Жанр: Драма
Гертруда и клавдий
...ла засунута в вязаный носок. Голова
торчала из одного конца, а из другого желтые лапы, уже в путах. Маленькая головка
завершалась черной шапочкой, а белые стороны были исчерчены полосками, тянувшимися от
глаз, будто чернильные струйки. Герута пошире открыла глаза, чтобы лучше ее разглядеть, и
ахнула от ужаса. Веки Вирсавии были сшиты вместе ровными плоскими стежками.
- Глаза, - сказал Фенг, услышав ее судорожный вздох (ее лицо в белом обрамлении
чепца было от него отвернуто), - запечатаны, как это называется. Ради ее собственного блага.
Иначе она начнет отчаянно биться, пытаясь вырваться на свободу. Когти ее подравнены, а лапы
спутаны ремешками с бубенчиками, так что сокольничий слышит каждое ее движение. У нее
сложный характер, очень чуткий, легко возбудимый. Чтобы она стала помощницей человека, ее
необходимо держать в неподвижности, точно запеленатого младенца или короля, прикованного
к трону с начала и до конца какого-нибудь священного обряда либо церемонии. В ее сердце -
весь воздушный простор, и мы стремимся, так сказать, слить ее через воронку в надлежащий
сосуд. Ее кормят, Геруту, кормят более легким мясом, чем то, которое она добывала бы на воле.
Слепота для нее милосердие, убаюкивающая безопасность. Разве ты никогда не видела, как
мальчик, пасущий гусей, чтобы поймать гуся, набрасывает на него одеяло и птица сразу
замирает, будто погрузилась в сон? - Его голос убаюкивал ее слух, щекоча приятной
зазубренностью.
- Вот так мужчины подчиняют женщин своими сокрушающими клятвами, - сказала
она. - А ее глаза будут когда-нибудь распечатаны?
- Как только сокольничий сочтет, что она готова для колпачка. А пока он приучает ее к
человеческому голосу, к нашим прикосновениям и запаху, которые слишком сильны для
обостренных чувств сокола. Успокаивая ее, он прыщет на нее водой из собственного рта, снова
и снова поет ей одну и ту же песню. Ночь за ночью он бодрствует, чтобы она бодрствовала с
ним, пока не сдастся и не признает его перчатку своим естественным местом отдыха. Эти
дивные существа не похожи на собак и свиней, их владения нигде не соприкасаются с нашими,
если только мы с великим терпением не выкуем звенья и не притянем их к нам.
- Бедняжка Вирсавия. Мне бы хотелось, чтобы она могла понять все твои чарующие
объяснения ее страданий. Взгляни! Под жердочкой лежат сброшенные ею перья. Она окажется
совсем нагой - такой, какой была, когда царь Давид подглядывал за нею с крыши.
Она протянула ему коричневое перышко с кончиком, будто окунутым в сливки. Он
благоговейно взял его с ее розовой ладони и засунул за пояс.
- А теперь, - сказал он, - познакомься с Иохаведой, библейской матерью Мариам,
матерью Моисея. Она кречет из области вечных снегов и льда. Со сменой времен года она
линяет, становясь из белой коричневой, а из коричневой снова белой. Кречеты, - продолжал
он, а его любовная неловкость искала убежища в деловитости наставника, - крупнее сапсанов.
Вирсавия - сапсан. Иохаведу приучили бить журавлей на болотах, но, боюсь, она так же
утратила сноровку, как и ее хозяин. Если соколиху не тренировать все время, она возвращается
в свое дикое состояние и бьется в путах, переворачиваясь в ярости. Отвергает жердочку и не
желает есть даже такое лакомство, как еще дымящаяся печень кролика.
Говоря все это, он натягивал на руку кожаную перчатку, которая доставала почти до
локтя. Ласково прищелкивая языком, взъерошивая перышки на белой шее Иохаведы, Фенг
понудил укрытую колпачком птицу перебраться вместе с путами на его запястье. Ласково
нашептывая ей, он вышел с птицей во двор, туда, где единственное оконце соколятни выходило
на огромный, уходящий вниз луг. Его травы белели под ветром, под скользящими тенями
осенних туч, которые успели хмуро сгуститься с тех пор, как завершилась утренняя поездка под
пятнистым белым небом.
