Жанр: Драма
Золотой дождь
...л марки. Сначала обычно, как все.
Покупал в магазине на углу Кузнецкого и Петровки. Там еще помещалось
фотоателье великого Свищова-Паолы, и у меня даже есть фотография. Я сижу на
резном столике в сандалиях, в белой рубашке с бантом, и у меня на лбу
немыслимой красоты челка. Я даже помню душный свет ателье, нацеленное око
полированного ящика на штативе и отвратительное ощущение накрахмаленной
рубахи. Что делать? Ужасы не забываются. А лет мне на фотографии - пять.
- В этом магазинчике я покупал марки, зеленые полоски
бумаги для наклейки, один раз купил бронзовую монетку, а на ней был
маленький выпуклый лось и написано микроскопически: "1 копейка, 1922 г.,
гарантировано". И на обратной стороне - "2-я госуд. шорно-футляр. и
чемодан. фабр.". Она у меня и сейчас есть. Однажды я решил продать марки. Я
собрал двойники, сложил их в тетрадку и пошел на угол к магазину, где
топтались и шушукались взрослые и дети и слышались слова: "Цейлон",
"Британская Гвиана", "Вюртемберг", "Любек", "Бремен". Ко мне подошли трое
мальчишек. Я раскрыл тетрадку, и они стали копаться в марках. Потом один
захлопнул тетрадку, вспорхнули в воздух двойники, и мальчишки побежали. Я
сначала не понял, а потом понял и помчался за ними. Пробежали проходными
дворами, и я схватил одного, самого маленького. Марок у него не было, шея.
за которую я схватил, была мягкая, а дальше что? Душить его, бить? Марок
ведь у него нет. Я отпустил его и пошел обратно. На углу уже торговали
моими марками. Меня трясло, а жаловаться некуда - мы здесь все жулики.
Сырой туман на Кузнецком, люди спешат по своим делам, а мы марками торгуем.
Не мне, лопуху, этим заниматься, для этого нужна шакалья психология. Я
ушел. В тот же вечер приехала бабка из Ленинграда и привезла мне в подарок
два старинных альбома с марками, которые остались у нее от старшего сына,
студента, красного командира, он умер от тифа в гражданскую где-то под
Киевом. Вот все, что я знаю о нем. Потому что бабка умерла и я вовремя не
расспросил. И еще я знаю, что моя мама сначала влюбилась в него, а потом
вышла замуж за моего отца. Эти альбомы и сейчас у меня, и в них старинные
марки - самые первые на свете, 1848 года, с профилем королевы Виктории, и
даже "Земская почта Российская" - это все дорогие марки.
- Потом я как-то познакомился со знаменитым стариком
филателистом. Я пришел к нему зимним вечером получить инструктаж и
напутствие и очиститься от скверны стяжательства. Он был глубокий старик и
посадил меня в кресло в маленькой конторке, наполненной альбомами. Я таких
марок не видел ни разу в жизни. У него даже была знаменитая марка с острова
Святого Маврикия, которая стоит неслыханных денег. Это я узнал из
французского каталога, который он мне подарил. А сам он сидел передо мной в
потертом костюме и бисерным почерком заполнял анкету на какую-то свою
службу. Я заглянул б графу "Знание языков" и насчитал двадцать шесть
названий, а внизу в правом углу было написано "и др.", остальные не
умещались. Я, убегавший почти со всех уроков немецкого, и никто не знал,
где я, а я сидел на бетонной огороженной площадке на крыше нашей
школы-новостройки и писал пейзажи, я был этим "и др." ошарашен, как тихим
взрывом. И потому, когда он сказал, что марки - это искусство и весточки
жизни, я сперва не понял, а потом понял - жизнью нельзя спекулировать, даже
если это не сама жизнь, а ее двойник.
- А теперь я расскажу, как я перестал собирать марки.
