Жанр: Детектив
Евангелие от палача
...щин насиловать
прямо на обыске. Все остальное ведь уже произошло. Да и вообще не люблю я
слово "насиловать" — грубое, неправильное слово. Почему именно насиловать?
Сама бы дала. Они смотрели друг на друга и молчали. Как сказали бы латиняне
— КУМ ТАЦЕНТ КЛЯМАНТ. Их молчание подобно крику. И чем бы закончился этот
страшный немой крик, похожий на фотографию убийства, я не знаю, если бы
Минька Рюмин не толкнул Лурье в плечо: — Все. Посидели — хватит.
Собирайтесь... И я сразу же со своего удобного широкого подлокотника в углу
подал вступительную реплику: — А нельзя ли повежливей? Минька Рюмин,
незаменимый в своей естественности партнер для таких интермедий, зарычал: --
Мы и так с ними достаточно церемонькались! А я покачал головой и тихо, но
очень внятно сказал: — Стыдно, товарищ Рюмин. Чекисту не подобает так себя
вести. — И добавил горько и строго: — Стыдно. Зарубите себе на носу!
Минька посмотрел на меня с интересом. А девочка — с надеждой. Старо как мир
и так же вечно. Разность потенциалов. Ток человеческой надежды и симпатии
начинает сразу течь от худшего к лучшему. Ну, и уж если нельзя было там
считать меня лучшим, то по крайней мере я был не самым плохим. Для девочки
ничтожный проблеск жизни отца за порогом мог быть связан только со мной.
Минька понятливо расщерил в улыбке рот и лихо козырнул мясистой ладонью: --
Слушаюсь, товарищ начальник. — И повернулся к старику Лурье: — Прошу вас,
одевайтесь... Старик Лурье. Тогда ему было, наверное, столько же лет,
сколько мне сейчас. Но он был старик. Седой, степенный, красивый старик. А я
не старик. Я еще баб люблю. И подхожу им пока вполне. А он любил, видно,
только свою толстую жену Фиру. И нежную доченьку Римму. В семье человек
старится быстрее. Я не успел состариться в своих семьях. Да и на семьи-то
они никогда не были похожи. И работа молодила меня. На крови человек горит
ярче, но не стареет. Лурье встал, он опирался о столешницу, будто не
надеялся на крепость ног. Жена, протяжно, толчками всхлипывая, стала
подавать ему серый габардиновый макинтош, касторовую твердую шляпу. Он
надевал все это неловкими, окостенелыми руками, а я прошелся по комнате,
будто случайно оказался рядом с Риммой и, не глядя на нее, как пишется в
пьесах — "в сторону", шепнул: — Теплое пальто, шарф, шапку... — и снова
ушел в угол. Она метнулась в спальню, оттуда слышались ее бешеные пререкания
с обыскивавшим опером, потом она выскочила, неся в охапке драповую шубу на
хорьках, шапку-боярку, длинный, волочившийся по полу шерстяной шарф, и стала
напяливать на отца. Он вяло отталкивал ее руки, бессмысленно приговаривая:
— Зачем, сейчас тепло... — Надевай, надевай, тебе говорят! Закричала она
грубо, и в этом крике вырвалась вся ее мука. И стала запихивать в рукава
руки отца, бессильно мотавшиеся, словно черные хвостики хорь-ков на меховой
подкладке шубы. Да, видно, на крике этом иссякли их силы, кончилось
терпение. Обхватили друг друга и в голос зарыдали. — Прощай, жизнь моя...
— плакал он над ней, над последним ростком, над единственным клочком своей
иссякающей жизни. — Сердце мое, жизнь моя... И в негромких его старушечьих
причитаниях слышал я не скорбь по себе, не страх смерти, не тяготу позора,
не жалость о покидаемом навсегда доме, не досаду потери почетного и любимого
дела, а только боль и ужас за нее, остающуюся. — Ох, и нервный вы народ,
евреи, — сказал с кривой ухмылкой Минька. — Как на погост провожаете. Я
моргнул ему: "Забирай! " Железной рукой он взял Лурье за плечо: — Все,
конец. Пошли... Вслед им я крикнул: — Скоро закончим обыск и подъедем.
