Жанр: Документальная
Падение искусства
...рые слышит через покрытое снегом жнивье и замерзшую
красную пыль Джорджии.v
...да, что-то слегка беспокоило в том, что портрет душевного Вильяма Ли должен
обрисовывать сам Вильям Ли. Он подумал о развитии мозговых марионеток,
телепатической марионетки, которая настраивает вашу психику и говорит именно то,
что вы хотите услышать: LБосс, Вы душевны. Вы самый что ни на есть новожопый
пурпурномодный святой.v
Ли отложил карандаш и зевнул. Он поглядел на кровать.
LЯ сонный,v решил он. Он снял брюки, ботинки и лег на кровать, укрывшись
байковым одеялом. Они не чешутся. Он закрыл глаза. Картины неслись мимо,
волшебный фонарь джанка.
Когда, бывает, переберешь, такое ощущение, будто избыток дурмана кружится вокруг
да около, приковывает к постели, ощущение пасмурного, мертвого ужаса. Картины в
мозгу неуправляемые, черно-белые, без всяких эмоций, а неживая тяжесть наркотика
лежит в теле подобно вязкому, густому веществу.
Ребенок подошел к Ли и протянул к нему кровоточащую руку.
LКто это сделал?v спрашивал Ли. LЯ убью его. Кто это?v
Ребенок поманил его в темную комнату. Окровавленным обрубком пальца он указал на
Ли.
LНет! Нет!v завопил Ли и проснулся.
Он посмотрел на часы. Было почти восемь. Его мальчик мог прийти в любую минуту.
Ли порылся в комоде у кровати и нашел косяк. Он закурил его и откинулся на
кровать, ожидая Кики. От ганджи во рту был горький зеленый вкус. По всему телу
разлилось теплое покалывание. Ли заложил руки за голову, выпятив ребра и втянув
живот.
Ли было сорок лет, но тело его было сухощавым, как у подростка. Он опустил глаза
на свой живот, принявший форму дуги, начинающейся от грудной клетки. Джанк довел
его тело до состояния Lкожа да костиv. Ли чувствовал стенку своего желудка прямо
под кожей. Кожа белая и гладкая, он был почти прозрачный, как тропическая рыба,
с голубыми жилками в том месте, где выдавалась подвздошная кость.
Кики вошел и включил свет.
LСпите?v спросил он.
LНет, просто отдыхаем.v Ли встал и обвил Кики руками, заключив его в долгое,
крепкое объятие.
LВ чем дело, мистер Вильям?v сказал Кики, смеясь.
LНи в чем.v
Они присели на край кровати. Кики рассеянно гладил Ли по спине. Потом обернулся
и посмотрел на Ли.
LОчень худой,v сказал он. LВам надо есть больше.v
Ли втянул живот так, что почти дотронулся им до хребта. Кики засмеялся и провел
руками по ребрам Ли вниз к животу. Он положил большие пальцы на его хребет и
попытался заключить его живот в ладони. Он встал, снял с себя одежду и сел рядом
с Ли, лаская его с беспорядочной страстью.
Как и многие испанские мальчики, Кики не испытывал любви к женщинам. Для него
женщины существовали только ради секса. Он знал Ли уже несколько месяцев и
по-настоящему любил его, любил платонически. Ли был тактичен и великодушен, он
не просил Кики делать того, чего тот не хотел, оставляя занятия любовью на
подростковом уровне. Кики был вполне доволен таким положением вещей.
А Ли был вполне доволен Кики. Ему не нравилось заниматься поисками мальчиков.
Интерес к одному и тому же мальчику после нескольких встреч он не терял, не
будучи любителем беспорядочных связей. В Мексике он дважды в неделю спал с одним
и тем же в течение года. Тот мальчик был так похож на Кики, что мог бы сойти за
его брата. У обоих были прямые черные волосы, восточный облик и худощавое
гладкое тело. От обоих исходил дух приторной мужской девственности. Ли везде
встречал одинаковых людей, куда бы он ни попал.
