Жанр: Драма
Прыгай, старик, прыгай
Михаил АНЧАРОВ
ПРЫГАЙ, СТАРИК, ПРЫГАЙ!
Таинственная история
Но тут запутавшийся в своих шпорах
Дон Кихот падает. Неизвестный рыцарь
уводит Дульцинею. Праздник продолжается.
(Из либретто к балету "Дон Кихот")
ОТ АВТОРА
В этой таинственной истории многие вещи так и остались непонятными.
Например, куда исчез герр Зибель, откуда Минога узнала, что Васька --
предатель, и куда Громобоев и Минога отправились после того, как на берегу
расцвёл цветок. И многое другое.
Тайны, тайны... Но что поделаешь? У физиков есть понятие "чёрный ящик".
Это устройство, принцип действия которого неизвестен, однако с ним работают.
Я, например, не знаю, как устроен телефон-автомат, однако кидаю монетку и
звоню.
Всё дальнейшее будет рассказано строго объективно.
Мне рассказали, я — вам. Моё дело — сторона.
Тайны, тайны, понимаете ли.
Бензоколонка на шоссе. Серый день.
Равнина. Высокое небо.
Вдалеке город.
Остановился грузовик. Вылез водитель. Пошёл отдавать талоны. Снял с
крюка шланг. Начал заправляться.
Из кабины высовывается девичья физиономия:
— Дядя Паша, гляди...
Водитель обернулся и увидел: по шоссе приближалась странная процессия.
Шесть человек двигались к городу, играя в чехарду. И водитель подумал:
откуда они взялись? Когда он ехал по шоссе, никого не было. А теперь, когда
они таким манером допрыгали до бензоколонки, стало видно, что пятеро из них
молодые, а шестой — пожилой человек в шляпе. Пот заливал его лицо.
— Алё!.. — окликнул водитель.
— Ну? — спросил первый прыгун.
— И давно вы так?
— Второй километр пошёл.
— Может, до города подбросить? — спросил водитель.
— Нам ещё километр скакать...
Потом скомандовал пожилому:
— Прыгай, старик, прыгай!
И вся команда удалилась по шоссе. Может быть, лучше было бы сказать
"кавалькада". Нет, всё-таки "команда" лучше.
Внезапный порыв ветра поднял полы пиджака у водителя и завернул брезент
на кузове.
— Что это ветер вдруг какой? — сказал водитель, влезая в кабину.
И машина покатила вслед за чехардой.
Ветер гулял по улицам городка, со всех концов которого была видна
законсервированная стройка.
Однако дождя не было, и облака по серому небу плыли с нормальной
скоростью.
Аверьянов говорил по телефону, а секретарша причёсывалась, когда в
контору вошёл мужчина лет тридцати в хорошем пиджаке.
— А ты ему что? Что? — говорил Аверьянов. — А ты ему?.. Что? А ты ему
на это скажи... Что? Что сказать?.. Не помню... А вот так... не помню...
Пока ты тарахтел, я забыл... Что?.. Другой раз будешь умней... Да.. А я
умный.. Да, умный... Я самый хитрый. А ты?.. Что?
— И долго он может так? — спросил вошедший муж чина.
— Весь день может, — ответила секретарша.
Мужчина положил руку на телефонную пупочку и прервал разговор.
— Что? — Аверьянов поднял голову.
— Остыньте, — сказал мужчина.
— Что такое? Что такое? Не мешайте разговаривать!
— Кирпич нужен? — спросил мужчина в хорошем пиджаке.
— Мне?
— Да.
— Мне не нужно.
— Поэтому вас и уволили, — сказал мужчина в хорошем пиджаке.
— Это когда ж это? — деловито спросил Аверьянов.
— Сейчас, — сказал мужчина. — Барышня, печатайте... Я буду диктовать.
— Что такое? Что такое? Кто вы такой?
— Приказываю: Аверьянова Н.И. за развал работы, — сказал мужчина.
Аверьянов подскочил:
— Да вы кто такой? Я вас спрашиваю! — Он подчеркнул "вас".
