Жанр: Словарь
ПОСЛОВИЦЫ РУССКОГО НАРОДА
...ую службу
свою: это у него впереди; кабальный же все более путается, должает,
наедает и набирает для себя новую кабалу, срок за сроком; кабала
подымается, все усиливается и в старину нередко также кончалась
холопством.
Но из этих немногих примеров видно, что такие объяснения, если бы
собирателя и достало на них, потребовали бы нескольких годов времени и
еще ста листов печати.
Заметим, однако, при сем случае, что толковать и объяснять пословицы
надо крайне осмотрительно, чтобы не обратить этого дела в свою игрушку.
Особенно опасно искать ученым взглядом того, чего бы найти хотелось.
Применение пословиц к событиям, даже к личностям, по тезоименитству, к
древним обычаям, к сомнительному баснословию идолопоклонства и пр.
оказывается, во многих случаях, натяжкою воображения. Думаю, например,
что относить поговорки: "Лиса Патрикеевна", "Патрикей сам третей" - к
литовскому князю Патрикию, а "Едет Ананьин внук из Великих Лук" - к
новгородскому посаднику Ананью - ни на чем не основанный произвол; думаю
даже, что "Враг силен, валяет и в синем" не касается синей молнии и
перуна, а просто намекает на синий кафтан как на признак достатка,
богатства; лукавый-де расставляет сети свои на всякого, попадает и синь
кафтан. "Обреченная скотина - не животина" также едва ли говорится у нас
со времен идольских и не относится до обречения ее на жертву богам, чему
в народе нигде не осталось памяти; обреченная скотина та, которая
судьбою обречена на смерть, не живучая, не долговечная; это обычное
утешение и беззаботности, и упрямства, и беспощадности в беде; захилела
скотина - покинь ее на волю божию; коли ей жить, то будет жива, а коли
обречена, то она не животина, не живот, не добро, не имущество тебе.
Стараясь объяснять темные пословицы и применять их к тому бытку, который
на сей раз у нас перед глазами, мы иногда далеко сягаем и мудрим, где
ларчик открывается просто, без потайки. К этому надо прибавить, что у
великорусов, противно малорусам, бытописательной памяти нет; у них все
ограничено насущным и духовным; старина остается в памяти и передается,
поколику она касается житейского быта; с этого, для русского, прямой
переход к мыслям и беседам о вечности, о боге и небесах, всем прочим он,
без стороннего влияния, не займется, разве только по особому поводу.
Итак, признавая пословицу и поговорку за ходячую монету, очевидно, что
надо идти по них туда, где они ходят; и этого убеждения я держался в
течение десятков лет, записывая все, что удавалось перехватить на лету в
устной беседе. Что собрано было наперед меня, из того же источника, то я
старался включить, но маловато рылся в книгах и, вероятно, много
опустил. Так, например, я даже не справлялся с небольшим, но весьма
добросовестно обработанным сборником Буслаева (Архив Калачева, 1854 г.),
который впервые увидел в Москве в апреле 1860 года, когда уже половина
моего сборника была напечатана.
Многие изречения писателей наших, по краткости и меткости своей, стоят
пословицы, и здесь нельзя не вспомнить Крылова и Грибоедова; но я
включал в сборник свой те только из этих изречений, которые случилось
мне слышать в виде пословиц, когда они, принятые в устную речь, пошли
ходить отдельно. И потому в сборнике моем есть книжные пословицы, но я
их брал не из книг, разве когда они уже прежде попали в подобные
сборники и, для полноты, перешли и в мой. Есть у меня и переводные - что
замечено было в виде упрека,- но я их не переводил, а принял, потому что
они говорятся; есть искаженные, переиначенные, но я их не искажал, а
слышал или получил в этом виде; есть речения из св. писания, и они даже
большею частию переиначены, но они взяты мною не оттуда и переделаны не
мною, а так они говорятся; есть пошлые, суеверные, кощунные, лжемудрые,
изуверные, вздорные, но я их не сочинял; моя задача была: собрать в
возможной полноте все то, что есть и каково оно есть, как запас, для
дальнейшей разработки и для каких кому угодно выводов и заключений.
