Жанр: Детектив
...В начале пятого утра во вторник...
...только розы, белые розы...
- Послушайте, Зотов, - прогремел баритон Дика Грегори, - можно
подумать, что на этом пятачке - да здесь и семерым гномам не уместиться,
не говоря уж о Белоснежке, - есть где расти розам!
- А как же! - с обидой в голосе отозвался Дима. - У меня есть сад.
Конечно, по вашим, по американским, масштабам он может показаться
пустяковым, но для меня пять кустов роз - считай, целая жизнь. Я сейчас
вам покажу, сюда, пожалуйста!
С Димой Зотовым я познакомился давно. Всякий раз, встречаясь,
вглядывался в него с пытливостью хирурга, знающего, что его пациент
безнадежно болен. В том, что это так, я не сомневался ни на секунду, но
упаси вас бог увидеть во мне жестокого и бездушного эгоиста, что может
холодно рассуждать о судьбе человека, которого знаешь много лет и
относишься к нему с добрым чувством. Речь идет вовсе не о каком-то
хроническом заболевании, хотя Дима не отличался атлетическим здоровьем, к
тому же много пил, - во всяком случае куда больше, чем нужно человеку,
чтобы просто искусственно взбодрить себя. Всем напиткам на свете он
предпочитал водку, обыкновенную "Московскую" водку, при одном лишь ее виде
глаза его увлажнялись от избытка чувств. Он был русским человеком, чья
судьба оказалась изломанной сначала войной, затем исковеркана многими и
многими обстоятельствами и людьми, приложившими руку, чтобы сделать из
него то, что он представлял из себя сегодня.
Это был невысокий худой мужчина лет сорока пяти с нездоровым цветом
чуть продолговатого лица, где выделялись большие серые глаза - в них
никогда ничего не прочтешь: раз и навсегда застывшее выражение словно было
заслонкой, закрывавшей от посторонних смятенную душу. Он родился в
Ленинграде, кажется, и поныне живет там его отец, война застала Диму с
матерью в Запорожье или под Запорожьем, где они гостили у дальней
родственницы. Что случилось с матерью, Дима не рассказывал (вообще, он был
осторожен в воспоминаниях и если уж начинал говорить, то это служило
первым признаком сильного опьянения, а, скажу вам, за несколько лет
знакомства я не видел его пьяным, хотя, повторяю, он редко просыхал), но,
по-видимому, женщина надломилась, не выдержала тяжких испытаний и пошла по
самому верному, как ей казалось, пути... Словом, из Запорожья они с
матерью уехали вместе с поспешно отступавшими в октябре сорок третьего
оккупантами. Очутились в Германии, в Мюнхене, вскоре после войны мать Димы
погибла или покончила с собой, я так толком и не знаю, и Зотову пришлось
пройти все круги ада: он был бутлегером, официантом, вышибалой в борделе,
служащим в какой-то американской миссии, киноактером и еще бог весть
сколько "профессий" испробовал, прежде чем ему удалось выкарабкаться на
поверхность.
Не знаю и не хочу гадать, чем ему пришлось заплатить за это, но
только уверен, что если он и запродал кому душу свою, то никак не
добровольно и не по убеждению. Когда мы с ним встретились на чемпионате
мира по хоккею, если мне не изменяет память, это было в Женеве ранней
весной семьдесят первого, он уже был спортивным обозревателем Би-би-си -
русского отдела Би-би-си.
- Я брал интервью у Виктора Александровича Маслова, когда "Динамо"
приезжало играть с "Селтиком", - сразу сообщил он, едва узнал, что я из
Киева. - То была сенсационная победа, "Динамо" сразу встало в один ряд с
европейскими грандами. Я имел счастье принимать Виктора Александровича у
себя в гостях!
