!.. Давайте лучше спорить о своей судьбе... Вы знаете, моя мать была
цыганка... я гадать умею!.. Хотите, погадаю?
- Я вам сам погадаю! - возразил Давиденко. - Давайте руку.
- А вы умеете?
- Да уж умею, коли берусь! сказал студент, беря ее маленькую розовую
руку с отточенными маленькими нитями. Все невольно стали смотреть на эту
крошечную розовую ладонь, на которой пухло и мило виднелись какие-то
забавные линии.
- Замуж не выйдете, - тоном прорицателя говорил Давиденко, хмурясь, -
проживете до ста лет... любить будете... мужей у вас будет...
- Как мужей! - хохоча, крикнула Женечка. Вы же сказали, что я не выйду
замуж!
- Так то замуж, - с невозмутимым хохлацким акцентом возразил Давиденко.
- А мужей будет у вас... раз! два! три... четыре... семь... десять...
пятнадцать... двадцать два...
- Это дерзость! - вырвала руку и захохотала как безумная Женечка.
- А хиба я виноват, когда линии так показывают!..
Длинный корнет Краузе подошел к молчаливо шагавшему по лужайке Наумову.
Уже темнело, и костер, прежде только дымивший, бросал неровный скачущий
свет на нижние ветки задумавшихся березок. В этом неровном красном отблеске
длинное бледное лицо корнета, казалось, гримасничало одной, красной,
половиной лица.
- Будьте так добры, - холодно сказал он Наумову, - мне бы очень
хотелось подробнее поговорить с вами о вашей идее.
Наумов вторично пытливо взглянул на него и о чем-то подумал.
- Что именно угодно вам знать? - твердо спросил он.
- Не теперь. Потом... - возразил корнет и отошел.
Наумов задумчиво посмотрел ему вслед.
Все темнело и темнело. Березки слились в одну жуткую массу, и
безобидная веселая рощица сдвинулась дремучим темным лесом. Странно мелькали
освещенные лица у столов, черные силуэты заслоняли свет свечей, бледно
горевших в стеклянных колпачках.
Евгения Самойловна бегала по лужайке, хохоча, звонко вскрикивая, дразня
мужчин. В тени ее красное платье становилось черным, на свету костра вдруг
вспыхивало кровавым пятном. Смех и шутки далеко разносились в тихой роще.
- Смотрите, смотрите! - закричал откуда-то из темноты Мишка.
С крутого берега, где он стоял, видны были костры на деревне. Через
реку доносились голоса. Что-то пели, и песня отсюда казалась красивой и
грустной. Какие-то черные тени мелькали на далеком пламени костров, и огни
то исчезали, то вспыхивали яркими звездочками.
- Что это такое? Ах, как красиво! - вскрикнула Евгения Самойловна,
подбежав к самому краю обрыва.
Отблеск дальних костров через темную, казавшуюся холодной и странно
большой реку чуть освещал ее красное платье и блестящие черные глаза на
белом лице.
- Да сегодня Купала! - вспомнил Давиденко. - Давайте и мы через костры
прыгать!.. Мишка, вали!..
- Нет, знаете что... - повелительно и звонко кричала в темноте Женечка.
- Вот если бы пойти на деревню... я никогда не видала... огней Ивановой
ночи!..
- Прыгайте через реку! дурашливо предложил Давиденко. - Ну, раз...
два...
- На пароме можно, - предложил Арбузов мрачно. - Тут паром есть.
- Идемте, идемте... миленький... Я вас любить буду! - схватилась за его
руку Женечка в решительном восторге.
- Смотрите ж, любите, - мрачно улыбнувшись, сказал Арбузов. - Павел! -
крикнул он на всю рощу. - Зови паром.
Слышно было, как кучер, обрываясь и булькая в воде песком и мелкими
камешками, спустился к реке.
- Па-ром... Да-вай па-ром! - закричал он где-то внизу.
- 0-ом... ом... - заголосило далеко по реке.
- Давиденко, а ну, ты! - предложил Мишка. Громадный студент подошел к
краю обрыва, приложил обе руки ко рту и заорал так, что загудело на том
берегу.
- Гоп-топ!.. Бувай, бувай!..
- А ну вас... оглушите!.. - хохотала Женечка.
