Жанр: Драма
Легенда о малом гарнизоне
...ужения красных подвергнет
обработке авиация, о чем уже было согласовано в
соответствующих инстанциях. После авиации наступал черед
ортнеровского батальона. Хорошо: в четыре авиация, следом на
красных бросаются мои овечки; все понятно, где-то самое
позднее к пяти мы должны с этим покончить. Но почему дают срок
с запасом - целых четыре часа! Значит, считают возможным, что
мы сразу дот не захватим и придется повторить атаку, и на
этот-то случай нам и придают батарею гауптмана В. Клюге -
четыре 76-миллиметровые пушки? Сотни танков, десятки орудий
ничего не смогли сделать, а эти четыре пушчонки должны
проложить нам дорогу, чтобы не позже 9.00 я мог доложить о
победе?
- Могу я узнать, оберст, кто это гауптман В. Клюге? -
спросил Иоахим Ортнер, чтобы выгадать время на раздумье.
Приказ застал его врасплох. Конечно же, он и виду не
подал, внешне был деловит и сдержан, но в мозгу его вертелась
карусель: мысли возникали вдруг, на мгновение, и тут же
исчезали, уступали место другим, заслонялись третьими, часто
совершенно противоположными. "Хладнокровие, прежде всего
хладнокровие, Иоахим", - приказал себе Ортнер, но его уже
понесло, все исчезло, все мысли, все предметы вокруг, и эта
гуцульская хата, посреди которой он разговаривает со своим
оберстом, - и она исчезла тоже, остался только кончик
плебейского носа господина оберста, лишь кончик носа, который
господин оберст в раздумье почесывает своим плебейским
наборным мундштуком.
- Гауптман Вилли Клюге - лучший артиллерийский офицер в
приданном полку дивизионе...
Голос уплывает в сторону, скользит мимо сознания. Майор
Иоахим Ортнер смотрит, как шевелятся жесткие губы герра
оберста, а твердит себе: "Не паниковать... не паниковать..."
Он повторяет это снова и снова, пока в голове не становится
пусто, совсем чисто, и по этому белому - четкая надпись:
"хладнокровие". Хорошо. Пока шевелятся губы, можно подумать,
взвесить все про и контра... Конечно же, риск велик; но, с
другой стороны, чем труднее победа, тем больше честь. "Но имею
ли я право рисковать? - думал майор Иоахим Ортнер и отвечал
себе: - Да, имею; но в небольших пределах. Я не рвусь в герои
- мне важен послужной список. Понимает ли это полковник? А
вдруг ему еще не успели сообщить о дяде? Случая не было - и
генерал не сказал. А тот хочет унизить меня хотя бы ценой
поражения, да и приятелей своих жалеет - вот и подставляет под
удар меня... А может, и сказали, но у него на будущее есть
хорошая отговорка: мол, считал, что дело верное, прекрасная
возможность отличиться... А что, если ему сейчас сказать о дяде?
Или извиниться, сослаться на какую-нибудь мелочь и
позвонить прямо отсюда... Но как дядя посмотрит на это? А
вдруг у них с полковником все уже согласовано и договорено.
Хорош я буду в глазах дяди... Да и этот плебей пустит потом в
полку обо мне такой анекдот... Да что в полку - вся армия
будет хохотать, а это смерть карьере, ничем не загладишь,
ничем не искупишь... Но я ведь не трус, я только не хочу
напрасно рисковать, из-за того лишь, что полковнику вовремя не
сказали... А если сказали?.."
Он вглядывался в невозмутимое лицо командира полка, но не
прочел на нем ничего - ни утешительного, ни настораживающего.
Так в смятении чувств он и покинул штаб и потом терзался всю
дорогу: колонна шла, разрывая непроглядную ночь полными
фарами, по совершенно пустынному шоссе, непривычно пустынному
шоссе - майор Иоахим Ортнер уже и не помнил, когда видел
подобную дорогу пустынной в последний раз... много, много лет
назад...
Начальник штаба попавшей в засаду механизированной дивизии
- полковник с воспаленными глазами, с гордой посадкой седой
головы, с отчетливым прусским выговором и прусской же фамилией
(перед нею стояло "фон" - вот и все, что запомнилось Иоахиму
Ортнеру; фамилия этого полковника сразу как-то не осела в
памяти, а потом оказалось, что Иоахим Ортнер ее забыл) -
поджидал его на краю шоссе в своем бежевом "опель-капитане".