Скажут: тут много лишнего хламу; правда, но того, что выкинуто, никто не
видит, а где мерило на эту браковку и как поручиться, что не выкинешь
того, что могло бы остаться? Из просторного убавить можно; набрать из
сборника цветник, по своему вкусу, немудрено; а что пропустишь, то
воротить труднее. Окоротишь - не воротишь. Притом у меня в виду был
язык; один оборот речи, одно слово, с первого взгляда не всякому
заметное, иногда заставляли меня сохранить самую вздорную поговорку.
Где только я мог верно добраться до коренного оборота и указать на
искажения, там я это делал, хотя в самых кратких заметках. Вот примеры:
"Не до обедни, коли много бредни"; здесь бредни попало по недоразумению,
вместо обрядни, слова северного, которое произносится там: обредни, и
значит: бабий обиход в доме, стряпня, хозяйство у печи; это видно из
дружки этой пословицы: "Либо к обедне ходить, либо обрядню водить".
Другая: "Нам не гоже, вот тебе боже"; эта, по-видимому, подтверждается
другою: "Что дьякону не мило, то попу в кадило"; но первая вышла с юга,
она малорусская, не понята у нас и потому искажена: "Нам не гоже, от
тоби небоже", вот тебе небога, небоже; у этого слова много значений:
бедняк, убогий, нищий, калека, юродивый, несчастный, о ком соболезнуют,
близкий, родич, племяш; эта пословица отвечает нашей: "Удобрилась мачеха
до пасынка: велела в заговенье все щи выхлебать". Пословица: "Не у детей
или не при детях, не на детях, и сидни в честь" говорится различно и
переиначивается от непонятия: кому бог детей не дал или у кого они мрут
младенцами (у кого дети не стоят), тот рад бы и сидню, и безногому,
калеке; на безлюдье и сидни в честь: ведь и Илья Муромец был сидень. Не
поняв этого и отнеся честь, почет к слову дети, чем пословицу и лишили
смысла, поправили дело, обратив сидни в седни, в старца с сединою, и
сделав из этого: "Не у детей и седни в чести", то есть взрослый,
разумный человек уважает стариков.
Таким образом, одно слово нередко придает пословице иной смысл, и если
вы слышали ее на один лад, а я на другой, то из этого еще не следует,
что вы ее слышали правее, а я и того менее, чтобы я сам ее переделал.
Возьмем пример такого рода, где не только мы с вами, но и еще двое
собеседников говорят одну и ту же пословицу, каждый на свой лад, и все
четверо будут правы: "Старую собаку не волком звать" - за то, что она
устарела, не годна более, не считать ее за волка, не обходиться, как с
врагом; "Попову собаку не волком звать" - как ни надоел поп жадностию и
прижимками своими, да не глядеть же на собаку его, как на волка, она ни
в чем не виновата; "Старую собаку не батькой звать", не отцом - ответ на
требование уважать старика не по заслугам; стар пес, да не отцом же его
за это почитать; "Попову собаку не батькой звать" - ответ на требование
уважения к людям случайным; что ни толкуй об уважении к батьке, к попу,
да пес его не батька; в этом виде пословица часто применяется к любимцам
барским, из дворни. Таких примеров можно бы привести много: которое из
четырех разноречий этих не выбрать, все можно сказать: нет, она не так
говорится!
