Жанр: Детектив
Гибель богов
...ть: и глупая ты девка!
Заслепило что-то твои глаза, чего ты?
Они зашли в густую прошлогоднюю траву, и Акишиев, сорвав травинку,
взял ее в рот, как папиросу. Нюша глядела на него не отрываясь, он это
заметил, он видел ее голые руки, видел будто всю - молодую,
радостно-растревоженную. Она остановилась у разлапистой громадной сосны,
как могла обняла ее и уткнулась головой в пахучий бок, откуда живьем била
желтая смола.
- Я так, Саша, напугалась, - сказала она. - И так теперь рада... -
Счастливо рассмеялась. - Я вас, Саша, все равно люблю...
- Не надо, Нюшенька... Сердце мое не разрывай...
- Не буду больше, Саша. Только любить тебя мне никто не запретит.
- И ладно... И ладно, Нюша! - Акишиев опустил низко голову. - Все
это, Нюша, так длинно и нескладно... Думаешь так, а выходит по-иному...
- Никто, Сашенька, меня не заставит по-другому о тебе думать. Я люблю
тебя... Не боюсь ничего... Для тебя ничего не жалко... Ты слышишь?
- Да, Нюша... Пойдем... Не надо...
- Ты ничего не бойся... Я тебя упрекать не стану...
- Идем, Нюша... Гляди, там этот бородатый леший заждался... Гляди,
уже стучит, за дело принялся...
- Я тебя не пущу с ним работать... Ты должен отойти, хоть несколько
дней.
- Как же, Нюша? А дело-то кто за меня делать будет?
...Вездеходчик Крикун, высланный ей на помощь Иваном Подобедом с
самыми добрыми намерениями, встретил ее на пустыре, где ненцы убивали
обычно оленей. Она шла не видя ничего, и ноги ее стучались о сотни рогов,
белеющих даже в ночи. Внизу при зачинающейся непогоде кричала и стонала
речка, где-то, совсем и неподалеку, завыла волчица. Нюша приостановилась у
самого берега, переступив последние, недавно снятые с нежных убитых тут
животных рога, и вздернула руки кверху. Она долго бессвязно говорила,
бормотала, читала. Четко, ясно звенели под конец строчки: "Катунь, Катунь
- свирепая река! - выговаривала Нюша. - Поет она таинственные мифы о том,
как шли воинственные скифы, - они топтали эти берега! И Чингисхана
сумрачная тень над целым миром солнце затмевала, и черный дым летел за
перевалы к стоянкам светлых русских деревень..."
- Нюша, Нюшенька! - Крикун близко подошел к ней, бережно приобнял. -
Нюшенька, не надо, Нюша! Ну не надо!
Глухо стонал дальний ветер, с порывами принося сюда холодный северный
воздух, он был чист, свеж, но так туг, наморозен, что дышалось с продыхом,
тяжело, и глухо била в груди боль.
- Кто ты? - спросила Нюша, вовсе не театрально, в голосе ее звенела
особая струна, вот-вот эта струна должна была лопнуть, и вся душа тогда
разбрызжется последними, умирающими звуками.
- Я Крикун! Ты меня не узнаешь? Нюша, Нюша!
Он взял ее и, тихо подталкивая, повел, и она пошла. Первые капли
ледяного дождя стукнули по этой и без того мокрой земле - луговинам,
болотам, кочкам, вертолетной прибитой площадке, потом дождь пошел и пошел,
и лил уже, не переставая, до самого дома Крикуна.
У самого порога Нюша, видно, опомнилась, она попыталась вырвать свою
руку из зажатой горячей ладони Крикуна, но тут же смирилась и зашла в
темные сенцы, ничего не чувствуя и не слыша.
- Ты будешь жить теперь у меня, слышишь? - зашептал Крикун, жадно
целуя ее в соленые щеки, в мокрый лоб, в ее руки, плечи. - Зачем ты так?
Зачем? - Он, смешно торопясь, вздрагивая всем телом, снимал с нее плащ,
мокрую кофту, ее грязные ботинки.
- А зачем ты так? - спросила она, видимо, придя в себя. - Я-то ведь
порочная!
- Нюша, Нюшенька! Так что с того? Нюша...
Он силой одевал на нее мягкие свои тапочки, силой усаживал на
кровать, пытаясь ее раздеть.
- Я сама, - сказала она.
