Жанр: Драма
Избранное
...ень для меня удобная, - будто ты жертва,
прикованная цепью ко мне, уже не имеющему на тебя никаких прав. И ты
безропотно, по собственной воле обрекла себя на такую участь. И не к тебе ли
самой относилось сияние, промелькнувшее на твоем лице, когда из серьезного
оно стало улыбающимся? Значит, как только тебе вздумается, в любую минуту ты
можешь покинуть меня. Но представляешь ли ты себе, как это страшно для меня?
У тебя есть тысяча выражений лица - у меня ни одного. Но стоило мне
вспомнить, что под кимоно у тебя тело и кожа неповторимой эластичности,
неповторимой температуры, я начинал серьезно думать о том, что конца моим
мучениям не будет до тех пор, пока я не проткну твое тело огромной иглой -
даже если это лишит тебя жизни - и не превращу тебя в экспонат коллекции.
И все это потому, что внутри меня терзали друг друга стремление
восстановить тропинку между нами и мстительность, заставляющая желать твоего
уничтожения. В конце концов я уже не мог различить, где одно чувство, где
другое, и поза - стрела моего лука всегда направлена на тебя - стала
привычной, повседневной, а потом в моем сознании неожиданно высветилось лицо
охотника.
Лицо охотника не может принадлежать к "гармоничному, интровертному
типу". С таким лицом я либо превращусь в друга пичужек, либо, в противном
случае, в добычу диких зверей. В таких условиях решение мое не только не
представлялось неожиданным, но, можно сказать, было неизбежным. Может быть,
потому, что я был ослеплен двойственным характером маски - отрицание лица и
одновременно создание нового лица - и упустил из виду основное: даже это
ослепление есть одна из форм действия, - может быть, поэтому неминуемым для
меня оказался такой кружный путь.
Существуют "мнимые числа". Странные числа, которые при возведении в
квадрат превращаются в отрицательные. В маске тоже есть нечто схожее с ними:
наложить на маску маску - то же самое, что не надевать ее вовсе.
¶x x x§
Стоило лишь выбрать тип - остальное было просто. Одних фотографий,
собранных в материалах по моделированию лица, я просмотрел шестьдесят
восемь, и больше половины из них принадлежало к "типу лиц, выдающихся вперед
у носа". Все было готово, даже более чем готово.
Я решил немедленно приступить к работе. Под руками у меня никаких
образцов не было, но я попытался рисовать в своем воображении лица, как
картину, написанную невидимой краской, накладывая слой за слоем и так на
ощупь определяя каждый раз, какое впечатление производят они на тебя. Прежде
всего на слепке из сурьмы я замазал вспененной древесной смолой все места,
изъеденные пиявками. Сверху вместо глины, следуя линиям Лангера, я стал слой
за слоем в определенном направлении накладывать тонкие пластиковые ленты.
Благодаря полугодовой тренировке мои пальцы, точно пальцы часовщика, на
ощупь чувствующие искривление волоска маятника, разбирались в мельчайших
деталях лица. Цвет лица я подбирал по цвету кожи у запястья. Чтобы виски и
подбородок были светлее, я использовал материал с добавлением небольшого
количества двуокиси титана, чтобы щеки были розоваты, добавлял в материал
красный кадмий. По мере приближения к поверхности я все осторожнее
использовал красящие вещества, особенно большое искусство потребовалось,
чтобы легким, сероватым налетом у ноздрей естественно передать возраст.
Наконец растопленной древесной смолой я залил прозрачный слой - тонкую
пленку, содержащую флуоресцирующие вещества и имеющую коэффициент
преломления света, близкий кератину, на котором была воспроизведена
поверхность купленной мной кожи. Затем на очень короткое время я подверг
полученную оболочку действию пара под большим давлением, и она натянулась и
застыла, как влитая. Морщин пока не было, и поэтому она была гладкой, не
имеющей выражения. Но все равно создавалось впечатление, будто это нечто
живое, только что содранное с живого человека.
(Пока мне удалось добиться этого, прошло двадцать два или, кажется,
двадцать три дня.)
Следующая проблема: что делать с границей соединения маски с кожей. На
лбу ее удастся прикрыть волосами. (К счастью, волос у меня больше чем
достаточно, и они немного вьются.) Вокруг глаз, если сделать побольше мелких
морщин, наложить посильнее краску и надеть очки, никто ничего не заметит.