Тяжело евреям. Потому что они не восприняли наш исторический опыт. Мы ведь
все наполовину татарва и выжили, поскольку наши пращуры-мужики соображали:
захватчику надо отдать свою бабу, другого выхода нет. Отсюда, может, наша
жизнеспособная гибкость рабов, вражьих выблядков. Обыск и впрямь закончили
быстро. Какие у него здесь могли быть следы преступной деятельности? Для
отравительства и вредительства у Лурье была целая клиника. Обыск — вещь
формальная и ненужная, как и присутствие на нем двух понятых, дворника и
соседской бабки. Бестолковые, до смерти напуганные болваны, которые как бы
свидетельствовали, что все на обыске происходило правильно. Надзор
общественности. Представители населения. Народ понятых. У Фиры Лурье так
тряслись руки, что она не могла подписать протокол обыска. Не глядя на лист,
поставила косой росчерк Римма. Оперативники и понятые отравились на выход, я
задержался, долго смотрел на нее, и она безнадежно-растерянно сказала: --
Боже мой, это ведь все какое-то ужасное недоразумение... Я помотал головой,
еле слышно шепнул ей на ухо: — Это не недоразумение. Это несчастье. Она
вцепилась ладошками в отвороты моего модного кожаного реглана, она хваталась
за меня, как падающий с кручи цепляется за хилые прутики, жухлую траву,
комья земли на склоне: — Что делать? Что делать? Подскажите, умоляю!
Посоветуйте!.. И опять я посмотрел в ее бездонные еврейские пропасти, полные
черноты, сладости, моего завтрашнего счастья. — Ждите. Все, что смогу,
сделаю. Ждите. — А как же мы узнаем? — Завтра в шесть часов приходите к
булочной на углу Сретенки... Мягко отодвинул ее и закрыл за собой дверь.
Прикрыл дверь в Сокольниках и вынырнул у себя в ванне в Аэропорту. AD SUM. Я
ЗДЕСЬ. Трезвонит оголтело входной звонок, смутные, неясные голоса в
прихожей. И сердце испуганно, сильно и зло вспархивает в груди — аж пена
кругами пошла. Это Истопник явился. Истопник за мной пришел. С Минькой
Рюминым. Минька потащит меня, голого, из ванны, а Истопник будет шептать
Марине: "... пальто, шарф, шапку... " Ерунда все! Просто напасть! Какой еще
Истопник? И где Минька? Незапамятно давно его расстреляли в тире при гараже
Конторы. На Пушечной улице, в самом центре, в ста метрах от его роскошною
кабинета заместителя министра. Он ведь, можно сказать, на моей семейной
драме сделал неслыханную, фантастическую карьеру. За четыре года — от
вшивого следователя до замминисчра по следствию. Мне это не удалось. Я не
хотел, чтобы меня расстреляли. Интересно, вспоминал ли этот глупый алчный
скот, которого я создал из дерьма и праха, как он
снисходительно-покровительственно похлопывал меня по плечу, приговаривая
весело: "Тебе же ни к чему все эти пустяковые регалии и звания — ты же ведь
наш советский Скорцени... "? Вспоминал ли он об этом, когда его волокли
солдаты конвойного взвода по заблеванным бетонным полам в подвал, когда он,
рыдая, ползал перед ними на коленях, целовал сапоги и умолял его не
расстреливать? Понял ли он хоть тогда, что ему не надо было хлопать меня по
плечу? Наверное, не понял. Чужой опыт ничему не учит. А когда приходит
Истопник — учиться поздно.. Я был не замминистра, а наш простой советский
Скорцени. Поэтому меня не расстреляли, а лежу я теперь, спустя четверть
века, в горячей ванне, и меня все равно бьет озноб напряжения, с которым я
прислушиваюсь к голосам из прихожей. Тьфу ты, черт! Это же Майка! Это ее
голос, ей что-то отвечает Марина. Сейчас предстоит, я чувствую, мучительный
разговор. Надо бы подготовиться. Но в голове только дребезг осколков чайного
сервиза, сброшенного со шкафа до твоего рождения. Истопник порчу навел. Надо
вылезать из ванны и нырять в кошмар реальной жизни. Не то чтобы меня очень
радовали все эти воспоминания, но в них была устойчивость пережитого. А в
разговоре с Майкой — сплошная мерзость, ненависть, зыбкость короткого
будущего, мрак угроз Истопника. Надел махровый халат, выдернул в ванне
пробку, и бело-голубая пена с рокотом, с тихим голодным ревом ринулась в
осклизлую тьму труб. Так уходят воспоминания в закоулки моей памяти. Где
выйдете наружу, страшные стоки?! Майка сидела на кухне, и Марина ей
убежденно докладывала: — Нет, Майя, и не говори мне — любви больше нет.
