Жанр: Драма
Тени утра
...е время ей все тяжелее ходить, "а вот в молодости земля сама
несла ее". А-Линь самодовольно улыбнулся. Он совершенно не чувствовал себя
старым. И кто бы, глядя на моложавого, подтянутого мужчину, мог
предположить, что у него взрослый сын, который служит на одной из баз в
Антупии.
Пора, пора подумать о любовнице. Необходимость эта назрела не потому,
что А-Линь-доду был высокосексуальной личностью. В этом отношении он
абсолютно средний человек. И не потому, что жена стара: Миль-са все еще
привлекательна. Но проклятое общественное мнение! С этим приходится
считаться. Мужчина его возраста и положения обязан иметь любовницу. Иначе
его просто не будут уважать.
А-Линь-доду вздохнул, на лице его появилось легкое облачко. Новые,
дополнительные расходы, потеря времени. Есть, правда, еще один выход: со
значительным видом делать намеки, допускать, изредка, продуманные
оговорки. Словом, давать окружающим понять, что у него есть не только
машина и дача, но и любовница. Но если обман раскроется и узнают, что на
самом деле подружки у него нет, позора не оберешься. Общественное мнение
не прощает обмана!
Вот и институт. Толстые колонны, расписной фронтон. А-Линь-доду
когда-то пытался разобраться в изображении на фронтоне. Какие-то полосы,
расходящиеся лучами; рядом нечто похожее на человеческую фигуру. Дальше -
круги, треугольники и синусоиды. Смысла во всем этом выявить не удалось.
Впрочем, общее впечатление композиция производила приятное.
Вестибюль. Темные полированные вешалки, полумрак. Красные, вытертые до
ниток дорожки. Блестящие бронзовые шары на столбиках в конце перил. Все в
строгом академическом стиле.
- Приветствую вас, дружище!
- Как поживаете, многоуважаемый А-Линь-доду?
- Как поживаете, почтенный?
В ответ легкий кивок слегка склоненной головой. Глубина кивка точно
регламентирована в соответствии со служебным положением собеседника.
Вон там, за поворотом, его отдел, изучающий нейрофизиологическую
активность ряда архитектонических слоев головного мозга в условиях его
персистирования. А-Линь-доду в демократической беседе с подчиненными не
раз напоминал об эпохальной значимости методики содержания головного мозга
вне организма. Для этого подбирался соответствующий полиионный раствор,
который насыщался микроглобулами - носителями кислорода. Он утверждал, что
это даст новый импульс теоретическим и практическим изысканиям, сделает
эксперименты на живом мозге более чистыми.
А-Линь-доду вспомнил лаборантку из своего отдела, Хам-су. Конечно, она
сочтет за честь сблизиться с ним. Стоит только намекнуть. Тем более, что
Хам-са приблизилась к тридцатилетнему порогу. Но лицо... - бледное,
унылое. Глаза... - блеклые, невыразительные. И этот запах изо рта! Ужасно!
Как-то в доверительной беседе с ним Хам-са, расчувствовавшись, призналась,
что ее давно мучает хронический гипоацидный гастрит. Потому изо рта у нее
и попахивает. А-Линь-доду пережил тогда нечто, вроде легкого шока. Верно,
спутала его Хам-са с личным доктором. О Логос, если у женщины нет ума, то
хотя бы должно быть чувство, что ума у нее нет. Или, на худой конец,
женский инстинкт. Не тянет достойнейшая Хам-са на женский минимум, нет, не
тянет!
Рядом с дверью его встретила крошечная секретарь Главы института. Глядя
на него сверху вниз, она едва кивнула в ответ на приветствие и, никак не
отреагировав на цветистый комплимент, пропищала:
- Немедленно к Главе института на Совет. Сугубо конфиденциально! - и
удалилась, постукивая миниатюрными лаковыми копытцами.
Сохраняя приятное выражение лица, А-Линь проводил ее взглядом. Какое
ничтожество! Полтора метра женщины, а туда же. Сколько высокомерия,
сколько апломба. Чувствует за собой высокое покровительство. Не напрасно о
ней и Главе рассказывают... Хотя - А-Линь тонко улыбнулся - это может быть
обычный блеф. Но поди проверь!