— Запоздалый вопрос... — сказал мужчина. — А также за систематическое
уклонение от своих обязанностей с работы снять... Начальник строительства...
Подпись... Число сегодняшнее... Можете называть меня просто "директор".
Секретарша испуганно гремела на машинке. Аверьянов тоже наконец
испугался и обещал жаловаться.
— Приехали, не разобрались, — сказал он. — Не того ударили, товарищ
директор...
Разве ему здесь развернуться давали?.. А директор — человек столичный,
и ему не понять.
— А если бы дали развернуться? — спросил директор.
— Тогда бы все увидели, кто такой Аверьянов!
Тогда директор сказал, что принимает его на работу, и велел секретарше
писать новый приказ. Потом эти два приказа он взял себе на будущее, которого
мы не знаем, и спросил, нужен ли Аверьянову кирпич.
— Да господи! — закричал Аверьянов. — Позарез!
И директор велел ему выписать командировку, сам же ушёл, предварительно
показав документы и предложив начать жизнь сначала.
— Это можно, — сказал Аверьянов.
Когда за директором захлопнулась дверь, Аверьянов сказал:
— Пижон... Ты ещё не знаешь, как Аверьянов работает...
— Напугал до смерти, — сказала секретарша.
— Пижон, — сказал Аверьянов. — Пижон.
Перед будущим начальником будущего строительства лежал город.
Небольшой, домашний, где-то уютный, в чём-то захолустный, периферийный,
приземистый, уходящий в прошлое, доживающий свои неинтересные дни и лениво
грезящий о перспективах.
Но городок ещё не знал, что его ждёт, а директор знал.
Ему было уже за тридцать два года, и ему не нравилось название его
должности — начальник строительства. "Начальник" похоже на начинающего,
"руководитель" лучше, но тоже вроде вожатого, который за руку водит. Ему
нравилось, чтобы он был "директор".
И городок не знал, что к его воображаемым стенам подошёл директор, у
которого в мозгу кипели директивы. Городок застыл в бессистемности своего
развития, и потому теперь его ожидали крутые повороты. Полузаросшая речка.
Костёр на берегу. Примелькавшиеся очертания полудеревенских домов (низ --
каменный, верх — деревянный), имевших традицию, но, как думал директор,
явно не имевших истории, стеклянное кафе при дороге, модерное для этих мест,
застывшая стройка какого-то несостоявшегося завода и сушь, тишь и шёпот
камыша. Облака до горизонта.
— Ладно, — сказал директор сам себе. — Немножко увольнений для начала
и много кирпича, бетона, самосвалов, железных конструкций, приезжих людей,
новых замыслов в русле генерального плана и ритм, ритм.
Полтора института позади, все мальчишеские увлечения второй половины
века, неудачная женитьба на чьей-то дочери и опыт практической работы в
развивающихся странах. Война знакома по кинофильмам и периодической печати,
грехов ещё нет, энергии — на две биографии. На дне души — болевая точка,
ну а с другой стороны, может быть, без любви-то и лучше.
— Ладно, — сказал директор. — Ладно. В конце концов, речка здесь
есть. Построю катер со стационарным мотором, камыши надо будет убрать, а
русло выпрямим — соберём энтузиастов и русло выправим. Новое место, новая
жизнь, и я хочу здесь остаться директором завода, который я сам построю, мне
это твёрдо обещали. К чёрту болевые точки! Всё заново. Всё от нуля. И ещё:
запретить костры на берегу, опасно в пожарном отношении. Хватит захолустья,
хватит безалаберности. Всё заново. Всё от нуля.
Но он не знал, тогда ещё не знал, что в этом городке живёт дикая женщина
по прозвищу Минога и что в прошлое воскресенье на реке убили человека.
Где-то хлопнула форточка, лязгнуло и рассыпалось стекло.
Место действия здесь тихое, безветренное, окна маленькие, но стёкла
везде стёкла.
Потом Сулин рассказывал:
— Захожу я к Миноге...
...Незначительный Сулин вошёл в комнату и посмотрел на стоявший на
табуретках пыльный гроб, которому он не удивился.
