Жанр: Драма
У войны - не женское лицо
...й
партизанской бригады имени Сталина:
"Я несу ручной пулемет, я никогда не скажу, что он тяжелый. Кто меня тогда вторым
номером оставит? Неполноценный боец, надо заменить. Отошлют на кухню. А это стыдно. Не
дай бог всю войну пробыть на кухне. Я бы плакала...
- Женщин посылали на задания наравне с мужчинами?
- Нас старались не посылать. Надо было проситься или заслужить, чем-то показать себя.
- Все девушки у вас в отряде хотели непосредственно участвовать в боевых действиях?
- хотели, быть может, все, но не все могли.
- Не всех брали?
- Ну, во-первых, не всех брали, а во-вторых, нужна была смелость, отчаянность в
характере для такого дела. А на это все-таки не каждая девчонка была способна. Была у нас на
кухне Валя. Она такая мягкая, кроткая, ее с винтовкой и не представишь. В крайнем случае она
бы, конечно, стреляла, но на задания она не рвалась. А я хотела отомстить, я рвалась..."
Было на войне и такое, что могла сделать только женщина.
Из письма военного медика Елены Ивановны Варюхиной:
"За несколько дней до войны моего мужа направили служить в город Кобрин под
Брестом. Мы с ним попрощались, и я осталась ждать пропуск, чтобы ехать к нему. И вдруг
война...
Совершенно не понимая обстановки, я, как и многие другие, промчалась на почту. Думаю:
"Напишу письмо". А затем: "Нет, дам телеграмму". И дала телеграмму следующего
содержания: "Телеграфируй свое благополучие". Сегодня это вызывает улыбку - дать
двадцать второго июня телеграмму на границу: "Телеграфируй свое благополучие". Но у меня
эту телеграмму приняли.
С почты я побежала за пропуском. И там меня спросили: "Вы в свое уме? Какой может
быть пропуск в Брест?" Тут я начала что-то понимать. А через две недели война докатилась и в
наш городок Пирятин Полтавской области. Он заполнился госпиталями и отступающими
частями. Я просилась на фронт, но военкомат наложил на меня бронь, так как рентгенологов не
хватало. И тут - о счастье! - в Нирятин смог заехать мой муж. Они отступали на Гомель.
Вместе с ним пошли в военкомат, и с меня сняли бронь. Дали направление в полевой
передвижной госпиталь семьсот тринадцать.
Помню, что явилась я в госпиталь в черном маркизетовом платье и босоножках, а сверху
на мне был плащ-накидка мужа. Выдали мне военное обмундирование, но я его отказалась
надеть: все было на три-четыре номера больше моего размера. Начальнику госпиталя
доложили, что я не подчиняюсь военной дисциплине. Но он никаких мер предпринимать не
стал, только сказал, что, мол, никуда она не денется, через несколько дней оденет все сама.
Через несколько дней мы переезжали в другое место, и нас очень бомбили. Прятались мы
в картофельном поле, а перед этим был дождь. Можете себе представить, во что превратилось
мое маркизетовое платье и какими стали босоножки? На следующий день я уже оделась
солдатом в полном обмундировании.
Так начался мой длинный, тяжелый и страшный путь от Гомеля до Германии. Особенно
запомнились Сталинград и Курско-Орловская дуга. Раненых было столько, что мы работали
сутками, уже терялось чувство времени: не можешь вспомнить - два-три часа прошло или
полдня.
В сорок втором году в первых числах января мы вошли в село Афоневка Курской области.
Стояли сильные морозы. Два школьных здания были битком набиты ранеными: лежали на
носилках, на полу, на соломе. Не хватало машин и бензина, чтобы вывезти всех в тыл.
Начальник госпиталя принял решение организовать конный обоз из Афроневки и соседних сел.
Наутро обоз пришел. Управляли лошадьми исключительно женщины. На санях лежали
домотканые одеяла, кожухи, подушки, у некоторых - даже перины. Пустили мы этих женщин
к раненым...
