Жанр: Драма
Свалка, повесть
Сергей Антонов
Свалка
Повесть
Барахтался в купели розовый крепкий ребенок, брызги скатывались на
каменный пол с черной засаленной рясы, сверху из светлого купола длань
опустилась, перекрестила голую голову, крест прилип к мокрому телу.
Взяв на грудь сына, Агриппина вышла в церковный двор, здоровое чрево
качалось в грузном шаге, грудь, набухшая молоком, растянув кофту, плыла,
подрагивала в истоме, и рожденный десятый сын кричал весело и
громко в полных смуглых руках матери, а на бугре стол был уставлен
хлебом и мясом, и, обхватив сладкую грудь, ребенок замолчал, но грохнуло
за бугром, и Агриппина в торце стола увидела, взяв ломоть хлеба,
явившегося на свет вторым, изчезавшего и появлявшегося на бугре, за
столом ее редко, потому что был второй сын Агриппины вор, и все десять
сидели вместе и ели, на хлеб положив мясо забитого утром борова. Барахтались
в пыли четыре меньших, комок сухого летнего солнца заходил
за край темного леса, мать встала, вошла в дом, положила младенца,
крещенного сегодня, в сколоченную из досок люльку.
Кричала баба, и гудел заводской гудок, и вор сидел на заборе и пел
песню. Мок в бурой под бугром реке рулон мануфактуры - мать встала рано,
достала краденое, бросила в реку, и потому вор сидел на заборе и
пел песню. Варвара кричала в летнем прозрачном утре, пел песню вор,
мыла красные от холодной воды руки Агриппина, слушала воровскую песню
и думала: долго мучает Варвару врач, первенец ее, рожденный свободно,
как и все девять вслед,- второй и вовсе по дороге в церковь, и оттого
ухватистый легкий в движениях второй сын понятен был, и непонятен первенец,
делавший и сейчас, в утро, что-то в доме за рекой, где замолкла
наконец женщина, а красная пожарного цвета машина сына уже поднималась
по дороге к дому, и смотрел, ступив на землю, первенец на мать изумленно,
как смотрел всегда, потому что не видел подобного прекрасного
устройства ни у кого ни разу, точно лепил таз и чрево сам Господь, так
совершенна была работа; допел песню вор, легко ступая, пошел вниз с
бугра, пропал, закрыла окно в доме Агриппина, и ребенок в люльке закричал,
увидев большую смуглую грудь.
В перекрестье трех дорог сидел на обочине юродивый, дул в круглую
легкую голову одуванчика, семена летели вверх, качались в синем воздухе,
и люди, шедшие с цветами, здоровались с юродивым и шли дальше к
школе, где на черной доске чертил белым мелом учитель буквы и цифры в
последний день сегодня, пришедшие садились в траву и ждали последнего
звонка: с железным колокольчиком пройдет тихим коридором бабушка Маша,
живущая тут же, при школе, зазвенит, заколотится в теплых коричневых
руках звон, выйдут дети, выйдет, спустится по крыльцу в три ступени
молодой учитель, цветы горько, пряно ударят запахом поля в лицо, укроют
лицо зеленой горой, потому что так было в прошлом году и два года
назад, когда второй сын Агриппины вернулся из города учить поселковых
счету и грамоте, и старшие знали - близнецы и вор и учитель, и оттого
жалели вора больше; возвращаясь с детьми дорогой домой, дети тоже здоровались
с сидевшим под солнцем у обочины юродивым, здоровались обязательно
каждый в отдельности, потому что любили юродивого больше, чем
брата его - учителя, которого сначала уважали. Закинув голову, сидящий
у дороги смотрел синими глазами, и в левом глазу и в правом было по
небу, и глаза потому казались впадинами без дна, и дети и взрослые,
проходя мимо, знали, что не может быть ни у кого в поселке таких небесных
глаз, будто положил Господь по большому небу бездонному в каждый
глаз навеки, и бездонным прозрачным безгрешным был взгляд и зимой
и летом и в любую погоду, как не бывает ни у кого.