Замечу здесь, что старинные списки и сборники пословиц далеко не
всегда могут служить образцами и нисколько не доказывают, чтобы
пословица была в ходу от слова до слова, как она написана. Старички
мудровали в этом деле не хуже нашего, желая поправить пословицу, придать
ей письменый вид, и, как само собою разумеется, впадали через это в
пошлость. Примеров этому очень много. В Погодинск. сборн. 1714 года
читаем мы: "Будучи на чужой стороне, надобно голову уклонну, а сердце
покорно иметь". Не очевидно ли тут умничанье и переделка? Поныне
говорится: "Держи голову уклонну (или поклонну), а сердце покорно"; если
применить это к чужбине, то можно начать словами: на чужбине, на чужой
стороне, не изменяя затем ни слова; здесь же все остальное прибавлено
записчиком, особенно слова: будучи, надобно, иметь.
В Архивном сборн. XVII века: "Гулял млад вниз по Волге, да набрел
смерть близ невдолге", или, как поправлено у Снегирева: "невдалече";
неужели это пословица, поговорка или что-нибудь на то похожее? В
Архивном же: "Денег нет, на полати преть"; эта и поныне в ходу и
говорится о пьянице, который сидит смирно дома, даже прячется, коли пить
не на что; но вместо преть надо читать прет. "Как денег нет, так на
полати прет", то есть лезет и лежит смирно. Там же пословица: "У старого
душа не вынута, а у молодого не запечатана" - переиначена не к лучшему:
"До смерти, у живых, у старых, душа не вынута, а у молодых не
запечатана".
В сборн. Янькова 1744 г.: "Кумища, сватища - простишься, хватишься";
это уже ни на что не похоже; пусть бы кто понял эту чепуху, в которой из
четырех слов нет ни одного верного, а потому и нет никакого смысла.
Очевидно, это искажение пословицы, живущей и доныне в народе: "Кумишься,
сватаешься - проспишься, спохватишься". Таких примеров можно бы набрать
очень много; привожу их в доказательство, что во все времена бывали
бестолковые переписчики и даже собиратели, которые умничали, и что,
ссылаясь на старинные рукописи, не всегда можно исправлять новых
собирателей.
Сборнику моему суждено было пройти много мытарств, задолго до печати
(в 1853 г.), и притом без малейшего искательства с моей стороны, а по
просвещенному участию и настоянию особы, на которую не смею и намекнуть,
не зная, будет ли это угодно. Но люди, и притом люди ученые по званию,
признав издание сборника вредным, даже опасным, сочли долгом выставить и
другие недостатки его, между прочим, такими словами: "Замечая и
подслушивая говоры (?) народные, г. Даль, видно, не скоро их записывал,
а вносил после, как мог припомнить; оттого у него редкая (?) пословица
так записана, как она говорится в народе. Большая часть (?) их замечены
так, как следующие: у него написано: Эту беду я бобами разведу, а
пословица гласит так: Чужую беду бобами разведу, а к своей ума не
приберу".
Но у меня были обе пословицы, только каждая на своем месте, потому что
смысл их не один и тот же; да вместо приберу у меня написано приложу,
что я и поныне считаю верным. Эту беду я бобами или на бобах разведу,
беда не велика, влезет в ворота, отворожиться или отделаться можно.
"Чужую беду на бобах разведу, а к своей ума не приложу" - совсем другое;
это значит: чужое горе с хлебом съем, чужая болячка в боку не киснет, а
своя болячка велик желвак и пр.
Далее: "У него написано: Суди бог волю свою, а пословица гласит: Твори
бог волю свою". Что последняя говорится, в этом нет спору, и если ее у
меня не было, то можно было указать на пропуск; но первая также
говорится. "Суди бог волю свою" - значит, что более судить ее некому, не
нам ее пересуживать, а должно ей без ропота покориться; или приняв
судить, по старинному значению, за присуждать, творить суд,- суди бог
волю свою значит: твори, присуждай по воле своей.
Всего, в доказательство, что редкая пословица у меня верно записана и
что большая часть их замечены ошибочно, праведные судьи мои приводят три
примера, то есть по одному на каждые десять тысяч, и третий самый
замечательный: "Та же неверность и в сборе (?) прибауток и пустоговорок;
приведу в пример одну: у него написано: Не для чего, чего иного, как
прочего такого, эта пустоговорка в народе выражается (почему же не
гласит?) так: Не для чего иного, как лишь для прочего такого; а если
лучше чего, так больше ничего; вот только и всего".