До сих пор не могу вспомнить без слез, что это было. Каждая женщина выбрала себе
своего раненого, стала готовить в путь и тихонько причитать: "Сыночек родименький!..", "Ну,
мой миленький"..", "Ну, мой хорошенький!.." Каждая захватила с собой немного домашней
еды, вплоть до теплой картошки. Они укутывали раненых. как детей, в свои домашние вещи,
осторожно укладывали в сани. До сих пор стоит у меня в ушах эта молитва,
это тихое бабье причитание: "Ну, мой миленький"..", "Ну, мой хорошенький..."
Жаль, даже мучит совесть, что тогда мы не спросили фамилий у этих женщин. Считалось,
что это обычная помощь населения, что иначе быть не может.
Еще я запомнила, как мы ли по освобожденной Белоруссии и в деревнях совсем не
встречали мужчин. Встречали нас одни женщины. Даже стариков было мало, мальчиков
одиннадцати-двенадцати лет было мало. Казалось, что везде только женщины остались..."
В памяти авиационной связистки Валентины Яковлевны Буглеевой-Лушаковой,
прошедшей с войсками Первой воздушной армии от Орши до Кенигсберга, остались дорогие
для нее слова одного из командиров:
"Он нам говорит:
- Девочки, везде вас можно заменить, но в медслужбе и в связи без вас не обойтись.
Представляете: летчик в воздухе - с земли по нему зенитки бьют, рядом враг, а в это время
по-домашнему спокойный женский голос: "Небо, слышите нас?", "Небо, слышите нас?" - и у
него сразу больше уверенности, самообладания. Один только ваш нежный женский голос в
такой обстановке что значит!..
Что вам сказать о нашей работе? Эфир в военное время - это какофония, это тысячи
шумов и других помех, потому что одновременно работают тысячи наших и вражеских
радиостанций. А ты должна уловить нужный тебе сигнал. Он еле слышен, и от других он еле
отличается. Чуть по тону... Все поседели с первых дней, я ведь с двадцати лет седая. Что мы
видели? Под Оршей в сорок третьем все было перекручено, как в мясорубке, люди, земля,
деревья. Нам некогда было сойти с ума. И плакать некогда было. И поесть некогда. Мы сутками
дежурили у аппарата. Когда вдруг прерывалась связь, мы не находили себе места. Где-то люди
гибнут...
Все отдавали фронту. Какие-то деньги нам положены были, мы их не получали, ни
копейки. Отдавали армии. Комсомольские взносы бухгалтерия сама с нас высчитывала. А после
войны мы по три месячных оклада, это я уже на гражданке была, отдавали на восстановление.
Это в то время, когда буханка хлеба стоила триста рублей. И это не я одна делала, это делало
все мое поколение. Мы по кирпичику руками разбирали наши разрушенные города..."
Вспоминала об этом и Станислава Петровна Волкова, лейтенант, командир саперного
взвода:
"Приехали мы на фронт, и встретили нас там так: "Хорошо, девочки, молодцы, девочки,
что приехали, но никуда мы вас не пошлем, а будете у нас в штабе". Это нас так встретили в
штабе инженерных войск. Тогда мы заворачиваемся и идем искать командующего фронтом
Малиновского. Когда мы ходили, по поселку разнеслось, что ходят две девушки и ищут
командующего. Подходит к нас офицер и приказывает:
- Покажите свои документы.
Посмотрел.
- Почему вы ищете командующего, вам же нужно в штаб инженерных войск?
Мы ему отвечаем:
- Нас прислали командирами саперных взводов, а хотят оставить в штабе. И мы хотим
добиться, чтобы только - командирами саперных взводов и только - на передовую.
Тогда этот офицер опять ведет нас в штаб инженерных войск. И долго они там все
говорили и говорили, набилась полная хата людей, и каждый советует, а кто и смеется. А мы
стоим на своем, что, мол, у нас есть направление, что мы должны быть только командирами
саперных взводов. Тогда кто-то главный говорит:
- А вы знаете, сколько живет командир саперного взвода? Командир саперного взвода
живет только два месяца.
Мы отвечаем:
- Знаем, поэтому и хотим на передовую.