Жившие в поселке люди издали узнавали Агриппину: не было разницы -
несла ли она в чреве своем, покачивавшемся при шаге полных ног, зачатого
восемь месяцев назад мальчика - или одна, сбросившая созревший
плод, как делает это яблоня, в зеленой листве которой снова созреют,
нальются сильным от земли и солнца соком желтые густого янтарного цвета,
ждущие часа своего плоды: будто кто сверху точно и ловко усадил
маленькую смуглую голову на высокую полную шею на квадратных крепких
плечах, прямых, как и узкая короткая спина, и потому прямо смотрели
темные глаза и высокая грудь тугая, с точкой маленького соска, глядя
прямо, может, в себя и глядя, подвластная кусту и ветру, без думы определенной,
чуть покачиваясь в бедрах,- идол языческий,- и оттого в
грузном и легком шаге ее было дикое что-то, не познанное и не опознанное
человеком, и поселковые женщины, замечая красоту ее, силу животную,
что сидела в ней, которую разве чувством можно отмерить, здоровались
первыми, соглашаясь с каждым движением и поступком ее. Мужская
выстиранная одежда, висящая на бельевой веревке, генеральские с красными
лампасами брюки, ходившие в траве у дома Агриппины, - знали поселковые
про чужих на бугре, но также знали - нет мужика равного, кто
совладал бы с ней, что нужно только семя его, чтоб округлился живот и
зрел плод в прекрасном чреве - мужик в красных лампасах сходил с бугра,
у магазина, стоявшего у шоссе, и из черной генеральской машины
смотрел жадно сквозь стекло, туда, где виден был с дороги угол дома,
стоящего на бугре, а Агриппина не долго помнила бессильные слезы его,
лежащего рядом, желавшего безумно тела ее, и, не дождавшись, потому
что иссяк и слаб был он, вставала: матово светились в полутьме избы
бедра, впалый волчий живот, грудь тяжело вздрагивала, и ребенком малым
на коленях, губами ловил маленький сосок генерал и плакал горько, обиженно,
как плачут дети: не могло быть у Агриппины детей незаконных,
как не может быть незаконных щенят у волчицы.
Рабочий уходил из дома с заводским гудком, спускался с бугра, шагал
размеренно, широкоскулый, широкий в кости, шагал уже восьмой год темной
зимой или светлым летним утром, шагал, потому что нужно было так и
никак иначе, а так каждый Божий день, не вспоминая, ни в душе, ни устно,
что братья старшие, и врач и учитель, обучались на заработанные
слесарным его трудом деньги, и оттого что не держал мыслей подобных и
только исполнял неукоснительно долг свой, с руками жесткими, лицом
темным неповоротливым, походил на гвоздь, вбитый по шляпку в место необходимое,
которое только крепкий неповоротливый гвоздь удержит и держал
набычась, следуя долгу своему - иначе вдруг исчезнет долг, и сам
он тоже исчезнет тотчас; нападал, видя несправедливость, на вора, что
вор тот, а не работник, стучал кулаком по столу, за слова и невинную
улыбку вора: "А у кого красть, раб Божий, как не у тебя? Богатых нет у
нас, так что только у тебя и красть". Вступали в разговор братья, успокаивали
потревоженную справедливость в душе, улыбался крепким лицом
широкоскулый, и глаза улыбались, да так весело и открыто, как никто из
братьев не мог - ребенок взрослый, а никакой не гвоздь был их брат -
знали об этом братья, и вор знал и подначивал, чтоб потом посмеяться
вместе всем; шагал с завода по дороге в час, когда заходило солнце,
тихая благодать спускалась на все вокруг, и, может, час этот, когда
поворачивал к стаду за коровой белой с рыжим пятном на спине с темными
теплыми глазами, был часом самым счастливым для него, и чтоб продлить
час, говорил с пастухом о разных простых вещах и шел к жующей медленно
влажную от вечерней росы траву, когда уже зашло солнце, сидел в мокрой
траве рядом и не думал ни о чем; изчезал рыжий цвет, сливался с темным
лугом, тут встав, по мокрой траве вместе с коровой выходил на дорогу и
шел позади по темной дороге в длинных летних сумерках к дому, и опять
не думал ни о чем, оттого что хорошо было, и так шел, видя впереди себя
темный большой силуэт, казалось, такой мирный и большой, что укрыться
за ним возможно от любой беды.