В той поспешности, явно сквозившем стремлении упредить нежеланные
вопросы, открыть свое истинное лицо виделось стремление расположить к себе
собеседника. Что же до меня, то я не помышлял поворачиваться к нему спиной
- он интересовал бы меня, будь даже откровенным врагом: разве нужно
объяснять, что моя профессия в том и состоит, чтобы изучать человека, кем
бы он ни был. Мне не терпелось понять его суть, так сказать, внутренний
фундамент человека, потерявшего родину, а значит, по моему глубокому
убеждению, потерявшего опору в жизни, цель и смысл ее, словом, потерявшего
все...
- Я близко был знаком с Масловым и думаю, что это - великий тренер...
- поддержал я разговор.
- Вот-вот, именно так я и комментировал его интервью... Жаль, что
"Динамо" играет сейчас слабее, чем прежде...
Потом были встречи еще и еще, в разных странах, при разных
обстоятельствах, и меня тянуло к Зотову, он волновал мое воображение
недосказанностью, что была характерна для его поведения; я видел, чуял
глубокий и трагический разлад в его жизни, но никак не мог ухватить
главное, то есть не догадки, не предположения, а суть, факты, и ждал,
когда Зотов расскажет обо всем сам. Мне это казалось важным, тем самым
недостающим звеном, чтобы напрочь связать его прошлое и настоящее и уж
затем выносить окончательный приговор...
Впрочем, я не мог ни в чем упрекнуть Зотова: он не только при
встречах, но и в передачах по Би-би-си старался держаться лояльно (если
это слово вообще применительно к передачам, несущим в себе прежде всего
политические мотивы и идеи Запада, направленные против моей страны...), но
все же нет-нет да проскользнет фраза, слово, намек, явно сказанные с
чужого голоса.
Впрочем, я не заблуждался, что не будь этого, Зотова вряд ли бы
держали в Би-би-си...
Но в Лондон я приехал впервые в августе прошлого года. В английской
столице как раз оказался Дик Грегори - он несколько лет работал в Англии
корреспондентом. Когда Грегори возвратился в США, то вскоре прославился на
Уотергейтском деле: поговаривали, что он был одним из первых, кто
докопался до истины. С той поры Грегори стал независимым журналистом на
договорных началах, и страсть к "раскопкам", как он называл всякого рода
расследования, превратилась в главную цель его жизни. Впрочем, тогда, в
августе семьдесят девятого, встретившись с Грегори, я толком не знал, чем
он занимается теперь и что волнует кудрявую красивую голову.
- Не обессудь, но, по-моему, я посягаю на твой хлеб, - усмехнулся
Грегори, когда мы уселись на заднем сидении старомодного такси, нанятого
Зотовым (Дима никогда не держал собственную машину из-за непреодолимой
страсти к спиртному).
- Переквалифицировался в спортивные журналисты? Да ведь ты не знаешь,
чем европейский футбол отличается от американского, а Пеле для тебя -
африканский набоб, а лучший в мире хоккей - в Рио! - развеселившись,
выпалил я.
- О Пеле я слышал, и этого для меня вполне достаточно, - отрезал Дик.
Он не обиделся, но и не откликнулся на шутку. - Но спортом я действительно
занялся. Правда, не спортом вообще, а Олимпийскими играми, а не Играми
вообще, а Московской олимпиадой.
- Ты собираешься приехать к нам на олимпиаду? Милости просим!
- Нет, на олимпиаду к вам я не приеду. Извини, к сожалению.
- Что ж так?
- У меня есть серьезные опасения, что она вообще не состоится в вашей
столице!
- Как это не состоится? - растерялся я. - Только что закончилась
Спартакиада народов СССР, тысячи зарубежных спортсменов увидели, что
Москва готова к Играм, а ты утверждаешь, что олимпиада не состоится! От
тебя я подобных заявлений не ожидал, Дик Грегори!
- Удивительный вы народ, русские! Просто сатанеете, стоит произнести
что-то не соответствующее вашим догмам!