До злосчастного холма оставалось три километра. Полковник
предложил Иоахиму Ортнеру перебраться к нему в "опель", и там
при ярком свете потолочного плафона объяснил обстановку
сначала по карте, а потом взял лист великолепной слоновой
бумаги и мягким, почти пастельным карандашом уверенно начертил
схему: вот это холм, здесь река, шоссе, старица, болото; здесь
огневые точки красных; возьмите, господин майор, вам на первое
время пригодится... Он объяснил, как действовала дивизия, и по
тому, какие при этом упоминал детали,другой на его месте
наверняка бы опустил их из-за ложного понимания чести - было
ясно, что он всей душою хочет быть полезным своему молодому
товарищу по оружию. Майору Иоахиму Ортнеру было хорошо с ним.
Они были одного круга люди; он видел, что и полковник это
сразу понял и рад этому: они узнали друг друга, признали друг
в друге себе подобных, и оттого, что и другой тебя признал,
получали какое-то особое удовольствие.
Впрочем, беседа заняла у них минут десять, не больше.
Напоследок Иоахим Ортнер едва удержался, чтобы не спросить,
как полковник порекомендует ему действовать. Но что тот мог
посоветовать? Если б он знал радикальное средство, дот давно
был бы взят.
Но полковник понимал, о чем тот думает, чего ждет.
- Мне жаль, что я вас оставляю в столь сложном положении и
даже советом помочь не могу, - сказал полковник. - Но вас я не
жалею, и вы не жалейте себя. Не вы, так кто-нибудь другой. Мы
солдаты и обязаны исполнить свой долг до конца... Но не
делайте этого за чужой счет. Боже мой, этот дот будет взят,
конечно же, иначе быть не может, но сколько немецких жизней он
уже унес и сколько еще унесет!.. Помните это, господин майор.
Прощайте!
Следует отдать должное майору Иоахиму Ортнеру. Едва он
остался визави с противником, сомнения и страхи покинули
сердце. Но это не было результатом какой-либо природной
реакции, скажем, отчаяния, когда организм в целях
самосохранения совсем "выключает" работающую на пределе
психику. Напротив, сейчас это состояние зависело только от его
воли; и когда он приказал себе, что должен быть спокойным,
сосредоточенным и уверенным, причем уверенным не только для
других, но и для себя тоже, то есть уверенным на самом деле,
потому что и от этого зависел успех, - он именно таким и стал.
В конце концов это была его работа, которой он посвятил
жизнь, которую изучал всю жизнь: наконец работа, в которой он
был мастером, причем очень неплохим, во всяком случае не
заурядным. А раз так, значит, как человек неглупый, он был
готов не только к успехам, но и к превратностям судьбы.
Он понимал: ему предстояло жестокое испытание. И уму его,
и знаниям, но прежде всего силам его души.
Скажем сразу: майор Иоахим Ортнер к этому испытанию был
готов.
И, преодолев внутреннюю неустойчивость, он явился к своим
подчиненным (они не без причины внимательно наблюдали каждый
его шаг) в привычной для них личине уверенного в себе,
решительного и грамотного офицера. Майор не стал обходить
позицию; во тьме украинской ночи это было бессмысленно. Он
вызвал и точно показал по карте, где какой роте надлежит
стоять, от и до. "Остальное - ваша печаль, господа. В детали я
не вмешиваюсь". Гауптман В. Клюге получил еще больше свободы:
"Где ставить пушки - решайте сами, господин гауптман.
Единственное пожелание: хорошо бы, - если понадобится,
разумеется - чтобы батарея могла обстреливать огневые точки
русских прямой наводкой". - "Яволь, господин майор". -
"Позвольте пожелать вам доброй ночи, господа".
И он действительно отправился спать в свою низкую
одноместную походную палатку, которую успели разбить в
кустарнике ординарцы, на резиновом матраце, который ему
предупредительно надули не очень туго. И спал три часа. Без
четверти четыре он сам проснулся, как по будильнику (своим
великолепно тренированным чувством времени майор Иоахим Ортнер
не щеголял, но гордился); кипяток для бритья уже шумел на
спиртовке; и, когда точно в четыре в небе появились обещанные
"фокке-вульфы", майор уже был гладко выбрит и допивал свой
утренний кофе.
О предстоящем бое он старался не думать. Это было
непросто, но совершенно необходимо, поскольку, во-первых, не
стоило обольщаться надеждами на легкий успех, а переживать
только еще возможную неудачу глупо; во-вторых, командир роты,
которой надлежало первой идти в атаку, узнал об этом еще три
часа назад от самого майора, так что обязан был соответственно
подготовить людей; к тому же начальник штаба (он сразу сел
воплощать диспозицию в форме детального приказа) не даст ему
спуску, если что пойдет не по писаному; в-третьих, следовало
поберечь нервы.