Портреты LКафе Сентральv
Джонни-экскурсовод сидел перед LКафе Сентральv с миссис Мерримс и ее
шестнадцатилетним сыном. Миссис Мерримс путешествовала на страховую премию
своего мужа. Она была холеная и полноправная. Она составляла список того, что
надо купить и куда надо сходить. Джонни наклонился чуть вперед, обходительный и
изнывающий от услужливости.
Другие экскурсоводы курсировали мимо, как расстроенные акулы. Джонни по праву
заслужил их зависть. Его взгляд скользил вбок по худощавому телу мальчика,
которому так шли серые фланельки и спортивная рубашечка с открытым воротом.
Джонни облизал губы.
Ханс сидел за несколько столиков от него. Это был немец, поставлявший мальчиков
английским и американским гостям. У него был дом в туземном квартале ¬ кровать и
мальчик, два доллара за ночь. Правда, большинство его клиентов предпочитали
Lбыстрячокv. У Ханса были типично нордические черты, тяжелый костяк. Было что-то
черепообразное в его лице.
Мортон Кристи сидел рядом с Хансом. Мортон был патетическим имя-черкни и
на-столе-прибери. Ханс был единственным человеком в Танжере, способным терпеть
его дурацкую болтовню, его бесконечное нудное вранье о благосостоянии и
положении в обществе. В одной из его историй говорилось о двух тетках, живущих в
одном доме и не сказавших друг другу ни слова в течение двадцати лет.
LНо, понимаешь, дом такой огромный, что это было нетрудно, правда. У них у
каждой свой штат прислуги и свои отдельные домохозяйки.v
Ханс просто сидел и улыбался сквозь все эти россказни. LЭто же маленькая
девочка,v говаривал он в оправдание Мортону. LВы не должны на него напрягаться.v
На самом деле, Мортон выработал в себе за годы своего отщепенчества ¬ сидя то за
одним, то за другим столиком, отчаянно стараясь отсрочить хоть на секунду тот
момент, когда собеседник его пошлет, ¬ острейшее чутье на слухи и скандалы. Если
кого-то брали за жабры, Мортон всегда узнавал об этом первым. У него был нюх
именно на то, что кто-либо старался скрыть. Самая внешне бесстрастная личина не
имела никакой защиты от его телепатической проницательности.
Кроме того, хотя он не был ни внимательным слушателем, да и не нравился никому,
то есть был вовсе не тем человеком, которому хотелось бы излить душу, у него был
способ вытягивать из вас самые неожиданные откровения. Иной раз вы забывали, что
он рядом, и говорили что-то кому-то другому за столиком. Иногда он вдруг
встревал с вопросом личным, нахальным, и вы отвечали ему прежде, чем успевали
опомниться. Его личность настолько ничего из себя не представляла, что вас ничто
не могло насторожить. Ханс использовал этот талант Мортона в целях сбора ценной
информации. Он мог разузнать обо всем происходящем в городе, проведя
каких-нибудь полчаса с Мортоном в LКафе Сентральv.
Сам Мортон собственного достоинства не имел, поэтому его самооценка росла и
падала по мере того, как к нему относились другие. Поначалу он производил
хорошее впечатление. Он казался наивным, детским, дружелюбным. Незаметно наивное
щебетание переходило в глупую, механическую болтовню, дружелюбие ¬ в голодную,
цепляющуюся навязчивость, а детскость таяла у вас на глазах над столиком кафе.
Вы поднимали глаза и видели глубокие морщины у рта, жесткого, глупого рта,
похожего на рот старой шлюхи, видели глубокие складки на шее, когда он
поворачивал голову, ища кого-то, ¬ он всегда неистово оглядывался по сторонам,
словно ожидая кого-то более важного, чем собеседник.
И были, наверняка были там люди, занимавшие все его помыслы. Он вертелся в
отвратительных конвульсиях заискивания, приходя в отчаяние всякий раз, как иная
его жалкая попытка терпела полный провал, постоянно делая в штаны от страха и
возбуждения. Ли приходило в голову, что Мортон, должно быть, по ночам рыдает.