- Такие уж есть, извини! - Я не на шутку разозлился. Одно дело
встречаться с подобными типами в пресс-центрах - там в выборе выражений не
стесняешься и называешь вещи своими именами, но совсем иное - садиться с
таким субчиком за один стол, да еще угощать икрой, которую вез в подарок
Юле - Диминой жене, я с ней был знаком заочно. Настроение у меня готово
было окончательно испортиться, и я уже волком вызверился на ничего не
понимающего Диму, хотя тот вообще не слышал нашего разговора, занятый
объяснением таксисту, как лучше проехать на его Холландпарк-авеню.
- Ого, если я сейчас не схлопочу по физиономии, то лишь потому, что
поспешу объясниться! - расхохотался Грегори. Но тут же лицо его
посерьезнело. - Мне было бы крайне тяжело узнать, что Игры будут сорваны.
Хотя бы потому, что по горло сыт нашими приготовлениями к новой войне. Я
никогда не увлекался спортом, это правда, но не такой уж законченный
дурак, чтобы не уразуметь: чем больше будет таких встреч, как олимпиады,
тем значительнее станут шансы, что наша крошечная планетка не провалится в
тартарары. Словом, я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы ваши Игры
состоялись.
- С этого бы и начинал! - с облегчением сказал я. - Удивительный
народ вы, американцы, - передразнил Дика, - нет бы начать с конца...
- Послушай, Олег, дело не так просто, как тебе кажется. Существуют
силы, способные торпедировать олимпиаду в Москве...
- Знаю. Год тому назад один из не очень уважаемых мною английских
министров уже призывал бойкотировать Московскую олимпиаду. И что из этого
вышло? Пшик. Даже английские газеты не поддержали этого заявления.
- Не спеши. Все куда сложнее, чем тебе видится. Поверь мне на слово -
пока я ничего конкретно не могу тебе сказать. Только не забывай, что когда
у нас стреляют в президента, то это отнюдь не является волеизъявлением
народа. Скорее наоборот!
Кто бы мог предположить, что пройдет всего лишь чуть больше четырех
месяцев, и опасения Дика Грегори обретут реальные черты, и мир станет
свидетелем разворачивающейся по всем законам детективного жанра драмы, в
которую будут вовлечены сотни и тысячи людей; включат на полную мощь свои
возможности разные организации, что предпочитают действовать в "темноте",
и вопрос о том, быть или не быть Московским Играм, из чисто спортивной
проблемы перерастет в политическую, и мир разделится на тех, кто перед
лицом реальной угрозы отбросит прочь сомнения и ринется на защиту Игр, и
на тех, кто станет изо дня в день накалять обстановку и, наконец, дойдет
до последней черты...
Впрочем, об этом рассказ лишь предстоит.
А тогда, теплым августовским предвечерьем, когда клонящееся к западу
солнце заливало округу неярким прозрачным светом и мир выглядел таким
прекрасным и добрым, мы выбрались из старенького, дребезжащего
таксомотора, и навстречу нам вышла Юля - худющая, темноволосая и
смуглолицая женщина, похожая на девочку-подростка, с тонкими длинными
руками и каким-то мягким, материнским выражением лица. Дима сразу
переменился, весь его гонор растворился в ее доброте, и он превратился в
простого и бесхитростного парня, у которого если есть в жизни свет в окне
- так это Юля. У меня вдруг сжалось до боли сердце, когда я, сам того не
желая, проник в тайну страшного одиночества этого человека...
Мы познакомились. Юля говорила на чистом русском языке, и Дима,
уловив мое недоумение, объяснил:
- Юля - гречанка, но родилась и выросла в Мариуполе, это такой
красивый город на море, название которого я позабыл.
- На Азовском. И не такое уж оно и маленькое, в Жданов - так теперь
называется Мариуполь - заходят даже английские корабли, - сказал я.
- Вы бывали в Мариуполе? - вспыхнула Юля.
- Бывал? Там прошло мое детство...