Потому что мужчин нет. Это не мужчины, а ничтожные задроченные служащие.
Любить по-настоящему может только бездельник. У остальных нет для этого ни
сил, ни времени... Все-таки биология — великая сила. Если смогла одними
гормонами привести к таким правильным выводам мою кретинку. Майка сказала
мне: — Привет... — Привет, дочурка, — и наклонился к ней, чтобы
поцеловать. И она вся ко мне посунулась, ловко подставилась, так нежно
ответила, что пришелся мой поцелуй куда-то между лопатками и затылком.
Ничего не поделаешь, искренние родственные чувства не знают границ. Но
Марина смотрела на нас ревниво и подозрительно. Моих родственников она
воспринимает только как будущих наследников, и они ей все заранее противны.
Они, можно сказать, мучится ежечасно со мной, страдая ужасной тепловой
аллергией, а как только я умру, они тут же слетятся делить совместно нажитые
нами трудовые копейки. Как воронье на падаль! Сволочи этакие! Ах ты моя
дорогая ласточка, горлица безответная! Ты себе и представить не можешь,
какой ждет тебя сюрприз, если ты вынешь главный билет своей лотереи и
станешь вдовой профессора Хваткина! Мои "капут портуум" — бренные останки
— будут еще лежать в дому. а ты уже станешь просто побирушка, прохожая баба
с улицы, нищая случайная девка, с такими же правами, как лианозовский
штукатур. Это я на всякий случай предусмотрел, хотя искренне надеюсь, что
мне не придется тебя огорчать подобным образом. Лучше я на себя возьму
трудную участь горько скорбящего, но крепящегося изо всех сил вдовца. Да и
чувство мое будет свободно от всякой примеси корысти. — Выглядишь ты
несколько поношенно, — сказала мне дочурка. Марина перевела настороженный
взгляд с Майки на меня и обратно, напрягла изо всех сил свои чисто
синтетические мозги — не сговариваемся ли мы в чем-то против нее? Она была
очень красива, похожа на крупную рыжую белку. Белку, которой злой шутник
обрил пушистый хвост. И она стала крысой. Я давно знал, что белки для
маскировки носят хвост. Без своего прекрасного хвоста они просто крысы. — Я
устал немного, — сказал я Майке. Она посочувствовала, расстроилась: --
Живешь тяжело: много работаешь, возвышенно думаешь... За людей совестью
убиваешься... — Как же! — возмутились Марина. — Убивается он! Сам кого
хошь убьет. Она ловила наши реплики на лету, но не понимала их, будто мы
говорили по-кхмерски. И поэтому вскоре взяла разговор на себя: пожаловалась
на трудности совместной жизни со мной, на сломанную мною судьбу, а Майка,
внимая этой леденящей душу истории, еле заметно, уголками губ, улыбалась. --
Вы, Марина, бросьте его, — посоветовала она. Гляди ты! Как моя мать
говорила: свой хоть и не заплачет, так закривится. А Марина полыхнула
глазами: — Да-а? Он мне всю жизнь искалечил, а я его теперь брошу? Да не
дождется он от меня такого подарка, хоть сдохнет! И на Майку посмотрела с
полнейшим отчуждением. Она уже видела, как Майка пригоршнями жадно выгребает
ее долю наследства. — Тогда живите в удовольствии и радости, — согласилась
Майка и раздавила в пепельнице окурок. "Пиир". Окурок "Пиира". Их в Москве и
в валютном магазине не купишь. Это фээргэшные сигареты. — Как же с ним
жить? Он и сегодня — утром заявился! — блажила моя единственная. Дипломаты
курит ходовые марки — "Мальборо", "Винстон", "Житан". Ну "Бенсон". Похоже,
что фирмач Западный немец? Редкий случай, когда мутное скандальное
блекотание Марины меня не бесило. Вся бесконечная дичь, которую она порола,
хоть ненадолго оттягивала разговор с Майкой. Сколько это может длиться?