- Ну вот и добре... Вот и хорошо...
- Крикун, зачем ты все это затеял? Учти, Крикун, я никого не хочу
позорить... Ни тебя, ни директора, ни директоршу. Вы сами по себе, а я,
как река, сама по себе...
- Ну и ладно, Нюшенька... Я ведь тебя давно люблю, Нюшик мой! А что
было, то сплыло. Тоже как в реке, плывет, плывет, дальше и дальше...
- А что было, Крикун? - Она уже разделась и, зябко ежась, свела свои
девчоночьи, налившиеся красивой полнотой, плечи.
- Что было, говорю, сплыло, - жестче обычного сказал Крикун, торопясь
тоже сбросить и грязные сапоги, и мокрую телогрейку.
- Нет, ты мне скажи, что было!
- А что бывает между бабой и мужиком? - Крикун хихикнул, пытаясь
приобнять ее эти оголенные плечи и тиская в руке маленькую черненькую
родинку на правом плече. - Смотри, какая она занятная? - Он потянулся,
чтобы поцеловать это черненькое пятнышко.
Нюша оттолкнула его.
- Не смей! Я Сане даже не разрешила!
- Ох, ох, ох! Саня, Саня, Саня! Это не разрешила, зато то разрешила!
- Балуясь, он хотел ее повалить.
Она его опять резко оттолкнула.
- Да ты человек или нет? - зашептал он. - Или железная какая? Я же
тебя ласкаю, целую тебя! Я ведь за тобой, как кутенок бегаю...
- Уйди! "Саня, Саня!" Да вы все здесь его пятки не стоите! Все, все,
все! И вертолетчики, и вездеходчики, и рыбаки, и дураки! Все, все! - Она
торопливо одевалась. - "Саня!" Да ты что? Он - не тронул меня! Пальцем не
тронул!
- Ври! Пальцем он ее не тронул!
- Он святой! Слышишь, Крикун, святой!
16
- Ты откуда такой взялся? - Мокрушин большой, нечесанный, с
любопытством присел на корточки, изучая Акишиева, весело и добродушно.
- А оттуда от самого! - Зло вгрызался в землю, дальше уходя,
пробиваясь к озеру.
- От самого тебе вроде и рановато, не по черным кудрям.
- А у меня дед побелел на ветрах, вот так-то, да отец в эту войну.
- Чего же тогда к нам своим пехом, без протекции? - Мокрушин гудел
по-доброму.
- Потому, как нелегко жилось, решил изменить малость, в свою сторону
счастье завернуть. - Сашка Акишиев ни разу не передохнул, все рубил и
рубил лопатой, он ни разу не поглядел на Мокрушина, но симпатия к нему
звучала в его шутливо-серьезных словах. Он понял, что этот лохматый,
небритый человек - его сторонник, ему тоже нелегко живется, и все же он не
такой и несчастливый человек, вот теперь же опустится в сырую щель,
пробиваемую к озеру, и пересиливая все в себе тяжелое, грубое, что
породила в нем нелегкая его жизнь, будет с удовольствием выворачивать
комья мерзлого грунта.
Так и случилось. Мокрушин, перекрестив богов и матерей, отцов и
дедов, ахнул потом в тугую землю лопатой и пошел, пошел, как экскаватор
выворачивать глыбы почвы, увитой кореньями и вековой падалью.
Бились они вдвоем долго, и опыт, поначалу одинокий, рождался у них.
Уже друзьями, единомышленниками, злыми и непрощающими других, тех, что
остались там, они вышли из своих щелей и упали в траву. Было
солнечно-сказочно, теплынь, разыгравшаяся вдруг, присела на всю эту
болотную шумиху и стонала птичьим весельем, ласковой порывчатой духотой,
входившей в их жадные приуставшие тела.
- А парень ты ничего, - хрипло сказал Мокрушин. - Ничего! С тобой,
как пишут-то ныне, в разведку можно бежать.
- Да и ты, брат, ничего, понятливый.
- Я-то привычный к разумению. - Мокрушин собирался закурить,
оглянувшись как-то растерянно вокруг, махнул рукой и спрятал опять
сигаретку. - Детство-то мое здесь, неподалеку прошло... что к чему
понимаем. А ты, значит, решил к воде пробиться?
- Как можно скорее.
- Да-а, соображаю. Убежит вода вскорости.
- Убежит.