- А мы жили на Слободке. Отец рыбачил, и еще у нас был собственный
виноградник. - Она счастливо рассмеялась. Видимо, воспоминания захватили
ее, разволновали, мне показалось, что у Юли на щеках появился румянец. -
Он катал меня на лодке, когда море цвело. Мы словно плыли по зеленому
зеркалу. У него были вот такой толщины руки... - Она оглянулась, ища
глазами, с чем бы сравнить, но не нашла и снова беззаботно рассмеялась. -
Очень большие, я двумя руками не могла обхватить его бицепсы... Но папы
уже нет... нет...
- Юля, ну что ты, родная. Успокойся... - Дима не на шутку
встревожился.
Женщина-подросток уже взяла себя в руки и снова улыбнулась, а в
уголках глаз блеснули две слезинки.
- Мы еще поговорим о Мариуполе, ладно? - спросила Юля и с такой
надеждой взглянула на меня, что я поспешил согласно кивнуть головой. - А
маме, она живет в Пирее, знаете, есть такой город в Греции, он тоже у
самого моря, я обязательно напишу, что встретилась с человеком, который
жил там. Боже, как она обрадуется! Я вас покину совсем ненадолго, у меня
все готово, Дима еще третьего дня предупредил, что вы будете у нас в
гостях. Он обязательно должен показать вам свои розы...
Зотов проводил нас через небольшую, уютно обставленную комнатку,
служившую, по-видимому, кабинетом-приемной (на небольшом низком столике я
выделил взглядом портативную пишущую машинку), прямо на веранду, узенькую,
как турецкий кинжал, а с веранды мы попали в... сад. Это был крошечный
участочек земли между домом и высоким забором, отгораживающим Димино
"поместье" от пустыря, где начинались невысокие холмы, сплошь покрытые
непролазными зарослями вереска. Пять кустиков были ухожены, политы, и
земля под ними вспушена до песочной тонкости, но выглядели они, словно
дети, выросшие в подвале, куда солнце заглядывает на час в день. Розы были
зрелые и в то же время напоминали молодые саженцы - невысокие, не очень
густые кустики, на каждом из которых матово блестели три-четыре красных
цветка средней величины.
- Когда приходится уезжать из Лондона, мне так недостает этих роз, -
тихо сказал Дима, любовно притрагиваясь самыми кончиками пальцев к каждому
цветку, словно это живые существа, ждавшие ласки. Я видел, как подрагивали
его пальцы.
- Розы - самые прекрасные цветы, - сказал я, чувствуя, как комок
подкатывает к горлу.
- И ты тоже так считаешь? - вырвалось у Зотова.
- Гляди, Дима, не превратись в Нарцисса, - неудачно пошутил Дик, но
Зотов даже не обернулся в его сторону.
- Ей-богу, они чувствуют мое прикосновение, - сказал Дима.
Когда мы вернулись в гостиную, Дима как-то поспешно, торопясь, словно
боялся, что у него не будет другого времени, стал показывать свои
реликвии.
- Эту книгу мне подарил Георг Геккенштадт. - Дима протянул небольшую,
скромно изданную книжку на английском языке. - Я первый разыскал старика
здесь, в Англии. Потрясающий русский богатырь, рекордсмен и чемпион по
поднятию тяжестей. Он оказался совсем древним и просто не поверил, что его
помнят в СССР. Я сделал о нем получасовую передачу на Би-би-си. А этого
человека ты узнаешь? Виктор Александрович Маслов на приеме по случаю
победы над "Селтиком". Вот его автограф...
В Диминой коллекции была книга известного советского шахматиста,
бутылка грузинского коньяка, подаренная артистами Государственного
ансамбля Грузии, когда они гостили в Лондоне, и пластмассовая копия
Петропавловской крепости.
- Трудно стало работать на Би-би-си, - вдруг сказал Дима. - Многое
изменилось в последнее время...