— Ваську убили, — сказал он.
Минога запахнула халат:
— Месяц кончается, а машины не приходили.
— Ваську убили, слышь?
— Да мне какое дело! — сказала Минога. — Мне на это дело начхать. Я
говорю, месяц кончается, а машины на стройку не приходили.
— Придут, — сказал Сулин.
— А за что убили? — спросила Минога.
— А за мотоцикл.
— Я Зинуле говорила — не давай ему мотоцикл покупать, — сказала
Минога и, высунув ногу из халата, маникюрным лаком поставила выше колена
розовую точку — чтобы чулок дальше не побежал.
— Придут, — сказал незначительный Сулин.
— А?
— Придут, говорю, машины, не может быть, чтобы не пришли... Новый
директор приехал. В магазин шифер привезли, слыхала?
— Не за мотоцикл его убили, — сказала Минога. — А за попа. Ясно?
— Это все знают.
— Ну иди...
— А ты?
— Я поплачу, — сказала она.
Сулин ушёл. Минога открыла немецкий сервант, новый, полированный, и
справа, в углу, где столовые приборы, нащупала нож-финку с наборной
ручкой — плексиглас, алюминий и медь — пёстрые кольца. Потрогала лезвие
крашеным ногтем — не затупилось острие. Она подошла к подоконнику и,
отворив створку, кинула нож в окно. Раздался плеск, и нож блесной ушёл в
речку с камышовыми берегами, которая там, внизу, бежала и бежала по своим
делам, помаленьку становясь полноводной от собственных притоков.
— Ну, Вася... — сказала Минога. — Счёты кончены...
Она проглотила комок горечи, и ещё не понимала ничего в своей жизни, и
закрыла окно.
По улице загрохотали телеги, и снова вошёл Сулин.
— Аверьяновские покатили. На шестнадцати телегах. Похоже, правда будут
строить, — сказала Минога.
— Язва ты, понятно? — спросил Сулин, тяжело дыша. — Вся твоя жизнь
такая... Один я знаю, кто ты есть...
— Знаешь — помалкивай, — сказала она.
— Ничего, — сказал Сулин. — Инспектор приедет — он тебя разберёт. Он
тебя керосином промоет.
— Много ты знаешь... Кто я есть, тебе и знать не положено, — с силой
сказала Минога первые громкие слова за это утро. — Я этому городу пьяная
Богородица, понял?! — И снова крикнула: — Я глазом своим ясным поведу, и
тебя нет — понял?!
— Ты что? Ты что? — сказал Сулин незначительные слова и стал уходить
спиной к двери.
Она было подошла к нему объяснить, кто он есть, чьи муки горше и козырь
старше, но тут на улице пролился молодой женский голос, который пел песню:
"А мне мама, а мне мама целоваться не велит", — и они сразу застыли, потому
что сообразили, кто поёт, и Минога пригладила волосы.
И Сулин пригладил дыбом стоящие светлые волосы, единственную свою
примету на этой земле, тяготеющей к стандартам.
— Аичка приехала? — спросил он.
— Иди... Иди... — ответила Минога, и он опять ушёл.
Она стала метаться по комнате, она стала прихорашиваться перед зеркалом.
Она схватила две авоськи пустых бутылок и, оглянувшись на пыльный гроб,
подбежала, приподняла крышку и кинула их в грохочущую домовину, так и не
дождавшуюся своего покойника.
Аичка вошла в дверь и смотрела на суету, и лицо у неё было такое же
удивлённое, как там, на шоссе, когда она разглядывала чехарду.
— Следователь приезжал? — спросила она.
— Аичка!
Они кинулись друг к другу и обнялись.
— Ну что ты... — Аичка погладила её по волосам. — Тётя, что ты?
— Солнышко моё ненаглядное, незапятнанное, незакатное...
— Тётя Дуся, следователь приедет, не бойся...
— Я никого не боюсь... — сказала Минога. — Герра Зибеля не боялась,
партизанских батьков не боялась, Ваську не боялась... Никого, кроме тебя, не
боюсь, Аичка — синие глазки.