Да, кажется, что только и всего...
Как бы то ни было, но независимо от такой неверности в пословицах
моих, доказанной тремя приведенными здесь примерами, нашли, что сборник
этот и небезопасен, посягая на развращение нравов. Для большей
вразумительности этой истины и для охранения нравов от угрожающего им
развращения придумана и написана была, в отчете, новая русская
пословица, не совсем складная, но зато ясная по цели: "Это куль муки и
щепоть мышьяку" - так сказано было в приговоре о сборнике этом, и к сему
еще прибавлено: "Домогаясь напечатать памятники народных глупостей, г.
Даль домогается дать им печатный авторитет"... к опасным же для
нравственности и набожности народной местам отнесены, между прочим,
следующие изречения: "Благословясь, не грех; середа да пятница хозяину в
доме не указчица" и пр.
Упоминать ли еще после этого, что рука об руку с сочинителями
пословицы о мяшьяке шло и заключение ценителя присяжного, к коему
сборник мой попал также без моего участия, и что там находили
непозволительным сближение сподряд пословиц или поговорок: "У него руки
долги (власти много)" и "У него руки длинны (он вор)"? И тут, как там,
требовали поправок и изменений в пословицах, да сверх того исключений,
которые "могут составить более четверти рукописи"...
Ради правды я обязан сказать, что мнение противоположное всему этому
было высказано в то время просвещенным сановником, заведывавшим
Публичною библиотекою.
Высказываю все это не как жалобу и обличение, а, во-первых, как
оправдание, почему я не издал пословиц ранее нынешнего, во-вторых, для
объяснения современного нам быта. Не поглядевшись в зеркало, сам себя в
лицо не знаешь. Притом, мне кажется, где речь идет о данных для будущей
истории нашего просвещения, там всякий обязан говорить то, на что у него
есть в руках доказательства.
В сборник этот вошли, кроме пословиц, пословичные изречения,
поговорки, присловья, скоро(чисто)говорки, прибаутки, загадки, поверья,
приметы, суеверья и много речений, коим не сумею дать общей клички, даже
простые обороты речи, условно вошедшие в употребление.
Об этом ученые ценители рукописи, успешно настоявшие на том, чтобы она
осталась еще на восемь лет под спудом, были такого мнения: "Очень жаль,
что все это совокуплено в одну книгу: через это он (собиратель) смешал
назидание с развращением, веру со лжеверием и безверием, мудрость с
глупостию и таким образом свой сборник много уронил... Очевидно, что и
честь издателя, и польза читателей, и самое благоразумие требовали бы
два толстых фолианта разбить на несколько книг и в них отдельно
напечатать: пословицы, поговорки, прибаутки, загадки, приметы и пр.".
Доводы эти меня не убедили, всего же менее понимаю, каким образом
опасность отравы уменьшилась бы таким раздроблением целого на части;
разве приучением к яду исподволь? В этом сборнике, который не есть
катехизис нравственности, ниж\'е наказ обычаям и общежитию, именно
должны сойтись народная премудрость с народною глупостию, ум с
пошлостию, добро со злом, истина с ложью; человек должен явиться здесь
таким, каков он вообще, на всем земном шаре, и каков он, в частности, в
нашем народе; что худо, того бегай; что добро, тому следуй; но не прячь,
не скрывай ни добра, ни худа, а покажи, что есть.
Но, назвав пословицу, поговорку, присловье и пр., я таки пришел в тот
тупик, из которого не вылезть, не объяснив, чт\'о именно я под этими
названиями разумею или как понимает их народ.