Развернув плечи и слегка раскачиваясь, он направился к кабинету Главы
института. И странная метаморфоза происходила с ним по дороге. В начале
пути он твердо знал, что представляет собой: уважаемый всеми в учреждении
руководитель одного из ведущих секторов, высокий, представительный
мужчина. Он давно пришел к выводу, что Глава - абсолютный ноль в
интеллектуальном отношении, а в моральном - скорее всего величина
отрицательная. Но каждый сантиметр коридора, приближающий к кабинету
Главы, производил с ним странную инверсию: А-Линь физически чувствовал,
как меняется. Он становился все ниже: где-то на полпути к кабинету А-Линь
почувствовал, что в нем рождается некое подобие почтения к Главе. У двери
подобие почтения преобразовалось в глубокое почитание. Соответственно в
росте он потерял еще сантиметров пять-десять. В кабинет Главы института
входил небольшого роста человек, в глазах которого светилось почти
религиозное обожание царственного руководителя.
В кабинете уже собралось около двадцати руководителей секторов. Глава
института сидел не на своем обычном месте по центру стола, а несколько
сбоку. На его лошадиной физиономии застыло выражение, случающееся у него
во время посещения института особо важными персонами: радостно-умиленное и
празднично-просветленное.
По центру стола сидела ничем не примечательная особа с выцветшими
бровками, седеньким, блистающим белизной хохолком и невыразительным
скучающим взглядом маленьких глазок. Но костюм на этой непримечательной
особе был таков, что его в любом магазине не купишь, и галстук был
какой-то особенный. И в выражении лица, если внимательно присмотреться,
светилось нечто значительное, вызывающее желание стать по стойке "смирно".
Вид его рождал в голове вполне определенный набор фраз: "Мы все, как один,
если того потребуют интересы Фирболгии..."; "Еще более улучшим..."; "Наш
небольшой, но дружный коллектив, охваченный творческим горением...".
Глава института посмотрел на непредставительного представителя и
сказал, словно спросил:
- Начнем, пожалуй.
Его сосед ничем не выразил своего отношения к сказанному, поэтому Глава
продолжил с несвойственной ему неуверенностью:
- Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить чрезвычайно важное известие.
Строго конфиденциально. Более того, все здесь сказанное, здесь должно и
остаться, - он постучал для вящей убедительности пальцем по столу и
оглянулся на непримечательную особу. Та едва заметно кивнула.
Руководители секторов изобразили на физиономиях особое внимание и
готовность помереть, но не выдать.
- Не секрет, что каждое государство должно всемерно повышать свои
потенциальные возможности: интеллектуальные, технологические, научные,
оборонные, а также всякие прочие. Вот для укрепления этих возможностей и
предложено пошевелить мозгами. И своими, конечно, и теми, которыми вы
занимаетесь.
Он сделал выразительную паузу, и понятливые подчиненные оценили перл
остроумия легким поощрительным смехом.
Потом Глава института долго и нудно рассуждал о работе института. Было
понятно, что все это говорится для гостя. Руководители секторов знали о
нюансах работы своих подразделений гораздо лучше шефа, поэтому быстро
заскучали, но мужественно удерживали на лицах выражение напряженного
внимания.
Интерес вызвал финал выступления. Он был довольно неожиданным и
озадачил присутствующих. Был в нем некий фантастический элемент. Но даже
тени мысли о мистификации не мелькнуло у научных работников. Не тот
человек шеф, чтобы пойти на дешевый розыгрыш. Значит, все надо
воспринимать абсолютно серьезно.
Эта мысль мелькнула у всех одновременно. Мысль А-Линя пошла еще дальше.
Не напрасно коллеги называли его тертым калачом и стреляным воробьем. Он
просчитал несколько ходов наперед.
Предложение работать над сращением живого (надо понимать -
человеческого) мозга с электронно-вычислительной машиной - это явно
какая-то политическая авантюра. И, как всякая авантюра, рано или поздно
кончится крахом, со всеми вытекающими последствиями для тех, кто занимался
практической реализацией абсурдной идеи.
Сектор А-Линя-доду являлся ведущим в институте, и если бы он без
возражений принял предложение Главы и тех, кто за ним стоял, то крах
безумной затеи обернулся бы его собственным крахом. Высокостоящие аферисты
сбросят вину на того, кто ниже. То есть - на него.
А-Линь-доду оглядел коллег, вобравших головы в плечи, и умненько
улыбнулся. Сейчас он всем им покажет великолепный образец интеллектуальной
операции.
всем своим видом давая понять, что не потерпит вольнодумия. После такой
психологической артподготовки он вопросил, сверля А-Линя взглядом:
- Что на этот счет думает наш главный сектор?