- А вот и сам сокольничий, - сказал Фенг. Это был старик по имени Торд,
морщинистый, согбенный временем, но широкий в груди, будто бы для того, чтобы было на
чем держаться крыльям. Он сдернул войлочный колпак, приветствуя своего господина, свою
королеву и кречета, будто членов одной августейшей семьи. Он и его внук Льот были заняты,
объяснил Фенг, разминкой третьей соколихи, черно-рыжей пустельги по кличке Иезавель,
пуская ее на полевых мышей, которых они ловили и калечили, перекручивая и ломая одну
лапку, чтобы те бегали не так быстро. Они показали Геруте, как это делается, чтобы развлечь
ее. Льот, щуплый хромой мальчуган с белыми ресницами и молочным взглядом, осторожно
вытащил из мешка и выпустил дрожащее бурое тельце, и оно отчаянно кинулось, подпрыгивая
и выписывая зигзаги из-за хромоты, под защиту высокой травы. В тот миг, когда мышь уже
почти скрылась, Торд выпустил птицу, которая темным вихрем взвилась, кинулась вниз,
мгновенно прикончила несчастную зверушку и, разжав когти, уронила ее на землю.
- Пустельги не ныряют с высоты, - объяснил ей Фенг. - Они скользят и хватают
исподтишка.
- И как будто слишком сыты, чтобы съедать убитую добычу, - сказала Герута,
настолько привыкшая к Фенгу, что осмелилась на легкое порицание.
- Ее она оставляет для своего хозяина. Она приучена есть только то, что получает из
человеческих рук. А теперь разреши показать тебе, как Иохаведа охотится на журавлей.
Приманка была сооружена из двух журавлиных крыльев, скрепленных сыромятным
ремнем. Мальчик принес это неуклюжее приспособление из сараюшки рядом с соколятней и
отошел на некоторое расстояние по скошенной полосе. Торд, отечески издавая горловой
клекот, посадил кречета на свой кулак в рукавице, быстрым движением другой руки привязал
ремешок к кольцам на конце пут и той же рукой сдернул колпачок за алую кисточку.
Глаз соколихи! Он был больше, чем могла вообразить Герута, чернее и блестящее -
жемчужина чистейшей ночи. Во всяком случае, так ей показалось, пока кречет не повернул
голову под углом к солнечным лучам и под прозрачной роговицей не открылся
многолепестковый цветок из золота и рыжины. Плоская поблескивающая головка Иохаведы
была одета такими мелкими и так плотно прилегающими друг к другу перышками, что
выглядела лысой, а белоснежные перья ее шеи были приперчены мелкими крапинками. Голова
с кривым клювом дрожала и подергивалась, пока глаз вбирал их, высматривая среди
сгрудившихся лиц какую-нибудь добычу. Когда глаз словно впился в глаз Геруте, королева
почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Вот и смерть не упустит ее из виду, что бы ни
мнилось ей в девичестве, когда мир был одним бесконечным утром.
- Отвернитесь, госпожа, - умоляюще сказал вполголоса старый сокольничий. -
Незнакомое человеческое лицо для них отрава, пока они не до конца свыкнутся с людьми.
Герута вздрогнула, уязвленная этим предупреждением: ведь, сказать правду, она с
младенчества привыкла, что ею восхищаются. Она покосилась на Фенга, но он был занят
мыслями о соколиной охоте, и его темный взгляд неумолимостью не уступал взгляду
Иохаведы.
Прихрамывая, насвистывая, Льот раскрутил приманку так, что она заколыхалась в
воздухе. Было трогательно наблюдать, как он бежит - так колченого и увлеченно, - и белые
вспышки его лица, потому что он все время оглядывался. Он приспособил неуклюже
хлопающую приманку у границы высокой травы примерно на половине полета стрелы и
скорчился, исчезнув из виду. Сразу же оттуда донесся слабый, влажный, навязчивый посвист.