- Ай-ай-ай! - голосило где-то звонкое перепуганное эхо.
- Голосина! - с мрачным одобрением заметил Арбузов.
На том берегу продолжали тихо петь, мелькали и исчезали огненные языки.
Река безмолвно и темно веяла холодом простора и загадочной силы. Что-то
черное отделилось от берега и медленно стало пересекать, как будто
посветлевшую воду.
- Какой страшный! сказала Евгения Самойловна.
Паром чернел все больше и, как будто не двигаясь, все рос и рос, а
полоса светлой воды между ним и берегом становилась все уже. Заскрипел
канат, и послышались грубые переклики паромщиков-мужиков.
Стали спускаться к воде. Евгения Самойловна, хохоча, чуть не свалилась
с откоса.
- Держите меня... упаду! - кричала она.
- Давайте руку, - басил невидимый Давиденко и лез на нее, как медведь.
- О, чтоб тебя! - где-то вскрикнул Тренев и, должно быть, съехал вниз,
потому что посыпалась земля и забулькали в воде камешки.
Черная масса парома, скрипя, качалась у берега. С хохотом, шутками и
остротами взобрались на трухлявые, качающиеся под ногами доски. Черные
безличные мужики налегли на канат. Паром заскрипел, и между ним и берегом,
все расширяясь и расширяясь, показалась светлая полоса воды.
А мы не утонем? - спрашивала Евгения Самойловна, с жутким любопытством
глядя на холодную бездну, колебавшую красные отблески костров, и синие,
крутящиеся в глубине звезды.
Все громче и громче слышалось пение, и уже можно было разобрать нелепые
и поэтичные слова малороссийской песни. Гудели басы, и высокий бабий голос
заливисто забирал все вверх. Костры горели ярко, выбрасывая свирепые языки,
и розовые хаты стояли на берегу, глядя в темную воду.
Когда компания подошла к самым кострам, пение вдруг смолкло. Десятки
странных от огня лиц со всех сторон смотрели на господ, неведомо откуда
появившихся, и отовсюду из мрака блестели любопытные, даже как будто
враждебные, глаза.
- Ну, что ж это... - разочарованно протянула Евгения Самойловна. - Они
испугались нас!..
Брошенные костры быстро догорали, трещал и корчился черный хворост.
Парубки и девки, казавшиеся очень хорошенькими и дикими, в своих пестрых
венках, молча во все глаза смотрели на господ. Те столпились кучкой,
нарядные и тоже странные среди дикой, ночной обстановки, не знали, что им
делать, и чувствовали себя неловко. Первый нашелся Давиденко.
- Ну, что ж вы стали, господа... - закричал он. - Давайте прыгать...
Евгения Самойловна... ну!
Молодая женщина смеялась и пряталась за мужчин. На ее красивое, с
блестящими глазами лицо падал красный свет костра, и оно тоже казалось
каким-то диким. Точно это была вовсе не городская барышня, наряженная в
красное узкое платье и стальные светлые ботинки, а какая-то странная
красивая ночная женщина.
- Ну, что ж вы... ну!.. Мишка, вали! - кричал Давиденко.
Начинай ты, - скромно отозвался откуда-то сзади Мишка.
Громадный студент разбежался, подпрыгнул и перескочил через огонь.
Совершенно неожиданно откуда-то вынырнул маленький Мишка и, легче пуха,
перелетел костер...
- Ну же, Евгения Самойловна!.. Да что вы, право! Так нельзя! - кричал
запыхавшийся Давиденко, возвращаясь откуда-то из мрака.
Она смеялась, и глаза у нее блестели желанием и застенчивостью.
Длинный Краузе выдвинулся вперед, с важным видом подошел к костру, с
недоумением поднял косые брови и перешагнул огонь, как журавль.
В толпе засмеялись.
Вдруг, точно кто-то толкнул ее, Евгения Самойловна, высоко подобрав
платье, так, что видны были ботинки и черные стройные чулки, легко побежала
к огням. Взметнулось красное пятно, огонь припал к земле, мелькнула полоска
розового тела над чулком, и она исчезла в дыму, по ту сторону огня, опять
вспыхнувшего ярким торжествующим смехом.
- Браво, браво, браво! - закричали Давиденко, Тренев, Мишка и другие.