А-Линь-доду легко встал на ноги и с энтузиазмом воскликнул:
- Великолепная мысль! Не скрою, она несколько раз приходила в голову и
мне самому. Но, конечно, не в таком ракурсе, не в таком свободном и
сильном развороте. Позвольте выразить вам свое восхищение. Но хочу
поделиться с вами и сомнениями, которые в свое время не дали мне пойти
дальше обычных мечтаний. Во-первых, если мы изберем новое направление
исследований, то, естественно, вынуждены будем оставить старое. А оно
очень важно! - Тут А-Линь очень ловко вставил несколько цитат из учения
Непостижимого. - Не забывайте, что выявление некоего психофизиологического
стандарта в деятельности центральной нервной системы очень важно для всей
нашей Фирболгии. Наш строй - образец завершенности, учение Непостижимого -
непревзойденный эталон логики. Если некто категорически не признает этих
фактов, мы вправе говорить о его умственной неполноценности или даже
заболевании. Наши исследования помогут доказать, что мозг подобного
субъекта неадекватно отражает окружающий его мир.
Гость задвигался, и солнечный луч вспыхнул и погас в белоснежном
хохолке. Глава института встревожился. Он торопливо встал, и его
необъятное пузо нависло над столом.
- Не злоупотребляйте терминологией! Говорите просто и ясно! Не все
могут пролезть через ваши словесные дебри, - он искательно улыбнулся в
сторону ответственного гостя. - Если говорить без словесных выкрутасов,
наш А-Линь-доду хочет сказать, что не признавать наш строй может только
сумасшедший. И А-Линь-доду работает над тем, чтобы доказать это с научной
точки зрения.
Высокий гость удовлетворенно кивнул, и Глава, шумно выдохнув, сел. На
А-Линь-доду он больше не смотрел, и это было плохим предзнаменованием.
Коллеги видели волнение А-Линя и втихомолку злорадствовали.
Затем слушали всех руководителей секторов, которые, Как и предполагал
А-Линь-доду, с казенным энтузиазмом подхватили идею руководства.
Дав указание начать разработку конкретного плана, Глава объявил о
завершении Совета.
- Хорошо, - констатировал гость, когда все разошлись, и чуть
пошевелился, меняя позу. Интонация была очень неопределенная, и Глава
забеспокоился.
- Мы свершим все, что от нас требуется, - пообещал он, чувствуя
неприятное сердцебиение. - Это не голословные слова.
- Мало просто сделать. Надо сделать быстро и хорошо. - Гость помолчал и
добавил, кривя губы в непонятной усмешке: - Руководитель главного сектора
у вас хорош. Мыслитель.
сказанного.
- Трепач... Трепач и проходимец! - пожаловался Глава и вдруг с
удивлением почувствовал, что горло у него спазмируется от близких слез. -
У меня на него уже такой ком наслоился! Не знаю прямо, что мне с ним
делать.
Представитель в сопровождении Главы института направился к двери.
- Не знаете... - Гость остановился и, спесиво оттопырив губу, повторил:
- Не знаете... Пора бы знать.
Тут что-то сверкнуло в глубине его глаз.
- Надо съесть строптивца вашего. Только и всего.
У Главы перехватило дыхание. Он ясно услышал последние слова, но они
были так невероятны, что растерявшийся руководитель осмелился
переспросить:
- Как это - съесть?
Гость остановился и, думая о чем-то своем, невнимательно посмотрел на
взъерошенного Главу института.
- Разве вы не знаете, как едят? Вот так, - и он подвигал маленькой
птичьей челюстью.
Как ни старался Глава, но так и не сумел взять себя в руки и скрыть
глубочайшее изумление. Высокий гость глянули на Главу и, перед тем как
нырнуть в краснобархатное нутро лимузина, изволили ухмыльнуться.
Давно крохотная секретарь не видела своего покровителя столь
озабоченным. Он сидел за столом, склонив голову и скорбно наморщив
невысокое чело. Изредка он воздевал очи горе, шумно вздыхал и что-то
недоуменно бормотал.
Долго, очень долго шла борьба с самим собой - час, а то и больше. Ведь
это совсем не просто: вот так взять и решиться на съедение человека.
Коллега, все-таки; тем более руководитель сектора. И еще, что важно: не
было еще прецедентов поедания коллег. Ну, в переносном смысле только.