Делать им нечего, выписывают нам направление:
- Ну, хорошо, мы вас пошлем в пятую ударную армию. Что такое ударная армия, вы,
вероятно, знаете, само название говорит. Это постоянно передовая, то все самые важные
задания...
И каких только страхов они не наговорили. А мы рады, мы говорим:
- Согласны!
Приехали в штаб пятой ударной, там сидит такой интеллигентный капитан, он нас очень
красиво принял, поговорил, но как услышал, что мы хотим командирами саперных взводов,
взялся за голову:
- Нет, нет! Что вы? Это не женское дело, мы найдем вам работу здесь, в штабе. Вы что,
шутите, там же одни мужчины, и вдруг командир будет женщина - это безумие. Что вы, что
вы!!"
Два дня они нас там уговаривали. Мы не отступили: только командирами саперных
взводов. Но и это еще не все. Добились мы своего. привели меня к моему взводу... Солдаты
смотрели на меня кто со злобой, кто с насмешкой, а другой так передернет плечами, что сразу
все понятно. Казалось, сейчас разразится буря. И когда командир батальона сказал, что вот,
мол, представляю вам нового командира взвода, они сразу взвыли: "У-у-у-у..." Один даже
сплюнул: "Тьфу!.."
А через год, когда мне вручали орден Красной Звезды, эти же ребята, кто остался в
живых, меня на руках в мою землянку несли. Так они меня уважали".
Рассказ Станиславы Петровны Волковой дополняет ее фронтовая подруга, сибирячка
Апполина Никоновна Лицкевич-Байрак. Она рассказывает подробно, основательно, с
профессиональной дотошностью останавливаясь на деталях саперной работы.
Апполина Никоновна Лицкевич-Байрак, младший лейтенант, командир
саперно-минерного взвода:
"В детстве все время отец стриг меня под корень машинкой-нулевкой. Об этом я
вспомнила, когда нас постригли и из девушек мы вдруг превратились в молоденьких
солдатиков. Но я быстро привыкла. Не зря отец говорил: "Не девка, а мальчишка растет". А во
всем была виновата одна моя страсть, из-за которой не один раз попадало от родителей. Дело в
том, что зимой я прыгала с крутого яра в занесенную снегом Обь. После уроков брала у отца
старые ватные брюки, надевала их и завязывала на валенках. Ватную фуфайку заправляла в
брюки и крепко затягивалась ремнем. На голове шапка-ушанка, завязанная под подбородком. В
таком виде, переваливаясь, как медведь, с ноги на ногу, иду к речке. Разбегаюсь изо всей силы
и прыгаю с обрыва вниз.
Ах! Какое ощущение испытываешь, пока летишь в пропасть и скрываешься с головой под
снег. Дух захватывает. Пробовали со мной другие девчонки, но у них не получалось гладко: то
ногу подвернет, то нос разобьет о жесткий снег, то еще что-нибудь случится. Я же была ловчее
мальчишек.
О детстве - то к слову... Значит, прибыли мы в Москву в сентябре сорок второго. Целую
неделю нас возили по железнодорожному кольцу. Останавливались на станциях: Кунцево,
Перово, Очаково, и везде с эшелона выгружались девушки. Приходили, как говорят,
"Покупатели", командиры из разных частей и родов войск, агитировали нас в снайпера,
санинструкторы, радисты... Меня все это не прельщало. Наконец со всего эшелона нас осталось
тринадцать человек. Всех поместили в одну теплушку. В тупике стояло всего два вагона: наш и
штабной. Двое суток к нам никто не появлялся. Мы смеялись и пели песню: "Позабыт,
позаброшен..." К концу второго дня под вечер мы увидели, что к нашим вагонам вместе с
начальником эшелона направляются три офицера.
"Покупатели" были высокие, стройные, затянутые портупеями. Шинели под иголочку,
сапоги начищены до блеска, со шпорами. Вот это да! Таких мы ее не видели. Они вошли в
штабной вагон, а мы прижались к стенке послушать. что там будут говорить. Начальник
показывал наши списки и дал краткую характеристику: кто такая и откуда родом, образование.
