Жанр: Документальная
Эдгар По (биография)
...остается не совсем ясно. Но пока у многих еще звучали
в памяти строки, обращенные "К Ф***", и хранились вырезки из "Бродвей
джорнэл":
Любимая! Средь бурь и гроз,
Слепящих тьмой мой путь земной
(Бурьяном мрачный путь зарос,
Не видно там прекрасных роз),
Душевный нахожу покой,
Эдем среди блаженных грез,
Грез о тебе и светлых слез.
Мысль о тебе в уме моем Обетованный островок
В бурлящем море штормовом...
Бушует океан кругом,
Но, безмятежен и высок,
Простор небес над островком
Голубизной бездонной лег(1).
------------------
(1) Перевод Б. Томашевского.
Между тем здоровье Вирджинии продолжало ухудшаться. По не покидало
уныние, светская жизнь доставляла ему немало переживаний и волнений,
постоянной работы он не имел, однако по-прежнему писал как одержимый.
Свидетельства тех, кто видел По в салонах "Literati", рисуют достаточно
радостные картины, но, когда, покинув залитые светом покои, он брел по
окутанным тьмой пустынным улицам, на лицо его вновь ложилась мрачная тень,
ибо мысли возвращались на адские круги отчаяния, увлекая его вслед за собой.
"Последний раз я повстречал его, - пишет Стоддард, - пасмурным осенним
днем, уже клонившимся к вечеру. Внезапно полил сильный дождь, и он укрылся
под каким-то навесом. Со мной был зонтик, и первым моим побуждением было
предложить По дойти вместе со мной до дома, но что-то - разумеется, не
равнодушие - остановило меня. Я пошел своей дорогой, оставив его там, под
дождем - бледного, дрожащего, несчастного..."
Знакомство и общение с нью-йоркскими литераторами, знание мнений,
которые имели о них современники, и их собственных воззрений По использовал
и работе над серией критических заметок, печатавшихся в филадельфийском
журнале "Гоудис лейдис бук" с мая по ноябрь 1846 года под общим названием
"Литераторы НьюЙорка". Как мы уже знаем, По готовил к изданию и книгу "об
американской словесности вообще", свою "Литературную Америку", которая
должна была превзойти и отодвинуть в тень антологии Грисвольда. Над ней он
усердно трудился в декабре 1846 года и позднее. Поэтому записки о "Literati"
можно рассматривать как своего рода предварительную публикацию той части
будущей книги, вторая посвящалась ньюйоркским авторам.
Читая эти очерки, не следует забывать, что они в наименьшей мере
содержат критические суждения самого По, являясь по большей части его obiter
dicta(1) и отражением существовавших тогда мнений о том, какое место
занимали те или иные писатели в американской литературе. Встречающиеся там
немногочисленные критические оценки были почерпнуты в основном из его ранее
опубликованных рецензий, где По пытался дать более глубокий анализ
творчества тех авторов, о которых идет речь. Живейший отклик и споры,
вызванные заметками, позволяют говорить об их огромном успехе у
современников. Они были написаны с приводящей в смущение откровенностью и
обнаруживают знакомство автора с такими фактами и обстоятельствами,
сообщение которых граничит порою с разглашением доверительных признаний,
сделанных в частной беседе. Само собой разумеется, публика сгорала от
любопытства. Ведь только автору было ведомо, кто будет вознесен на Олимп или
поджарен на медленном огне в следующем номере "Гоудис" или чье замечание о
ком-нибудь из собратьев по перу, невзначай оброненное в разговоре с мистером
По, будет ловко вплетено в очередную статью и потребует объяснений, а то и
опровержений.
-----------
(1) Заметки (лат.).
В большинстве случаев время оставило в силе вынесенные Эдгаром По
приговоры. Посредственности вроде Уиллиса, Маргарет Фуллер или миссис
Эмбери, равно как и их ныне забытые опусы, по справедливости получили то,
чего заслуживали. К несчастью, и прежде всего для самого По, были и
исключения, где он полной мерой излил желчь личных обид. Так, Бриггс, на
которого По, право же, не за что было пенять, но чье поведение в истории с
"Бродвей джорнэл" привело его в бешенство, подвергся безжалостной расправе.
Точно так же как и редактор известного в Нью-Йорке журнала "Кникербокер"
Льюис Кларк. Сам журнал, где к По отнеслись неприветливо, был вместе с
"Америкен ревю" предан анафеме.