- Да-а...
Акишиева эти слова будто подстегнули. Он встал, взял торопливо лопату
и опустился в щель.
Мокрушин еще немного полежал.
- На пуп рвешь, - сказал нехотя он.
- Ничего, он давно уже порван. - Акишиев засмеялся.
- Ну и дурень, гордись! - Мокрушин уже медленнее, без той давней
охоты, опустился в свое логово и, поработав немного, заговорил. Отец у
него в объездчиках ходил, жили на кордоне. Занимались охраной леса-то всей
семьей. Каждый идущий в лес предъявлял документ, выданный на право
заготовки дров, ягод, сена.
- При случае-то, - крикнул и Акишиев, - и у нас тоже скоро находили
всякого нарушителя.
- Ты что, тоже лесной леший?
- Отец мой перед войной в лесорубах ходил.
- Да-а, тогда время было замечательное. Теперь-то мы все валим да
валим... Оглянуться некогда. Голубая тайга!
- Именно голубая.
- Послушай, парень! А чего все же ты к нам махнул? Чего не на БАМ или
еще куда?
- Не люблю, когда много слишком скапливается, - засмеялся как-то
нехотя Акишиев.
- Понятно. Значит, где-то задело? Высокие материи, как говорится,
через себя пропускал, через свою правду? - Мокрушин был, оказывается вот
из каких. - Досталось поди за что-нибудь?
- Ну, это ты брось. Громких слов не приемлю, а, если хочешь знать...
- Хочешь знать, хочешь знать! - пробурчал Мокрушин. - Вот так и здесь
будешь строить? Заводной, говорю, ты! А мы здесь такие и не иные, понял?
Раз на пуп сам возьмешь, два, три. Говорю, не останется тебя...
- Останется! Меня на всех хватит!
Теперь Крикун шел по тому же поселку более решительно, чем тогда,
когда с грохотом вылетел из собственной избы, Нюша, уже вполне Нюша,
задвинула тогда на засов дверь, так и пришлось Крикуну ночевать у своего
кореша Ивана Подобеда, пока хозяйничала в его хате, приводя себя в
порядок, к отъезду.
Крикун прослышал, что следователь перед отъездом заглянул к
директору, Крикун шел тоже к следователю.
Весь поселок, кажется, был сегодня пьян, и Крикуну, чистенькому и
доброму в намерениях, неприятно глядеть на такое позорище при высоком
районном начальстве. Он брезгливо сторонился пьяных. Но от Васьки Вахнина
ему отвертеться не удалось.
- Ты куда, тезка? - спросил его Васька, печальный и впервые
опустошенный. - Погоди! Давай пойдем вместе! - Он схватил его за руку. -
Да погоди ты! Я тебе про межмикрорайонный общественно-торговый центр,
Вася, не буду толковать, ты не бойся! Я тебе про бригадира нашего... Ты
Саню-то, поди, неплохо знал?
- Знал.
- Дрались мы сейчас за него... Ты погляди, о-оо-о! Шрам видишь на
губе?
- Кто это тебе?
- Метляев Колька. В зубы, сволочь, бьет! А ему, - Васька снова стал
самим собой, беззаботным весельчаком, - а я ему штаны новые располосовал!
Как бритвой писанул!
- Дураки вы!
- Конечно, дураки.
- Иннокентий у вас там один что-то и тянет.
- С виду только, да и кажется это! Послушай, а ты же, говорят, в
Нюшку-то солидно втюхался, а?
Крикун вытянул свою руку из цепкой подвыпившей тезкиной ладони.
- Иди, Вася, иди!
- Куда, Вася? Ну куда? Он-то, Саня, ушел. А мы с тобой уйдем? Нет,
Вася, от себя не уйдешь... Никуда не уйдешь! Ты и уйдешь, а тебе будет
что-то сниться, Саня будет сниться! Скажет: "И аллах с вами!" И будет в
одиночку вкалывать. У всех нас он в глазах, Вася, стоит. Метляев-то меня
не понял, я ведь только с точки зрения философии, - смысл-то жизни не
заключается в том, чтобы "биться" в одиночку. Не понял Метляев, и - в
зубы! Я - подхалим! Да мне самому... А-а, Вася! Опять же, если с
Иннокентием не поедем, загнусь я, Вася, здесь. Алкашом, Вася, сделаюсь. А
Славка, сын? Что я ему скажу? А ей я как докажу? Она в джинсы, и я тоже
такие брюки куплю, как у Метляева. Оденусь, пройдусь по этому
межмикрорайонному общественно-торговому центру...