Наконец мы услышали: "Все подойдут".
Начальник вышел из вагона, приказал построиться. Спросили: "Желаете учиться
искусству воевать?" Ну, как же мы можем не желать, конечно, желаем. Даже никто из нас не
спросил: где учиться и на кого? Майор приказал: "Старший лейтенант Митропольский, везите
девушек в училище". Мы надели на плечи свои "сидор", стали по две, и повел нас офицер по
улицам Москвы. Он шел быстро, крупными шагами, мы не успевали за ним. Только на встрече
в Москве в день тридцатилетия Победы Сергей Федорович Митропольский признался нам,
бывшим курсанткам Московского Военно-инженерного училища, как ему было стыдно вести
нас по Москве. Он старался подальше отойти от нас, чтобы на него не обращали внимания. Мы
этого не знали и почти бегом догоняли его. Хороши же мы, наверное, были!
С первых же дней занятий схватила два наряда вне очереди: то аудитория холодная меня
не устраивала, то еще что-то. Знаете, школьные привычки. Ну, и получила по заслугами. Вскоре
еще и еще. При разводе на улице курсанты заприметили меня и начали смеяться: штатный
дневальный. Им, конечно, смешно, а я на занятия не хожу, ночью не сплю. Днем целый день
стоишь возле дверей у тумбочки, а ночью натираешь в казарме пол мастикой. Как это тогда
делалось? Сейчас объясню. Это не то, что сейчас. теперь имеются различные щетки, полотеры
и т.д. А тогда... После отбоя снимаешь сапоги, чтобы не запачкать мастикой, обматываешь
ноги кусками старой шинели, делаешь как бы лапти, замотанные шпагатом. Разбрасываешь
мастику по полу, растираешь щеткой, да не капроновой, а волосяной, от которой приливают
клочья волос, и тогда уже начинаешь шуровать ногами. Тереть нужно до зеркального блеска.
Вот тут за ночь затанцуешься! Ноги гудят и немеют, спину не разогнуть, пот заливает лицо и
глаза. Утром даже нет силы прокричать роте подъем. А днем и присесть нельзя, так как
дневальный все время должен стоять у тумбочки. Попробуй присесть - тут же схватишь наряд
вне очереди.
Однажды со мной произошел казус. Стою у тумбочки, только справилась с уборкой в
казарме. До того захотелось спать, что чувствую - сейчас упаду. Облокотилась на тумбочку и
задремала. И вдруг слышу, что кто-то открывает дверь в помещение, вскочила - передо мной
стоит дежурный по батальону. Я вскинула руку и доложила: "Товарищ старший лейтенант,
рота находится на отдыхе". А он смотрит на меня во все глаза и не может скрыть смеха. И тут я
догадалась, что так как я левша, то второпях приложила к шапке левую руку. Попыталась
быстро сменить ее на правую, но было уже поздно. Опять проштрафилась...
Первое время я не понимала серьезности своего положения. Мне казалось, что все
почему-то ко мне придираются. У меня много еще было наивности. Новая действительность
воспринималась мной, как игра, которую часто проводили у нас в коле. Но вскоре я поняла
обратное, что это не игрушка, а военное училище со строгой дисциплиной. Приказ командира
- закон для подчиненного, хоть этим командиром может быть твоя однокашница".
Училище Апполина Никоновна закончила в числе лучших курсантов. На последнем
экзамене запомнила последний вопрос:
- Сколько раз в жизни ошибается сапер?
Ответила четко, по-военному:
- Сапер ошибается один раз в жизни.
И услышала в ответ в первый раз за всю учебу:
- Вот так, девонька...
И тут же знакомое:
- Вы свободны, курсант Байрак.
Что же дальше? Рассказывает:
"Привели меня к моему взводу. Команда: "Взвод, смирно!", а взвод и не думает вставать.
Кто лежит, кто сидит и курить, а кто потягивается с хрустом в костях: "Э-эх!..." В общем,
делали вид, что меня не замечают. Им было обидно, что они, видавшие виды
мужчины-разведчики, должны подчиняться какой-то двадцатилетней девчонке. Я это хорошо
понимала и вынуждена была подать команду: "Отставить!"