Губы можно будет заправить внутрь, а края закрепить на деснах. Ноздри
удастся соединить с более твердыми трубками и ввести трубки внутрь.
Некоторые затруднения вызывал участок у подбородка. Выход был только один.
Скрыть его бородой.
Вырвав из головы и отобрав наиболее тонкие волосы, я втыкал, стараясь
сохранить направление и угол, волосок за волоском, по двадцать пять -
тридцать штук на каждый квадратный сантиметр маски. Закончилась и эта работа
- она одна потребовала двадцать дней, - но меня еще мучило чувство
психологического протеста. В прошлом веке борода была обычным явлением, но
сейчас, что ни говори, это несколько претенциозно. К примеру, стоит мне
услышать слово "борода", и, как это ни прискорбно, оно ассоциируется с
постовым полицейским у вокзала, ты его помнишь?
Все существующие бороды не ограничиваются, конечно, бородами бандитов
или героев. Есть бороды различных типов. Есть бороды пророков, бороды
европейских аристократов. Есть бороды Кастро, есть, не знаю, как они
называются, чрезвычайно современные бороды, которые любит носить молодежь,
корчащая из себя людей искусства. Хотя и трудно избежать несколько
экстравагантного вида, когда ты с бородой и в темных очках, но поскольку
другого выхода у меня не было, нужно было только постараться сделать все так
искусно, чтобы она не производила неприятного впечатления.
Ты все видела и все знаешь сама, и вряд ли нужно снова говорить о том,
насколько успешной оказалась моя работа. Мне самому не хотелось ее
оценивать, и не было у меня какого-либо другого плана, чтобы сделать ее
по-иному - то, что получилось, удовлетворяло меня. Правда, некоторых
угрызений совести я не мог избежать, но...
¶x x x§
Нет, я случайно обронил слова "некоторые угрызения совести", но если
вдуматься, в них действительно заключается глубокий смысл. Мысли мои еще не
отлились в слова, были совсем неясными, и это вызывало какое-то неприятное
чувство, будто вскочил прыщик на языке, начинавший саднить, стоило открыть
рот, - чувство, предостерегавшее меня: не занимайся пустой болтовней...
В ту ночь, когда я закончил наконец бороду, на большом пальце правой
руки пинцет оставил кровавую мозоль. Боль, от которой я весь взмок,
угольками горела внутри глаз. Сколько я их ни вытирал, вновь и вновь
выступали слезы, липкие, как разбавленный мед, и глаза туманились, как
грязные оконные стекла. Когда я поднялся, чтобы пойти в ванную умыться, уже
забрезжил рассвет - я и не заметил, как прошла ночь. Невольно зажмурившись
от ярких бликов утреннего солнца, рассеченных оконным переплетом, я
неожиданно испытал стыд, чувство, уже однажды пронзившее мой мозг.
Я вспомнил сон, который видел однажды. Это был сон, похожий на старый
немой фильм, начинавшийся с очень милой сцены: однажды в конце лета или
самом начале осени я - мне было тогда лет десять, а может, и меньше -
рассеянно следил за тем, как возвратившийся с работы отец снимает в передней
ботинки. Но вдруг мир рушится. Возвратился еще один отец. И этот отец, как
ни странно, тот же самый человек, что и прежний отец, - другая у него только
шляпа. У старого отца - соломенная шляпа, у нового - мягкая, фетровая.
Увидев отца в соломенной шляпе, отец в мягкой шляпе с презрением посмотрел
на него и преувеличенно резким жестом показал ему, что тот ошибся адресом.
Тогда тот, что был в соломенной шляпе, в полной растерянности, со снятым
ботинком в руке, грустно улыбнувшись, чуть не бегом выскочил из дома. Сердце
разрывалось у меня в груди, когда я, совсем еще ребенок, смотрел ему
вслед... Тут фильм оборвался. И после него остался лишь горький осадок.
Сон можно было бы счесть детской реакцией на смену времен года... Но
если бы дело было только в этом, разве сохранились бы в течение десятилетий
так ясно и отчетливо все ощущения, испытанные мной тогда? Едва ли. Две
шляпы, которые я увидел, были чем-то иным. Может быть, символом лжи,
недопустимой в отношениях между людьми... Точно можно сказать лишь одно:
смена шляпы привела к тому, что доверие, которое я питал прежде к отцу,
оказалось полностью подорванным... Наверно, с тех пор я все время испытываю
стыд за отца.