Это случилось после того, как наши войска подошли ко Львову. Автоматчикам
велели разыскать, где здесь находится Янковский лагерь. Он был где-то
здесь, но никто не знал где. Потом отыскался какой-то человек с пляшущим
лицом, который знал. Детально про это рассказать почему-то невозможно,
можно только рассказать детали. Можно рассказать про узкоколейку за
городом, по которой каждые два часа подходил состав, а всего за день
привозили четырнадцать тысяч человек. Можно рассказать, как мы все шли по
мягкому полю, покрытому серым песком, автоматчики и комиссия, а впереди
были какие-то березовые рощицы, даже не рощицы, а группы берез, высаженные
в шахматном порядке. И человек с пляшущим лицом вдруг побежал к этим
рощицам по серому песку и обхватил ствол березы и начал его трясти. Мы
хотели, но никак не могли оторвать его от березы, он только мычал и
раскачивал ствол, а потом березка завалилась, выворачивая корни, и мы
увидели бункер, наполненный голыми людьми, мертвыми и без волос.
- Можно рассказать, как мы шли вверх по мягкому холмику,
усыпанному серым песком, и стоял сладкий запах, и мы заметили, что это не
песок, а какие-то крупные частицы. И это оказались пережженные и
перемолотые человеческие кости. Ведь каждый день четырнадцать тысяч человек
все-таки. Пахло горелым человечьим салом. А человек с пляшущим лицом был
жив, потому что вертел специальную машину с решетами, которые просеивали
перемолотые кости, и в решетах оставались маленькие золотые слитки,
выплавившиеся из зубных коронок, не замеченных при обыске, и золота
набиралось в среднем три килограмма в день, то есть девяносто килограммов
золота в месяц, то есть тонна золота в год, а если бы все это работало и
сейчас, представляете, сколько золота можно было добыть таким путем.
- А то можно еще рассказать о складе, где на стеллажах
были уложены пухлые бумажные мешки со штемпелями "лаг. номер такой-то", и
когда мой приятель ткнул тупым стволом автомата в аккуратный мешок, то
оттуда вывалились две косы- черная и золотая. Они были приготовлены для
матрасов на подводные лодки. Можно еще рассказать, какие лица были у
автоматчиков и какие у комиссии, у генералов, ученых, служащих. Можно
рассказать, как намокла борода у митрополита Крутицкого и Галицкого. А
намокла она от слез. Остальные не плакали и смотрели друг на друга сухими
глазами.
- Еще там были четыре горы - гора мужских ботинок, гора
женских туфель, гора детских ботиночек и гора конвертов, фотографий и
паспортов на всех языках Европы "н др.". Я оторвал от одного конверта
немецкую марку со свастикой, потому что даже у великого филателиста ее не
было, так как немецкого языка со свастикой он не знал, а знал только
немецкий про Лорелею с золотыми косами. Я завернул марку в бумагу, потому
что от нее исходил сладкий запах. А когда я через месяц приехал в Москву в
пехотное училище и подарил эту марку брату (он был школьник и унаследовал
мой альбом), то лист из альбома пришлось вырвать: несмотря на то, что я
трижды менял обертку, пока вез эту марку, в альбоме образовалось жирное
пятно, которое пахло.
- Оставим это. Сделаем передышку. Вот в музыке
"Арлезианки" появляется тихий звон. Тихо звеня монистами, гуськом идут
ван-гоговские женщины Арля. Их черные глаза угрюмы, их шали неистовы, их
босые ноги грубы и малы, а в неподвижном воздухе, как перед землетрясением,
- зеленый самум жары.
- Оставим это. Уже ночь, и даже радиомаяк сделал
передышку, и теперь он передает интервью с ученым, который лечит от смерти
и будет выступать на симпозиуме.
- Мы сумеем продемонстрировать на симпозиуме ряд лиц, которые умерли от
инфаркта миокарда, - говорит он, - а теперь возвращены к трудовой
деятельности. А также умерли от электротравм и целого ряда других причин:
от отравления, травматических поражений, хирургического вмешательства - от
наркоза, например.
- Он начал лечить от смерти еще в войну. Первый раз это
случилось как раз в тот год, когда я отклеивал марку.