Что такое инженерная разведка, которую мы вели? За войну сотни тонн земли саперной
лопаткой перевернули. Ночью бойцы роют парную ячейку на нейтральной полосе. Перед
рассветом я с одним из командиров отделений ползем к этому окопчику, и бойцы нас
маскируют. И так мы лежим целый день, боясь лишний раз шелохнуться. Начинают мерзнуть
руки и ноги, хотя на тебе надеты валенки и полушубок. Это зимой. Летом же приходится
лежать на жаре или под дождем. Целый день внимательно за всем наблюдает и составляем
карту наблюдения передовой. Отмечаем, в каких местах появились изменения земной
поверхности. Если обнаружили бугорки и комочки земли, загрязнение снега, примятую траву
или стертую росу на траве, то догадываемся, что там немецкие саперы оставили минные поля.
Если же они поставили проволочное заграждение, то необходимо выяснить длину и ширину
заграждения. И под проволокой мы должны узнать, какие поставлены мины противопехотные,
противотанковые или мины-сюрпризы. Кроме того, засекаем огневые точки противника.
Днем отдыхаешь, а в ночь, уже с саперами, ползешь на передовую. Разминируем проход в
своем минном поле и ползем к немецкой обороне. Начинаем работать, сантиметр за
сантиметром прощупываем местность. Мало того что под пальцами ежесекундно может
произойти взрыв, работаешь при постоянном освещении немецкими ракетами, а иногда и под
огнем. Наконец разведка минного поля противника произведена. Снова все поставили на свои
места, обезвредив и тщательно замаскировав. Вся работа на передовой проделывается ползком.
Я же, как челнок, ползаю от одного отделения к другому. "Моих" мин больше. Один раз, чтобы
спрятаться от осколков, спрыгнула в канаву, а шинель новенькая, так я легла не вниз на грязь, а
сбоку на нерастаявший снежок. Вот смолоду и так бывает - шинель дороже жизни. Девчонка
- дура!
Пригласили офицеры завтракать. Я согласилась, саперам не всегда доставалась горячая
еда, в основном, как шутили острословы, жили на подножном корму. А тут так вкусно пахло.
Когда все разместились за кухонным столом, я обратила внимание на русскую печь, закрытую
заслонкой. Подошла и стала рассматривать заслонку. Офицеры засмеялись: "Не будь это
женщина, мины даже в горшках мерещатся". Я отвечаю на шуточки и тут замечаю, что в самом
низу, с левой стороны заслонки, имеется маленькая дырочка. Внимательно к ней
присмотрелась: вижу тоненький проводок, который ведет в печку. Быстро повернулась к
сидевшим: "Дом заминирован, прошу покинуть помещение". Офицеры притихли и с
недоверием уставились на меня. Я еще раз повторила: "Немедленно очистить помещение..."
С саперами приступили к работе. Сначала убрали заслонку. "Перекусили" ножницами
проволоку - взрыва не последовало. В печке лежало несколько связанных шпагатом
эмалированных литровых кружек. Мечта для солдата лучше, чем котелок. В глубине печки,
завернутые в черную бумагу, два больших свертка. Килограммов двадцать взрывчатки. Вот вам
и горшки...
Шли мы по Украине, это была уже Станиславская, ныне Ивано-Франковская область.
Как-то взвод получил задание: срочно разминировать сахарный завод. Дорога каждая минута:
неизвестно, каким способом заминирован завод, если подключили часовой механизм, то взрыва
можно ждать с минуты. на минуту. Ускоренным маршем вышли на задание. Погода была
теплая, шли налегке. Когда стали проходить позиции артиллеристов- дальнобойщиков, вдруг
один выскочил из траншеи и закричал: "Воздух!.. Рама!.." Я подняла голову и ищу в небе
"раму". Кругом тихо, ни звука. Где же та "рама"? Тут один из моих саперов попросил
разрешения выйти из строя. Смотрю, он направляется к тому артиллеристу и отвешивает ему
оплеуху. Не успела я что-нибудь сообразить, как артиллерист закричал: "Хлопцы, наших
бьют!" Из траншеи повыскакивали другие артиллеристы и окружили нашего сапера. Мой
взвод, не долго думая, побросал щупы, миноискатели, вещмешки и бросился к нему на
выручку. Завязалась драка. Я не могла понять, что случилось? Почему взвод ввязался в драку?