— Тётя... хоть бы кто знал, что ты ласковая...
Минога отдышалась и села на стул.
— Аичка, ты попа помнишь?.. Ты маленькая была, я рассказывала.
— Помню.
— Это Васька попа убил...
— Нет! — крикнула Аичка.
— Я дозналась... — сказала Минога.
Она подошла к табуретке, на которой стоял пыльный гроб, и ногой
опрокинула его на пол; гроб рухнул, и бутылки грохотали, вываливаясь.
— Тётя!
— Для Васьки гроб ладила... Обойдётся... — сказала она с
ненавистью. — Мураши тело сгложут... Ветер кости подсушит.
— Пришли... — испуганно сказала девушка и совсем стала беленькая и
седая, как козлёночек.
Топот ног в сенях, топот ног в комнате, и Минога подняла голову. Ясно --
милиционер с понятыми и, конечно, Сулин. А также Сергей Иванович.
— Она? — утвердительно спросил милиционер и кивнул на Миногу.
— Ага, — сказал Сулин, выполняя обряд.
Минога встала со стула, сняла с вешалки плащ-болонью и, как есть в
стёганом халате, пошла к дверям. Она отстранила милиционера и сказала:
— Пропусти, сопливец...
— Ответишь! — сурово пообещал милиционер.
— Брось... Ответила... — сказала она.
И вышла.
— Ну, граждане... — сказал милиционер. — Как вы её терпите,
лохматую?.. Моя бы воля...
— Да ведь не твоя воля, — сказал Сергей Иванович. — А она город
спасла.
Господи, духота какая! Как будто тебя сунули головой в заношенный
валенок.
Все потянулись на воздух.
На заборе сидела ворона и держала во рту кусок сыра, который ей, видимо,
послал бог.
Ну, стало быть, Сергей Иванович вошёл в стеклянное кафе-трактир при
дороге — островок цивилизации.
Сергей Иванович сел за столик, рядом возникла официантка Соня --
передник, блокнот, карандаш на верёвочке, бюст — всё как у людей.
— Что будем кушать, Сергей Иваныч? Холодец есть, хек жареный, борщок,
"Плиска"?
— Суп молочный есть?
— Суп молочный — раз.
— Картофельное пюре есть?
— Я скажу — намнут. Полина! Сделай пюре картофельное Сергей Иванычу!..
Компотик будем на третье?
— На третье давай мне заведующего, — сказал Сергей Иванович.
— Фонин! Сергей Иваныч зовёт!
Из боковой двери вышел Фонин:
— Ну что?
— Разговор есть, — сказал Сергей Иваныч.
Фонин отодвинул стул, присел с краешку. Демонстративно.
— Надоел ты мне, Фонин... Наперёд знаю, что скажешь. — Сергей Иванович
вытянул шею и стал Фонина передразнивать: — "Новое время сменяет старое...
однако я это время в ладошках вынянчил, а ты пенки снимаешь..." Так, Фонин?
А между прочим, герр Зибель за меня награду положил не меньше, чем за тебя.
Полина выглянула из раздаточного окошка:
— Чего это они?
— Да-а! — отмахнулась официантка Соня. — Партизанские батьки счёты
сводят... Старые уже, а всё славу не поделят...
Открылась дверь, и на пороге возник человек в летах, тот самый, который
на шоссе в чехарду играл.
Человек возникает на пороге, и тут же ветер-сквозняк, пронёсшийся по
кафе, сдувает на улицу его шляпу.
— Простите, — говорит он. И исчезает.
А официантка Соня хохочет.
— А надоел я тебе — уходи, — угрюмо сказал Фонин. — Я тебя не звал.
— Не уйду, — сказал Сергей Иванович. — Следователя дождёмся
столичного... Мимо ему не проехать. Гляди в оба. Твоя корчма на шоссе
первая.
— Это не Минога убила, — твёрдо сказал Фонин. — Точно тебе говорю...
Но эту стерву надо спасать.