- Случай оживления бойца, - говорит доктор, - который был ранен в ногу
осколком. Его доставили в санбат, там он умер. Немедленно были приняты
меры, - говорит доктор. - Теперь он живет в Дзержинске, имеет семью. Сейчас
это несложный случай.
- Какие ваши самые заветные планы? - спрашивает девушка-диктор.
- Самые заветные планы ? - он засмеялся. Какой у него милый глуховатый смех
и с какой робостью говорит с ним девушка-диктор - доктор ведь может
оживлять, а разве не в этом задача каждого стоящего человека. - ...
заключаются в том, чтобы моя наука развивалась все больше и больше, чтобы
все большее количество людей оставалось жить. Наша лаборатория является
научно-методическим центром. Сейчас уже имеется восемьдесят четыре
клинических центра. Наш симпозиум мы строим не в плане докладов, а только в
плане дискуссии, и каждый может выступить по одному из сорока вопросов...
- А теперь музыка из оперетт, - сказала девушка-диктор, и я подумал: "Какая
у нее коса, черная или золотая?"
- И пошла тихая музыка из оперетт. Тихая потому, что
квартира спит и я приглушаю транзистор. Я никогда не любил оперетты, а
сейчас счастлив, что она есть. Счастлив" что опять Бони вынужден
притворяться мужем несчастной певицы Сильвы, что опять пляшут цилиндры на
старых пижонах и тихие голоса поют:
- Частица черта в нас...
ПОЛОСА ПРЕПЯТСТВИЙ.
...Заключена подчас,
И сила женских чар
Творит в душе пожар...
- Это чистая правда. Могу подтвердить. Давайте обсудим
это. Я тоже на своем симпозиуме хочу продемонстрировать ряд картин, которые
умерли, но вот я оживил их, и они теперь способны к трудовой деятельности.
Я тоже строю симпозиум не в плане докладов, а только в плане дискуссий и
хочу выступить по всем сорока вопросам, поскольку речь-то идет о жизни.
- Воет ветер за окном, где гаснут тучи этого дня. А в
комнате желтый свет лампы без абажура, одежда на стульях и миллиард
пепельниц с догоревшими спичками и окурками сигарет и сигар.
- Сигары сейчас кубинские, и курить их не стыдно даже
пролетарию, а раньше сигары были фанерные и торчали во рту фанерного
Чемберлена, которого проносили на демонстрациях, и ходили легенды, что
сигары стоят несметных денег и курить их надо не затягиваясь, и называются
они не то "регалия", не то "рептилия"...
- Первые сигары в моей жизни я получил, когда меня от
училища послали в гарнизонный наряд. Кончались мои два шальных московских
месяца, и я уже младший лейтенант. Звездочка на погоне, право надевать
гражданский костюм б увольнительную, первые офицерские деньги, двадцать
один год - и Москва, которая и в войну Москва.
- Она сидела за столом дневального при входе в школу на
Таганке, где помещалась их часть, - какие-то военные переводчики. Коптилка
освещала светлые волосы до плеч, звездочку на берете, и поблескивала
портупея на хорошо подогнанной гимнастерке. Увидев ее, я подумал: "Ух
ты..." А когда она подскочила и что-то отрапортовала, я еще раз подумал:
"Ух ты..." Ей было время сменяться с дежурства, и пришла вторая такая же,
но эта была лучше.
- Потом я ей объяснил, что надо посидеть при луне, и
спросил, умеет ли она целоваться. Она сказала, что умеет, но все наврала.
Губы у нее бы ли пухлые, как у ребенка, и не раскрывались, и я понял, что
так надо. Мы сидели на школьном дворе, и все, что могло блестеть под луной,
блестело. И два с половиной часа не было войны. Но под луной ничто не
вечно, и все кончилось, как только она сказала, что ее отец генерал. Потому
что тогда входило в моду ухаживать за генеральскими дочками. А я всю жизнь
любил моду только в одежде. Она еще что-то говорила о том, каким она
пользуется успехом среди молодых Героев Советского Союза, которые учились в
различных московских академиях, но я не был молодым Героем Советского
Союза, сказал ей, что я безумно устал от жизни и мне пора идти.