С появлением в печати записок о "Literati" в американских литературных
кругах о По стали говорить больше, чем о любом другом писателе. К сожалению,
написанное не имело ничего общего с тем, что приносит подлинную славу, то
есть с художественным творчеством. "Ворон" сделал По знаменитым. "Литераторы
Нью-Йорка" - печально известным. Гоуди счел своим долгом сопроводить их
публикацию заявлением, что он не поддастся ни на лесть, ни на угрозы. Можно,
однако, не сомневаться, что ему мало пришлась по душе роль "бесстрашного"
редактора, которую ему ни за что ни про что навязали.
Тем временем По кое-как удавалось перебиваться - но отнюдь не более -
на гонорары за наделавшие столько шуму статьи. Жить в маленькой квартирке на
Эмитистрит, куда часто наведывались любопытствующие литературные дамы,
разносившие потом сплетни о ее обитателях, становилось все труднее. По
испытывал почти болезненное стремление к домашнему уединению. Мысль о том,
что, допуская к себе чужих людей, он открывает их нескромным и все
замечающим взглядам самые потаенные стороны своей частной жизни, была для
него нестерпима. Миссис Клемм ничего не желала больше, чем оказаться хоть на
время хозяйкой настоящего дома, а Вирджиния как никогда нуждалась в целебном
деревенском воздухе и успокоительной тишине. Памятуя о благословенных днях
летнего уединения в Блумингдейле, где был написан "Ворон", По снова
договорился с Бреннанами и на несколько недель отправил женщин к ним на
ферму.
Ранней весной 1846 года - повторное пребывание в Блумингдейле было
непродолжительным - По перевез жену и миссис Клемм в другой дом, также
находившийся в сельском предместье, известном под названием Тертл Бэй.
Переезд вновь приблизил семейство к городу, и По теперь мог легко добираться
до него пешком, когда ему нужно было кого-нибудь повидать или заняться
весьма немногочисленными теперь делами. Его снова угнетали бедность и
безденежье. На что они ухитрялись жить, покупая еще лекарства и всякие
лакомства для Вирджинии, остается тайной, известной лишь миссис Клемм.
Все, кто знал миссис Клемм при жизни По, отмечают исключительную
аккуратность и опрятность во всем ее облике, какую-то необычайную
чистоплотность, в которой многочисленные свидетельства заставляют
предположить скорее свойство души, чем внешности. Именно она создала в жизни
человека, с детства обитавшего в хаосе страстей и желаний, ту обстановку
устроенности, постоянства, чистоты и удобства, без которой он бы просто
погиб или влачил бы жалкое, убогое существование. Когда скупые руки
отказывались вознаградить тяжкие труды поэта даже жалкими медяками, которые
охотно бросали в шапку слепца, Мария Клемм сама отправлялась со своей
корзиной на поиски пропитания и, возвращаясь, с горьким триумфом отдавала
добытое этим благородным нищенством утомленному сыну и умирающей дочери.
Во всяких обстоятельствах она всегда предпринимала самый разумный из
возможных шагов, умея найти наилучший выход из любых трудностей. Здоровье
Вирджинии и преследовавшие Эдгара неурядицы требовали, чтобы семья уехала
куданибудь подальше от городского шума и светской суеты. Миссис Клемм
стремилась туда, где Вирджиния могла бы в мире окончить свои дни, а ее сын -
вести достойную жизнь, где бедность их была бы скрыта от посторонних глаз, а
их несчастья не становились бы предметом праздных толков. Сам По желал этого
больше всего на свете. И в конце мая они перебрались в Фордхем.
В сороковые годы прошлого века Фордхем был маленькой сонной деревушкой,
вытянувшейся вдоль старого проезжего тракта Кингсбридж Роуд. Местечко брало
начало от заложенного там в 1676 году крупного поместья. Коттедж, в котором
поселились По, размещался на треугольном участке земли площадью около акра -
как раз там, где Кингсбридж Роуд поворачивала на восток, к деревне. В этом
небольшом домике с широкими дверями и забранными частым переплетом окнами
было четыре комнаты - по две на каждом этаже, кухня с открытым очагом и
пристройка для скота. Спереди - маленькая веранда, "увитая побегами жасмина
и жимолости и уставленная горшочками с дивными цветами", как писал По. Он
вспоминает также "яркую зелень тюльпановых деревьев, частично затенявших
дом, и идущие от него в разные стороны дорожки, выложенные большими и
гладкими, неправильной формы гранитными плитами... утопающими в чудесном
мягком дерне, - не плотно пригнанными, с пробивающимся в частых промежутках
бархатистым мхом". Крыша была в ту пору из темной сосновой дранки.