Мортоновы потуги понравиться завсегдатаям с положением в обществе или заезжим
знаменитостям, потуги, оканчивавшиеся обычно крахом и позором в LКафе Сентральv,
служили приманкой для особого рода охотников за падалью, которые кормятся тем,
что унижают и разобщают других. Эти захиревшие клуши никогда не уставали
сплетничать и распространять повсюду нескончаемую сагу о поражениях Мортона.
LТак вот, он прямо уселся рядом с Теннесси Уильямсом на пляже, и Теннесси ему
сказал: ¬Мне что-то сегодня нездоровится, Майкл. Я бы ни с кем не хотел
разговаривать." Майкл! Даже не знает, как его зовут! А он-то говорит: о, да,
Теннесси, мой хороший приятель!v
И они смеялись, и дрыгались из стороны в сторону, и всТ хлопали в ладоши, и
глаза их горели поганой похотью.
LВот, наверное, так и выглядят люди, когда они кого-нибудь сжигают заживо,v
думал Ли.
За другим столиком сидела красивая женщина смешанных негритянских и малайских
кровей. Она была тонкого сложения, с темной, словно медной кожей, ее маленькие
зубки слегка отстояли друг от друга, а соски грудей торчали немного вверх. Одета
она была в желтый шелковый халат и держалась с аристократической грациозностью.
За тем же столиком была эффектная немка: золотые волосы, завитые и образующие
тиару, пышный бюст, героические пропорции.
Она беседовала с полукровкой. Когда она при разговоре открывала рот,
обнаруживались кошмарные зубы, бурые, кариесные, скорее подпертые, нежели
заполненные, кусками стали ¬ некоторые из этих кусков заржавели, другие были
медные, с зеленым налетом ярь-медянки. Зубы были неестественно большими и
налезали один на другой. Обломанные, ржавые куски прижимались к ним, как старый
забор из колючей проволоки.
Обычно она старалась держать свои зубы в секрете как можно дольше. Однако ее
красивые губы едва ли могли ей в этом помочь, и зубы выглядывали наружу, когда
она разговаривала или ела. Она никогда не смеялась, если могла сдержаться, да
только неожиданные припадки хохота накатывали на нее время от времени по самым
случайным причинам. За этими припадками хохота всегда следовал истерический
плач, и она всТ повторяла, давясь слезами: LВсе увидели мои зубы! Мои кошмарные
зубы!v
Она постоянно копила деньги на то, чтобы привести свои зубы в порядок, но
почему-то всегда спускала эти деньги на что-то другое. Бывало, она на них
напивалась, или вдруг отдавала их кому-то в необъяснимом припадке истерической
щедрости. Она была кадром номер один для любого разводилы в Танжере, потому что
все знали: у нее есть деньги, она их всегда копит на зубы. Но пытаться ее
подначить было небезопасно. Она могла внезапно впасть в ярость, и тогда
обкладывала иного бездельника, вереща изо всех сил своих легких молодой Юноны:
LТы, ублюдок вонючий! Пытаешься развести меня на мои зубные деньги!v
Обе они, и полукровка, и нордическая, которая, кстати, называла себя Хельга,
были свободными шлюхами.
Сон о каторге
В ту ночь Ли приснилось, будто он на каторге.
Вокруг были сплошные голые, высокие скалы. Он жил в пансионе, который никогда не
отапливался. Он вышел на прогулку. Обойдя угол и выйдя на грязный булыжник
улицы, он столкнулся с ледяным горным ветром. Он подтянул пояс кожаной куртки и
ощутил холодок последнего отчаяния.
Никто не говорит помногу после первых нескольких лет в колонии: ведь каждый
знает, что все здесь в одинаковой степени нищие. Они сидят за столом, поедая
холодную, жирную пищу, каждый по отдельности, и молчат, словно камни. Только
визгливый, пронизывающий голос хозяйки всТ звучит, не смолкая.
На улицах каторжане смешиваются с горожанами, и их трудно узнать в толпе. Но
рано или поздно они выдают себя своей одинокой напряженностью: ведь их помыслы
заняты исключительно побегом. Еще каторжан отличают: самоконтроль, но без
внутреннего спокойствия и уравновешенности; горькое знание, но без зрелости;
душевная сосредоточенность, но без тепла и любви.