Точно это прорвало какую-то преграду. Девки, развевая юбки и показывая
голые ноги чуть не до пояса, одна за другой полетели за Женечкой. Прыгнул
какой-то парубок, Давиденко тяжело перескочил опять, и за ним, как
прикованный, мелькнул маленький взлохмаченный Мишка. Какой-то сумасшедший
восторг охватил всех. Евгения Самойловна, раскрасневшаяся, растрепанная,
страшно красивая, бегала и прыгала, падала и хохотала. Парубки подвалили
хворосту, и огонь запылал высоко и радостно. Двое мальчуганов, разбежавшись
с обеих сторон, налетели друг на друга и чуть не попали в огонь. Хохот стоял
над лужайкой, дым и искры валили кверху. Какой-то веселый шабаш стоял среди
темной ночи, и сверху смотрели на него холодные неподвижные звезды, а снизу
веяла сыростью молчаливая темная река.
Наконец, устали. Евгения Самойловна, тяжело дыша и блестя глазами,
повалилась прямо на траву.
- Не могу больше!.. - простонала она.
Опять плыли на пароме через темную холодную воду. Тускнели вдали
костры, и ширилась светлая полоса воды. Опять послышалось пение и постепенно
замирало.
После пережитого возбуждения, шума и движения, блеска костров и дико
красивых, прыгающих через огонь фигур странно красивой и торжественной
казалась ночь. Звезды мерцали тихо, плескала таинственно и плавно река,
охватывала торжественная вольная тишина.
На берегу уже фыркали невидимые запряженные лошади и позванивали
бубенчиками арбузовской тройки.
- Пора и домой, - сказал доктор Арнольди, подымаясь навстречу
возвращавшимся, усталым и счастливым молодым людям. - Ну, что... весело? -
ласково спросил он Евгению Самойловну.
- Ах, доктор, как хорошо!.. Отчего вы не поехали?.. Вот, ей-Богу!
- Ничего, я тут пива выпил, - равнодушно ответил старый толстый доктор.
- А мне не хочется домой! - говорила молодая женщина жалобно, точно
ребенок, которого ведут спать.
- Знаете что, - предложил Давиденко, - пусть лошади за нами едут, а мы
пройдемся по дороге.
В темноте было трудно идти через рощу. Темные деревья призраками
вставали там, где их не ожидал глаз, какие-то ямы оказывались там, где
казалось ровно, спотыкались на корни, смеялись. Потом вышли на опушку и
пошли полем. Степной ветер тихо и вольно подул в лица.
- Ах, как хорошо! - все повторяла Евгения Самойловна, идя впереди с
Давиденко и Михайловым. - Так хорошо, что лучше и не надо. - А знаете, -
сказала она, подумав, - давайте говорить, для кого из нас что лучше
сегодняшней ночи... Самое лучшее!.. Чего кто хотел бы от своей жизни...
- Я... - начал Давиденко положительным басом.
- Нет, постойте, я сама буду говорить! - перебила его Евгения
Самойловна. - Для вас... Вы бы хотели, чтобы быть сильным, сильнее всех на
свете, класть, как это называется, на обе лопатки...
- Ну, вот, - обиженно возразил Давиденко, - вы меня уж очень того...
- Ах, да! - захохотала Женечка. - Простите... Вы хотели бы торжества
революции и освобождения народа... так? Угадала?.. Как это я не догадалась
сразу?.. Мосье Тренев хотел бы, чтобы усы у него выросли, как вот та
береза!..
Все засмеялись. Тренев сконфужснно дернул себя за усы в темноте. И
горько подумал: как она далека от правды!..
- Доктор Арнольди хотел бы, чтобы его все оставили в покое, мосье Чиж,
чтобы все стали социал-демократами, Захар Максимович - съесть весь мир
живьем... Сергей Николаевич... хотел бы...
- Вас! - вдруг тихо, так, что слышала только она, шепнул Михайлов.
- Это дерзость, - нисколько не смущаясь, ответила ему Женечка быстро.
- Что он сказал? - любопытно осведомился Давиденко.
- Ничего... глупость, - скороговоркой ответила Евгения Самойловна, но в
голосе ее прозвучало что-то странное. Как будто ей было приятно то, что
сказал Михайлов.
- Мосье Наумов, - продолжала Женечка, - хотел бы...