Появилась Юля, быстро и ловко накрыла стол. Я понял: самое время
доставать подарки. Юля радовалась, как ребенок, каждой мелочи: прежде чем
отложить подарок, она чуть-чуть дольше, чем нужно, задерживала его в руке,
обласкивала. Черную икру и водку тут же водрузила на стол.
- Русский пир в Лондоне, или наглядное свидетельство, что русские
продолжают удерживать монополию на два самых дорогих в мире продукта -
черную икру и водку! - во всю мощь своего баритона воскликнул Дик Грегори.
...Уезжали мы поздно. Дима вызвал по телефону машину из какого-то
"подпольного" частного гаража, объяснив, что такими такси пользуется едва
ли не половина Лондона. "Это, знаешь, удобно, - объяснил он. - Дешевле,
потому что как бы нелегалы, то есть незарегистрированные. Потому не
удивляйся, что в машине нет таксометра..."
Подпольный таксист оказался рыжеволосым парнем явно ирландского
происхождения. Вел он машину мастерски, но от чаевых отказался, сказав,
что уже заплачено.
Мы распрощались с Диком Грегори, он ехал дальше.
- Теперь до встречи в Лейк-Плэсиде, - сказал я. - Желаю тебе удачи,
Дик.
- И тебе удачи, Олег!
Согрелся я лишь утром, когда после бритья принял горячий душ. В
запыленное окно пробивались лучи неяркого зимнего солнца, отчего в комнате
стало чуть теплее, во всяком случае мне так показалось. Включил телевизор
- передавали очередное выступление президента на пресс-конференции в Белом
доме. Журналистов в относительно небольшом зале было как сельдей в бочке.
Они поднимали звериный рев, стоило президенту закончить ответ на вопрос и
обратить свой взгляд к присутствующим, чтобы из сотен рук выбрать именно
ту, которая ему нужна. Я заметил, что это "тыкание" наобум не было таким
уж рефлекторным, как кое-кто пытался представить: всякий раз уверенно
задавался нужный вопрос, хотя, по логике вещей, любой в зале мог сказать,
что указующий перст обращен непосредственно к нему. Впрочем, секрета давно
уже не существовало: помощники президента заранее раздавали вопросы
некоторым журналистам.
На сей раз пресс-конференция превратилась в монолог президента с
короткими паузами, в этих-то паузах и успевали выстрелить очередной
вопрос, и хозяин Белого дома тут же, без раскачки или раздумий, словно бы
продолжая речь, монотонно втолковывал сидящим, а заодно с ними и миллионам
телезрителей, истины, действительная ценность которых была весьма и весьма
сомнительна. Речь шла об олимпиаде.
Я понял причину беспокойства: дело с бойкотом Московской олимпиады
принимало серьезный оборот, и лишь теперь я увидел пропасть, куда толкали
олимпийское движение, причем это обставлялось таким образом, что простому
смертному никак не разобраться, что вместе с крахом олимпизма человечество
еще на шаг приближалось к пропасти - к термоядерной.
Я набрал номер телефона Дика Грегори.
- Офис мистера Грегори слушает, - раздался милый девичий голосок.
- Мне нужен мистер Дик Грегори, - сказал я.
- Назовите, пожалуйста, себя.
- Олег Романько.
- Здравствуйте, мистер Олег Романько. Шеф просил передать вам, что он
будет у вас в отеле в 10:15. Если вы возражаете против этого срока,
сообщите, пожалуйста, мне, я успею еще передать вашу просьбу мистеру
Грегори.
Я взглянул на часы - 9:37.
- Спасибо, я буду на месте.
- До свидания, мистер Романько.
Чтобы не терять времени, я спустился вниз. Проулок, куда выходил
парадный вход отеля, был пуст, узок, и слабая поземка обнимала ноги
одиноких прохожих. Солнце, закрытое громадами темных зданий, затерялось
где-то за пиками небоскребов и угадывалось лишь в отражениях стеклянных
панелей, которыми был отделан дом (как-то не вязалось это точное и
объемное определение с выстроенной человеческими руками неприступной
"горой") напротив.