Каторжане знают, что любое естественное выражение чувств влечет за собой
жесточайшее наказание. Агенты-провокаторы последовательно внедряются в среду
узников, нашептывая им: LРасслабься. Будь самим собой. Выражай свои чувства.v Ли
был убежден, что путь к побегу лежит через связь с одним из горожан, и поэтому
он зачастил во всякие кафе.
Однажды он сидел в LМетрополеv, а напротив него был юноша, который рассказывал о
своем детстве, прошедшем в прибрежном городке. Ли уставился сквозь голову этого
мальчика, он видел солончаковые болота, дома из красного кирпича, бухту и в ней
старую ржавую баржу, с которой ныряли мальчишки, оставляя на палубе свою одежду.
LЭто, может быть, ¬ оно,v подумал Ли. LТеперь спокойно. Тихо, тихо. Не спугнуть
его.v У Ли застучало в животе от возбуждения.
В течение последующей недели Ли испробовал все известные ему уловки, бесстыдно
открещиваясь от неудавшихся попыток ¬ пожимая плечами: LЯ только так, решил
дурака повалятьv, или LSon cosas de la vidav. Он докатился до самого жалкого
вымогательства и попрошайничания. Когда и это не помогло, он взобрался на один
опасный склон (впрочем, не такой уж и опасный, поскольку Ли знал каждый дюйм
этого склона) и поймал красивую зеленую ящерицу из тех, что водились только в
этих горах. Он подарил ящерицу мальчику, посадив ее на нефритовую цепочку.
LМне потребовалось семь лет, чтобы сплести эту цепочку,v сказал он ему. На самом
деле он выиграл цепочку у заезжего торговца, играя с ним в латахов. Мальчик был
тронут и согласился пойти с Ли в постель, но вскоре после этого разорвал
интимные отношения. Ли был в отчаянии.
LЯ люблю его, и, кроме того, я не выведал Секрета. Может быть, он ¬ Агент.v Ли
посмотрел на мальчика с ненавистью. Лицо его разламывалось на куски, словно
кто-то растапливал его паяльником изнутри.
LПочему ты не хочешь мне помочь?v допытывался он. LХочешь еще одну ящерицу? Я
достану тебе черную ящерицу с прекрасными лиловыми глазами, она живет на
западном склоне, где ветер развевает плющ над уступом и высасывает его из
расселин. В городе есть еще только одна такая ящерица, и она... ну, неважно.
Пурпурноглазая ящерица более ядовита, чем кобра, но она никогда не кусает своего
хозяина. Это милейшее и нежнейшее животное на земле. Ну, давай я покажу тебе,
какой милой и нежной может быть пурпурноглазая ящерица.v
LНеважно,v сказал мальчик, смеясь. LКажись, одной хватит.v
LНе говори кажись. Ну, слушай, я отрежу себе ступню и уменьшу ее способом,
которому научился у Ауки, ¬ короче, фокусы тебе покажу.v
LНа что мне твоя гнусная старая ступня?v
LЯ дам тебе денег на экскурсию, покатаю тебя на караване. Ты сможешь вернуться
на побережье.v
LЯ вернусь туда, как только захочу. Мой сводный брат знает дорогу.v
Мысль о том, что кто-то может уехать по желанию, привела Ли в такую ярость, что
он чуть не потерял самообладание. Потная рука сжала в кармане выкидной нож.
Мальчик посмотрел на него с отвращением.
LТы выглядишь очень противно. У тебя лицо стало типа черное, зелено-черное. Ты
во что бы то ни стало хочешь, чтобы меня стошнило?v
Ли призвал на помощь все самообладание, которому научился за годы заключения.
Лицо его из черного стало цвета красного дерева, а затем к нему вернулся
нормальный загорелый цвет. Самоконтроль разлился по телу, как морфий. Ли
улыбнулся мягкой улыбкой, но мускул в его щеке все еще дергался.