Маленькая черная кошка видела, как, тяжело ступая, белая рубаха
пропадала за углом дома и как хозяйка шла за коровой в коровник, пахнущий
коровой, и терпеливо ждала, когда со звоном ударят в пустое ведро
струи теплого молока; кошка жила в доме давно, независимая, потому
что ловила больших крыс, укладывала их в ряд утром на ступеньке крыльца,
а потом ложилась спать в доме, кошка жила в доме давно, и никто не
знал, сколько лет живет кошка в доме, но кошка знала о доме все, больше
чем знала корова и чем люди, населявшие дом. В хлеву хозяйка зажгла
лампу, и через большой желтый проем желтый свет упал на землю у хлева
и на совсем черную кошку, кошка смотрела, как грузно и легко двигается
хозяйка, и большая темная корова медленно поворачивала темную большую
голову, переставляла с легким стуком о доски хлева ноги - хозяйка и
корова словно играли в игру, потому что двигались, повторяя друг друга,
и в какое-то мгновение, пришедшее и происшедшее так быстро, что
кошка, всякий раз ждущая этот короткий миг, опять не смогла понять,
когда не стало коровы и хозяйки, а двигалось одно живое существо, и
кошка подумала про себя, что это и есть самое главное, когда происходит
такое и даже она, быстрая маленькая кошка, не может поймать и понять,
как это происходит, и вернувшись на истоптанную траву у хлева,
слушала, как звенят о жестяное ведро тугие тонкие струи молока - пройдет
время, хозяйка выйдет из света темной тенью и, легко наклонившись,
поставит плоскую консервную банку с теплым молоком, пропадет желтый
прямоугольник, станет темно, в темноте хозяйка закроет хлев, уйдет, и
кошка будет лакать теплое молоко, корова легко постукивать ногой о
доски пола закрытого хлева - кошка все это знала наперед, но опять
пропустила главное, и потому молоко не было таким уж теплым и вкусным
сегодня.
По субботам, ближе к вечеру приезжал художник, пил из фаянсовой
кружки парное молоко и рисовал на белом листе лошадь, и четверо младших
братьев смотрели, как он рисовал, а когда художник допил молоко,
дети сказали, что это не лошадь, это лось, если приделать ему рога,
художник подумал и зачеркнул рисунок крест-накрест.
Художник был очень похож на художника - у него была маленькая борода
и синие, рассеянные глаза, будто он что-то забыл - какую-то нужную
вещь или, вообще, что-то забыл совсем, и потому девушкам нравился художник,
когда он приезжал в субботу из города. Художник вынимал из
большой папки чистый лист, садился напротив и рисовал: он смотрел на
лицо и крепкие колени - девушке нравилось, что он смотрит на ее колени,
потому что синие глаза совсем становились задумчивыми, девушка сидела
тихо, с тайным любопытством ожидая чего-то необычного, незнакомого,
которое случится, наверное, сейчас... Художник вставал, протягивал
набросок, девушка аккуратно сворачивала бумагу с рисунком, смотрела
вслед синей рубашке, уходившей по дороге, и когда совсем далеким становилось
синее пятно, разворачивала бумагу, смотрела на рисунок, потому
что в первый раз, когда кончил работать художник и подал ей рисунок,
совсем ничего не видела. Дома, приколов кнопками лист к стене,
девушка смотрела в окно на дорогу и думала: "Как же без художников,
скучно - может быть, ошибся на этот раз юродивый его брат?"