- Чтобы все люди передохли! - насмешливо отозвался из темноты Чиж.
- До некоторой степени - правда, - сказал спокойно Наумов.
- Ну, это уж очень жестоко! - засмеялась Женечка. - Зачем? Когда так
хорошо жить!
- А Краузе застрелиться хочет! - крикнул вдруг откуда-то Мишка
дурашливо.
В темноте все говорили как-то странно, как будто не своими голосами и
не свои слова. Было легко, хотелось дурачиться и смеяться. Кто-то заспорил,
некоторые отстали. Другие ушли вперед. Далеко в поле разносились крики и
смех.
Михайлов шел немного сзади Давиденко и Женечки. Перед ним неясно
маячила в темноте ее тонкая, волнующаяся на ходу талия, красное платье
теперь казалось совсем черным, белела под черными волосами шея. Пахло от нее
духами и каким-то еще оживленным волнующим запахом.
Михайлов смотрел на эту белевшую шею, на тонкую талию, и ему хотелось
обнять ее. Хотелось сказать что-нибудь острое, что взволновало бы ее, эту
красивую смелую женщину. Он чувствовал, что сейчас многое можно сказать ей.
Когда Давиденко заспорил о чем-то с Чижом, Михайлов догнал Евгению
Самойловну и сказал тихо, невольно вздрагивая от возбуждения:
- Евгения Самойловна, а вы не боитесь, что кто-нибудь видел вас, когда
вы купались?
- Что за вопрос? - быстро обернулась она. Черные глаза со странным
выражением посмотрели прямо в глаза Михайлову. Михайлов не отвел взгляда, и
минуту они молча смотрели друг на друга. Потом что-то мелькнуло и пробежало
в черных глазах. Должно быть, она покраснела немного. Женечке показалось,
что в его глазах она вдруг увидела, как в зеркале, себя самое, голую, не
скрытую от его бесстыдного желающего взгляда.
- Я ничего не боюсь! - вдруг сказала она с вызовом, слегка покачала
головой, засмеялась и побежала вперед.
- Доктор, доктор! Где же вы... что ж вы меня бросили! - услышал
Михайлов ее странный, чересчур звонкий голос, и ему почему-то
почувствовалось, что глаза ее ярко блестят, ноздри раздуваются.
У экипажей, пока садились и спорили, кому с кем ехать, Михайлов догнал
Женечку. Толстый доктор, кряхтя, как старик, усаживался и не обращал на них
внимания.
- Сергей, ты со мной... иди сюда! - крикнул издали Арбузов.
- Сейчас, - ответил Михайлов. - Ну, до свидания, - сказал он Евгении
Самойловне, улыбаясь и протягивая обе руки.
Она пристально посмотрела на него, точно запоминая это мужественное и
красивое лицо, потом улыбнулась и решительным жестом тоже подала обе руки.
- До свиданья!
Михайлов задержал эти маленькие, крепкие и теплые руки долгим, что-то
говорящим пожатием и смотрел прямо в черные, даже в темноте блестящие глаза.
- А все-таки я вас видел! - выразительно сказал он.
Евгения Самойловна чуть покраснела.
- Ну, и стыдно! - вызывающе ответила она, как бы борясь против слабости
стыда.
Волна смелости и дерзости подхватила Михайлова.
- Ничуть не стыдно... ничуть! - показывая белые зубы, возразил он. -
Если бы вы знали, какая вы были красивая... вся... нагая... - докончил он
задрожавшим от сдержанного волнения голосом.
- Ой-ра, ой-ра! До свиданья!
Лошади тронули.
Михайлов, весь наполненный кружащим голову ощущением силы, молодости и
неясной надежды, чувствуя каждый нерв своего тела, побежал к звавшему его
Арбузову.
В белом легком платье, с обнаженной шеей, с кисейным шарфиком на
светлых волосах, Лиза стояла посреди мастерской и, наивно приподняв брови,
смотрела на картину.
Первый раз она видела эту обстановку, первый раз была одна у мужчины, и
ей было чего-то страшно, интересно и неловко. Она старалась быть серьезной и
смотреть только на картину, не замечая Михайлова, но руки ее застенчиво
крутили концы шарфика, а на щеках
...Закладка в соц.сетях