Но сейчас позиции наши переменились. Теперь была моя очередь
оправдываться. Я рассматривал в зеркале покрывшие лицо багровые пиявки, и
это еще больше подстегнуло мое стремление поскорее сделать маску. Все равно
не я должен стыдиться. И если уж есть люди, у которых действительно должно
щемить сердце, то это скорее те, кто не признает, что может существовать
человек, не имеющий лица - его паспорта, - и этим заживо хоронят меня. Разве
не так?
Вновь настроившись агрессивно, я вернулся к маске. Бесстыдно обросшая
физиономия... физиономия с торчащим носом... в глаза бросается только ее
вызывающий вид. Создается неприятное впечатление, видимо, оттого, что
рассматриваешь отдельные части, - я прислонил маску к стене и, отойдя на
несколько шагов, стал рассматривать ее сквозь сложенные трубкой ладони. Я не
ощутил радости завершения работы, скорее испытывал чувство, похожее на
печаль, оттого, что это чужое лицо постепенно завладеет мной.
Наверно, это от переутомления, подбадривал я себя. Ведь так у меня
всегда бывало, когда я заканчивал большую работу. Радость завершения
испытывают только те, кто не несет никакой ответственности за результат
работы. Может быть, я еще бессознательно испытывал воздействие предвзятости,
касающейся лица. Сколько бы я ни боролся против обожествления лица, не было
никакой гарантии, что в глубине сознания не останутся корни этого зла. Так
люди, даже не верящие в привидения, все равно боятся темноты.
Тогда я решил любыми средствами загнать себя в работу. Чтобы
окончательно решить, что же представляет собой маска, попробую надеть ее.
Сначала я освободил Маску под ушами, оттянул у подбородка, снял с губ,
вытащил трубки из ноздрей и содрал ее со слепка. Она повисла мягким мешочком
для сухого льда. Потом в обратном порядке натянул ее на лицо. Технических
ошибок как будто не было. Как вещь, уже долго бывшая в носке, она точно
пришлась к лицу - стоявший в горле комок глотком провалился вниз.
Глянул в зеркало. На меня холодно смотрел незнакомый человек. Как я и
ожидал, нет ни черточки, которая бы напоминала меня. Полное перевоплощение.
И цвет, и эластичность, и полное ощущение вещественности кожи - в общем,
можно говорить об успехе. Но почему же тогда оно такое безжизненное? Может
быть, зеркало плохое... Или свет падает как-то неестественно... Я рывком
открыл ставни и впустил в комнату солнце.
Острые осколки лучей, вибрируя, как щупальца насекомых, проникли во все
уголки маски. Отчетливо всплыли на поверхности поры, мелкие повреждения,
даже разветвления мельчайших вен. И нигде невозможно было усмотреть дефекта.
Но где же тогда причина ощущения неудовлетворенности? Уж не в том ли, что
маска неподвижна и поэтому лишена выражения? Нечто напоминающее неприятное
до ужаса лицо покойника, нарумяненное под живое. Попробовать разве подвигать
каким-нибудь мускулом? Поскольку я еще не приготовил специального состава,
чтобы приклеивать маску к лицу - я собирался использовать что-нибудь вроде
клея для липкого пластыря, по менее концентрированного, - то точно
воспроизвести маской движения мускулов не смогу, видимо, единственное, что
мне удастся, - сделать это только в районе носа и рта, где маска прилегает к
лицу сравнительно плотно.
Прежде всего напряг углы рта и попробовал слегка растянуть их вправо и
влево. Прекрасно. Не зря я так внимательно отнесся к доставившей мне столько
хлопот анатомической проблеме - накладывал слой за слоем материал, имеющий
определенную направленность волокон. Воодушевившись, я решил теперь
попробовать улыбнуться по-настоящему. Но маска не хотела улыбаться. Только
чуть искривилась. И так странно искривилась, что я даже подумал, не
искривилось ли само зеркало. Сейчас в ней ощущалась смерть гораздо сильнее,
чем когда она была неподвижной. Я растерялся, мне показалось, что ниточка,
связывающая мои внутренности, оборвалась, и в груди стало пусто.