- Я плохо выспался в караулке, и всю ночь мне снились
лунные школьные дворы и щелканье каблуков, когда я проходил, небрежно
кивая, мимо вытянувшихся в струнку генералов, которые молодцевато ели меня
глазами.
- Весь следующий день я изучал военное искусство,
немецкий фауст-патрон и приемы самбо, которые защищают от удара ножом.
Правда, богом войны тогда была артиллерия, но всякое искусство нуждается
еще и в ювелирной работе.
- А вечером заступавший в наряд мой знакомый гитарист -
у меня почему-то всегда была куча знакомых гитаристов, и военных и
штатских, - отыскал меня в казарме и сказал, что весь день меня разыскивала
какая-то гражданская Леля, какая - мне лучше знать. А я не знал. Гитарист
надраил пуговицы нашатырем и зубным порошком и сказал, что, по его мнению,
ока и сейчас здесь бродит.
- Я вышел на вечерний плац, выглянул из проходной и
услышал, как кто-то легко бежит, скрипя асфальтом. Я ее даже не сразу
узнал. При луне у нее глаза были черными. А сейчас у нее были зеленые
глаза, увольнительная и шелковое вишневое платье, так как, хотя воинское
звание у нее было ефрейтор, отец у нее был генералом, и это, видимо,
учитывалось.
- Я ее спросил: "Какого черта?" Ведь я жо объяснил, что
устал от жизни! На это она ответила:
- Вот... - и протянула бумажный пакетик. В ном оказались два золотых погона
с красной пехотной полоской - тайная мечта каждого младшего лейтенанта.
Потому что это сейчас можно зайти в любой военторг и купить золотые погоны,
а тогда у нас у всех были просто желтые нитяные погоны, а о золотых для
младших лейтенантов только слухи ходили. Я посмотрел на золотые погоны,
сверкавшие на закате, посмотрел на зеленые глаза со сжавшимися зрачками и
подумал: а ведь, наверно, все это здорово! А хромовые сапоги и синие бриджи
можно будет взять у знакомого гитариста. Я сказал:
- А как же...
- Но, оказывается, сегодня нас ждет ее мама и
увольнительная для меня уже устроена - мама звонила начальнику училища.
- Хорошо было идти с ней по улице. Офицерские патрули
стеснялись подходить, хотя по мордам парней было видно, что им этого очень
хочется. Золотые погоны вспыхивали на каждом перекрестке, закатное солнце
било в зеленые глаза с крошечными зрачками, шелковые волосы и шелковое
платье просвечивали, и у всех встречных глаза становились грустными, когда
мы проходили.
- Я все помню. Я помню, какой был лифт, какая квартира,
какая молодая мама у нее была, и как меня там принимали, и какими обедами
кормили. Я помню ощущение тепла и дома, и как приятно было болтать с мамой,
когда она мне говорила, что я красивый. И в полевой сумке у меня каждый раз
оказывалась горсть "Казбека" и трофейных немецких сигар, которые получали
по генеральскому пайку. Курить в доме было некому, а мама любила, когда в
доме пахло табаком. Я помню, как в первый раз я рассердился и не взял
курева, и как мама рассердилась на это, и как Лелька была рада, что все
идет хорошо и мирно. И я привыкал к даровому куреву, ребята в казарме
привыкли к "Казбеку". Сигары я курил сам. Они мне все больше нравились, и
ребята говорили, что я похож не то на Черчилля, не то на Рузвельта, не то
на Бидо - все тогдашние имена, - и однажды утром я над своей койкой
обнаружил флажок неизвестной державы с надписью "Экстерриториальность" и
понял, что пора не то кончать, не то начинать всерьез.
- В ближайшую субботу, когда я пошел в гости, оказалось,
что у Лельки приступ печени. Приехала врачиха, сделала укол пантопона, и
Лелька перестала стонать, стиснув зубы, и заснула. Мы с мамой отвезли ее в
больницу, и в приемной я чуть не подрался с каким-то сержантом, который
сопровождал в больницу интересную даму и норовил пролезть без очереди.