Укрепив веревку на противоположных концах длинного подрамника, обтянутого
красным кумачом, оттянув ее как тетиву лука и легко щелкнув
веревкой по кумачу, так что получилась прямая белая линия, и таким
простым способом наметив место для букв будущего лозунга, художник,
обмакнув плоскую кисть в банку с белой на клею краской, вывел аккуратно
первую букву и, продолжая писать механически знакомый текст, думал,
что ошибся брат, сказав, что не будет скоро художников, потому что невозможно
без художников - не бывает так, и, дописав лозунг до конца,
закончив работу, вышел из проходной небольшого завода на краю поселка,
где слесарил старший брат, а он подрабатывал, выполняя нехитрую работу
на красном кумаче, уже совершенно забыв об услышанном странном предсказании
юродивого.
Юродивый встал с обочины дороги, соединявшей школу и поселок, пошел
той дорогой, что вела к поселку, и, встретив кота у калитки Варвары,
только что родившей сына, сказал черному коту Варвары: "Много будет
крыс, кот, очень много, больших жирных крыс",- и так сказал, что у кота
поднялась в гневе шерсть на загривке, погладив кота, пошел было
дальше, но остановился у колодца, где набирала воду мать Варвары: "Евдокия
родит мальчика, и Ефросинья, и те, кто еще не ведают, что носят
плод, принесут мальчиков, а грибов белых будет видимо-невидимо, и сейчас
есть - не время и дождя не было, а есть".
А на следующий день начала лета, сухого, такого, что и трава росла
плохо, принесла мать Варвары из рощи за школой полное лукошко белых
грибов...
"Ату его, ату. Загоняй",- веселые, азартные крики раздавались в заповедном
лесу. "Вот он! Загоняй, загоняй под выстрел!" - на поляну
выскочил огромный лось, грянули ружья, и повалился головой вперед на
землю убитый лось.
Вечером, когда зашло солнце, раздвинули на поляне больших размеров
стол, чтобы хватило стола для освежеванного, разделанного, приготовленного
искусно лося, уселись - хватило места каждому - с рюмкой в
твердой руке поднялся над всеми главный, кто первым и лося заприметил,
сказал тост, грянули охотники почему-то "Горько" и принялись за дело,
так что трещало за ушами, и разделались с лосем быстро - тут бы начать
песню, и кто-то уже и запел было, но трое охотников встали вдруг и, не
попрощавшись, пошли прочь с поляны. Да что трое? По правую руку от тамады
сидящий, крупного сложения человек, тоже встал и, сделав уже два
шага к лесу, остановлен был вопросом всех: "Отчего уходишь?" На что
человек ответил раздумчиво: "Ну так що ж робыть - лося ж нэма. З'iлы!"
- и уже не оборачиваясь, пошел прочь, подбежавший тамада схватил было
того за локоть, но и это не помогло, вырвав локоть, человек ускорил
шаг свой и пропал меж сосен, так, будто не был он за столом вовсе.
"Отчего ж его нет? Лося?! Как это возможно? - в некоторой растерянности
потер лоб тамада, но тут, обратясь вглубь стола, постучал по
графину строго: - Икаете? Заелись? Такого лося ухлопали! - и сказал
неожиданно и так вдруг, что слова прозвучали в совершенной лесной тишине
странно: - Лось? А зачем живой? Почему, например, не гипсовый?
Гипсовый лось! Такой же в точности, тех же размеров? Как думаете?"
Тут из-за туч выглянул молодой месяц и осветил поляну - хороша картина
или плох ли был стол с поредевшими гостями, сказать-определить
род происходящего было никак невозможно и подходил разве средний род:
"Нечто", или "Что-то", или "Вовсе ничего". Но что-то ведь было? Произошло!