Фенг шепнул на ухо Геруте, что манок сделали из высушенного горла журавля. Торд выпустил
кречета, она взмыла в воздух, увлекая за собой креанс - тоненький поводок, скрепленный с
ремешком. Торд в возбуждении, продолжая клекотать, вытравливал поводок вслед птице.
Герута слышала, как он шуршит в траве. Иохаведа, топыря лапы, ринулась на подделку под
журавля. Льот выпрыгнул из своего тайничка, держа наготове поощрительную награду -
мохнатую ногу только что убитого кролика. Пока соколиха клевала ее, мальчик собрал путы в
кулак и туго их затянул. Соколиха воссоединилась со старым Тордом, и тот тугим пером
поглаживал жесткие ноги, обтянутые сухой кожей, и кривой клюв с налипшими на нем
клочками окровавленной кроличьей шерсти. Фенг объяснял на ухо Геруте, как малопомалу они
перестанут использовать креанс, а к добываемой дичи добавятся бекасы и куропатки. На лугу
для обучения сокола будут посажены живые птицы со сломанными крыльями и запечатанными
глазами. Вот так, терпеливо, шаг за шагом природный убийца будет превращен в помощника
людей. "Какое жестокое и мальчишеское занятие, - думала Герута, - какая громоздкая
задача". И одновременно восхищалась скрытой в этом отточенной страстью, особому умению,
передающемуся из поколения в поколение, будто коса с на диво навостренным лезвием.
Мужчинам необходимо играть со смертью, чтобы сделать ее не такой ужасной, когда она
придет. Фенг снял перчатку, на которой вынес Иохаведу из соколятни, и предложил Геруте
засунуть в нее руку. В этом словно скрывалась опасность - проникнуть своей рукой туда, где
еще никогда не бывала рука женщины. Перчатка была слишком широкой и очень теплой
внутри - согрета кожей Фенга. Следуя его указаниям, она посадила Иохаведу себе на запястье.
Птица оказалась легче, чем выглядела, - одни только полые кости и жадный голод. Легче
котенка или корзинки с разноцветными нитками у нее на локте. Кожа потрескивала под
загнутыми вовнутрь когтями, когда они вновь и вновь впивались в стеганую прокладку
потрепанной перчатки. Смертоносные лапы Иохаведы прочно закрепились, но ее голова
продолжала беспокойно поворачиваться, блестящее черное полушарие глаза в глазнице искало
наилучшей настройки, наиболее точного угла, под которым осмотреть лицо Геруты. Торд
внезапно надел колпачок на любопытную голову и пересадил Иохаведу с перчатки Геруты на
свою.
- Ты уж прости, - сказал он, не глядя ей в глаза. - Да только человеческий взгляд их
пугает. Мы выводим их из темноты полегоньку, помаленьку.
Она поняла, что его отношения с этими птицами главенствуют над почтением, которым
он был обязан своей королеве.
Фенг спросил ее:
- Как тебе это ощущение - убийство у тебя на запястье?
Солнечные лучи загораживались, тучи над головой распухли, стали еще темнее,
громоздясь друг на друга, точно льдины с подветренной стороны Скау. Короткий ноябрьский
день быстро сбрасывал свое несвоевременное тепло.
- Мы обе женщины, она и я, - отозвалась Герута. - Мы должны брать, что можем, из
того, что предлагает мир. Несомненно, она ела бы зелень, если бы природа не сделала ее
рабыней кровавого мяса. Нам не следует судить ее по правилам, которые мы создаем для овец.
Фенг засмеялся, показав неровные, но такие зазывные зубы в алом рту между
подстриженными усами и заостренной итальянской бородкой.
- Мне бы хотелось оставить тебе в подарок соколиху. Не Иохаведу, она ведь тебе почти
сестра, но, может быть, изящную Вирсавию, когда ее глаза будут распечатаны.
- Оставить?