- Потом нам выписали ночные пропуска, и мы шли пешком по
ночным улицам, где маскировка уже соблюдалась плохо, потому что война ушла
на запад. Всю ночь мы просидели возле телефона, и я выкурил несметное
количество папирос "Казбек", которые без всяких коробок стояли торчком в
хрустальной вазе, и всю ночь мама рассказывала о своей жизни. Как она была
кассиршей на стадионе и как в нее влюбился молодой помком-взвода, как они
поженились и еле сводили концы с концами, как она хотела учиться и не
удалось, потому что появились дети, а мужа послали в военную академию, и он
умолял ее потерпеть, пока он кончит, чтобы дети не погибли, а потом было
поздно учиться, и она ему до сих пор простить не может. Но зато у нее
теперь дом как дом, и мужу после финской кампании дали генерала, и она была
в Кремле, у нее там ноги отваливались от боли, потому что заграничные туфли
были ей малы и она еле втиснула в них ноги.
- А когда она кончила рассказывать мне свою жизнь и я
собрался идти, так как утром должны были выдавать новые шинели, она
сказала, что завтра мы пойдем в Центральный военторг и будем шить мне
шинель в спецателье, поэтому чтобы я шинель не брал, а взял отрез. А во рту
у меня почему-то был вкус мыла.
- Я взял отрез серого солдатского сукна, и в спецателье
мне построили такую шинель, что пальчики оближешь, и мама купила мне без
всяких талонов- генеральскую фуражку. Я снял шитье и переставил на околыш
свою звездочку. А когда я спускался в метро, мне с ужасом козырнул
маленького роста майор, которому не видно было мое звание, а виден был
только золотой блеск, и моя шинель, и моя фуражка, которая даже без шитья
чем-то неуловимым отличалась от обычных пехотных. Лелька была еще в
больнице, в казарме усидеть в такой форме не было никакой возможности, а
служил я исправно, и у меня неплохо получались и приемы с ножом, и броски
гранаты, и преодолевание полосы препятствий, и тактические маневры взвода
на картах-двухверстках, и начальство меня любило и только опасалось, как бы
я не остался в Москве, если выйду замуж за ефрейтора Лельку, поэтому
увольнительные я получал хоть и с кряхтеньем, но регулярно.
- Я взял увольнительную. Я подумал - увольнительная,
ведь это меня увольняют. А почему у слова "увольнять" оттенок, похожий на
вежливое "пошел вон"? Ведь корень этого слова - воля? Да, конечно, но у
слова "воля" тоже два смысла. Это и свобода, раскованность, это и
устремленность, решимость достичь цели - человеческая воля, одним словом. И
вот меня уволили, чтобы я проявил свою свободу воли. А какая у меня свобода
воли, если я весь построен из тщеславия и пустых желаний?
- Ну, хорошо, это одна сторона. Но почему так тянет к
красивой форме? И не только меня, и не только к военной? Почему пустая
Лелька, одуревшая от благ, доставшихся ей от жизни ни за что, так
привлекательна, если говорить откровенно, именно своей бесполезностью? Ведь
она вся - фикция. Фикция - ее щедрость: щедрость ей ничего не стоит. Фикция
- ее воинское звание, а я свои ефрейторские лычки получил после первого
боя, когда ел кислую клюкву, а потом не очень испугался танков. Только
ошалел от грохота и дикой машинной энергии и стремительности, с которой все
это происходило. Да и потом надо было успеть только вовремя разозлиться, а
для этого надо было вспомнить растоптанную нашу жизнь, и серые лица в
первую московскую учебную тревогу, и жалобные полоски бумаги на окнах,
которые крест-накрест перечеркнули довоенную жизнь, и мое детство, и
юность, и Аленушку, похожую на девочку-польку, - где она сейчас? Мне потом
все польки казались похожими на нее. и теперь кажутся, когда я перелистываю
польский журнал "Экран", где такие красивые актрисы.