Поэтому все пятнадцать минут он предавался несколько
абстрактным размышлениям, в центре которых был гауптман Вилли
Клюге. Тема подвернулась случайно. Вокруг палатки хватало
шумов: тягачи ворчали, слышался металлический стук, голоса
солдат; это не мешало спать, и все-таки Иоахим Ортнер даже
сквозь сон различал голос гауптмана, видимо, потому, что голос
был знакомый: он же назойливо зудел где-то рядом, за кустами,
и после того, как майор проснулся.
Иоахим Ортнер не вникал в смысл слов. Ни к чему. Если б
это был Ницше или Сенека - куда ни шло. А Клюге был ему
скучен. Он не понравился майору сразу, с первого взгляда,
когда майор увидел его - маленького, рыжего, конопатого, с
самоуверенной ухмылкой человека, считающего, что знает себе
цену я поэтому может держаться с тобой запанибрата. Иоахим
Ортнер сидел рядом с водителем в кабине грузовика, а гауптман
стоял возле открытой дверцы; разница в уровнях была не так уж
и велика, но то ли лампочка в кабине была тусклой, то ли рамка
двери как-то по-особенному стягивала перспективу, только
создавалось впечатление, что В. Клюге совсем маленький человек
и стоит где-то далеко-далеко внизу. Возможно, это впечатление
на лице Иоахима Ортнера оказалось написанным отчетливо, и В.
Клюге его прочел, а может, снизу все виделось гауптману
чрезмерно крупным, и это его нервировало; во всяком случае, он
попытался задрать ногу и встать на приступку автомашины, однако
это не получилось ни с первой, ни со второй попытки, и
майор даже заподозрил, что В. Клюге немножко пьян, так что,
когда тот весь напрягся и, неестественно улыбаясь, готов был
вот-вот предпринять третью попытку, Иоахим Ортнер не выдержал
и сострил:
- Будьте выше этого, герр гауптман.
Но тот не принял шутки: может, не понял, а скорее всего не
захотел понимать. Его лицо потемнело от прилившей крови, а
когда она схлынула, по выражению его глаз майор понял, что в
лице этого плебея имеет еще одного непримиримого врага.
Гауптман перестал задирать ногу и нервно поглядывал по
сторонам, давая понять, что беседа ему надоела и майор ему
скучен, а сам он, В. Клюге, крупнокалиберный идиот: какого
черта он гнал своих людей, гнал машины сквозь ночь? Чтобы вместо
благодарности услышать от этого недоноска с неестественно
правильным прусским выговором шуточки в свой адрес?
Иоахим Ортнер отпустил гауптмана с легкой душой. "Пусть
злится, - думал он. - Мне он не может ни помешать, ни
навредить. Слишком мал. А в бою... Кто спорит, может статься
так, что от действий В. Клюге в бою будет зависеть многое. Но
в бою ему придется защищать свою жизнь... и честь, если она у
таких, как В. Клюге, имеется. Спаси господь его душу, если он
со мной попытается хитрить".
Все же в этих рассуждениях была не вся истина. А главной
подоплекой был печальный факт - это майор разглядел сразу -
что В. Клюге определенно не ариец. Документы, конечно, у него
в порядке. Но в жилах наверняка немало иудейской крови.
Правда, такое не докажешь. Они проныры из проныр; уж если
закопались, сколько ни рой - пустая трата времени; дна не
найдешь. Но ведь по роже видно, что жид!..
И вот сейчас майор думал об этом снова. "Ну, и полк, -
думал он. - Их что, нарочно подбирали? - скопище плебеев.
Помилуй бог, да ведь если пробудешь среди них достаточно
долго, глядишь, и сам станешь на них походить. Притворство
даром не дается. Впрочем, разве я притворялся? Нет. Ни с
полковником, ни с гауптманом. Притворство было бы напрасным. Я
никакой не актер, а они оказались на удивление
проницательными, эти плебеи. Что ж, тем лучше. Нас
объединяет... Что нас объединяет - дело? Нет. Скорее - судьба.
Прекрасно. Будем деловиты и официально любезны. На минуту наши
дороги пересеклись, даст бог, разбегутся в бесконечность.
Прекрасно!"