Я заглянул в широкое зеркальное окно парикмахерской, словно надеялся
увидеть окровавленный труп Анастазиа. Но в кресле мирно посапывал толстяк
с закрытыми глазами, и брадобрей быстро срезал белую пену с его щек.
Медленно проехала громыхающая мусоросборочная машина. Два высоких негра в
синих джинсовых фирменных костюмах на ходу соскочили с запяток, ухватили
по два черных пластиковых мешка, куда ньюйоркцы складывают мусор, на бегу
ловко забросили их в открытый "зев" машины, и она медленно стала уминать
их в ненасытную трубу.
Я свернул на Бродвей. Знакомая реклама фирмы "Сони" перекрывала
улицу, и Бродвей раздваивался, словно бы река, наткнувшаяся на каменный
уступ.
Было неуютно, грязно. Люди шли торопливо, почти бежали, изредка
задерживались у открытых газетных киосков, быстро выбирали из вороха газет
и журналов нужное и снова спешили вперед. Без единого слова, без лишнего
жеста.
Когда я вернулся к гостинице, Дик Грегори как раз выходил из
темно-красного "олдсмобиля" - приземистого стремительного автомобиля,
похожего на гончую, вдруг застывшую на лету. Дик Грегори всегда был
престижным малым, и я не мог представить своего друга на каком-нибудь
захудалом "фордишке" 1978 года выпуска.
- Хелло, бой! - шутливо воскликнул Грегори. - Надеюсь, в этом
чертовом леднике ты не отморозил пальцы! Если да, то пеняй на себя, видит
бог, я хотел спасти тебя вчера ночью, но ты, как и все русские, свято
соблюдаешь ветхозаветный режим дня...
- Порядок, Дик, я жив, и пальцы в норме, уже просто чешутся, чтобы
отстучать на машинке первые впечатления.
- Никогда не делай этого, первые впечатления всегда обманчивы.
Сначала нужно подумать, а затем лишь писать.
- Эге, это слишком большая роскошь для газетчика! Думать нужно на
ходу.
- Не согласен. Но наш схоластический спор мы можем продолжить в более
уютном месте, тем более что твой покорный слуга еще не ложился спать. Ты
меня очень бы огорчил, если бы признался, что успел позавтракать.
- Охотно принимаю твое предложение.
- Тогда в машину!
Я впервые попал в Нью-Йорк, и потому мне трудно было проследить путь,
проделанный Диком к тому маленькому ресторанчику где-то в районе
Гринвич-виллидж, о котором он успел лишь сказать, что это, конечно, не
"Плаза", где бывают кинозвезды, но вполне уютно и прилично.
Швейцар в золоченых позументах распахнул дверь и поклонился. Потом он
закрыл дверь, проводил нас к гардеробу и передал из рук в руки темнокожему
мужчине средних лет, тоже в золоченых галунах. У входа в зал нас встретил
метрдотель: в черном сюртуке, с гладко зачесанными редкими волосами, он
был воплощением непробиваемой уверенности в собственной неотразимости, и я
подумал, что он вполне мог сойти за премьер-министра какого-нибудь не
очень большого европейского государства.
Дик Грегори, нисколько не обеспокоенный солидностью метрдотеля,
шагнул в зал и, вытягивая голову, что-то поискал глазами.
Убедившись, что все на месте, он довольно ухмыльнулся и сказал:
- Спасибо, Гарри, что вы сохранили столик в неприкосновенности!
- Вы же просили меня об этом, мистер Грегори! Я сейчас пришлю
официанта.
Мы сели за столик на двоих, отгороженный от почти заполненного даже в
столь раннее время зала деревянной панелью, увитой какими-то экзотическими
лианоподобными ветвями, усеянными крошечными, как колокольчики, голубыми
цветами.