Каждая минута на счету, а тут такая заваруха.
Даю команду: "Взвод, стать в строй!" Никто не обращает на меня внимания. Тогда я
выхватила пистолет и выстрелила в воздух. Из блиндажа выскочили офицеры. Пока всех
утихомирили, прошло значительное время. Подошел к моему взводу капитан и спросил: "Кто
здесь старший?" Я доложила. У него округлились глаза. Вижу, что он даже растерялся. Затем
спросил: "Что тут произошло?" Я не могла ответить, так как на самом деле не знала причины.
Тогда вышел мой помкомвзвода и рассказал, как все было. Так я узнала, что такое "рама",
какое это обидное было слово для женщины.
А когда, о чем таком было время думать? Помню, что впервые в освобожденном Львове
дали нам свободные вечера. В городском кинотеатре батальон смотрел кинофильм. Первое
время как-то непривычно было сидеть в мягких креслах, видеть эту красивую обстановку, уют
и тишину. Перед началом сеанса играл оркестр, выступали артисты. В фойе устраивали танцы.
Танцевали полечку, краковяк, падэспань и заканчивали неизменной "Русской". Можно было на
несколько дней забыть о войне. Даже не верилось, что где-то стреляют и нам скоро опять на
передовую.
Вспоминаю другой случай. Моему взводу было приказано прочесать пересеченную
местность от местечка к железной дороге. Вдоль шоссе пошли разведчики с миноискателями.
Моросил холодный дождик. Все промокли до ниточки. Сапоги разбухли, стали тяжелыми,
словно каблуки у них из камней. Я подоткнула полы шинели за ремень, чтобы не путались под
ногами. Кроме того, шли по высокой траве, мокрая и густая, она мешала нам. Впереди меня на
поводке шла моя собачка Нелька. Найдет снаряд или мину, сядет возле нее и ждет, пока не
разминируют. Вдруг слышу, передают по цепи: "Лейтенант, к генералу". Оглянулась: на
проселочной дороге стоял "виллис". Я перепрыгнула через кювет, на ходу одернула полы
шинели, поправила ремень и пилотку. Все равно вид у меня был затрапезный.
Подбежав к машине, открыла дверку и стала докладывать:
- Товарищ генерал, по вашему приказанию...
Не успела закончить доклада, услышала:
- Отставить...
Я остановилась и стала по стойке "смирно". Генерал даже не повернулся ко мне. а через
стекло машины смотрел на дорогу. Вижу, он стал нервничать и часто посматривать на часы. Я
сто. Он обращается к своему ординарцу:
- Где же тот командир саперов?
Я снова попыталась доложить:
- Товарищ генерал...
Он наконец повернулся ко мне и с досадой:
- На черта ты мне нужна!..
Я все поняла и чуть не расхохоталась. Тогда его ординарец говорит:
- Товарищ генерал, а может, она и есть командир взвода?
Генерал уставился на меня:
- Ты кто?
- Командир саперного взвода, товарищ генерал.
- Ты - командир взвода? - возмутился он.
- Так точно, товарищ генерал!
- Это твои саперы работают?
- Так точно, товарищ генерал!
- Заладила: генерал, генерал...
Он вылез из машины, прошел несколько шагов вперед, затем вернулся ко мне. Постоял,
смерил глазами. И к своему ординарцу:
- Видал?
А у меня спросил:
- Сколько же тебе лет, лейтенант?
- Двадцать, товарищ генерал.
- Откуда родом?
- Сибирячка.
Он еще долго расспрашивал меня, предложил перейти в их танковую часть. Возмущался,
что я была в таком затрапезном виде: он бы не допустил этого. Им саперы позарез нужны.