- Герр майор. - Адъютант вырос перед ним, неловко закрыв
своей длинной фигурой и холм и даже "фокке-вульфы" над ним. -
Начальник штаба имеет честь пригласить вас на командный пункт.
- Прекрасно, - сказал майор Иоахим Ортнер. - Как первая
рота?
- На исходном рубеже, герр майор.
- Прекрасно. - Иоахим Ортнер пригубил кофе. За весь
разговор он не улыбнулся ни разу. Ни к чему. - Передайте:
пусть начинают. Я сейчас подойду.
17
Первая атака получилась самой удачной. Если б она еще
достигла цели!..
Рота развернулась в цепь и пошла к холму почти
одновременно с тем, как упали первые бомбы. Насчет калибра
бомб уговору не было, но майор Иоахим Ортнер надеялся, что
летчики знают о характере цели и воспользуются, по меньшей мере,
стокилограммовыми. Это было немаловажно и с точки зрения
психологии. Взрыв стокилограммовой бомбы - достаточно
эффектное зрелище: оно бодрит солдат, придает им уверенности.
Майор помнил еще по Испании: когда идешь в атаку на позиции,
которые у тебя на глазах обрабатывают тяжелыми бомбами, хоть и
знаешь, чем это всегда кончается, всякий раз создается
впечатление, что уж теперь-то дело предстоит плевое: дойти и
занять опустошенные смертью позиции. Правда, сколько он
помнил, на их участке фронта такого не бывало ни разу. Но в
этом очередной раз убеждаешься лишь за полторы-две сотни
метров до перерытых и засыпанных рыхлой землей окопов
противника.
"Фокке-вульфы" не торопились. Они медленно кружили высоко
в небе; издали могло показаться, что они и не заняты ничем;
однако холм под ними зарастал взрывами, извергал в небо дым и
землю; бомбы ложились на вершину почти непрерывно и, кажется,
почти ни одна не упала в стороне, на склон. Это была не только
добросовестная, но и классная работа.
А потом произошло то, что майор уже знал из рассказов
начальника штаба механизированной дивизии. Когда до вершины
осталось около ста метров, по роте одновременно ударили два
крупнокалиберных пулемета; правда, один не из бронеколпака,
как ожидали, а из-под раскуроченного танка. Если это сюрприз,
подумал Иоахим Ортнер, следя за боем в бинокль, то он не бог
весть какой важный. Уязвимая позиция. Клюге выковыряет их
из-под танка четырьмя-пятью снарядами. Если только он
действительно так хорош, как его продавал герр оберст.
Рота майору понравилась. Хоть как зелены были эти солдаты,
они все же не сдались сразу; они лезли и лезли; их хватило еще
на полста метров, а для этого нужно огромное мужество. Но
потом пошло уж вовсе ничем не закрытое пространство. Лейтенант
попытался поднять их еще раз, да за ним уже следили, видать по
всему; на колени встать ему дали; он осмелел, еще приподнялся,
может, не соображал уже ничего со страху - и тут в него
впились одновременно оба пулемета. В первое же мгновение ему
оторвало правую руку и он завертелся на месте, как юла,
подхлестываемая кнутиком. Что с ним дальше было, Иоахим Ортнер
смотреть не стал. Зрелище не из самых приятных. Оно может быть
поучительным, если видишь его впервые, но майору случалось
наблюдать штуки и почище этой. Он опустил бинокль и вздохнул.
Хотя именно с этим лейтенантом он разговаривал чуть дольше
других, обсуждая план атаки, а значит, успел его в какой-то
степени узнать, - смерть его, как знакомого человека, совсем
не задела Иоахима Ортнера. Но для майора это была потеря.
Атака захлебнулась; в следующую атаку роту придется кому-то
вести, а у него офицеров не так уж много...
Что касается провала атаки, майор Иоахим Ортнер воспринял
это со спокойствием, удивившим его самого. Случилось то, чего
он ждал; он знал, что именно так и будет. Он знал это с той
самой минуты, когда сегодня, едва проснувшись, в первый раз
увидел холм. Все атаки ни к чему, думал он. Все они бред и
несусветная глупость. Но их придется повторять снова и снова,
пока что-нибудь не произойдет или пока его не осенит гений и
он не найдет какое-то особенное решение.
Он чуть было не приказал дать ракету об отходе, но увидел,
как бежит рота, и передумал. Бегство происходило в тишине:
едва стало ясно, что атаке конец, как пулеметы замолчали. Это
было необычно. Все-таки крупнокалиберный при удачном попадании
и в километре убивает наповал. Но тут же майор догадался, что
противник бережет патроны. Что ж, это можно понять.