Самая просторная общая комната, где обычно работал По, находилась на
первом этаже. "Ее обстановку составляли круглый стол, несколько стульев,
кресло-качалка и диван или скорее даже кушетка". К общей комнате примыкала
крошечная спальня миссис Клемм, куда позднее положили больную Вирджинию. Две
комнаты наверху были отведены для По и Вирджинии.
Окрестности были очень живописны. Обращенный фасадом на запад, дом
стоял на невысоком холме вблизи дороги. В маленьком дворике росли кусты
сирени и раскидистая вишня. С севера к дому почти вплотную подступала
небольшая рощица и яблоневый сад. С поросшего травой южного склона холма,
сбегавшего к берегу мелководной речушки Милк Крик, открывался вид на
привольно раскинувшиеся вдали фермерские угодья.
Однако вопреки ожиданиям Фордхем не стал для По местом тихого и
безмятежного одиночества. Смертельная болезнь Вирджинии, его собственное
расстроенное здоровье и изнурительная борьба с бедностью приводили его в
смутное и угнетенное состояние духа. Сил, чтобы писать, почти не оставалось.
В довершение ко всем бедам у По произошло досадное столкновение с Томасом
Инглишем.
В очерках о "Literati" По весьма зло высмеял Инглиша. В январе 1846
года между ними произошла бурная ссора по поводу потерпевшего финансовый
крах "Бродвей джорнэл". По был нетрезв, и дело дошло до потасовки. С тех пор
их вражда, перенесенная впоследствии на страницы газет и журналов, не
утихала. Вплоть до середины того душного грозового лета противники
продолжали метать друг в друга театральные громы и молнии, к вящему
удовольствию падкой на скандалы публики. 23 июня после нескольких нанесенных
Эдгаром По болезненных уколов Инглиш поместил в газете "Нью-Йорк миррор"
свой "Ответ г-ну По", где обрушил на По обвинения во всех совершенных и не
совершенных им грехах. Заканчивает он следующим:
"...Другой поступок г-на По помог мне узнать его еще лучше. Некий
ньюйоркский коммерсант обвинил По в подлоге, и тот явился ко мне за советом,
как наказать обидчика. И поскольку у него не хватало смелости вызвать этого
господина к барьеру или дать ему достойную отповедь, я предложил ему
возбудить судебное дело как единственно остающуюся возможность. По его
просьбе мной был найден поверенный, который, из уважения ко мне, согласился
взяться за дело, не требуя обычного в таких случаях задатка. Сперва гн По
горел желанием немедля начать процесс. Однако, как только настало время
действовать, пошел на попятную, по существу признав тем самым справедливость
обвинения".
Понимая, что последнее утверждение носит явно клеветнический характер,
редактор "Нью-Йорк миррор" попытался обезопасить себя, предпослав "Ответу"
Инглиша специальную заметку. Но предосторожность оказалась тщетной. 10 июля
По выступил в филадельфийской газете "Спирит оф Таймс" в свойственном ему
стиле, который полностью соответствовал случаю. Не будучи в силах
опровергнуть брошенные ему Инглишем обвинения в пристрастии к вину и
несдержанности, он, однако, привел многочисленные и достоверные факты, из
которых складывался весьма неприглядный нравственный портрет его противника.
Совершение подлога напрочь отрицалось. "И невиновность свою я сумею доказать
в суде", - заявляет в заключение По. Что он и сделал в действительности,
предъявив "Нью-Йорк миррор" иск за клевету. Дело слушалось 27 февраля 1847
года в нью-йоркском городском суде, куда Инглиш, который должен был
представлять газету, не явился. По выиграл процесс, получив 492 доллара в
возмещение понесенного ущерба и судебных издержек.
Самым прискорбным во всей этой досадной истории, начавшейся с
неоправданных атак на Инглиша в "Гоудис лейдис бук", было то, что в итоге
некоторые человеческие слабости По стали всеобщим достоянием. Ничто не
причинило такого вреда доброму имени По, как распря с Инглишем.