- Да. Мне пора уехать. Дания все еще не гнездовье для меня. Мои генуэзские начальники
дали мне отпуск для приведения в порядок личных дел, а эти дела уже распутаны и налажены.
Никто, кроме моих соколов, не будет удручен моим отъездом: у моего брата есть Дания. Дания
и подательница престола во мнении народном. Страна любит тебя, Герута, вплоть до самого
неприкаянного датчанина.
Он отвесил церемонный поклон на случай, если она не заметила, что он подразумевал
себя.
Редкая для него прямолинейность! Ведь женщина, разумеется, знает, что происходит, о
чем договариваются лишенные речи нижние части под покровом возвышенных манер.
- Неприкаянного, - повторила она, - но, надеюсь, верного. Мой супруг король привык
полагаться на твое присутствие при его дворе. Он ценит твои нынешние советы и гармонию
вашего общего прошлого. Сыновьям Горвендила не след так часто разлучаться.
- Быть может, в разлуке они оба достигают большего. Волчата не могут делить одно
логово всю жизнь. Расстояние несет в себе безопасность и чистоту, не подвергающую
испытанию верность и братьев, и любящих.
- Кто говорит о любящих? - спросила Герута. - Мне будет не хватать друга и только
что обретенного брата, брата-друга, любящего соколов.
- Мы принадлежим тем, кто нас укрощает, - сказал Фенг и, резко наклонив голову,
словно в раздражении, сделал знак Торду, что им пора возвращаться. Торд освободил Иохаведу
от ремешка с креансом и прикрепил к ее путам бубенчики, так чтобы ни единое ее движение
днем ли, ночью ли не оставалось незамеченным, чтобы ее укротитель сразу же являлся на этот
звон. Глаза старика, показалось Геруте, были погребены, чуть поблескивая в складках его
выдубленного лица, в течение многих лет подавляемые благоговением перед надменным,
непомерным соколиным взглядом. Ее сердце сжалось от жалости к мальчику, Льоту,
обреченному стать старым и согбенным, морщинистым и задубелым на службе племени
неблагодарных хищников.
"Господи Иисусе, - думал Фенг, - любовь к ней пожирает меня заживо!" Страсть к
Геруте грызла его по ночам, образ ее вспыхивал в глубине его мозга, пока он ворочался и
метался на своем тюфяке бродяги, - то, как она оборачивалась и как наклонялось ее лицо,
когда она оборачивалась - оборачивалась на чей-то другой голос, не сознавая, что он следит за
ней (или сознавая?). Ее распущенные волосы, туманная дымка, в ореоле собственных
выбившихся прядей, чуть всколыхнутся, прекрасные рыжеватые волосы чужой жены, видеть
которые неприлично, но он же был братом ее мужа, а потому мог входить в их покои утром,
пока они утоляли ночной голод, - она в халате без пояса, недостаточно длинном, чтобы
скрыть босоту ее ступней, их розовость, намекающую, что все ее тело еще хранит румянец
томного жара снов, только-только прерванных, розовость по сторонам, белизна пальчиков,
сгущающаяся на обнаженных пятках в оттенок свечного сала: все тело Геруты - гибкая свеча,
несущая бледное неукротимое пламя ее волос.