Интересно, ждет ли ее внизу распрекрасный жених? Если да, то из-за нее
бедняга Тихон Иваныч не может уйти с дежурства. Залег, наверное, под
крыльцом, записывает номер машины, вглядывается в лицо моего эвентуального
родственника, ярится про себя, что на такой ответственной работе не выдают
ему фотоаппарата. Видно, Майка душой затеснилась за моего сторожевого, вошла
в трудности его службы, тяготы возраста, мешающего ему ерзать по снегу под
заграничной машиной с не такими номерами, как у меня. Встала со стула и
непреклонно сообщила: — Мне с тобой надо поговорить. Вдвоем. У меня мало
времени. Пришлось и мне встать, а Марина закусила нижнюю губу и стала совсем
похожа на белку, подтянувшую под себя длинный розовый хвост. — Что же,
выходит, это секрет от меня? Майка улыбнулась снисходительно — так
улыбаются на нелепую выходку недоразвитого ребенка: — Марина, я же вам еще
вчера открыла этот секрет. А сейчас нам надо обсудить чисто семейные
подробности... — А я разве не член семьи? — запальчиво спросила моя дура.
— Конечно, член. Но — другой семьи. И вышла решительно из кухни, твердо
направилась в мой кабинет. Мамашкин характер. "Правду надо говорить в
глаза... врать стыдно... лукавить подло... шептать на ухо грязно... молчать
недостойно... " Боже мой, сколько в них нелепых придурей! Я плотно притворил
за собой дверь, достал из ящика спиртовку и банку индийского кофе "Бонд".
Это мой кофе. Раз у моей нежной белочки с голым хвостом тепловая аллергия,
пусть пьет холодную мочу. А я люблю утром горячий кофе. Сонно бурчала вода в
медной джезве, синие язычки спиртового пламени нервно и слабо матусились в
маленьком очажке. Майка сидела на подлокотнике кресла, мотала ногой и
смотрела на меня. Она любит сидеть на подлокотнике кресла. Ей так нравится.
Как мне когда-то. В исчезнувшем навсегда доме ее деда. — Как ты можешь и
жить с этим животным? — спросила она с любопытством.
— А я с ней не живу. — То есть? — Я с ней умираю. Хоть и смотрел я
на кофе, но по едва слышному хмыканью понял, что взял рановато слишком
высокую, драматически жалобную ноту. Это надо было отнести в разговоре
подальше, туда, где пойдет тема конца: "Мне осталось так мало, прошу тебя,
не торопись, не подгоняй меня к краю ямы, все и так произойдет скоро... " --
Выпить хочешь? — предложил я. — Мне еще рановато. Я не завтракала. — А я
пригублю маленько. Что-то нервы ни к черту... — Я уж вижу, — ухмыльнулась
она. — Ты теперь с утра насасываешься? — Нет, это меня со вчерашних
дрожжей водит. Вспухла, толстыми буграми поднялась коричневая пенка в
кофейничке. Загасил я спиртовку, налил кофе в чашки и плеснул в стакан из
полбутылки виски — крепко приложился я к ней в ванной. Тут зазвонил
телефон. Мой верный друг, надежная Актиния, Цезарь Соленый: — Ты куда
пропал вчера? Мы еще так загуляли потом! Голова, конечно, трещит, но гулянка
получилась невероятная... А ты куда делся? Куда я делся? Погнался за
Истопником и попал к Штукатуру? Как это ему по телефону расскажешь? — Да
так уж получилось... — промямлил я и, хоть все во мне противилось этому,
спросил его вроде бы безразлично, а сам на Майку косился: — Слушай, а кто
это... такой... был вчера за столом? — Какой — такой? — удивился он. — У
нас? Ты кого имеешь в виду? — Ну... такой... знаешь, белесый... тощий...