- Не пройдешься ты, только грозишься.
- Доеду!
- Не доедешь! Доедешь до первой остановки, врежешься в ресторан,
Вася... Да какой там ресторан - в забегаловку, где чернилом торгуют, и
пиши - пропало!
- Плохо, тезка, ты рисуешь... Вот Саня по-другому рисовал! Он верил!
- И с Саней вы пили.
- Не по столько. Мы с Саней постепенно завязывали.
- Завязывали, завязывали и завязали хлопца!
- Беда наша общая... Не одного меня вини... Поглядел бы, как
дубасились! - Засмеялся тут же: - Так свадьба-то скоро? Чего ты жмешься?
Отвалил бы для начала. Ты же башлюгу гребешь лопатой...
- Послушай, парень, - сказал Мокрушин, когда Нюша пошла за вторым, -
женись ты на ней. Счастлив будешь... Ты заметь, как глядит-то она на тебя.
- Так это поначалу, - усмехнулся Акишиев.
- Нет, не скажи! Так баба глядеть просто не может... А та... Ты,
брат, в той ошибешься...
Акишиев молча доедал первое.
- Чего молчишь-то? Чего ты ей должен? Слыхал нечаянно я твой
разговор... Пустое! Ты той ничего не должен! А этой, возьми и отдай все.
- Нельзя тоже на несчастье строить счастье.
- Бесполезное говоришь. Не для Клавки это.
- Все равно - человек она.
- Ты, что же? Так на каждой женился?
- В том и беда, что не на каждой.
- Или ты в самом деле святой, или дурак. Гляди, счастье тебе само в
руки просится.
- Может, ты и прав.
- Куда и прав! Бери ее! Молодую, в теле... Ты погляди внимательней!
Она же для счастья и создана. Наливается, как румяное яблочко...
Нюша занесла второе. Радостная, весело спросила:
- А чего говорили и замолчали?
- Секретничаем, - хихикнул Мокрушин. - Про тебя секретничаем.
Молодой красивый лейтенант сидел у директора за столом и пил чай с
черничным вареньем. Подворотничок у него был расстегнут, кобура с
пистолетом сдвинута на бок - чтобы не стучала при поворотах, когда
лейтенант обращался с разговором к хозяйке дома, которая сидела у
лейтенанта почти за спиной.
Крикун постучал и зашел. Директор ему почему-то обрадовался.
- Вася, - сказал. - Проходи, Вася!
Не прошел, и не сел.
- Вы, товарищ лейтенант, всему верите, что Нюша вам наговорила? -
спросил с вызовом.
- А в чем дело? - Лейтенант отставил чашку, встал, застегивая
воротник и поправляя кобуру.
- Дело-то в том, что наговаривает она на себя! Ничего у нее с ним не
было. Не было, понимаете!
Все трое они переглядывались - лейтенант, директор и директорша.
- Я что хочу этим сказать? А заступиться за нее некому! Вы и валите
все на нее!
- Кто же это, Вася, на нее валит? - усмехнулся директор.
- А вы и валите. Вы! - Он, наконец, присел. - А я даю вам слово, что
Нюшу я защищу. Она чистая, и вы ее не троньте и мизинцем!
- А где ты был раньше? - грубо спросила директорша.
- Там, где и все! - Крикун не отвел взгляда.
Директор вздохнул:
- Мы все всегда чуть-чуть припаздываем, Вася.
Директорша иронически усмехнулась и, подойдя к Крикуну вплотную, зло
спросила:
- Ты, Вася, всюду распространяешь, что она чистая и незапятнанная,
мол, и не жила с Акишиевым, так? А мы и такие и сякие... Так?
- Вера! - крикнул директор.
- Что Вера? Вера, Вера! Я первая? Все мы гнались за ней, все! Вера,
Вера! А ты, - она наступала на Крикуна, - что ты-то путаешься под ногами?
Жених паршивый! Что же не уберег ее?
- Как не уберег?! Что с ней?! - Крикун теперь испуганно отступал от
нее. - Как не уберег?
- У Ротовской травилась она, твоя чистая! - крикнула хрипло
директорша. - Артистка из погорелого театра! Ах, ах, ах, мы такие
оскорбленные!