Существовало на поляне сейчас, правда в размытом и странном виде,
чему мог быть причиной и неверный свет молодого месяца. Но, возможно,
ни при чем молодой месяц? Все возможно и все могло случиться в
ночном лесу и при том казусном состоянии, в котором пребывали фигуры
за столом, и тогда в таком положении прав председатель, назвавший вещь
определенную, которую представить просто - то есть гипсового (а какого
теперь еще?) лося!
В первый миг, услышав о лосе из гипса, гости решили: уж не спятил
ли председатель, но теперь, после некоторой паузы, задвигались, защелкали
задумчиво по фаянсовой и фарфоровой посуде - звук от крепких
щелчков, звонкий и реальный, нравился гостям все больше и скоро вся
освещенная лунным светом поляна звенела мажорно, возглас: "Лося!"
подхватили, весь большой стол заходил ходуном: "Лося! Даешь гипсового!"
- и далекое лесное эхо ответило: "Го-го-го!"
Какие, однако, прекрасные погоды бывают по утрам: листья кустов и
деревьев вздрагивают чуть от легкого ветра, только освободилась от утренней
росы трава, но еще прохладна, манит лечь, окунуть лицо в пахнущую
чудесно, усыпанную белой и розовой кашкой зелень, жужжит у плеча
мохнатая пчела, садится на розовую сладкую кашку у края узкой тропки,
бегущей меж стройных стволов сосен, уходящих вверх и раскинувших кроны
в синей прозрачной синеве неба, в котором и малой тучки не отыщешь,
солнце теплым лучом легко коснется шеи, пробежит по руке, ляжет впереди
изумрудным пятном на траву, шевельнет веткой сосна, упадет шишка и
заскачет по тропке...
Именно таким утром сошел с электрички Пенкин и пошел узкой тропкой,
проходившей рядом с шоссе, иногда поднимаясь над ним и петлявшей меж
зеленых кустов.
Пенкин, сорокалетний плотный мужчина, был художник, точнее, зодчий,
скульптор, и шел он сейчас к родной тетке, работавшей прачкой, стиравшей
белье важным людям и потому жившей по месту работы, в лесу, где
стояли государственные дачи и где тетка жила в благоустроенном бараке
для прислуги. Пенкин не то чтобы любил свою тетку, но место, где проживала
та, ставило тетку в положение необычное, и хоть была тетка всего-то
прачкой, важности своей, в глазах Пенкина, не теряла; взбираясь
по тропке над шоссе, видел он черные машины, пролетавшие по шоссе к
лесу, замечал в машинах глядящие всегда вперед профили, его, Пенкина,
не замечавшие, и это обстоятельство, как ни странно, тоже прибавляло
веса родной его тетке, и потому шел он к лесу в настроении приподнятом,
чувствуя причастность свою к людям в лакированных машинах, хотя
бы потому, что продвигался к тому же лесу, в который въезжали, покачиваясь
на мягких рессорах, автомобили.
Достигнув наконец леса, Пенкин заметил, что охранник за кустом не
остановил, а значит, узнал его - Пенкин посещал тетку часто - и, следуя
далее по тропе, остановился внезапно: рядом с тропой стоял лось,
сработанный из гипса и выкрашенный темно-коричневой краской: посмотрев
внимательно, убедившись, что все так и есть - лось гипсовый, почему-то
вспотев и покраснев лицом, так что щеки и нос сделались пунцовыми,
Пенкин, пройдя еще метров пятьдесят, свернул направо, на дорожку, что
отделялась от главной и вела к бараку, где проживала обслуга, и где
тетка имела комнату.