Пока Дик на собственное усмотрение выбирал блюда, предварительно
осведомившись, не придерживаюсь ли я по утрам диеты, мы не разговаривали,
но стоило официанту отойти, как буквально набросились друг на друга.
- Как живешь, Олег?
- О'кей, Дик. А ты?
- Я думаю, что неплохо. Работы много, а это главное. Когда у человека
есть работа и он ее любит - значит, он живет не напрасно.
- Ты завел собственный офис?
- О, давно. Знаешь, у нас, если хочешь иметь солидные заказы, ты
должен иметь солидное лицо. У меня даже есть несколько репортеров,
впрочем, чаще всего их роль заканчивается в тот момент, когда они выложат
необходимую информацию. У ребят лисьи физиономии и собачий нюх. К тому же
я им хорошо плачу, и гонорар зависит в прямой пропорции от ценности
сообщения. Они это хорошо усвоили, так же, как и то, что я их никогда не
надувал...
- И все же, это неблагодарная роль для журналиста - таскать каштаны
из огня для других.
- Не согласен. Кто-то, более талантливый, должен делать главное. Тем
более в нашем газетном мире знают имя Дика Грегори. Оно само по себе -
гарантия первосортности материала.
- Извини, Дик, где здесь телефон-автомат? - перебил я Грегори, поняв,
что больше не в состоянии терпеть, хотя и дал себе слово, что, пока не
встречусь с Диком, не стану звонить ей.
- Там, где мы сдавали пальто, слева. Возьми монеты!
Я вышел в вестибюль и легко нашел кабины. Одна из них была, на
счастье, пуста. Набрал номер. Пока никто не брал трубку и далекий зуммер
эхом возвращался ко мне, сердце у меня стучало с такой неистовой силой,
что я ощущал его удары в горле. Совсем как после трудного заплыва, когда
ты отдал всего себя до конца..
- Вас слушают. - Холеный женский голос даже отдаленно не напоминал
мягкий, сладкий голосок Натали. - Вас слушают!
- Доброе утро, - сказал я как можно равнодушней, ибо уже догадался,
что трубку взяла Любовь Филипповна, мать Наташи. Она не слишком
одобрительно относится ко мне, хотя мы еще не имели возможности
встретиться, - семья Наташи несколько лет жила в Нью-Йорке, где отец
работал в советском торгпредстве. - Я бы хотел услышать Наташу.
Теперь настал черед онеметь Любови Филипповне, конечно же, знавшей о
моем приезде. Я не стал торопить, хотя меня так и подмывало крикнуть: "Да
позовите же Натали!"
Но моя Натали сама услышала мой внутренний глас.
- Ты? - раздалось в трубке.
У меня перехватило дыхание.
- Я, Натали... Я, мой родной... моя Сказонька...
- Где ты? В Нью-Йорке?
- Нет, я скоро вылетаю... Еще в Вашингтоне... Буду и обеду... - Все
это произносил мой язык под диктовку разума, а сердце просто обливалось
кровью от этой чудовищной лжи и спокойного, ровного голоса. О, кто тебя
создал, человек?!
- Уже больше ничего не случится?
- Ничего, мой родной, обещаю.
- Я сажусь под дверью и жду, Я не сдвинусь с места, пока не увижу
тебя.
Я знал Наташку: она действительно усядется под дверью, как собачка, и
будет прислушиваться к каждому шороху, к каждой остановке лифта на этаже.
Отговаривать я не стал, это было совершенно бесполезно.
Вернулся в зал, сел за стол, и Дик сразу уловил перемену в моем
настроении:
- Что-то случилось?
- Ничего, кроме хорошего, самого прекрасного, - ответил я и
улыбнулся.
- Если ты улыбаешься, значит, и впрямь о'кей. Тогда - за встречу!..
Ты когда намереваешься отправиться в Лейк-Плэсид? - спросил Дик.
- Завтра. Вот только пока не решил, как туда до
...Закладка в соц.сетях