Там и Горвендил, уже одетый для охоты вместе с тщеславным щенком грубияном
Амлетом или же в бархатном парадном наряде для приема какого-нибудь посла либо
трясущегося казначея и совсем не замечающий сокровища женственности в скромном
безмолвии рядом с ним; ее губы изящно принимают в объятия с острия чуть затупленного ножа
кусочки жареного кабана или яичницы из перепелиных яиц на деревянном подносе, а ее муж,
чтобы произвести впечатление на брата, напыщенно рассуждает о норвежцах, или поляках, или
новгородцах, дающих о себе знать на каком-нибудь дурацком приграничном болоте или
опасном морском пути, и голос его пухнет от королевской мудрости. Не привыкший к
возражениям голос этот будет пустопорожне продолжать: "А купцы, купцы, Фенг, они же такие
докучные ракальи! Процветают в безопасности, которую обеспечивает государство, пользуются
нашими дорогами, нашими портами, нашими безопасными городами, а потому должны платить
налоги, но они бесстыже прячут свои богатства, укрывая их там и тут, где никакой писец их не
разыщет! В дни нашего отца, Фенг, богатство нельзя было укрыть, оно было на виду у всех:
урожаи и земли, хижины вассалов и крепостных, пастбища и набитые зерном амбары -
королевский сборщик налогов подводил им итог с одного взгляда, но нынче богатство
пробирается тишком, оно невидимо просачивается из места в место в виде цифр, записанных в
счетных книгах. Легко винить евреев, но, попомни мои слова, в этот прогнивший век не только
евреи готовы охотно браться за такое грязное дело, как ростовщичество, смеяться над вечной
погибелью, сводить дебет и кредит к фальшивому балансу, и так из города в город, из порта в
порт, а узы верности, которые в дни нашего отца связывали крепостного с господином,
господина с королем, а короля с Богом, уже, фигурально выражаясь, в счет не ставятся, и даже
различие в языках, прежде отделявшее обитателей гор от обитателей долин, теперь
растворилось в языке цифр - цифр, мой дорогой Фенг, выдуманных самим Отцом Зла в
обличье магометан и привезенных возвратившимися крестоносцами, нередко вместе с
губительным сифилисом, подцепленным у какой-нибудь смуглой шлюхи. Богатство купца,
прокляни его Христос, скользко, как змея, и ничем себя не выдает, кроме как в дорогом
убранстве его спальни да количестве серебра и золота, которое он навешивает на свою
разжирелую супружницу!"
В разглагольствованиях Горвендила была - как и всегда прежде - бессвязная смачность,
затаенная хвастливость, когда его язык не мог удержаться и не коснуться изнанки его духа -
женщин, которым он раздвигал ноги по праву победителя, вот как с Селой, хотя Фенг
упрашивал пощадить ее, сослать на остров или вернуть норвежцам за выкуп; но нет,
Горвендилу обязательно надо было поиметь ее, пусть она царапалась и боролась, точно
валькирия. И запятнанный, опозоривший себя многими легкими победами над красивыми и
беспомощными, король продолжал самозабвенно бубнить, а жир мясных яств блестел в его
бороде, а брюхом он мог бы потягаться с любым из купцов, которых примеривался ограбить.
Мысль, что этот раскормленный боров в человеческом обличье имеет право с благословения
Церкви осквернять Геруту всякий раз, едва в нем взыграет похоть, приводила Фенга в
исступление, почти граничившее с жаждой убить. Ее покоряющая грация словно открывала
перед ним сияющее окно в иной, более чистый мир. Когда он смотрел на нее, его душа
трепетала от света, врывающегося внутрь. Она уходила от общего стола с завтраком к своему
столику с овальным зеркалом возле окна и начинала расчесывать щеткой волосы. Спина под
мягким утренним халатом выгибалась, округлый розовый локоть выскальзывал из широкого
рукава в мерном движении вверх-вниз, вверх-вниз, светло-медные волосы потрескивали и
топырились тысячей огненных кончиков. Рот Фенга пересыхал от такой близости к ее
неприкасаемой плоти.