Он стал думать о ключе второй атаки, когда со стороны
холма послышалась редкая автоматно-пулеметная стрельба. На
мгновение дрогнуло сердце Иоахима Ортнера: неужели?! Резко
обернулся. И без бинокля было видно, как на вершине дота
красный укрепляет сорванный бомбой флаг. Видать, кто-то из
оставшихся за камнями автоматчиков, скорее всего раненый,
попытался его обстрелять, но из этого ничего не вышло.
Пулеметы ответили сразу. А красный неторопливо закончил свое
дело и ушел в дот.
Ближе к окопам рота перестала бежать. Не то чтобы к ней
вернулось достоинство, но солдаты поняли, что опасность им не
угрожает; они успокоились и шли небольшими группами: потные,
возбужденные, - обсуждали атаку. Иоахим Ортнер приказал
отвести их в тыл, в небольшой овражек. Он знал, что сейчас
пошлет их в атаку снова, именно их; но просто повторить атаку,
не разнообразя средства и приемы, ему было противно. Это
унижало его прежде всего в его собственных глазах. Война - это
поединок интеллектов; потом уже включались такие факторы, как
воля, случай, характер нации... Кстати, что он знал о русских?
Да, по сути, ничего конкретного. Их литературы он не читал,
личных контактов с русскими не позволял себе вполне
сознательно; а россказням о них он не верил в силу
аналитического склада ума.
Он выбрался из КП и прошел между кустами, поглядывая на
холм. Идей не было. Ну что ж... Он повернул назад и
неторопливо зашагал вдоль траншеи. Солдаты уже разделись до
пояса - работа грела. Завидев командира, они вытягивались и
смотрели на него пытливо и с надеждой. Он это отмечал, но его
это не трогало. Он глядел мимо и сквозь них, поскольку всегда
был убежден, что офицер для рядовых должен быть существом
высшим; наравне с богом, только безусловней: бога можно
игнорировать, а офицера - никогда; ведь одно его слово может
опрокинуть твою судьбу.
Траншея вывела его прямо к овражку. Командир второго
взвода - и по внешнему виду и по выговору силезец, - подал
команду, и рота поднялась. Быстро, как и положено. "Слава
богу, - подумал Иоахим Ортнер, - эти молокососы не совсем
барахло, если после такой паршивой атаки красные не смогли
раскрутить в них гайки".
Силезец остался единственным офицером в роте. Майор отвел
его в сторону и попытался вытянуть из него хоть что-нибудь. Но
если он и так производил впечатление человека недалекого, то
известие, что ему сейчас придется вести роту в повторную
атаку, оглушило его настолько, что он вообще утратил
способность соображать; мало того, готов был разреветься. "Лет
девятнадцать, только из училища, что с него возьмешь", - с досадой
подумал майор и сказал сквозь зубы:
- Возьмите себя в руки. Вы же офицер!
И пошел к солдатам.
Это было не так легко для него: взять о ними простецкий,
демократический тон. Но он решил, что именно сейчас и именно с
этими можно. Он постарался вспомнить, как это делают другие, и
говорил им: "Ну, парни, пошевелите мозгами, черт побери: вы
наступали колоссально, я видел, мужества вам не занимать; я
представлю к Железному кресту того, кто взорвет дот; он будет
взорван сегодня, но придумайте что-нибудь, ведь вы побывали
наверху, как перехитрить этих красных; это же последнее дело -
в лоб лезть на пулеметы..."
Воодушевить солдат он смог - не столько словами, сколько
артистизмом и волей своей, - однако толку и здесь не добился.
Все в один голос говорили, что дот по зубам лишь авиации,
хотя, расспросив их подробнее, майор понял, что самого дота
вблизи никто не видал: едва ударили пулеметы, как дот - слава
богу, так ни разу и не подавший голоса, - перестал для них
существовать.
- Они правы, - сказал силезец. Он одолел первый приступ
отчаяния и тогда вдруг осознал, сделал приятное открытие: а
ведь он уже ротный! Он пока жив, и почему б ему дальше не
уцелеть, вполне возможно! И если кому-то из его солдат
достанется Железный крест, то уж ему-то тем более. "А роту у
меня, точно, не заберут, конечно, не заберут, если я возьму
этот проклятый дот, а я возьму его, будь я проклят; клянусь,
что возьму, я это чувствую, знаю, и эти русские ничего со мной
не смогут сделать - пусть они установят там хоть десять
пулеметов, хоть сто; раз мне судьба взорвать их - я их взорву,
и тогда все будет моим: ордена! звания! деньги! женщины!