В конце концов Глава решил подчиниться приказу. Ну что из того, что он
откажется? Назначат другого Главу. Как тогда семью содержать? Чем детей
кормить? Все-таки у него жена и двое детей. И еще четверо от трех других
женщин. Логос ты мой, чего не сделаешь ради детей! Надо подчиниться и
закрыть глаза на всякие там моральные запреты; не упираться, как бык на
зарез, и выполнить указание свыше.
Прошел день или два, А-Линь-доду своим тонким чутьем уловил, что не все
в порядке. Он чувствовал, что ему угрожает какая-то неизвестная опасность.
А-Линя-доду тревожили непонятные улыбки сослуживцев и шепоток за спиной.
Надо было вышибить из малоуважаемых коллег нужную информацию.
А-Линь пустил в ход все свое оружие: обаяние, хитрость, легкий шантаж,
давление на людей, зависимых от него по службе. Результат его ошеломил.
Вернее, не результат, а полное отсутствие результата. Все молчали, будто в
рот воды набрали. Кое-что стало проясняться только на третий день. К нему
подошел коллега - руководитель сектора гистологии - и, озираясь, зашептал:
- А-Линь, послушай, тебе-то все равно, а у меня язвенная болезнь
желудка и двенадцатиперстной кишки. Мне что угодно есть нельзя. Только
филейные части.
- Ты что, обалдел?! - возмутился А-Линь-доду. - Я мясом не торгую.
- Если кому-то пообещали, так и скажите, - сухо ответствовал коллега. -
А оскорблять людей нечего. Интеллигентный человек, называется!
И ушел с выражением обиды на благообразном гладко выбритом лице.
- Постой! - А-Линь почувствовал, что в странном поведении сослуживца
таится разгадка ситуации. Он нагнал руководителя сектора гистологии и
положил ему на плечо руку. - Я действительно тебя не понял. Что ты имел в
виду? О каком мясе ты говорил?
Коллега тряхнул плечом, сбрасывая руку А-Линя.
- Не надо притворяться. Прекрасно понимаешь, что я имел в виду мышечную
ткань, которая в данный момент выполняет в твоем организме сократительную
функцию.
Он удалился. А-Линь-доду остался стоять, окаменев от чрезмерного
изумления.
Отныне А-Линь-доду стал вести расспросы более целенаправленно, и
ситуация вскоре прояснилась окончательно.
Вначале он направился к всезнающей старухе уборщице. Он втиснулся в ее
закапелок, и в нос ему шибанул сложный запах от новых метел и гниловатых
тряпок. Без предисловия руководитель сектора положил перед ней ассигнацию,
для убедительности прихлопнув ее рукой.
- Дирт-са, - начал он, особо напирая на уважительную приставку. -
Расскажите, что вам известно о планах по моему... э. Словом, в отношении
меня.
- А что тут говорить, - ответила уборщица, обмакивая сухарь в чай и со
свистом обсасывая его. - Все просто. Приехало начальство высокое и
приказало тебя съесть.
- Съесть? Как съесть?!
- Ротом, сынок, ротом. До нас ели люди людей, и после нас будут. На том
и стоим. А начальству подчиняться надо. Покорись и не ропщи. И я бы съела
кусочек, да с зубами неладно.
- Все согласились?
- А то как же? Было собрание. На нем и согласились. Как один,
согласились. Дружный у нас коллектив. Вот что я тебе, сынок, посоветую:
три дня до того не ешь ни лука, ни чеснока. Воньцу они мясу дают.
Как в тумане, шел от уборщицы А-Линь-доду. Реальность исчезла,
рассыпалась в прах. Все плыло, изменялось, теряло привычные очертания.
Самое фантастическое теперь казалось возможным. Какие-то арки, переходы,
тусклые пятна вместо лиц.
Подошел кто-то со знакомым голосом и сказал что-то непонятное:
- Я согласился с мнением Главы. Но согласился тихо-тихо...
Вот и дверь сектора. Долго тянул ее к себе А-Линь-доду, забыв, что надо
толкать. Кто-то открыл дверь, впустил его внутрь.
Он сел наощупь на свое место и почувствовал ласковое прикосновение к
своей руке.
- А-Линь-доду, - произнес женский голос, и он сразу узнал, что это
Хам-са. - Не убивайтесь так. Знайте, что есть люди, которые несмотря ни на
что, несмотря на все невзгоды, любят вас по-прежнему. Я, например... И
есть я вас не буду. Только попробую.