- Вера! Вера-а-а!
Мокрушин взял ружье и сказал:
- Я, Сань, пойду побалуюсь. - После сытного обеда бородатый леший
раздобрел и, уходя, им подмигнул загадочно. - Часиков через пяток ждите.
- Может, и я с тобой?
- А ее куда? Испужаится еще... Охраняй уж...
...Потом он подсел к ней, и она была рядом. Снова что-то нахлынуло,
как там, первый раз, и он приобнял ее, и ему показалось, что плечи ее, на
которые он положил руки, вдавились вместе с его рукой. Он почувствовал,
что она неподатлива, что она как-то боится его.
- Ты что? - зашептал он.
- Не надо, Саша.
- Чего не надо-то?
- Не надо, миленький.
- Так, а как же ты?.. В прошлый раз-то... Сама же хотела...
- То было, Саша, в прошлый...
- А теперь, значит, отрезала, не любишь, значит? - Он ерничал. - Про
того Мослова, или Мосолова, вспомнила? Или как его по-другому?
- Сашенька, что же ты говоришь-то? Я люблю тебя, одного тебя... Но не
надо, Сашенька... Ты сам будешь ругать себя... Замучаешь себя...
Он долго молчал.
- Все, завязано! - сказал приобнимая. - Не надо. Действительно, Нюша,
не надо...
Лишь на четвертый день они догнали воду - слишком много времени
потеряли на демагогии, как определил потом, признавая общую вину,
Иннокентий Григорьев. Искусственный канал соединился, когда сняли
перемычки. Вода из озера хлынула вниз, несколько часов она лила шустро, и
три четверти леса, поваленного безалаберно в разных местах лощины, они
волоком, по воде, перетащили за сутки. Потом, когда вода в речке упала и
озеро "потекло" в сторону реки, работы пошли тяжелее, а последние лесины
буквально тащили по грязи...
В те часы была их жизнь неимоверно тяжелой, жестокой и суровой. Они
зверски орали друг на друга, и на своего бригадира, кажется, в первую
очередь. Это он выдумал им такую программу! Он, ни кто иной. Забыли, как
день назад хвалили его, превозносили и делали богом - решил-то он
пронблему, можно сказать, полушутя-полусерьезно. Всего день назад он был в
их глазах особый, замечательный парень, он упал им в качестве подарка с
неба - хозяин, деятель и борец, счастливый человек трудной судьбы.
Иннокентий так говорил, подмазываясь, и тот же Иннокентий, когда уловил
другое настроение людей, стал потихоньку их уводить в иной бок. Зачем
стоило, мол, затевать все это даже без малой механизации? Чужой, злой его
голос бил хлестко, и от губительных суждений эти и без того злые люди,
пахавшие без передышки почти трое суток, сатанели.
- Хватит, - закричал первым Метляев, - к черту эту остальную часть.
Можно было его понять. Весь он почернел, ибо, как простаку, ему
вместе с самим бригадиром и Васькой Вахниным в этих условиях доставалась
самая тяжелая часть работы: лесины им надо было выковырять из болотной
жижи и тоском тащить до канала, где еще осталась какая-то часть воды.
- Доделаем, - рассудительно успокоил бригадир, подталкивая жердь под
очередную лесину. - Ну, взяли, Коля! Еще один плотик, и баста!
Они взяли еще и еще, потом еще, и уже выбились из сил перед самым
обедом. Нюша им принесла обед сюда, все потянулись к лужку, где она
расстелила скатерку. Лишь Акишиев не уступал, пихая к каналу очередную
лесину.
...Если бы кто-то потом описывал его историю, он, конечно, сказал бы:
Акишиев здесь первый раз подорвался, здесь он, потеряв в них веру, решил
доказать: до последней лесины можно вызволить, до последнего бревна
привезти в строящийся поселок. Он не ушел даже тогда, когда остался один:
ушел и Мокрушин.
Лишь помогала ему Нюша. Последнюю лесину они перекатывали долго и
бесполезно, Акишиев не сдался и после того, как где-то под ребрами у него
ойкнуло, в глазах поплыли черные мухи, он уткнулся коленом в грязь...
Потом он встал, потом он дотащился до плотов, потом он последнее бревнище
увязал, еще что-то Нюше сказал, и упал на еловую постель, сготовленную
кем-то. Он уснул мертвым сном.