LЭто просто старый фокус шипибо. Они ночью становятся черными, выходя на охоту,
знаешь... Я тебе никогда не рассказывал, какая со мной была история у истоков
Эффенди? Это было во время чумы, когда всТ вокруг дохло, даже гиены.v
Ли пустился в обычные россказни. Мальчик теперь смеялся. Ли пригласил его
пообедать.
LХорошо,v сказал мальчик. LНо чтоб без этих твоих фокусов шипибо.v
Ли рассмеялся облегченно и радостно.
LТоркнуло, да, молодой человек? Меня тоже, когда по первому разу. Блевал тогда
до солитера. Ну, ладно, счастливо.v
Интернацональная Зона
Морок подозрительности и снобизма нависает над Европейским кварталом Танжера.
Каждый ищет на тебе ценник, определяет ¬ каково твое достоинство, можно ли тебя
немедленно применить в практических целях. Бульвар Пастер ¬ это 5-я Авеню
Танжера. Служащие в магазинах склонны к неучтивости, если не купишь что-нибудь
сразу. Вопросы без покупок удостаиваются холодного, неохотного ответа.
В первую мою ночь в городе я отправился в модный бар, одно из немногих
процветающих мест при сегодняшнем кризисе: тусклый свет, хорошо одетые
гермафродиты, напоминающие о большинстве баров нью-йоркского верхнего Ист-Сайда.
Я завязал беседу с человеком, сидевшем справа от меня. На нем был такой пиджак
из дерюги, типичное создание из ультро-шикарного магазина с Дурной Авеню.
Очевидно, это высший признак роскоши ¬ появляться на людях в
двенадцатидолларовом костюме с драгоценностями; так получилось, что я знал,
откуда приехал этот пиджак и сколько он стоит, потому что у меня в чемодане
лежал такой же (несколькими днями позже я отдал его чистильщику обуви).
Лицо у этого мужчины было мрачное, одутловатое, отлитое в форму кислого
недовольства, богатого недовольства. Это выражение лица чаще всего встречается у
женщин, и если женщина сидит с такой вот кислой и по-богатому недовольной миной
достаточно долго, вокруг нее сам собой вырастает LКадиллакv. Мужчине, вероятно,
более подойдет LЯгуарv. К слову сказать, я видел снаружи бара припаркованный
LЯгуарv.
Человек справа отвечал на мои вопросы осторожными, короткими фразами, аккуратно
избегая всяких намеков на теплоту и дружелюбие.
LВы сюда прямо из Штатов?v упорствовал я.
LНет. Из Бразилии.v
Разогревается, подумал я. Я ожидал, что понадобятся две фразы, чтобы вытянуть
столько информации.
LНу? А как Вы приехали?v
LНа яхте, конечно.v
Я почувствовал, что после такого любая фраза будет некстати, и позволил себе
ослабить сомнительный интерес к его персоне.
В Европейском квартале Танжера на удивление много первоклассных французских и
других ресторанов, где подают отменную еду за весьма разумные деньги.
Примерное меню в LАльгамбреv, одном из лучших французских ресторанов: улитки
по-бургундски, пол-куропатки с горошком и картофелем, замороженный шоколадный
мусс, набор французских сыров и фрукты. Цена: один доллар. Это меню и эта цена
дублировались в дюжине других ресторанов.
Спустимся со стороны Европейского квартала и мы попадем, повинуясь неуловимому
процессу засасывания, в Сокко Чико ¬ Маленький Рынок, ¬ давно уже никакой не
рынок, а просто мощеный прямоугольник длиной в квартал, по обе стороны которого
стоят кафе и магазины. LКафе Сентральv по причине своего расположения предлагает
лучшее обозрение проходяших сквозь Сокко Чико людей, и поэтому именно здесь
собирается все местное общество.
Въезд машин в Сокко Чико закрыт с 8 утра до полуночи. Зачастую безденежные
компании часами стоят, беседуют, прежде чем закажут кофе в Сокко. Днем они могут
сидеть перед кафе, ничего не заказывая, но с 5 до 8 вечера должны уступить свои
места клиентам, которые платят, если только безденежные не завяжут беседу с
платежеспособными.