Как это?.. Бедный... Мне очень мешала Майка — ну как при ней объяснить про
Истопника? И чего вообще там объяснять? Противная жуликоватая Актиния делает
вид, что это не он вчера вместе со всеми пялился на мои руки, будто бы
залитые кровью! — Слушай, друг, я чего-то не пойму, про кого ты говоришь...
— Не поймешь?! — с яростью переспросил я. И неожиданно для самого себя
заорал в трубку: — Истопник! Я имею в виду Истопника, которого кто-то
привел к нам за стол... И только проорав все это, я сообразил, что впервые
вслух произнес его имя. Или должность. Или звание. И от этого он как бы
материализовался и окончательно стал реальной угрозой. ИСТОПНИКУ ТРЕБУЕТСЯ
МЕСЯЦ... Майка смотрела на меня с интересом, посмеивалась, болтала ногой,
прихлебывала кофе, сидя на подлокотнике. Вот это у нас фамильное — сидеть в
решительные минуты на подлокотниках. Легче соскочить, легче вступить в игру.
Цезарь на том конце провода промычал что-то невразумительное, потом
раздумчиво сказал: — Знаешь, одно из двух: или ты вчера в лоскуты
нарезался, или уже с утра пьяный-складной. Какой еще истопник? О ком ты
говоришь? — В которого я плюнул. И выгнал из-за стола. Теперь ты
вспоминаешь, о ком я говорю? Цезарь посипел в трубку, потом осторожно
предложил: — Если тебе надо перед Мариной какой-то номер исполнить, говори,
а я здесь буду изображать собеседника. Ты ведь это для нее говоришь? Я тебя
правильно понял? — Ты идиот! Тебя мать родила на бегу и шмякнула башкой об
асфальт! Сотый еврей! Ты дважды выродок: еврей-дурак да еще еврей-пьяница!
Что ты несешь? При чем здесь Марина? Ты что, не помнишь вчерашнего скандала?
Актиния долго взволнованно дышал, потом в голосе у него послышалось
одновременно беспокойство и сострадание: — Старик, ты чего-то не того...
Может, перебрал маленько?.. Вчера никакого скандала не было... Может быть,
ты на что-то обиделся? Все шутили, веселились... А ты вдруг встал и ушел...
— Сам иди — в задницу! — и бросил трубку. Он сошел с ума. Как это можно
было не заметить Истопника? Как можно было не слышать скандала? Ничего себе
— пошу-тили, повеселились! — Хорошо, душевно поговорили, — засмеялась
Майка. — Ага, поговорили, — вяло кивнул я. А может, мне помстилось? И
действительно никакого Истопника не было? Может быть, галлюцинация? — Я
выхожу замуж. — (Без всякого перехода сообщила Майка. — Тебе, наверное,
жена сообщила? — Сообщила. — Чего же не поздравляешь? Чего не радуешься?
Или грустишь, что любимая дочурка из родною гнезда упархивает? — спрашивала
она, лениво болтая ногой. На подлокотнике любит сидеть. Нечего надеяться --
был он вчера. Это не галлюцинация. Истопник был. Из какою-то городка в ФРГ.