"Стоит ли это все того, чтобы отдавать свою жизнь капля за каплей?
Совершать такие поступки, умирать на плоту от боли? Есть-то дела крупные,
благородные! Что же метать бисер перед свиньями?" - "Тихо, Нюшенька,
сладко поспи! Не стоят они того!" - "Одни живут и поражают своей
исключительностью, а он... Он, знаете о чем рассказывал, когда упал на
плоту и говорил мне тихо, скрывая страдание: "Метляева ты зря так не
долюбливаешь! Привлекательный человек! Хочет ведь лучше стать"... Это о
том самом Метляеве, который по сути первым поставил Сашу-то в такое
положение. "Верить надо в людей, Нюша! Человек сложный, умный, но
изломанный... Он десятым в бедной семье рос... Доброту-то и этот леший в
себе скрывает. Говорит, запряжет, бывало, тятя в бричку Орлика. На душе -
сладко от езды быстрой!"... Они бросили его, он надорвался, а виду не
показал"... - "Спи, спи!" - "Как же... как же... Идут люди, их в кино
показывают... мысль о долге каждого перед человечеством... а тут... тут
всего простой пример... Как же теперь буду жить! Без Сашеньки, без его
смеха, без дела его..."
Акишиев упал на еловую постель. Внутри все разрывалось, боль
усиливалась с каждой минутой.
- Ты-ка, дай мне водички, - попросил он.
Нюша опрометью бросилась за кружкой, которая была в куче посуды там,
на лужке.
- Зачем? Ты из ладошек...
Она, волнуясь, спешно вымыла руки и зачерпнула в большие свои ладони
студеной речной воды.
Он стал нежадно пить.
- Пахнет-то, - сказал он, глядя на нее ласково, - снегами... Как это
ты пела-то? Идут белые снеги, и я тоже уйду?
- Где болит, Сашенька? - Она впервые так назвала его и прильнула к
его тяжело поднимающейся и опускающейся груди.
- Ничего, уже проходит... Который теперь час-то?
- Рассветает, поди, - сказала она.
- Вот жизнь! - он тихо улыбнулся. - Все свет и свет, ни тебе
полнолуния, ни тебе темноты...
- А полнолуние, Сашенька, теперь и есть... Ты-ка взгляни на
небо-то...
- Ага, полнолуние... Ты не обидешься на меня, что я тебе скажу? Нет?
- Нет, - тихо прошептала она, догадываясь, о чем он ей скажет.
- Ты самая красивая девушка, Нюша... Но согрешил я... Согрешил с
Клавкой... Совесть меня мучает...
Она замерла, напружинилась вся.
- Клавка-то растерялась... Растерялась... И вдумчивая, и мучает ее
что-то, а я-то и вовсе болезненно сознаю, что теперь-то нельзя ничего
переиначить... Нельзя...
Она не отвечала ему, в душе тяжело что-то билось, и она не понимала,
как надо поступать ей.
- Вот и вся мудрость... Самая ты красивая девушка, а совесть меня
мучает... Это все-то не придумаешь и не пропоешь, как в песнях, это все
потому, что в обратную сторону не повернешь... Почитай мне что-нибудь...
легче, глядишь, будет!
Мокрушин, вернувшись к ним, увидел их рядом, - она над ним плакала.
Мокрушин поднял ее, вынес на берег, затем бережно выносил и Санькино
обессиленное тело. "Что же ты так-то? - шептал он. - Чего же так,
выходит-то? - он говорил сам с собой. - Ну, ничего! - Сам себе и отвечал.
- Потерпи! Мы тебя к Михалычу, на кордон, там и доктор... Там и бабка его
травкой отпоит..."
Нюша шла за ними следом и все ревела, до самого кордона.
Наконец, все выяснилось. Лишь Клавка не сдавалась, настаивала на
суде, грозилась сама дать десять лет, не меньше. Но отпущенная и никем уже
не задерживаемая, Нюша уезжала на той самой Мошке, на которой приехал в
поселок Саша Акишиев.
"Саша, Саша! - повторяла про себя, когда Мошка закачалась на волне. -
Да умерла бы я - не отравила, Саша! Родной мой! Кто же доглядит тебя?"
- Хорошо, что уехала, - сказал следователь. - Сидит таких понапрасну
много.
Закладка в соц.сетях