Механически разувшись и оставшись в носках, Пенкин ступил на мытые
недавно половицы, крашенные коричневой краской, шагнул на ковер, расположенный
посреди комнаты, сел напротив тетки на стул и поздоровался
с теткой только сейчас, оттого что и заметил женщину сейчас, уже сев
на стул. Тетка, внимательно посмотрев на племянника, однако, не выразила
удивления, а только красной толстой ладонью молча расправила
плотную с рисунком красную скатерть. Голова Пенкина вмещала одну-единственную
мысль о гипсовом изваянии в лесу, и потому, открыв было
рот, чтобы спросить о здоровье и прочих подобного рода вещах, рот
Пенкин не закрывал, но и сказать ничего не мог и так и сидел дураком,
пока тетка, заварив чай, не поставила чашку с горячим чаем Пенкину под
нос - чашка звякнула о блюдце в общей тишине комнаты, громко, Пенкин
закрыл рот, пошевелил губами и, наконец, задал вопрос о здоровье. Широкая
в плечах пожилая женщина скупо отвечала на вопросы пришедшего в
себя племянника, выпита была первая чашка, и принимаясь за вторую, помешивая
осторожно ложкой сахар в чашке, Пенкин поднял голову, посмотрел
на висевший над кроватью коврик: "А скажите, тетя, что за гипсовый
лось стоит в лесу?" Поглядев внимательно на племянника, тетка ответила
осторожно: "Верно, стоит лось. Лось как лось, вот и стоит". - "С чего
вдруг?" - Пенкин посмотрел прямо в глаза тетке. "Мы люди маленькие! -
осадила тетка не в меру любопытного племянника.- А только зря не поставят!"
Здесь женщина посмотрела на часы над ковриком, часы пробили,
деревянная кукушка убралась в футляр, и Пенкин, поблагодарив тетку за
чай, нашел свои полуботинки в прихожей и, попрощавшись и закрыв за собой
дверь, вышел на лесную дорожку. В электричке и весь следующий день
лось занимал все мысли Пенкина - хлопал по дюжим бокам хвостом, кивал
рогатой головой, выделывая ногами такие коленца, точно был вовсе не
гипсовым мертвым изваянием.
Выставком традиционной, проходившей всегда в начале лета выставки
работал уже три часа: просмотрено было уже много работ и удачные в художественном
отношении приняты, приближалось время обеда, и художники
думали больше о хлебе насущном и некоторые уже было поднялись со
стульев, но именно в этот не лучший момент появился и предстал перед
выставкомом с завернутой в холст скульптурой Пенкин.
Надо сказать, что в секции скульптуры Пенкина знали давно,- слыл он
личностью ничем не примечательной, и если брали работу его на выставку,
то ставили работу всегда в месте незавидном, где-нибудь в углу,
подальше.
Пенкин снял со скульптуры холст, и члены выставкома увидели гипсового
выкрашенного коричневой краской лося - вещь, не имевшую к искусству
никакого отношения, расхожую в том смысле, что встретить такое
можно на базаре, на дощатом прилавке в окружении вереницы слоников и
гипсовой свиньи-копилки с дыркой в голове. Члены выставкома с редким
единодушием отклонили крашеного лося, председатель объявил перерыв, и
члены выставкома гурьбой отправились обедать.
Глубокой ночью в неверном свете луны по залу с силуэтами темных
скульптур крался Пенкин, тень его, отбрасываемая холодным светом, казалась
длинной и горбатой - согнувшись под тяжестью лося на плече,
Пенкин ступал по поскрипывающему вощеному полу и, миновав два главных
больших зала, остановился в третьем нужном ему зале поменьше.
Пот и страх навалились на него с еще большей силой, как только он
перестал двигаться, остановившись в углу зала, в месте, где стояли
обычно его работы, если попадали на выставку. Пенкин снял чужую работу
с постамента и, взявшись за лося, водрузил изваяние на свободное теперь
место, будто почувствовав ободряющий удар копытом под ложечку,
что, конечно, только показалось - крашеный лось стоял на постаменте
тихо, как и положено стоять изделию из гипса - Пенкин, задвинув снятую
скульптуру за постамент, прикрыл скульптуру холстом и, смахнув рукавом
обильный пот с лица, двинулся назад; пройдя два больших зала, открыл
дверь знакомой кладовки, в которой ждал, когда закроют помещение на
ночь, и, упав широким задом на перевернутое ведро, привалился боком к
некрашеной стене и заснул мгновенно. Утром его разбудили голоса уборщиц,
выйдя из кладовки, переждав за шторой, пока из коридора уборщицы
перейдут в зал, Пенкин, никем не замеченный, открыл входную дверь и
очутился на улице.