Сокко Чико ¬ место встреч, нервный центр, панель управления Танжера. Практически
каждый житель города показывается там хотя бы раз в день.
Многие жители Танжера проводят большую часть своего бодрствования в Сокко. По
обе стороны вы видите людей, брошенных здесь в безнадежных, отчаянных ситуациях,
людей, ждущих предложения работы, справок о принятии, виз, разрешений, которые
никогда не придут. Всю свою жизнь эти люди плыли по несчастливому течению,
всегда принимали ошибочные решения. Вот и приплыли. Это она. Последняя
остановка: Сокко Чико, Танжер.
Рынок психического обмена так же ломится от товара, как и магазины. Кошмарное
ощущение статичности пропитывает Сокко, словно ничто не может ни случиться, ни
измениться. Любая беседа растворяется в космической тупости. Люди сидят за
столиками кафе, тихие и разобщенные, как камни. Никакая близость, кроме
физической, невозможна. Экономические законы, не затронутые никакой гуманностью,
ведут к установлению предельной статичности. В один прекрасный день все эти
молодые испанцы в габардиновых пальто, болтающие об американском футболе,
арабские экскурсоводы и барыги, подбрасывающие монетки и курящие свои трубки с
кайфом, извращенцы, сидящие перед кафе и приглядывающиеся к мальчикам, мальчики,
демонстрирующие свои задницы, ворюги, сутенеры, контрабандисты, менялы ¬ все они
навсегда застынут в своих последних бессмысленных позах.
Бессмысленность в Сокко, кажется, приобрела свое новое измерение. Сидя в кафе,
выслушивая чье-нибудь Lпредложениеv, я вдруг осознаю, что собеседник на самом
деле рассказывает сказку ребенку, ребенку внутри себя самого: патетические
фантазии о контрабанде, о торговле брильянтами, наркотиками, оружием, или об
открытии ночных клубов, кегельбанов, туристических агенств. А иногда и сама идея
бывает ничего себе, да только она неосуществима ¬ возбужденный, доверительный
голос, решительные жесты в шокирующем контрасте с мертвыми, безнадежными
глазами, опущенными плечами, одеждой, которая уже не поддается ремонту и
оставлена в покое ¬ пусть себе разваливается.
У некоторых из них есть и инициатива, и интеллект, например, у Бринтона,
который, существуя на скромный доход, пишет такие нецензурные романы, что
опубликовать их невозможно. Он, без сомнения, талантлив, но его работа
безнадежно непродаваема. Он интеллектуален, у него есть редкая способность
видеть соотношение несопоставимых вещей, координировать информацию, но он
движется сквозь жизнь, как фантом, никогда не способный найти нужное время,
нужное место и нужного человека, реализовать что-либо в реальных условиях трех
измерений. Он мог бы состояться как бизнесмен, антрополог, исследователь, юрист,
но стечение обстоятельств никогда не поспевало вовремя. Он всегда опаздывал или
приходил слишком рано. Его способности остались на уровне неразвившегося
зародыша. Он либо последний экземпляр вымершего рода, либо первый, кто
представляет новое соотношение места и времени, ¬ словом, человек без контекста,
времени и места.
Крис, тип из английской частной школы, из тех, что увлекаются разведением
пушного зверя, китайской крапивы, лягушек или жемчуга. Он, на самом деле,
окончательно разорился на пчеловодческом проекте в Вест-Индии. По его
наблюдениям, мед был дорогой и импортировался. Затея казалась надежной, и он
вложил в нее все, что имел. Но он не знал о том, что в этих местах пчел
истребляли, поэтому разводить их было невозможно.
LТакое могло случиться только с Крисом,v говорят его друзья, ибо это лишь одна
глава из фантастической саги о невезении. Кого еще, кроме Криса, могли заловить
в начале войны, когда ужесточили закон о наркотиках, и у кого еще могли удалить
коренной зуб без анестезии? В другой раз он чуть не загнулся от перитонита и был
упрятан в больницу в Сирии, где никогда не слыхали о пенициллине. Его, уже
полумертвого, вызволил английский консул. Во время оккупации Танжера испанцами
его приняли за испанского коммуниста и три недели держали incommunicado в
концентрационном лагере.