карьера!.."
Его колотила нервная дрожь, и он, словно в раздумье,
придержал рукой свой подбородок, потому что подбородок плясал
и клацали зубы - слова невозможно произнести. Он содрогался от
нетерпения. Он готов был хоть сейчас, сию минуту выхватить
свой "вальтер" и с криком "А-а-а-а!.." побежать, броситься на
этот холм, врезаться в него - напрямик, напролом, разрыть,
разметать, не глядя, всех подряд... всех подряд...
- Пока... не подавим пулеметы... - с трудом говорил
силезец, словно в раздумье придерживая челюсть, а левой рукой
живо жестикулируя, - нам туда... нечего соваться, герр майор.
- При этом майор покосился в сторону и чуть повернулся, по
мере сил прикрывая его от взоров солдат. - Пока не подавим
пулеметы... Эти пулеметы... прямо как дьяволы, герр майор...
Вы же понимаете... когда перекрестный огонь - от него не
спрячешься...
- Очень жаль, - сказал Иоахим Ортнер. - Очень жаль, что вы
не знаете, как подступиться к ним. - Он поглядел на часы. -
Атаку начнете ровно в шесть.
- Слушаюсь... герр майор.
- Взрывчатку, конечно, всю побросали там? - Иоахим Ортнер
кивнул в сторону холма.
- ...Так точно, герр майор.
- Назначьте новых пять групп. По три человека. Да, по три
- это как раз достаточно. Пусть они прежде всего имеют в виду
взрывчатку. Иначе ваш пыл будет бессмысленным.
- Так точно... герр майор...
- Батарея будет бить по пулеметам. Это все, чем могу
помочь. Кстати, почему б вам не пропустить сейчас стаканчик
коньяку? Утро свежее.
- Слушаюсь, герр майор... Разрешите... дать и моим парням?
- Конечно. Все, что положено роте - полному составу,
естественно, - выдайте им сразу.
Он отдал честь и пошел к себе на КП.
Без десяти пять. До атаки целых семьдесят минут. Иоахим
Ортнер собирался употребить их с толком. Ему очень хотелось
понять, с кем он имеет дело. Он велел, чтобы позвали
фельдшера, и, когда лейтенант примчался (к счастью для него,
он не носил очков, чем подкупил майора; майор терпеть не мог
очкариков, тем более в армии), приказал выслать к холму две
пары санитаров с носилками, дав каждой паре по белому флажку с
красным крестом.
- Помилуйте, герр майор, да их просто перестреляют! -
изумился фельдшер.
- Может быть, - меланхолически кивнул Иоахим Ортнер, - а
может быть, и нет.
- Но ведь это... Это уже пятьдесят лет никто не соблюдает!
Еще с прошлой войны. Да и флажков таких у нас нету.
- Сделайте. И чтобы через пять минут, - майор поглядел на
часы, - я видел, как санитары бегут к холму. Слышите? - только
бегом. У нас мало времени. К тому же там умирают их
товарищи!..
- Слушаюсь, герр майор.
- В утешение им скажите: при первом же выстреле в их
сторону приказ теряет силу.
Эксперимент дал отвратительные результаты: по санитарам
русские не стреляли. И если в первой экспедиции санитары
подобрали кого попало и тут же припустили назад, то во второй
они уже выбирали именно тех, кому помощь нужна прежде всего, а
перед третьей парой перевязали вообще всех раненых на склоне,
причем осмелели настолько, что осмотрели и тех, что добежали
почти до самых пулеметов, но среди них живых не было ни
одного.
"Дело плохо, - думал Иоахим Ортнер. - Выходит, это
идеалисты. А идеалиста победить невозможно. Его можно только
убить".
Он предпочел бы даже фанатиков. Фанатизм слеп - и его не
сложно одурачить; он предельно напряжен - значит, найди
критическую точку, и он сломается от легкого удара. Но
фанатики расстреляли бы санитаров, не задумываясь...
Вторая атака вышла нескладной. Хотя майор и так не много
от нее ожидал. А что выиграл? - время, которым не знал, как
воспользоваться. И цену пришлось заплатить непомерную.
Рота поднялась и пошла к холму в полной тишине. Цепь была
редкая и не производила впечатления силы. Но что-то необычное
все же таилось в этом зрелище; оно создало н
...Закладка в соц.сетях