Этим же днем, в шестнадцать часов, выставка открылась и вернисаж
походил бы на вернисаж прошлогодний, если бы не два случая, необычных,
странных, а то и вовсе непонятных.
Народ на вернисаж ходил свой, знавший друг друга давно и ни в какую
Книгу отзывов ничего не писавший, - скульптор брал собрата по профессии
под руку, подводил к своей работе и рассказывал, естественно,
больше о достоинствах, чем о недостатках работы, вот, собственно, и
все - ничего, впрочем, особенного...
Но тут, в этот день, Книга отзывов была найдена, открыта и листы ее
исписаны. Все записи касались только Пенкина и его крашеного лося, и
все до единой записи были дурного, ругательного свойства. Когда книга
была исписана до последней страницы, произошло еще более странное событие:
в зал вошел маленький толстый человек, сопровождаемый двумя атлетического
сложения мужчинами, человек, быстро перебирая короткими
ногами, обошел зал, затем так же быстро и молча второй и, наконец, в
третьем зале остановился не где-нибудь, а перед злосчастным гипсовым
лосем Пенкина. "Ну что ж! Вполне в духе времени. - Наклонившись, прочел
вслух: - "Лось", автор Пенкин. - И оборотясь к художникам с лицом,
похожим на редьку, так что длинный тонкий корень редьки падал на лоб
тонкой единственной прядью волос, сказал громко: - Похож лось. Несомненно!
И найдет покупателя. Рыночная вещь". И, произнеся все это с видимым
удовольствием, пошел быстро мимо расступившихся, изумленных художников
через залы к входной двери и, сев в стоящую у уличного тротуара
длинную, невиданную машину, уехал.
На следующий день, утром, нашли совершенно пьяную уборщицу, которая,
мотая головой и плача, клялась, что гипсовый лось выпил у нее всю
воду из ведра, приготовленного к уборке.
В поселке Ефросинья родила мальчика, и с разницей в неделю утром
закричала Евдокия и, разрешившись от бремени, заснула счастливо, а
мать вынесла ребенка на крыльцо, под теплый луч солнца, и люди видели,
что то был мальчик.
Дети боялись куклы, кукла была ничья - никто не хотел брать куклу в
дом, но, собравшись вместе, дети наряжали куклу в разные одежды, и
все-таки кукла не становилась настоящей куклой, кончив забавляться,
оставляли куклу, сунув куклу под куст, как что-то запретное, кукла ночевала
под кустом, пока утром не приходили дети, чтобы снова сделать
из куклы детскую куклу, но кукла с маленькой головой и большой выпуклой
грудью смотрела нарисованными недетскими глазами на детей, и когда
дети устали от своего любопытства, бросили куклу в лопухи. Рано утром
Агриппина вышла на крыльцо, разминувшись в дверях с черной кошкой,
увидела четырех больших крыс, принесенных кошкой, и лежавшую в середине
розовую фигурку из пластмассы. Агриппина, наверное, рассудила как и
черная кошка, положившая куклу не с краю, а на самом видном месте, потому
что бросила куклу в глубокий узкий овраг, служивший помойкой.
Дождь лил два дня, грибов в роще было видимо-невидимо, люди возвращались
домой с полными корзинами, варили и жарили белые грибы, грибной
дух поселился в поселке и висел в воздухе, а в доме в конце поселка
родился мальчик, и люди не знали, хорошо ли все это - к чему и почему
так?
На закате красный пастух в черных сапогах слушал длинный невеселый
рассказ рабочего, и когда солнце село и рабочий шел за большой темной
спиной коровы, то пропустил знакомый широкий куст, похожий на плечистого
пастуха, и, вернувшись домой, разделся и лег
...Закладка в соц.сетях