В том, что ее тело таит вожделение, она сама призналась в игровом разговоре с ним. Она
небрежно прибегала к изысканным понятиям куртуазной любви, говоря о нижних частях,
которым верхние всего лишь служат. Но он понимал, что она, с тем особым женским
искусством прятать от себя собственные цели в переизбытке отчетливости, главным образом
намеревалась взвихрить единение душ изнутри неприступной крепости ее положения
царственной супруги и матери. Ей было тридцать пять, она достигла вершины своего зрелого
расцвета. До тех пор пока она оставалась способна родить королю еще одного наследника, для
любого другого датчанина возлечь с нею значило бы совершить неслыханную государственную
измену и оскорбить Небеса. Королевская кровь была священна - кровь Бога на земле. И
обожание Фенга включало самозащитный аскетизм, абстрактность. Он не рисовал в своем
воображении ее нижние части или сладострастные позы открывающие женщину, подобно
кобыле во время случки для совокупления. Смеющаяся игра ее губ и глаз, небрежная музыка ее
ласкового голоса, взгляд-другой на ее босые ступни и розовую утреннюю томность были для
него достаточной любовной пищей - на этой зыбкой стадии образы чего-то большего были бы
ему омерзительны. Подобно соколам, любовь следует держать на грани голода. Мы любим,
узнал он из поэзии Прованса, куда в своих скитаниях попадал не раз, не столько дар нам
вручаемый, обрызганную луной наготу и облегающую влагу подчинения, сколько
божественную милость вручения - последнее одеяние снято, и темно-откровенный прямой
взгляд в спальне, приказ тебе дорого оценить этот дар, вырванный из сумерек Эдема.
Геруту он вряд ли мог оценить дороже. Он любил ее здравый смысл, ее всепрощающую
веселость. Перейдя совсем юной от отца к мужу, угнетенная мужем, чьи достоинства пленили
отца, она знала, что в ее жизни были какие-то пробелы, но не затаила обиды. Такой доброй она
была, такой разумной, такой естественной дочерью Природы! "Природа" - это слово часто
звучало в ее речи, и она пользовалась им, как женщины на других языках говорят: der Gott, le
bon Dieu, Iddio, Dios . Фенга чаровало, как, пока серо-зеленые глаза определяли точный вес
всего, щедрые губы и крошечные мускулы вокруг них вели свою игру, будто в каждом слове
крылась особая шутка и она не могла не смаковать ее. Когда она произносила его имя, то чуть
растягивала "нг", почти как второй слог. И собственное ее имя в тех редких случаях, когда она
сама его называла -^ЕДЬ нашими именами пользуются удобства ради другие люди, а для нас
они существуют на самом краю сознания, для которого мы нечто слишком огромное и неясное,
так что не укладываемся в имени, - смягчалось в нежное "Герута".
Каждый оттенок ее речи, мысли и движения казался ему совершенством, от которого
захватывало дух. Даже маленькая щелка между двумя ее верхними зубами была само
совершенство, нежданная прелесть, когда она улыбалась. Sas belas dens вспомнилась ему строка
из стихотворения Бертрана де Борна. Vuolh sas belas dens an dos. Хочу ее прекрасные зубы в
подарок. Женщина, чтобы любовь вознесла ее на пьедестал, должна иметь изъян, слабость, и у
Геруты, казалось ему, это была ее покладистость, покорное принятие того, что есть, благодаря
чему ее отец, а затем муж распоряжались ею, как находили нужным. Ее любовь к природе
породила в ней фатализм, склонность уступать. Она уступила бы и ему, если ее подтолкнуть.
Он чувствовал это. И ей следовало принадлежать ему, потому что лишь он один видел ее
настоящую. Королевская власть окончательно ослепила его брата, который и всегда был
толстокожим, приверженцем широких, приблизительных, всего лишь полезных истин.
Всегда видеть Геруту рядом с собой значило бы для Фенга ежедневно купаться в сиянии,
от которого теперь ему приходилось отвращать глаза, хотя ее образ темным силуэтом раз и
навсегда запечатлелся в глубине его мозга. Рядом с ней свинец в нем стал бы золотом, она
очистила бы его сердце от ютландской тьмы, давно в него заползшей. И - мысль совершенно
излишняя, но факт есть факт - она сделала бы его королем. Дания и Герута принадлежали бы
ему одновременно. Такая величественная возможность маячила лишь в нескольких шагах от
него, пока он стоял, томясь жаждой, среди придворных своего брата. Желание Фенга, когда оно
обрушивалось на него сзади, было настолько сильным, что его колени грозили подогнуться, а в
голове стучало от нетерпения.