А-Линь-доду заплакал. Горько, безутешно, навзрыд. Он плакал, чувствуя
присутствие по-настоящему любящей его женщины: осознав, что дни его
сочтены и ничего нельзя ни исправить, ни доказать. Если таково мнение
Ответственного Лица, тогда приговор окончательный и ничто не может его
изменить.
Он встал, огляделся, увидел сквозь слезы склоненные над столами головы.
Понял, что подчиненные намеренно избегают на него смотреть, и сказал:
- Пойду домой. С женой прощусь.
Однако у выхода его остановили двое усатых служителей. Они знали его по
меньшей мере лет пятнадцать.
- Извините, доду, - сказали они в крайнем смущении, - нам приказано
отправить вас в подвал силой. Но мы старые знакомцы. Лучше бы вы сами
пошли...
- А если я не подчинюсь?! - взъерепенился А-Линь. Он вдруг полностью
потерял свое хваленое умение анализировать. Его "я" распалось на множество
непохожих частиц. И все они дергались, истошно орали и толкались локтями,
пытаясь овладеть телом А-Линя.
- Тогда мы выполним приказ Главы, - хмуро ответствовали служители. - Мы
люди маленькие. Мы люди подчиненные.
Они сноровисто, будто занимались этим ежедневно, завернули ему руки за
спину. Зашипев от боли, А-Линь согнулся, и в таком положении его повели к
подвалу. Перед глазами плыли плиты дорожки, пересеченные трещинами.
Судорожно передвигались по ним лакированные туфли, по бокам их
сопровождали тяжело шагающие нечищенные рыжие башмаки.
А-Линя протащили по загаженным ступенькам и впихнули в подвал.
- Извините, - пророкотал бас.
- Простите, - вторил ему баритон.
- Приказ есть приказ, - сказали они дуэтом, и дверь, заскрипев,
закрылась. Светлый проем погас.
В подвале было сумрачно - свет едва проникал через зарешеченные
запыленные оконца под потолком. Здесь пахло подгнившими овощами и плесенью
- до последнего времени подвал использовался как овощехранилище для
вивария.
А-Линь сгоряча несколько раз пробежался по подвалу, потом поднялся по
ступенькам и сильно надавил рукой на шершавый металл двери.
Безрезультатно!
А-Линь спустился вниз и присел на корточки, прислонившись к стене.
Прохлада подвала вначале показалась ему приятной, но постепенно сырой
холод бетона все глубже проникал в него. А-Линь, как и все фирболжцы,
очень плохо переносил переохлаждение. Вскоре его стала бить крупная дрожь.
Час спустя ученого посетила странная мысль, что в данную минуту его
намного меньше стала интересовать перспектива ужасного захоронения во
чреве коллег. Главным было то, что происходило с ним в сию секунду.
Он обхватил себя руками и принялся вышагивать по подвалу, стискивая
челюсти, чтобы удержаться от животного лязганья зубами. Чтобы согреться,
надо двигаться! Двигаться и двигаться! Но не сможет же он ходить всю ночь!
- Думай, А-Линь-доду! Ты же - умница! Думай, дорогой! - повторял он про
себя на все лады. - Только это сейчас может тебя спасти! Только ум!
Но кто-то темный, скрывающийся в глубине мозга, с мазохистской
злорадностью парировал:
- Ум - это только набор призрачно-неощутимых электрических импульсов в
сложной сети нейронов. А власть - это нечто весомое, грубо-материальное. -
И заключал с леденящим душу хохотом: - Ум против власть имеющей глупости -
бессилен!
Спокойно, только спокойно! В чем сила интеллигента? Чем он может
победить всех прочих? Он мыслитель-профессионал. Значит, надо использовать
свои профессиональные преимущества. С чего начать? Вероятно, как всегда, с
наиболее общей постановки проблемы. Для этого нужно охарактеризовать
особенности ситуации и рассмотреть наличные возможности для преобразования
исходной ситуации в желаемую.
А-Линь прислушался к себе. Мозг безмолвствовал. Что-то испортилось в
четко функционирующем механизме. Когда он попытался хоть что-нибудь
проанализировать, четко оформилась только одна мысль: "Ситуация крайне
дурацкая!"
Где же выход? Что можно сделать? Да ничего... Нужен помощник извне.
А-Линь огляделся повнимательнее. В углу валялись разбитые ящики из
тонких досточек. Он взял четыре ящика, поставил их друг на друга и понес к
окошку. Почерневшие доски были покрыты скользкой черной слизью и резко
пахли цвелью.