- Я опять шел по местам, знакомым мне с детства, мимо
всех этих заводов и ткацких фабрик, которых полно на Большой и Малой
Семеновских и на Электрозаводской.
- Прежде я любил подходить к Электрозаводу, когда шла
вечерняя смена. Утреннюю я не заставал - в школу ходил. И сейчас я подошел
и встал на тротуаре. Холодно, пасмурно, в полутьме слышен стук сапог и
видны ватники - идут рабочие. Все - женщины. И тут я услышал голос:
- Смотри, живой...
- Я оглянулся и увидел, что это нянечка Зоя. Она у нас в
школе работала, в раздевалке. Она меня знала с первого моего школьного дня.
- Это из нашей школы, - объяснила она. - Я его вот таким знала.
- Она показала, каким она меня знала. Женщины
засмеялись. Я потихоньку начал выпячивать грудь колесом. Мне сразу стало
легко. Я почувствовал - отпустило. Сколько прошло лет и моды менялись раз
двести, а у меня, как увижу женщину в ватнике или в гимнастерке, так что-то
отзывается серебряным звоном, как будто кто-то рукавом задел гитару на
стене. А женщины все шли и шли. И я тогда подумал: наверно, чтобы жизнь
была правильная, нужно, чтобы у каждого была такая мать, и такая сестра, и
такая дочь. И жена такая, как вон та, которая остановилась у проходной и
глядела на нас издалека, а ее толкали, и платок постепенно сползал у нее на
затылок, и стало видно, что ей семнадцать, не больше, совсем девочка. А я
соображал: сколько ей будет лет, когда я вернусь с войны?
- А нянечка Зоя, наконец, перестала говорить, посмотрела
на меня и нахмурилась. Потом что-то сообразила, обернулась и увидела у
проходной мою будущую жену. Конечно, спугнула ее и посветлела.
- Ты в Москве служишь? - спросила она.
- В командировку приехал, - ответил я, не задумываясь.
- А чего задумываться, не срамиться же перед женой?..
- Я всегда любил заглядывать в яркие окна и прикидывать,
где я буду работать, прежде чем стану художником, и слушал гул станков. А
вот не вышло - война, и я уже офицер, и на заводских окнах шторы
затемнения. И тогда я подумал: чепуха, ничего не отменяется, пока слышен
этот гул, от которого привычно зудят стекла. И еще я подумал, если даже
изобретут бесшумные станки, все равно ничего не отменяется, нужно только
слышать этот гул внутри себя, в сердце, что ли, или где там оно помещается
- то, во что веришь свято, и даже не веришь, а веруешь.
- Я все вспомнил и, хорошо подготовленный, пошел на
вечеринку к жене одного молодого поэта, моего приятеля, который был в
партизанской армии и иногда наведывался в Москву, если были попутные
"дугласы". Я вошел в подъезд огромного дома у Чистых прудов и понял, что
вечер в самом разгаре. Дверь в квартиру шестого этажа была простодушно
распахнута, и торчали груды не поместившихся на вешалке и на сундуке пальто.
- Я снял генеральскую фуражку, разделся и, скрипя
портупеей и блистая погонами, вошел в комнату. На стуле стояло блюдо со
следами винегрета цвета бордо. Хлеб был доеден весь. Ковер висел на стене,
покрывал тахту и свисал на пол. Повторяя его движение - голова и плечи на
стене, тело на тахте, а ноги на полу, - лежал невероятно длинный актер кино
и спал. Остальные тихо беседовали, сгрудившись на стульях возле черного
пианино, заваленного старыми нотами. Я подсел к ним, и мы потолковали о
том, о сем. Водки я не принес, потому что у меня разбилась бутылка. Идя в
гости, я в темной арке ворот натолкнулся на сиплую мужскую фигуру, у
которой по сходной цене купил бутылку. Тогда фигура сказала мне:
- Офицер, хочешь девочку?
- Какую девочку? - спросил я.
- Я не сразу понял, потому что ни разу о таком не
слышал. Я не попал ему в голову, и бутылка разбилась о гулкие камни арки.