Несовершенства других выдающихся людей, избежавшие широкой огласки, были
впоследствии забыты. Слабости же, присущие По, на все лады склонялись целым
сонмом жалких газетенок, редакторы которых с мстительной радостью обливали
грязью собратьев по перу в те годы, когда уличные сплетни считались вполне
пригодным для печати материалом. Сейчас даже трудно со всей ясностью
представить себе, в какое смятение приводила эта травля столь
чувствительного и легко ранимого человека, как По. Томас Чиверс пишет: "Не
проходило дня, чтобы По не получал по почте анонимных писем от какихто
подлых негодяев, которые так истерзали его душу, что в конце концов он
твердо поверил, будто весь род людской, одержимый самим дьяволом, ополчился
на него и казнит неизвестно за какие прегрешения".
Появление в тихой, маленькой деревушке столь заметной фигуры, какой был
По, не могло не привлечь внимания местных жителей. Частые гости из города,
слухи о болезни его жены и явные признаки одолевавшей семью бедности давали
обильную пищу для пересудов. Миссис Клемм приходилось иногда одалживать у
соседей мелочь, чтобы получить в почтовой конторе присланные на имя По
письма, когда тот не мог ходить за ними сам. Многие не раз встречали его,
чаще по вечерам, на петляющих в полях тропинках; он брел, смотря перед собой
невидящим взглядом и что-то бормоча, - странный и таинственный человек с
глазами мечтателя.
В 1846 году По мало занимался литературной работой. В декабре он пишет
Чиверсу: "Я проболел около шести месяцев, и большую часть этого времени -
тяжело, не будучи в силах написать даже обычного письма. Все мои журнальные
публикации, появившиеся в этот период, были переданы издателям еще до того,
как я захворал. Поправившись, я, как обыкновенно бывает, оказался
обремененным множеством дел, накопившихся за время болезни".
Некоторые из дел, о которых говорит По, остались незавершенными после
закрытия "Бродвей джорнэл". В ту пору По довольно часто переписывался с Дж.
Ивлетом, журналистом из штата Мэйн, который восхищался творчеством По,
испытывал живейший интерес к личности самого автора и оставил несколько
замечательных очерков о По. В июне пришло письмо от Натаниеля Готорна по
поводу его книги "Легенды старой усадьбы", в котором он говорит:
"Я с большим интересом читал Ваши отзывы о некоторых моих сочинениях, и
не столько потому, что высказанные Вами суждения в целом благоприятны,
сколько потому, что их отличает весьма серьезный тон. Мне же не нужно
ничего, кроме правды. Должен, однако, сознаться, что ценю Вас больше как
писателя, нежели как критика. Я могу не соглашаться - и на самом деле часто
не соглашаюсь - с Вашими критическими взглядами, но всегда отдаю должное
силе и оригинальности Вашего писательского таланта".
Летом и осенью обитателям домика в Фордхеме кое-как удавалось сводить
концы с концами. Но с наступлением зимы, в тот год необычайно суровой (лето
тоже выдалось на редкость жарким), ужасная и неизбывная бедность, недоедание
и недостаток одежды стало особенно трудно переносить из-за жестокой стужи.
Дом обогревался лишь маленькой печкой на кухне и камином в общей комнате.
Топлива не хватало, и в мансарде вскоре воцарился леденящий холод. Вирджинию
пришлось поместить в маленькую спальню на первом этаже. Иногда сострадающие
соседи присылали им дров и что-нибудь из съестного. Дорогу в город занесло
снегом, и визиты "Literati" прекратились; семейство проводило дни в полном
одиночестве, прислушиваясь к тоскливому завыванию метели за окном. Только
миссис Клемм отваживалась изредка выбираться из дому, чтобы одолжить у
соседей несколько картофелин или яиц.
В конце декабря 1846 года Фордхем посетила миссис Гоув Никольс,
ньюйоркская писательница, с которой По познакомился в салоне Анны Линч.
Визит этот, надо думать, был не случаен и предпринят из благотворительных
побуждений. По и миссис Клемм сражались за жизнь Вирджинии.
"Она лежала у себя в спальне. Во всем были заметны такая безупречная
чистота и порядок и одновременно такая нищета и убожество, что вид
несчастной страдалицы вызвал во мне ту щемящую жалость, какую способны
испытывать лишь бедняки к беднякам.