...Но я не хочу быть неправильно понятым. У меня ведь и в мыслях не
было становиться в трагическую позу, спекулировать своими горестями. Хорошо
ли, плохо ли, но это была маска, которую я сам себе выбрал. Лицо, к которому
я наконец пришел после многомесячных экспериментов. Если я недоволен, то
лучше самому и переделать по своему усмотрению. Но если вопрос не в том,
хорошо или плохо она сделана, что же мне тогда предпринять? Смогу ли я потом
безропотно признать, что это мое лицо, и безоговорочно принять его? И тогда
я почувствовал, что эта опустошенность, от которой я совсем пал духом, была
вызвана не столько растерянностью перед новым лицом, сколько безысходностью
исчезновения, будто я увидел, как мой собственный образ укрывается от меня
под шапкой-невидимкой. А если так, удастся ли мне, осуществить дальнейшие
планы?
Выражения лица напоминают годичные кольца, прочерченные жизнью, и,
может быть, напрасно я сразу же попытался засмеяться. Жизненные
обстоятельства вызывают повторение тех или иных выражений лица, и они
застывают, например, в виде морщин, в виде складок. Постоянно улыбающееся
лицо привыкает к естественной улыбке. И наоборот, сердитое лицо привыкает к
сердитому выражению. Но на моей маске, как на лице новорожденного, не
запечатлелось ни одного годичного кольца. Как бы ни улыбался ребенок, надев
лицо сорокалетнего, он будет похож на оборотня. Конечно! Обязательно!
Поэтому первое, что я включу в план после того, как укроюсь в своем убежище,
- приучить маску к морщинам. Если мне это удастся, маска станет мне родной и
удобной. Я, в общем, с самого начала предполагал нечто подобное, и поэтому
сейчас не было никаких оснований для отчаяния. Так, ловко подменив один
вопрос другим, я не только не обратил внимания на уколы совести, но,
наоборот, постепенно увязал все глубже и глубже.
¶x x x§
Ну вот, как будто я и подошел к убежищу в доме S., с которого начал
свои записки. Где же это я уклонился в сторону?.. Да, конечно, когда остался
один и начал разматывать бинты... Ну что ж, продолжу теперь с того самого
места.
Первое, чем я должен был заняться в своем убежище, - это, конечно,
приучить маску к морщинам. Никаких особых приспособлений не требовалось -
это была огромная, кропотливая работа, для которой нужно было собрать всю
свою волю, выдержку, внимательность.
Сначала я нанес на лицо клейкий состав. Маску следовало надевать с
носа. Я плотно вставил в ноздри трубки, прикрепил к деснам загубники маски,
затем, легонько похлопывая, плотно прижал ее к носу, щекам и подбородку,
внимательно следя за тем, чтобы нигде не было складок. Подождав, пока маска
пристанет к лицу, я стал прогревать ее инфракрасной лампой и, поддерживая
определенную температуру, повторял одно и то же мимическое движение.
Материал, из которого была сделана маска, имел такое свойство, что, когда он
нагревался выше определенной температуры, эластичность его резко снижалась и
поэтому в направлении, заранее приданном материалу, то есть вдоль линий
Лангера, естественно образовывались морщины, соответствующие тому или иному
выражению лица. заинтересованность - 16%
любопытство - 7%
согласие - 10%
удовлетворение - 12%
смех - 13%
отрицание - 6%
недовольство - 7%
отвращение - 6%
сомнение - 5%
недоумение - 6%
озабоченность - 3%
гнев - 9%
Я не считал, конечно, что можно удовлетвориться, разложив такое сложное
и деликатное явление, как выражение лица, только на эти основные элементы.