А-Линь взобрался на ящики и, держась за стену, едва удерживался на
сконструированной им пирамиде. Ноги дрожали, ящики раскачивались и
потрескивали. Он напряженно смотрел в матовое пыльное окно. Вначале никого
не было видно. Потом появилась длинная, лениво вышагивающая фигура. А-Линь
узнал сотрудника сектора биохимии, совершенно незаметного, косноязычного
человека, постоянно "стреляющего" у коллег сигареты.
А-Линь постучал костянками пальцев в стекло и негромко - с достоинством
- позвал:
- Эй! Эй!
Коллега продолжал вышагивать. Может быть, он просто не понял, что зов
относится к нему? Как же все-таки его зовут? Проклятие! Забыв о всяком
достоинстве, А-Линь взревел:
- Э-ге-гей!!!
На этот раз руководитель сектора нейрофизиологии был услышан
сотрудником сектора биохимии. Он подошел к окошку и присел на корточки.
- О, это вы, А-Линь, - сказал он без удивления. - Вы здесь,
оказывается. Где же они теперь овощи хранят? А знаете, я вас есть не буду.
Не обижайтесь - не потому, что брезгую. Что-то в суставах ломота, и
поясница ноет. Не выйду в эти дни на работу. Лечиться буду.
А-Линь был настолько поражен эмоциональной тупостью коллеги, что слова
на мгновение застряли у него в горле. Он чувствовал, как все трещит и
рушится у него под ногами - в прямом и в переносном смысле. Он покрепче
ухватился за край окна и торопливо заговорил:
- Послушайте, доду...
- У вас случайно закурить не будет? - будто не слыша, перебил его
коллега и тут же сам себе ответил: - Что это я спрашиваю? Если бы и было,
как вы мне через стекло дадите? Совсем заработался! Да и приболел. Надо
все-таки завтра дома остаться.
Он встал и продолжил свой путь, недоуменно бормоча:
- Чего мне в голову взбрело подойти? Он же вообще не курит.
- Стойте! - вскричал А-Линь.
Но тут противно взвизгнули гвозди, и ящики под его ногами с тихим
треском распались. Потеряв опору, он грохнулся грудью на пол.
На несколько секунд А-Линь потерял сознание. Когда он пришел в себя, то
такая безысходная тоска охватила его, что бывший руководитель сектора
зашелся в басовитых рыданиях, похожих на икотку. Тому причиной были не
столько физические страдания, сколько моральные. Как жестоко и бездумно
попрано человеческое достоинство! В гамму переживаний вплеталось и
горестное недоумение из-за осознания своей ненужности. Долговязый идиотик
из биохимии - прекрасная модель всеобщего отношения к нему да и друг к
другу тоже. О, как болит грудь! Только никого это не беспокоит.
"А если бы я умер от удара?" В голову ему пришла мысль, которая
показалась ужасной и забавной одновременно. "Если бы я умер, им бы
пришлось есть несвежее мясо".
Возбуждение быстро сменила апатия. А-Линь сел на пол в углу под окошком
и, бессмысленно уставясь в противоположную стену, на которой вырисовывался
отпечаток оконной рамы, замер. "Ну, и хорошо, - решил он. - Пускай я
замерзну. Лучше замерзнуть, чем...". Додумывать он побоялся.
Так А-Линь сидел долго. Отпечаток окна сместился к другой стене и из
желтоватого стал блеклым. Кто-то внутри А-Линя отметил, что наступил
вечер.
Неужели то, что случилось сегодня и то, что случится завтра или
послезавтра, случайность? А-Линь как ученый прекрасно знал, что
случайностей не бывает. Значит, закономерность? Но какая закономерность в
этом идиотическом происшествии? Судьба? А разве судьба и закономерность не
одно и то же? Наверное, нет. Судьба бывает нелепой, закономерность -
никогда. Если то, что с ним случилось, считать закономерностью, то только
в том смысле, в каком закономерно падение яблока с дерева. Хотя можно дать
и другое объяснение падению: оно случилось, ибо предопределено. И законы
тут ни при чем.
О Логос, зачем это суемыслие, к спасению не ведущее? Где выход? Я не
вижу его своим слабым человеческим умом! Спаси меня, великий и мудрый
Логос! Спаси!!!
А-Линь никогда не верил в Логоса, считал религиозные верования
нелепейшей вещью. Но и ситуация, в которую он попал, была нелепейшей! И он
продолжал бормотать импровизированную молитву, вплетая в канву е
...Закладка в соц.сетях