Пословица - коротенькая притча; сама же она говорит, что "голая речь
не пословица". Это - суждение, приговор, поучение, высказанное обиняком
и пущенное в оборот, под чеканом народности. Пословица - обиняк, с
приложением к делу, понятый и принятый всеми. Но "одна речь не
пословица": как всякая притча, полная пословица состоит из двух частей:
из обиняка, картины, общего суждения и из приложения, толкования,
поучения; нередко, однако же, вторая часть опускается, предоставляется
сметливости слушателя, и тогда пословицу почти не отличишь от поговорки.
Вот примеры полных пословиц: "Во времени пождать, у бога есть что
подать"; "Всякая рыба хороша, коли на уду пошла"; "Лазил черт за
облаками, да оборвался"; "Нет в тебе, так не ищи на селе" и пр.
При таком понятии о пословице мы должны согласиться, что она не
сочиняется, а вынуждается силою обстоятельств, как крик или возглас,
невольно сорвавшийся с души; это целые изречения, сбитые в один ком, в
одно междометье. Сборник же пословиц - свод народной опытной премудрости
и суемудрия, это стоны и вздохи, плач и рыдания, радость и веселие, горе
и утешение в лицах; это цвет народного ума, самобытной стати; это
житейская народная правда, своего рода судебник, никем не судимый. "Что
не болит, то и не плачет"; что не дошло до народа, не касалось
житья-бытья его, то не шевелило ни ума, ни сердца его, и того в
пословицах нет; что впуталось, добром либо лихом, в быт его, то найдете
и в пословице. А чтобы распознать это и дойти до верных посему
заключений о быте народном, нужен не цветник пословиц, не выборка того,
что нам нравно, а полный сборник, хотя бы целая четверть его, как
помянуто выше, и не приходилась по нашему вкусу. "Вкрасне и всяк нас
полюбит, а полюби-ка вчерне".
"От пословицы нет взносу", "ее обжаловать нельзя", приговор ее
неотразим; все крайности сходятся, и потому "На пословицу, что на
дурака, и суда нет"; "От пословицы не уйдешь"; "Пословица ведется, как
изба веником метется"; "И на твою честь пословица есть"; "И на нашу
спесь пословица есть"; но "Пень не околица, а глупая речь не пословица",
да и "Не всякая пословица при всяком молвится": "Иная пословица не для
Ивана Петровича". Кто ее сочинил - не ведомо никому; но все ее знают и
ей покоряются. Это сочинение и достояние общее, как и самая радость и
горе, как выстраданная целым поколением опытная мудрость, высказавшаяся
таким приговором. Сочиненная же тогда только становится пословицею,
когда пошла в ход, принята и усвоена всеми.
Пословичным изречением назовем такое, которое вошло, в виде пословицы,
в беседу нашу, хотя и не заключает в себе никакой притчи, иносказания,
обиняка; например, два изречения, о коих у нас была речь: Твори бог волю
свою и Суди бог волю свою: это не пословицы и не поговорки, а
пословичные речи, изречения. Верной и резкой границы и здесь протянуть
нельзя; в строгом же смысле в разряд этот перешло бы весьма много
пословиц.
Поговорка, по народному же определению, цветочек, а пословица ягодка;
это верно. Поговорка - окольное выражение, переносная речь, простое
иносказание, обиняк, способ выражения, но без притчи, без суждения,
заключения, применения; это одна первая половина пословицы. Поговорка
заменяет только прямую речь окольною, не договаривает, иногда и не
называет вещи, но условно, весьма ясно намекает. Она не говорит: он
пьян; а скажет: "У него в глазах двоится, он навеселе, язык лыка не
вяжет, он не свиснет, он закатил за ворот, он по одной половице не
пройдет, он мыслете пишет" и пр. Вместо он глуп она говорит: "У него не
все дома, одной клепки нет, он на цвету прибит, трех не перечтет; под
носом взошло, а в голове и не посеяно" и пр. Замест ровни, дружки
говорит она: "Одного поля ягода, одного сукна епанча, одной руки пальцы"
и пр. Выражая, например, общее понятие одиночества, поговорка различает
состояние это, по всем его отношениям: "Один, как верста в поле; один,
как маков цвет; один, как золот перстень; один, как перст; один, как
порох в глазу; один, как бухалень (как выпь на болоте), как медведь в
берлоге" и пр. Посему поговорка иногда весьма близка к пословице: стоит
прибавить лишь одно словечко или сделать перестановку, и из поговорки
вышла пословица. "Он сваливает с больной головы на здоровую", "Он чужими
руками жар загребает" - поговорки; та и другая говорит только, что это
самотник, который заботится о себе, не щадя других. Но скажите: "Чужими
руками жар загребать легко"; "Сваливать с больной головы на здоровую не
накладно"; "Одного сукна епанча не рознится"; "Одной руки пальцы, и
кость одна" и пр., и все это будут пословицы, заключая в себе полную
притчу.