Потом отвел меня в сторонку и показал на лесок:
- Вон там стоят мои коробочки. Я хочу пропустить их по этой железной дороге. Рельсы и
шпалы сняты, но она могла быть заминирована. Удружи танкистам, проверь дорогу. Здесь
удобнее и ближе двигаться к передовой. Знаешь, что такое внезапный удар?
- Знаю, товарищ генерал.
- Ну и хорошо. Ну, будь здорова, лейтенант.
А железная дорога действительно оказалась заминированной.
В октябре сорок четвертого наш батальон в составе двести десятого отдельного отряда
разминирования вместе с войсками Четвертого Украинского фронта вступил на территорию
Чехословакии. Везде нас встречали с радостью. То, что девушка командует взводом мужчин да
еще сама сапер-минер, стало сенсацией. Я была пострижена под мальчишку, ходила в брюках и
кителе, на голове - шапка-ушанка, короче, была похожа на подростка. Иногда въезжала в село
на коне верхом, тут уже совсем трудно было определить, что за всадник, но женщины чутьем
угадывали и присматривались ко мне. Было смешно, когда я приходила на квартиру, где
должна была остановиться, и тут хозяева узнавали. что их постоялец офицер, но не мужчина.
От удивления многие стояли с открытыми ртами. Я не преувеличиваю. Но мне это, признаюсь,
нравилось. Нравилось удивлять таким образом.
То же было в Польше. Помню, в одной деревушке старушка погладила меня по голове. Я
догадалась: "Цо пани у мне роги шука?" Она смутилась и сказала, что просто хотела пожалеть
меня, "таку млодую паненку".
А мины были на каждом шагу. Мин было много. Однажды зашли в дом, кто-то первый
увидел хромовые сапоги, строящие на видном месте. Уже протянул руку, чтобы взять их. Я
крикнула: "Не смей трогать!" Когда подошла и стала рассматривать, то оказалось, что они
заминированы. Встречались заминированные кресла, комоды, серванты, куклы, люстры, краны,
даже унитазы. Жители просили разминировать гряды с помидорами, картофелем, капустой.
Один раз для того, чтобы попробовать вареников, взводу пришлось разминировать поле с
пшеницей и даже цеп, чтобы обмолотить снопы.
...Прошла Чехословакию, Польшу, Венгрию, Румынию, Германию, а впечатлений в
памяти осталось мало. В основном вспоминается только зрительное фотографирование рельефа
местности, высокая трава, то ли действительно она была высокая, то ли нам так казалось,
потому что по ней очень трудно было пробираться и работать щупами и миноискателями.
Вспоминается еще множество ручейков и оврагов. Лесная чащоба, сплошные проволочные
заграждения с подгнившими кольями, заросшие минные поля...
А еще помню, как где-то хозяйка накормила нас пшенной кашей, красной, хорошо
упревшей в печке, издававшей аромат на всю хату. Каша была красивой на вид и до того
вкусной, что так вот я и до сих пор не научилась ее варить. Вот в такие минуты только и
вспоминалось, что ты женщина, что какое это удовольствие, даже счастье, сварить вкусный
обед.
В Румынии в городе Деж я остановилась в доме молодой румынки, которая хорошо
говорила по-русски. Оказалось, что ее бабушка русская. У женщины было трое детей. Муж
погиб на фронте, причем в румынской добровольческой дивизии. Но она любила посмеяться,
повеселиться. Однажды и меня пригласила пойти с ней на танцы. Дала мне свою женскую
одежду. Соблазн был большой. Так хотелось немного отвлечься, почувствовать себя молодой
девушкой. Я предупредила ординарца, где меня искать в случае чего. Надела брюки,
гимнастерку, хромовые сапоги. Румынки тоже ходили в хромовых сапожках, так что на меня
никто не обратил бы внимания. Поверх всего надела румынский национальный костюм:
длинную, вышитую по полотну сорочку и шерстяную, в клетку. узкую юбку. В талии
перехватила черным кушак
...Закладка в соц.сетях