- Резервное горючее нашлось у хозяйки дома в ящике
письменного стола - остатки трофейного рома с запахом керосина. Весь ящик
был набит трофейным оружием - пистолеты разных систем, револьверы и даже
корпус гранаты-"лимонки". Мне выдали трофейного "керосина", и я пел песни,
и военные и довоенные, и ко мне все хорошо относились, потому что хотя я
был уволен на день, все равно был военным и мог свободно проявить свою
волю, не выходить замуж за Лельку и ехать туда, где отец Лельки командовал
дивизией и откуда в Москву поэты привозили такие интересные сувениры -
ржавые парабеллумы и жирные марки, и офицер я не потому, что на мне погоны
с золотым блеском, а потому, что я неплохо преодолеваю полосу препятствий н
могу толково командовать взводом. А из какого материала сделана полужесткая
пластинка, которая называется "погон", - это дело десятое, хоть из
пластмассы, хоть из материи эпонж, хоть из брюссельских кружев. Главное -
быть военным и точно стрелять в тех, кто любит делать матрасы из девичьих
кос, и еще главное - быть солдатом, то есть в общем-то быть человеком и
преодолевать полосы препятствий.
- Я порылся на полках и, хотя меня укачивал трофейный
"керосин", нашел среди справочников по сопромату и поэтических антологий
мерцающий золотом тридцать восьмой том Брокгауза и Эфрона. И между словами
"Мишон Жак-Ипполит, французский богослов" и "Мишурин рог, торговое село
Екатеринославской губернии" нашел определение слова "мишура". Это оказалось
названием канители парчи и басонных изделий, не настоящих, а сделанных из
золоченой меди, и в переносном смысле оно означало - обманчивый блеск. А уж
Брокгауз и Эфрон, как известно, знают все. И я понял, что свою личную
полосу препятствий я, кажется, преодолел, и мне уже было не до мишуры, даже
если она такая приятная и сама идет в руки.
- А вот Лелькину грудь я до сих пор забыть не могу. Я ее
видел, когда Лелька надевала больничную рубашку. Это было похоже на двух
голубей.
ОДУВАНЧИКИ.
- Мы обрушились с неба, как ангелы, и опускались, как
одуванчики.
Некоторых из наших кончили в воздухе, и их намокающие парашюты несла
медленная река, а все, кто остался жив, дотянули на стропах до весеннего
кладбища.
- Три "тигра" выскочили из-за ограды и вертелись на
тесных дорожках кладбища, давя памятники.
- Одного закидали противотанковыми, и он лопнул,
выплеснув пламя, второй, проломив ограду, укатил в реку, третий бил
термитными, и они увязали в мягкой весенней земле могил.
- Вылез четвертый танк и фукнул из огнемета. Сиплое
пламя дымно скользнуло среди цветущих могил, и остался только задумчивый
белый ангел. Вы видели когда-нибудь обожженных огнеметом? Нет?
- Автоматы выли, как суки в мороз. Сережа
Ключарев придерживал рукой свисавший на щеку красный глаз, а правым,
голубым, смотрел на вертевшуюся у его ног гранату-бутылку, которая через
пять секунд должна была убить нас обоих, но он еще успел пинком сбить ее в
воронку, и мы остались живы.
- Ванюша Демичев, бывшая морская пехота, бил по немцам в
упор и беззвучно пел любимую песню: "В бананово-лимонном Сипгапуре-пуре...
когда у вас на сердце тишина... вы, брови темно-синие нахмуря... скучаете
одна..." При его росте автомат его казался ручкой-самопиской, а на ляжке
догорали маскировочные штаны.
- Метались какие-то гражданские фигуры, мечтавшие
отсидеться в склепах от проблем жизни. Работать было трудно.
- Демичев изучил эту песню, когда мы две недели дохли се
скуки перед выбросом десанта и слушали пластинки Вертинского, которые
захватил с собой из Москвы Дима Сенявин, сын консульского работника в
Шанхае.
- Меня б
...Закладка в соц.сетях