На соломенном матраце не было чехла - только белоснежное покрывало и
простыни. Погода стояла холодная, и больную сотрясал страшный озноб, которым
обычно сопровождается чахоточная лихорадка. Она лежала, укутавшись в пальто
мужа и прижав к груди большую пеструю кошку. Чудное животное, казалось,
понимало, какую приносит пользу. Пальто и кошка только и давали тепло
бедняжке, если не считать того, что муж согревал в ладонях ее руки, а мать -
ноги. Миссис Клемм нежно любила дочь, и было больно видеть горе, которое
причиняла ей болезнь и бедственное положение Вирджинии.
Как только мне открылась эта ужасающая нужда, я отправилась в Нью-Йорк,
где заручилась сочувствием и помощью одной дамы, в чьем щедром сердце бедные
и обездоленные всегда находили участие".
Миссис Шю, ибо миссис Никольс обратилась именно к пей, немедля послала
в Фордхем "пуховую перину, много всевозможного постельного белья и прочие
необходимые предметы". Она также организовала подписку среди друзей По и
через неделю привезла миссис Клемм 60 долларов, после чего ее посещения и
заботы сделались постоянными. Все происходящее вызвало немало разговоров
среди "Literati" и в журналистских кругах. Теперь, правда, в них преобладали
теплые и сочувственные нотки. И в самом деле, естественное милосердие
добрых, но не слишком умных женщин, которые окружали По, и отзывчивость его
коллег-журналистов и многочисленных друзей проявились сейчас воочию. Спустя
некоторое время газета "Нью-Йорк экспресс", к великому огорчению По,
опубликовала следующее сообщение:
"Мы с сожалением узнали, что Эдгар А. По и его супруга опасно больны
чахоткой и что их житейские дела отягощены бременем неудач. Нам доставляет
глубокое огорчение то обстоятельство, что они находятся в столь стесненном
положении и испытывают нужду в самом необходимом. Участь их воистину
печальна, и мы надеемся, что друзья и почитатели г-на По не замедлят прийти
ему на помощь в этот горький и трудный час".
Прочитав это, Натаниель Уиллис был растроган до глубины души и поместил
в газете "Хоум джорнэл", которую тогда редактировал, обращение в пользу По,
написанное со свойственными ему добротой, мягкостью и тактом. В этой статье,
где он призывает помочь своему бывшему редактору, о котором отзывается самым
лестным образом, Уиллис предлагает, кроме того, открыть благотворительный
приют для оказавшихся в нужде писателей. Экземпляр газеты с обращением он
переслал По, сопроводив очень любезным письмом. По был крайне раздосадован
тем, что плачевное состояние его дел стало, таким образом, общеизвестно,
написал благодарный, но сдержанный ответ, сообщив, что у него немало близких
друзей, к которым он мог бы обратиться за помощью, и что он питает
предубеждение к общественной благотворительности. Так или иначе, но в
конечном счете и благодаря в основном стараниям Мэри Шю семья По была
спасена.
Наступило рождество 1846 года. В последние недели уходящего года По
работал над своей антологией, а миссис Клемм, когда не была занята уходом за
Вирджинией или беседами с миссис Шю и другими навещавшими дом друзьями,
ходила на почту и внимательно просматривала газеты в поисках упоминаний По.
Многочисленные сообщения об их семье и продолжающиеся отголоски распри с
Инглишем, без сомнения, добавили ей зоркости. Последние дни Вирджинии были
омрачены анонимными письмами, в которых она находила вырезки из газет с
заметками о переживаемых семьей несчастьях и нападками Инглиша на По.
Благодаря миссис Клемм По с радостью узнал, что его произведения
издаются и привлекают к себе внимание в Англии, Шотландии и Франции. Вся эта
картина - занятый работой и перепиской По, вооруженная ножницами миссис
Клемм, устроившаяся с кипой газет у камина, в то время как совсем рядом, в
соседней комнате, лежала умирающая Вирджиния, - кажется странной и вместе с
тем естественной: за долгие годы в семье успели привыкнуть к ее болезни.
Катарина, помахивая хвостом, расхаживала по дому, изредка забираясь на плечо
к По или сворачиваясь клубком у Вирджинии на постели. Иногда в Фордхем
наведывались миссис Шю или миссис Никольс, привозившие из города лакомства
для Вирджинии и кое-какие необходимые семье вещи.