— Кто знает... Может, и не она... Однако человек приедет для нас новый,
но ценный, надо его в курс дела вводить, это вопрос кардинальный... Тут
следствием не взять... Тут надо по совокупности обстоятельств... А что,
если, не дай бог, это она Ваську кончила?..
— По совокупности обстоятельств её дело — табак, — сказал Фонин. --
Припаяют — никакая амнистия не вытащит.
Тут снова открывается дверь, и на пороге опять тот же дядя. И опять у
него ветер выдувает шляпу на улицу, и опять он исчезает с лёгким возгласом:
"Простите..."
— Соня, кто это?
— Я почём знаю?
— Надо Аичку вызвать телеграммой, — сказал Фонин.
— Аичка приехала.
— Вот это номер! Вот это весёлый эпизод! — воскликнул Фонин. --
Неужели служить решила в нашем захолустном городе?
Сергей Иванович покивал утвердительно и добавил:
— Опять будет со своими пионерами неизвестных героев обнаруживать.
Опять ветер-сквозняк махнул по кафе, и опять тот же мужчина стоит на
пороге, придерживая шляпу.
— Дверь! — закричала официантка Соня. — Дверь держи!
Дверь с силой ударила мужчину пониже спины, и он влетел в кафе-столовую.
— Простите... — сказал он.
Никто ему не ответил. Он тихо уселся за столик, достал карандаш и взял
меню.
— Гражданин, в меню писать нельзя, — говорит Соня-официантка.
— А мне мама, а мне мама целоваться не велит... Это слова песни, --
отвечает тот. — Надо записать, пока не забыл... Вы знаете эту песню?..
Простите...
Все разглядывают его молча, потом с презрением отворачиваются.
— А кто следователь? — спросил у Сергея Ивановича Фонин. — Тут нужен
крепкий мужик, иначе — всё. Пришлют мокрую курицу — ничего не втолкуешь.
— Обещали самого лучшего, — сказал Сергей Иванович. — Говорят,
король... И фамилия будь здоров — Громобоев.
Человек обернулся.
— Вы меня?
— А вы кто такой? — спросил Фонин.
— Моя фамилия Громобоев, — ответил мужчина и надел шляпу, которую до
сих пор почему-то зажимал коленками, от ветра, что ли?
Молчание наступило в кафе-таверне.
Полина высунула из раздаточной пегую причёску.
— Соня, обслужи товарища, — сказал Фонин.
Соня пошла к приезжему.
— Плохи наши дела, Серёга... — тихо сказал Фонин.
Сергей Иванович поднимается, Фонин поднимается, и они оба идут к
Громобоеву.
А там уже Соня играет блокнотиком.
— Что будем кушать? — запевает она. — Есть холодец, хек жареный,
"Плиска"...
Директор ошибался. Ничего нельзя начать с нуля. Потому что даже если
построить завод в пустыне, то работать на нём будут люди. И хочешь не
хочешь, придётся применяться к их возможностям и способностям. Хочешь не
хочешь.
Городок вроде бы спал, и новым его можно было раздавить, а можно --
разбудить.
Тогда этот городок проснётся и окажется талантливым.
Глупо отменять цивилизацию. Нужно просто её очеловечивать. Которая
соответствует человеческой природе-- та хороша, которая не соответствует --
та никуда не годится.
_(От автора. И действительно. Простой пример. Когда машина воняет,
стараются заменить бензин, а автомобиль пока что не трогают.)_
— Ну давай зови, — сказал майор.
Лейтенант Володин отворил дверь и сказал в коридор:
— Копылова, входите.
Вошла Минога и села на стул — нога на ногу.
— Согласно УПК РСФСР по статье... — начал читать майор. — За отказ от
показаний и за дачу ложных показаний и так далее... Распишитесь...
— Не-а... — сказала Минога и стала раскуривать папиросу "Север".
— Что значит "не-а"?
— Расписываться не буду. — И пустила дымок.
— Это почему же?
— Не хочется.
— Сядьте как следует, Копылова! — нахмурился лейтенант Володин. — Вы
в камере следователя!
— Отстань, — лениво сказала Минога.
— За оскорбление должностного лица!..