Из Топника. Из топника. Ис топника. Истопника. Может быть, Майка заодно с
Мариной? Чушь, какая! И невесело ей вовсе, через силу пошучивает. Раз вчера
была и сегодня спозаранку примчалась, значит, что-то позарез ей нужно. И
напряжена она вся, как крик. Шутки на губах дрожат. — Из родного гнезда? --
переспросил я. — А что для тебя гнездо — родительский дом, родной город
или, может быть, Родина? Майка хмыкнула: — В родительском доме, слава Богу,
никогда не жила. Родной город — это понятие из газет. Или из анкет. А
родина моя даалеко отсюда... Нараспев, со смаком, с острой мстительностью
сказала. — А вот это все, все вокруг, — я широко развел руками, — это
что? Она посмотрела на меня с искренним удивлением, как на законченного
идиота, потом пожала плечами: — Это называется зона. Зо-на. С колючей
проволокой под электрическим током, с автоматчиками, конвойными и
надроченными на человеческое мясо псами. Я покачал горестно головой, тяжело
вздохнул: — Боюсь, что нам с тобой трудно будет договориться. Человеку, не
знающему такого естественного чувства, как любовь к родной земле, почти
невозможно понять... — Ты забыл упомянуть еще и о любви и признательности
родителям, — быстро перебила она. Махнул рукой: — Уж на это я не
претендую. Но человек, не знающий, что такое патриотизм, благодарность
земле, которая тебя выкормила и воспитала... Майка свалилась с подлокотника
в кресло, замотала от восторга ногами. У нее длинные стройные ноги, такие
же, как у ее мамашки. Только Римма не знала, что эту скульптурную
соразмерность можно выгодно подчеркивать джинсами "Вранглер". Тогда еще
джинсов девушки не носили. Впрочем, и юноши тоже их не носили. Достойный,
строгий и скорбный сидел я против нее за столом и думал: не позвонить ли
иерею Александру, спросить насчет Истопника. Нет смысла, иерей-то наверняка
подтвердит, он не напивается, как моя гнусная Актиния. А Майка, отсмеявшись,
выпрямилась в кресле и сказала мне мягко: — Слушай, Хваткин, чтобы не
превращать наш чисто семейный, можно сказать, интимный разговор в партийный
семинар, я тебе сообщу, что наш советский патриотизм — это доведенное до
абсурда естественное чувство связи человека со своими истоками. Это вроде
Эдипова комплекса, только много опасней, поскольку Эдип, узнав печальную
истину, ослепил себя. А вы, наоборот, ослепляете других, тех, кто знает
позорную правду. Все это извращение, которое переросло в глупое голозадое
высокомерие. И давай больше не возвращаться к этому. Уж такая я есть, и даже
твой личный, государственный и общественный пример не может сделать меня
патриоткой... Смеется, гадючка. Интересно, что она знает обо мне? Почти
ничего. Но вполне достаточно, чтобы ненавидеть меня. Повздыхал я грустно,
лапки в сторону раскинул: — Как знаешь, как знаешь, тебе жить... И кто же
он, твой избранник? — Очень милый, добрый, интеллигентный человек. --
Москвич? Или провинциал? — Он ужасный провинциал. Из заштатного города
Кельна. — Ага. Это не там находится подрывная радиостанция "Свобода"? --
Ей-богу, не знаю. Я знаю, что это центр рабочего класса Рура. — Ну и
замечательно! А то моя дуреха сказала, что он из какого-то Топпика... --
Перепутала. Я ей сказала, что он родился в Кепенике... — Да не важно! Совет
вам да любовь! Бог вам в помощь! По-здравляю... — Спасибо! Но... мне нужно
соблюсти одну чистую формальность, пустяк... Вот. Формальность, пустяк. Вам,
апатридам несчастным, на все наплевать, пока вдруг не всплывает вопрос о
какой-то формальности. Тогда вы начинаете бегать ввечеру и спозаранку. Так,
между делом пустячок решить, формальность исполнить. Формальность-то она
формальность. Да не пустяк. Не пустяк. Без этого пустяка твоим брачным
свидетельством только подтереться можно, и то, если его хорошо размять. --
Пожалуйста, Майка, все, что от меня зависит, — я готов... — При заключении
брака с иностранцем и оформлении ходатайства о выезде в страну проживания
мужа у нас требуют согласия родителей. Мама уже подписала. — Ну и
прекрасно! Значит, все в порядке. — Нужно, чтобы и ты подписал. — Я? Я?