Приговорка или пустоговорка, которую также иногда зовут поговоркой -
это изречение, иногда одно слово, часто повторяемое, приговариваемое,
без большого толку и значения, а по местной или личной привычке:
говорит, взял, вземши; оченно хорошо это самое дело; тово-воно как-оно.
В сказках таких условных приговорок много: "Скоро сказка сказуется, не
скоро дело делается"; "Близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли"; "За
тридевять земель, в тридесятом государстве" и пр. Как простые, так и
сказочные пустоговорки иногда обращаются в пословицу, заключая в себе
условный смысл; например: "Я бы и тово, да, вишь, жена-то не тово; ну,
уж и я растово"; о пустом, грозном начальнике: "Проскакал выше лесу
стоячего, ниже облака ходячего"; о строгости и непотачке кому: "Он тише
воды, ниже травы стал" и пр. С другого конца, переходя в набор складных
слов, приговорки сливаются с прибаутками.
Присловье весьма близко к прозвищу, но относится не к лицу, а к целой
местности, коей жителей дразнят, бранят или чествуют приложенным к ним
присловьем. Оно иногда состоит в одном только слове: "Рязанцы
синебрюхие"; "Ярославцы белотельцы"; "Вятичи слепороды"; иногда же в
целом изречении, прибаутке, прибасенке: "Пенжане свою ворону в Москве
узнали"; "Ты чей, молодеч? - Зубачевский купеч.- А где был? - В Москве,
по миру ходил". Последнее присловье уже весьма близко к пословице, а
другим придано и вовсе пословичное значение: "Чухломский рукосуй:
рукавицы за поясом, а других ищет". Присловье: "Бежечане и колокольню
рожком подбили", встряхивая об нее мимоходом табак, иногда употребляется
в том же значении, как "Капля камень долбит".
Скороговорка, чистоговорка - слагается для упражнения в скором и
чистом произношении, почему в ней сталкиваются звуки, затрудняющие
быстрый говор; но многие чистобайки заключают в себе также пословицу:
"Нашего пономаря не перепономарировать стать", человека не переделаешь;
"Рапортовал, да не дорапортовал, а стал дорапортовывать,
зарапортовался", все невпопад, неудачно; "Стоит поп на копне, колпак на
попе, копна под попом, поп под колпаком", то есть все одно и то же.