— Детёныш ты... — сказала Минога.
— Копылова, тихо... Тихо... — сказал майор. — Володин, иди... Ты
выйди пока.
Володин растопырил плечи и вышел.
— Копылова, давай по-хорошему, — сказал майор.
— Ни по-хорошему не стану, ни по-плохому... Отлипни, — сказала Минога.
— Кончай свои штучки, нарвёшься, — сказал майор. — Новый человек
приехал, тебя не знает. Инспектор из центра.
— Скучно мне... — сказала Минога. — Васька помер, дел никаких не
осталось. Посадил бы ты меня, что ли?..
— Не помер, а убит, — сказал майор.
— Ну, убит.
— Давай договоримся, Копылова... — сказал майор. — Я все твои маневры
знаю. Поэтому не мешай расследованию, ладно?
— Мышьяку, что ли, пожрать? — задумчиво спросила Минога. — Дел у меня
не осталось, майор... Другая бы с собой покончила.
Ветер откинул форточку за спиной майора, и майор форточку запер.
— Что ты с собой наделала в жизни, Копылова? — сказал он. — Это даже
трудно себе представить.
— Да уж наделала, — согласилась она.
— И ведь не любит тебя никто...
— Никто, — подтвердила она.
— А весь город сюда полезет за тебя заступаться, — сказал майор.
— Укатай меня в тюрьму, — сказала она. — Может, мне жить расхочется.
— Говори прямо. Ты Ваську убила?
— Не знаю... Может, и я, — сказала Минога. — А ты пиши, что я... За
добровольное признание сколько дают? Я раньше знала, да позабыла... Сколько
лет прошло... Или пиши, что я взятку тебе предлагала.
Майор стукнул кулаком по столу:
— Ты не куражься надо мной, не куражься!.. Докажем вину — посадим, не
докажем — пойдёшь на все четыре! Как миленькая! А над законом куражиться не
дам. Я твой маневр раскусил.
Открылась дверь, и вошёл Громобоев. Майор хотел встать, но передумал.
— Гражданка Копылова, вы вызваны свидетелем по делу об убийстве
Золотова В.Г., — сказал майор и протянул бланк допроса. — Вот здесь
распишитесь...
— Слушай, начальник, — сказала Минога. — Вот человек приезжий, мне
интересно... Я ему буду давать показания, а ты ступай...
Майор подскочил, яростно уставился на неё, но потом взял себя в руки.
— Ну, вы видите теперь? — сказал майор. — Что это за человек?
— Ничего... ничего, — сказал Громобоев. — Может быть, правда нам
лучше поговорить наедине?
— Я буду в соседней комнате, — сказал майор.
И ушёл.
Тихо стало в кабинете.
Громобоев сел за стол и покосился на пасмурное лицо.
— Начнём сначала... — сказал он и начал писать. — Копылова Евдокия
Михайловна... 1927 года рождения... Место рождения... Где ты родилась... не
помню.
— В Серпухове.
— Так... Судимости...
— Здравствуй, Витя.
— Здравствуй, Дуся...
— Ты нарочно приехал?
— Да... Когда узнал... Да, — сказал он. — Я думал, ты погибла... На,
распишись...
— Я тоже думала, ты не выживешь... Крепко я тебя тогда приложила.
Он протягивает ей бланк. Она расписывается.
— Это ты убила Золотова?
— Сама не знаю, Витя, — сказала она.
Есть розы под названием "Слава мира". Ольга Берггольц их описывала.
А как вычислить славу мира?
Это всё равно что слепить в реторте любовь. В реторте любовь можно
только уничтожить.
Учёных всё больше — любви всё меньше. Любовь от изучения гибнет. Это её
свойство.
Потому что изучать можно повторяемое. А ещё Шекспир сказал, что всякая
любовь — исключение. В этом и есть её правило.
Я видел, как бились их души друг о друга, и ничем не мог повлиять на
битву.
Потому что корни её питались давней водой, а ветви ещё только ожидали
плодов.