Теперь он, разоренный и безработный, в Сокко Чико, интеллигентный человек,
который хочет работать, говорит свободно на нескольких языках, но носит на себе
несмываемое клеймо неудачливости и провала. Его тщательно избегают ездоки на
LЯгуарахv: они боятся заразиться загадочной болезнью, которая делает из таких,
как Крис, пожизненных неудачников. Он умудряется оставаться в живых, преподавая
английский язык и торгуя виски за комиссию.
Роббинсу ¬ около пятидесяти, у него лицо доносчика-кокни, типичного Lфараонова
дружкаv. Есть у него способность прямо-таки вонзать свой резкий голос в ваше
сознание. Никакой внешний шум на него не действует. Роббинс, кажется, является
недоделанным представителем вида Номо Non Sapiens, шантажирующим род
человеческий самим фактом своего существования.
LПомнишь меня? Я тот самый мальчик, которого ты тогда оставил одного среди
лемуров и бабуинов. Я не так приспособлен к жизни, как некоторые.v Он
протягивает вам свои деформированные руки, до отвратительного инфантильный,
незаконченный, его жадные голубые глаза ищут в вас намек на виноватость или
неуверенность, вокруг которого он обовьется, как минога.
Он поместил все свои деньги на счет своей жены, чтобы увернуться от налога; и
вот жена сбежала с каким-то вероломным австралийцем. (LА я-то считал его своим
другом!v) Это одна история. У Роббинса их множество, в каждой из них
расказывается о его падении и разорении после процветания и богатства, а всему
виной ¬ предавшие и обманувшие его друзья. Он вперяет в вас испытующий,
обвиняющий взгляд: ты что, тоже предатель, который откажет нуждающемуся в
нескольких песетах?
Роббинс также выступает с номером под названием LЯ не могу вернуться домойv,
намекая на мрачные преступления, якобы совершенные им на родине. Многие
завсегдатаи Сокко Чико утверждают, что не могут вернуться домой, пытаясь
оттенить мертвенную серость прозаического провала штрихом украденной краски. На
самом деле, если бы кто-то действительно был в розыске за серьезное
преступление, власти смогли бы разыскать его в Танжере за десять минут. Что же
до всех этих рассказов об исчезновениях в туземном квартале, то, живя там,
иностранец тем самым только обращает на себя внимание. Любой экскурсовод или
чистильщик обуви проведет фараонов до самой вашей двери за пять песет или
несколько сигарет. Поэтому, когда кто-то становится конфиденциальным после
третьей рюмки, купленной ему вами, и говорит, что не может вернуться домой,
знайте, что вы слушаете классическую прелюдию к вымогательству.
Мальчик-датчанин сел здесь на мель и ждет приятеля, который едет сюда с деньгами
и Lостальным багажомv. Каждый день этот мальчик ходит встречать паром из
Гибралтара и паром из Альхесираса. Мальчик-испанец дожидается разрешения на
въезд во Французскую Зону (в котором ему по неизвестной причине постоянно
отказывают), где дядя даст ему работу. У мальчика-англичанина подружка сперла
все его деньги и ценные вещи.
Мне никогда не доводилось видеть сразу столько людей без денег и без всяких
надежд на деньги. Это так отчасти потому, что в Танжер может въехать любой. Не
обязательно быть платежеспособным. Вот люди и приезжают ¬ в надежде получить
работу или стать контрабандистами. Но никакой работы в Танжере нет, а в
контрабандной торговле вакансий так же мало, как и в любой другой. Вот люди и
заканчивают в заднице, на Сокко Чико.
Все они проклинают Танжер и надеются на чудо, которое вызволит их отсюда. Они
получат работу на яхте, они напишут бестселлер, они переправят в Испанию тысячу
ящиков шотландского виски, они найдут кого-нибудь, кто спонсирует сеть заведений
для игры в рулетку. Для этих людей типично верить в какую-то мифическую систему
игорных домов. Их вера напоминает хорошо знакомую
...Закладка в соц.сетях