Чтобы я подписал... что? — Согласие на мой выезд в ФРГ. — Пожалуйста, я не
возражаю. — Тогда подпиши вот эту бумагу. — Э-э, нет. Не подпишу. --
Почему? Ты же сказал, что не возражаешь? — Не возражаю. Но подписывать
ничего не буду. — Как же так? Я ведь не могу принести в ОВИР твое согласие
в целлофановом мешочке? — И не надо. Ты им скажи, что я не против. — Но ты
же сам знаешь, что у нас слова только по радио действительны, а в жизни на
все нужна бумажка. Им нужен доку-мент. — Документ в руки я тебе дать не
могу. — Но почему? — Потому что своей долгой и довольно сложной жизнью я
научен Ничего-Никогда-Никому не писать. Я верю в волшебную силу искреннего
слова. Слово — оно от сердца... — Ты надо мной издеваешься? — Нет. Я хочу
тебе добра. — Но ты мне этим поломаешь жизнь. — Никогда! Твой милый,
добрый, интеллигентный жених из Кельна тебя любит? — Думаю, что да. --
Пусть тогда переселяется в Москву. Я ему прописку устрою. — Он хочет жить в
городе, где не нужна прописка. Где поселился, там и живи. — Значит, он тебя
не любит, и все равно счастья у вас не будет. Использует тебя и бросит. Или
еще хуже — продаст в публичный дом. Там у бывших советских — прав никаких!
— У меня такое впечатление, что я говорю не с тобой, а с твоей женой
Мариной. Это сентенции в ее духе. — Ничего не поделаешь, муж и жена — одна
сатана. Так что лучше его сразу бросай, найдешь себе здесь мужа получше. А
то долгие проводы — лишние слезы. — Я смотрю на тебя и пытаюсь понять...
— Что, доченька, ты хочешь понять? Спроси, скажи — я помогу разобраться.
— Ты от своей жизни действительно сошел с ума или ты такой фантастически
плохой человек? — Насчет сумасшествия ничего сказать не могу, мне же самому
незаметно. А насчет моей "плохости" — встречный вопрос. Чем это я такой
плохой? — В общем-то — всем... — А главным образом тем, что не хочу
написать свой родительский параф на документе, ставящем меня в положение
соучастника изменницы Родины. А? — Ты что — действительно так думаешь или
придуриваешься? — Что думаю я — сейчас, по существу, не важно. Важно, что
так думают все, для кого патриотизм не извращение. А понятие Родины — не
предрассудок, а святыня. Ты ведь, выстраивая розово-голубые планы жизни в
своем капиталистическом раю, наверняка не подумала о том, как эта история
скажется на мне. А я еще не умер. Мне пока только пятьдесят пять лет, я, как
говорится, в расцвете творческих сил. Ты подумала о том, как сообразуется
твоя кошмарная женитьба с моими жизненными планами? Как шикарно могут ее
подать все мои недруги, завистники и конкуренты? Сотрудничество с вражеским
лагерем! — Я надеялась, что такой горячий папашка ради сытного своего места
надзирателя не станет мешать своей дочери в побеге из тюрьмы. Ошибочка
вышла! Для кого — тюрьма, а для кого — Отчизна. Для кого — вертухай, а
для кого, — верный солдат Родины. Я догадываюсь, что сейчас тебя
перевоспитывать уже поздно, но и ты должна мне оставить право на собственные
убеждения. — Хорошо, давай оставим твои убеждения в покое. Я видел, что она
устала. Не-ет, девочка, тебе еще со мной тягаться рановато. Все расписано
давно: вы меня должны ненавидеть, а я вас, сучар еврейских, должен мучить.
Конечно, лучше бы нам было не встречаться в этой
...Закладка в соц.сетях