"...Белокурая — чужая сестра, потом чужая жена. Манкая до ужаса, но
недоступная, а всё время любила меня, да я не знал этого.
Потому что я был из войны, а она из жизни. Миру принадлежала она, и я
был из другой жизни, где страшно, а она не боялась силы.
В сущности, она была невысокая, но производила впечатление крупной
женщины.
Она и девчонкой была похожа на женщину, и девушкой.
В ней не было детского, она всегда была мудрой.
Как-то миновал её возраст вытягивания и неловкости, и она росла, как
будто приближалась к нам по дороге, ведущей от горизонта, не меняясь в
пропорциях, а только становясь крупнее.
И потому казалось, что она большая, когда наконец вошла в комнату..."
А когда много лет спустя он увидел себя и её в зеркале, она оказалась
ему как раз под подбородок.
— Ты зачем пришёл? — спросила Минога.
— Мне стало известно, что инспектор Громобоев — твой бывший муж... --
сказал майор. — Или, может быть, жених?
— А тебе что?
— Его люди узнали... Я-то у вас с после войны, а старожилы узнали...
— А что старожилам делать, — сказала Минога, — только трепаться.
— Говорят, ты его когда-то обидела... Смертельно обидела.
— Не смертельно... — сказала Минога. — Живой приехал.
— Если хочешь, я напишу докладную с изложением обстоятельств... Другого
пришлют...
— Зачем мне другой?
— А этот может необъективно вести расследование, — настаивал майор. --
Короче, закатает тебя...
— Ты только не заплачь, — сказала Минога. — Говори, чем он тебе
нехорош?
— Тихий он больно... твой Громобоев... Вялый какой-то, — сказал майор.
— Тихий? — спросила Минога. — Да он бешеный! Он потому тихий, что
себя боится...
— Интересно, — сказал майор.
Абрам, откидываясь назад, внёс ящик пива.
— Вот Абрам, говорят, видел, как ты опять костёр зажгла на берегу.
— Моё дело, — сказала Минога.
— Не твоё, — сказал майор. — Со стройки нарекания... Новый директор
звонил.
— С директором я сама разберусь, — сказала Минога, — это он для вас
директор...
И вытащила из серванта стеклянную тару, чтобы пить пиво и вино белое,
чтобы помянуть то, что помнить не хочется.
— Скажи, Дуся... — спросил Абрам. — Ты костёр с намёком разожгла?
— Умный ты чересчур, Абрам, — сказала Минога.
— Скажи... мы опять что-нибудь не то делаем? — поднял Абрам на неё
синие свои, пронзительные глаза.
— Пей пиво... — мягко сказала Минога. — А лучше спой...
— Про синюю воду? — спросил майор.
— Про синюю воду... — сказала Минога.
Он поднял глаза к потолку и положил руки на стол, поджав пальцы с
выжженными ногтями.
Детский плыл кораблик
По синей реке,
Плыли дирижабли
По синей реке.
Наши вдаль уходят,
Небеса горят.
Молодость уходит,
Небеса горят.
Небо моё, небо,
Синяя вода,
Корабли уплыли
В небо навсегда.
С той поры я не был
У синей воды,
Небо моё, небо --
Зеркало беды.
_Вот такие дела. Мне рассказали, я — вам. Моё дело сторона._
Директор о Миноге и слышать не хочет.
Когда он приехал, его поселили по соседству от Миногиного дома, и он уже
видел её несколько раз, когда она в стёганом халате бродила вокруг дома и
глядела то на реку, то на недалёкую стройку.
И директору казалось, что, когда она смотрит на стройку, кипучая работа
перестаёт быть кипучей.
Директору казалось, что вся затхлость, вся болотность и убожество мира
были собраны в этой женщине.
И директор говорил себе: "Ну ладно, недолго уже всему этому..." Хотя
чему "всему этому", ему не удавалось сформулировать однозначно.
Тут всё одно за одно цеплялось.
Городок захолустный, медленный, а стройка довольно большая, быстрая. А
директору передали совершенно точно, что Минога сказала про директора, будто
вся его работа в том, что он, дир
...Закладка в соц.сетях