Но если смешивать их на палитре в разных комбинациях, удастся получить любые
оттенки. Как ты понимаешь, проценты указывают на частоту того или иного
выражения лица. Короче говоря, я вообразил себе человека такого типа, у
которого выражение эмоций протекает примерно в такой пропорции. Конечно,
если бы меня спросили, что принято мной за критерий, я затруднился бы сразу
ответить. Просто я поставил себя в положение соблазнителя и, представив себе
сцену, в которой я стою перед тобой, символизирующей других людей, взвешивал
одно выражение лица за другим. Как дурак, я все снова и снова то плакал, то
смеялся, то злился, и так до утра. Поэтому на следующий день я проснулся
только под вечер. Щели в ставнях пропускали лучи света, будто проходившие
сквозь красное стекло. Кажется, пошел долгожданный дождь. Но настроение
нисколько не улучшилось, усталость, терпкая, как настоявшийся чай, сковала
все тело. Особенно жгло и болело в висках. И не случайно. Больше десяти
часов я беспрерывно двигал мимическими мускулами.
Нужно еще сказать, что я не просто двигал мимическими мускулами, а до
предела напрягал нервы - когда смеялся, то смеялся по-настоящему, когда
злился, то злился по-настоящему.
Дело в том, что, пока я это делал, даже самое незначительное выражение
должно было глубоко врезаться в поверхность моего нового лица, как герб, не
терпящий никаких исправлений. И если бы я все время фальшиво улыбался, на
моей маске навсегда сохранилась бы печать лица, способного лишь на
искусственную улыбку. Поэтому, какими бы моментальными ни были отпечатки, я
не мог не относиться к ним со всей серьезностью, поскольку они будут
запечатлены маской как история моей жизни.
Я приготовил горячее полотенце и промассировал лицо. Пар проник в кожу.
Она воспалилась оттого, что инфракрасной лампой я стимулировал потовые
железы, а клейким составом забил поры. Это, несомненно, плохо повлияло и на
келоиды. Но ничего более страшного, чем то, что уже случилось, произойти не
могло, и вряд ли стоило проявлять излишнее беспокойство. Мертвому
безразлично, кремируют его или погребут.
В течение трех дней я повторял одно и то же в одном и том же порядке.
То, что нужно было исправить, я исправил, все пришло в норму, и на третий
день я решил сделать попытку поужинать в маске. Когда-нибудь я должен буду
столкнуться с такой необходимостью, и поэтому нет ничего лучше, как испытать
сейчас все на практике. Так создам же я условия самые что ни на есть
натуральные. После того как клейкий состав достаточно застыл, я взъерошил
волосы и прикрыл ими края маски, надел очки с затемненными стеклами, чтобы
граница маски вокруг век не бросалась в глаза, и вообще сделал все
приготовления, будто собирался выйти из дому.
Преодолевая искушение заглянуть в висевшее напротив меня зеркало, я
поставил на стол оставшиеся от вчерашнего ужина консервы и хлеб и,
представляя себя в ресторане или еще в каком-нибудь зале, где я ем вместе со
множеством людей, медленно поднял голову и взглянул в зеркало.
Тот тоже, конечно, поднял голову и посмотрел на меня. Потом, в такт
движению моего рта, начал жевать хлеб. Когда я ел суп, он тоже его ел. Наше
дыхание совпадало, и это выглядело очень естественно. Чужие губы и
притупившиеся нервы не позволяли по-настоящему почувствовать вкус пищи,
мешали жевать, но, если привыкнуть, можно об этом забыть, как забывают о
вставных зубах. Только вот из углов рта стекали капли слюны и соуса, и я
понял, что за этим нужно все время следить.
Вдруг он поднялся и подозрительно уставился на меня. В этот миг меня
охватило чувство какой-то удивительной гармонии - возбуждения, смешанного с
умиротворенностью. Появилась острота восприятия, я испытал опьянение, будто
принял слишком большую дозу снотворного и оно сразу начало действовать.
Может быть, моя скорлупа где-то треснула? Некоторое время мы смотрели друг
на друга - он улыбнулся первым, я улыбнулся в ответ, а потом, не встретив
никакого сопротивления, впился взглядом в его лицо. Мы мгновенно слились, и
я стал им. Не думаю, чтобы это лицо мне особенно нравилось, но вместе с тем
не похоже, чтобы и не нравилось, - во всяком случае, теперь я стал
чувствовать, мыслить этим лицом. Все шло настолько хорошо, что даже я сам,
прекрасно знавший о своей подделке, сомневался, существовала ли подобная
подделка на самом деле.