Прибаутка, пустобайка не совсем ясно или не одинаково определяется;
самое название - пустобайка - показывает, что она может быть иногда и то
же, что пустоговорка, а об остряке своего рода говорят, что он знает
много прибауток. Иные называют так целый ряд поговорок и приговорок,
сложенных складно, без большого смысла; сюда относятся ямские прибаутки,
также сбитенщиков, коих теперь уже почти не стало, пирожников и пр. Эти
прибаутки также нередко переходят в пословицы: "По всем по трем,
коренной не тронь: а кроме коренной, нет ни одной"; "Лошади чужие, кнут
не свой - погоняй, не стой"; "Ешь пироги, а хлеб вперед береги";
"Поливай, кубышка, не жалей хозяйского добришка" и пр. Прибауткою же
называют сказочные прикрасы: "Не по дням, по часам растет, как пшеничное
тесто на опаре киснет"; "Конь бежит, земля дрожит, полымя из ноздрей,
хвостом след устилает, долы, реки промеж ног пускает" и пр. И эта
болтовня принимает иногда пословичное значение, если применяется к
какому-либо известному случаю. Прибаутками, байками, присказками
называют и поговорки и пословицы, вовсе непонятные, если не знаешь
прибаски, от которой они вышли; и эти-то прибаутки никак нельзя отделить
от пословиц. Иные понятны по себе: "Тит, пойдем молотить! - Брюхо болит.
- Тит, поди кисель есть! - А где моя большая ложка?" "Кто украл пирожок?
- Не я. - А кому дать еще? - Мне". "Жена, а жена, любишь ли ты меня? Аль
не любишь? - Да. - Что, да? - Ничего". Другие требуют объяснений:
"Хорошо-то мед с калачом"; к этому прибавляют: "А ты едал? - Нет, не
едал; да летось брат в городе был, так видел, как люди едят". "Знаешь
толк, как слепой в молоке": вожак покинул на время слепого. "Где был? -
Да вот молока похлебал. - А что такое молоко? - Белое да сладкое. - А
какое такое белое? - Как гусь. - А какой же гусь?" Вожак согнул локоть и
кисть клюкою и дал ему пощупать: "Вот какой. - А, знаю", - и по этому
слепой понял, какое бывает молоко. Сюда же относятся: "Так-то так, да
вон-то как"; "Слава богу, лапоть поспел"; "Еще один казак остался";
"Радуга ушат воды выпила"; "Попал, как черт в рукомойник" и пр. К
прибауткам же можно причесть и поговорки, иногда пословичные, с обоюдным
смыслом, игру слов: "Я в лес (влез), и он в лес; я за вяз (завяз), и он
за вяз".
Пословичные поговорки о приметах, поверьях, житейские и хозяйские
правила, одетые, для памяти, в такую же одежду, куда входит и народный
месяцеслов, где каждому чем-нибудь замечательному в быту народному дню
дано свое название и приложены разные поговорки, правила, изречения, -
все это, насколько удалось мне собрать, также вошло в сборник. Божба,
проклятия, пожелания, приветы, высказанные в виде поговорок, отчасти
включены сюда же, но их набралось немного, как вообще некоторые разряды
у меня очень не полны и вся надежда на будущих собирателей. Русские
застольные, заздравные пожелания, что ныне тосты, частою старинные,
частию известные и поныне в купеческом кругу, по заглушьям, очень
хороши, но и их у меня набралось немного, а желательно бы собрать и
сохранить их побольше.
В пословице можно различать одежду внутреннюю и внешнюю; первая
относится к риторике, вторая - до грамматики и просодии. Грамматика не
только могла бы и должна бы многому научиться у пословиц, но должна бы
быть по ним, во многих частях своих, вновь переверстана. Частое
непонимание нами пословицы основано именно на незнании языков, тех
простых, сильных и кратких оборотов речи, которые исподволь утрачиваются
и вытесняются из письменного языка, чтобы сблизить его, для большей
сподручности переводов, с языками западными. Кто бы взялся рассмотреть
пословицы и поговорки в этом отношении, тот написал бы претолстую и
преполезную книгу.
Пословица большею частию является в мерном или складном виде: редко
правильным метрическим стихом, то есть со счетом долгих и коротких
слогов, потому что такой размер народному языку вообще чужд; еще реже и,
кажется, только случайно найдется размер силлабический, то есть простой
счет слогов, дело, нам вовсе чужое; но весьма часто в русском размере, в
тоническом, как песенном, с известным числом протяжных ударений в стихе,
так и сказочном, с рифмою или красным складом.
-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-
...Закладка в соц.сетях