Новый год принес с собой резкое ухудшение в состоянии больной. Развязки
можно было ждать со дня на день, и в конце января 1847 года в Фордхем стали
съезжаться родственники и друзья. Приехала из Балтимора и Мэри Девро, бывшая
возлюбленная По, которой Вирджиния еще девочкой носила записки от Эдгара. К
своему удивлению, она увидела Вирджинию не в постели, а сидящей в гостиной.
"За день до смерти Вирджинии я нашла ее в гостиной. "Не лучше ли вам
сегодня?" - спросила я ее, садясь рядом с большим креслом, в котором она
устроилась. С другой стороны от нее сидел г-н По. Она взяла мою руку и
вложила ее в руку По, сказав: "Мэри, будьте другом Эдди и не покидайте его.
Ведь он всегда вас любил, правда, Эдди?" Миссис Клемм хлопотала на кухне, и,
кроме нас троих, в комнате никого не было".
В этой измученной и исхудавшей маленькой женщине продолжала жить
любовь, и даже сейчас она думала не о себе, а о том, что ожидало ее мужа,
который, она знала, больше всего нуждался в друзьях. Мэри Девро отправилась
обратно в Нью-Йорк; в тот же день приехали балтиморские родственники миссис
Клемм и Вирджинии - ее тетка, миссис Смит, и один из кузенов. К вечеру, как
ясно из написанной в большой поспешности записки По к миссис Шю, у Вирджинии
началась агония.
Утром миссис Шю была уже на пути в Фордхем, встретившись с ехавшей тем
же дилижансом Мэри Девро. Дорогой, лежавшей через заснеженную и скованную
морозом равнину, они говорили о Вирджинии.
Теперь она лежала в крошечной спальне на первом этаже. В течение дня
она еще сохраняла ясность рассудка, и на какое-то время ей даже стало лучше.
Миссис Шю и миссис Смит сидели у ее изголовья, когда Вирджиния достала
из-под подушки портрет Эдгара и маленькую шкатулку для драгоценностей,
оставшуюся По от матери. Она также попросила принести два старых письма
миссис Аллан, которые прочла миссис Шю. Письма эти были написаны По после
того, как он бежал из дому, и в них миссис Аллан снимала с него всякую вину
за происшедшую семейную ссору и умоляла вернуться.
Миссис Шю вспоминает, что По отказывал себе в самом необходимом, терпел
голод и холод ради того, чтобы Вирджиния не испытывала недостатка в еде и
лекарствах. В то время и сам он был серьезно болен. Приближение кончины жены
рождало в его душе мистический ужас, который всегда внушала ему смерть;
спальня Вирджинии, казалось, превратилась в мрачный покой, где дух Лигейи в
страшных муках силился проникнуть в бездыханное тело леди Ровены. Страдание
было неминуемым уделом По. Наступила ночь, и с ее приходом жизнь покинула
Вирджинию.
После смерти Вирджинии выяснилось, что в семье нет ее портрета. Одна из
находившихся в доме женщин сделала поспешный акварельный набросок,
запечатлевший безжизненное лицо. Впоследствии с него сделали
отретушированную копию, на которой Вирджиния изображена уже с открытыми
глазами. Именно этот посмертный портрет в бесчисленных репродукциях
увековечил для современников и потомков образ Вирджинии. Во всем ее облике
есть что-то трагическое и жуткое, как нельзя более соответствующее легендам,
окружавшим имя По.
Вирджиния была похоронена в красивом платье из тонкого белого полотна,
привезенном миссис Шю. В день погребения гроб с телом стоял в гостиной, на
письменном столе у окна. Проститься с Вирджинией пришли и некоторые из
фордхемских соседей. Из Нью-Йорка приехал Уиллис, до конца остававшийся
верным и заботливым другом. По шел за гробом в пальто, которое еще недавно
согревало Вирджинию. Миссис Шю сначала его спрятала, однако потом достала
снова, ибо стояли холода, а надеть По было больше нечего. Останки Вирджинии
отнесли на фордхемское кладбище и поместили в фамильный склеп соседей По,
Валентайнов. По возвратился домой оцепеневшим от горя и пробыл в таком
состоянии несколько недель.
Глава двадцать третья
Некоторое время после смерти Вирджинии По был так болен, что совсем не
покидал Фордхем. У миссис Клемм, проведшей долгие годы в заботах о больной
дочери, теперь оказался на руках новый пациент, который не выжил бы, если бы
не она и миссис Шю. Миссис К
...Закладка в соц.сетях