Действительно, очень уж все гладко. Не исключено, что потом возникнут
побочные явления оттого, что залпом хлебнул слишком много? Я отошел назад на
пять-шесть шагов и прищурился. Уловив момент, когда я выглядел особенно
неприятным, широко открыл глаза. Но лицо по-прежнему, с постоянством
камертона продолжало излучать все ту же улыбку. Вроде бы никакой ошибки. Как
ни считай, я, кажется, помолодел не меньше чем лет на пять.
Что ж тогда так беспокоило меня до вчерашнего дня? Может быть, и
резонерствовал я, будто не нужно особенно стесняться, будто кожа лица не
имеет никакого отношения к характеру человека, только потому, что сам был
скован предубеждением? По сравнению с обиталищем пиявок или маской из бинтов
теперешняя маска из синтетической смолы гораздо больше похожа на живое лицо.
Если первая - декоративная дверь, нарисованная на стене, то эту можно
сравнить с широко распахнутой дверью, через которую льется солнечное тепло.
Чьи-то шаги, которые, казалось, я слышу уже давно, становились все
громче, приближались. И когда они приблизились ко мне вплотную, оказалось,
что это мое сердце. Открытая дверь торопит меня.
Решено, выхожу! Через новое чужое лицо выхожу в мир новых чужих людей!
¶x x x§
Сердце учащенно билось. В душе моей боролись надежда и тревога, как у
ребенка, которому впервые разрешили одному ехать в поезде. Благодаря маске
все, конечно, изменится. Не только я - мир и тот предстанет в совершенно
новом одеянии. И унизительный стыд стал вскоре тонуть в водовороте надежд.
Постскриптум. Думаю, что должен признаться: в тот день я
принял большую дозу снотворного. Нет, не только в тот день. С
некоторых пор я делал это регулярно. Но не для того, как это может
показаться, чтобы парализовать тревогу. Цель была скорее иная:
снять ненужное раздражение и сохранить рационализм. Как я
неоднократно повторял, моя маска должна была прежде всего означать
борьбу с предвзятым мнением относительно лица. Я должен был все
время помнить о маске, будто управлял сложнейшей машиной.
И еще одно... Когда я принимал, смешав в нужной пропорции,
снотворное и успокоительное, то через несколько минут после того,
как начинало действовать лекарство, наступало удивительное
безмятежно-спокойное состояние, будто я смотрел внутрь самого себя
в телескоп. Я невольно избегал писать об этом, так как не был
убежден, что это не наркотическое опьянение, но сейчас мне
кажется, испытанное мной в течение тех нескольких минут ощущение
заключает смысл, гораздо более глубокий, чем я предполагал.
Например, нечто приближающее меня к сущности отношений между
людьми, которые объединены ложным символом, именуемым лицом...
Когда лекарство только начинало действовать, наступало
состояние, будто я споткнулся о камень. Какое-то мгновение тело
мое плыло в воздухе, и я испытывал легкое головокружение. Потом
ноздри начинал щекотать запах скошенной травы и сердце вырывалось
в далекие просторы. Нет, я выражаюсь, пожалуй, не совсем точно.
Неожиданно поток времени приостанавливался, я терял направление,
выплывал из потока. Выплывал не только я - все, кто летел вместе
со мной, рвали существовавшие прежде связи и рассылались в разные
стороны. Вырвавшись из потока, я испытывал чувство освобождения,
становился необыкновенно великодушным и, соглашаясь со всем,
повторял странное, поспешно сделанное заключение, что мое лицо
точь-в-точь как твое - тоже напоминает лицо Бодисатвы. Время,
когда я был абсолютно безразличен к тому, что именуется лицом,
длилось минут семь-восемь.
Похоже, что, когда поток времени на секунду замирал, я
преодолевал не только свои скопища пиявок, но и само лицо и
оказывался на другой стороне. Видимо, и в те минуты, когда я,
отбросив сомнения, проникал сквозь окно, именуемое лицом, в
человеческие отношения, передо мной, пусть на мгновения, мелькала
свобода, существование которой я не мог себе даже представить.
Видимо, я неожиданно для себя сталкивался со страшной
действительностью; все люди закрывают окно души маской из плоти и
прячут обитающие под ней пиявки. Может быть, благодаря потере лица
я смог подойти вплотную к другому, настоящему, а не нарисованному
на окне миру... Тогда испытываемое мной чувство освобождения -
правда. Тогда оно - не временный обман, приносимый наркотикам
...Закладка в соц.сетях