И когда жажда бушевала в нем, его брат становился из ничтожного жалким, из
ненавистного беспомощным. Горвендил понятия не имел, какой опасностью оборачивалось для
него его неоценимое сокровище. Ему и в голову не приходила мысль - ну разве что как
мимолетная шутка - о зависти, снедающей его влюбленного брата. Фенг должен был убрать
свою опасную зависть подальше от владений этого тупоголового монарха - беззащитного в
своем самодовольстве, ничего не подозревающего из-за своих понятий о взаимоотношениях
братьев. Призрак их отца Горвендила следил за происходящим. Обрывок совести связал руки
брата-злодея. Фенг опять отправился на юг, вновь служить правителям Генуи, номинальным
вассалам императора, а затем - уже на их службе - еще дальше на юг, а потом на восток, как
посланец к союзнику Генуи, престолу Византии из порфира и слоновой кости.
В знак прощания он приказал Торду доставить Вирсавию, чьи глаза были распечатаны,
королеве в Эльсинор. На протяжении десятка лет бурной "жизни и дальнейшего закаливания
Фенг иногда гадал о том, что сталось с его подарком. И всюду с ним, приколотое к изнанке его
нижней туники из самого грубого и наиболее прочного полотна, как залог и источник
непреходящего раздражения было мягкое коричневое грудное перо, которое она дала ему.
Король был раздражен.
- Но чему еще мальчик может научиться в Виттенберге? - говорил Горвендил. - Ему
же двадцать девять! А мне уже все шестьдесят, тут ноет, там болит, и сон вдруг сковывает!
Гамлету давно пора вернуться домой и поучиться королевскому делу.
Геруте продолжала расчесывать густые волосы, которые в полумгле этого унылого
зимнего утра испускали под ее щеткой ореол статического свечения. Некоторые искры были
голубыми, другие желтоватыми, поразительно длинными; они выпрыгивали из-под на редкость
жесткой щетки, когда Геруте особенно резко дергала непокорную медную прядь. Чем дольше
она водила щеткой, тем больше тончайших нитей поднималось над ее головой.
- По-моему, он находит нас слишком неутонченными. Мы чересчур много пьем, едим,
орудуя охотничьими ножами. Мы варвары в сравнении с его тамошними профессорами.
- Неутонченными! Или он думает, будто жизнь - представление на подмостках, где
кривляются мальчишки в женских платьях?
- Он не говорит мне, о чем он думает, - сказала она. - Да и вообще ни о чем со мной
не говорит. Но Корамбис иногда упоминает про то, что слышит от Лаэрта, и, насколько я
поняла, в образованных кругах на юге возникло брожение из-за обрывков древних знаний,
которые привезли с собой крестоносцы, - арабы и византийские монахи переписывали их век
за веком, да только никто их не читал. Что-то о новом научном взгляде на мир, что бы это там
ни значило: позволить природе рассказывать нам о себе мельчайшие подробности, сначала
одну, потом другую, третью, как будто женщины, дети, мельники, земледельцы не занимались
этим во все времена. Вместо того чтобы брать на веру все, что говорят священники и Библия,
имею я в виду. Вместо того чтобы исходить из первичных принципов, ты сам выводишь свои
принципы из массы частностей, которые наблюдаешь. Извини, я говорю путано, но ведь еще
раннее утро, мой дорогой.
- Ты подтверждаешь мои наихудшие подозрения. Мой сын там, на Эльбе, учится тому,
как сомневаться! Учится издевательствам и кощунствам, пока я стараюсь привить благочестие
и порядок скопищам датчан, замышляющих коварные планы и мятежи.
- Что еще говорил Корамбис? - задумчиво произнесла Геруте, а над ее головой все
играли и играли всполохи. - Как будто про то, что человек есть мерило всех вещей, и в этом,
право же, есть некоторый смысл: ведь мужчины и женщины тут вокруг нас повсюду, тогда как
Бога (пусть мы все чувствуем, что он здесь - где-то здесь) наблюдать куда труднее. Тем не
менее невольно усомнишься, годятся ли люди в мерило всех вещей. Мы ве
...Закладка в соц.сетях
