Жанр: Детектив
Умножающий печали. Райский сад дьявола.
...же - оно еще скромнее, еще
неотразимее.
- Скажи на милость, - спросил я Марину, - а какой стиль должен быть у
нашего выдающегося магната?
- Что значит - какой? - поразилась Марина очевидной глупости вопроса. -
Он, как египетский фараон, повелитель всего, что есть и чего нет! Санечка
наш - над мелочами, над глупостями, над людьми, над жизнью...
Она схватила меня за ухо, как я недавно начальника охраны Мишу, ну, может
быть, понежнее, конечно, и сказала громким театральным шепотом:
- Александр Серебровский - фигура надмирного порядка, гиперборейская
личность, можно сказать, персонаж астральный...
Сашка невозмутимо заметил:
- Шутка... - Он со вздохом посмотрел на Марину, потом обернулся ко мне: -
За годы, что ты не видел Марину, у нее бешено развилось чувство юмора.
Имею в семье как бы собственного Жванецкого.
Марина обняла за плечи Серебровского и поцеловала его в намечающуюся
лысинку.
- Прекрасная мысль, Санечка! Почему бы тебе не купить в дом настоящего
Жванецкого? Представляешь, какой кайф - приходишь домой, а тут уже все мы:
Михал Михалыч со своими шутками, я с моей нечеловеческой красотой,
Мракобес, мечтающий загрызть кого-нибудь насмерть, вокруг - прекрасный
неодушевленный мир обслуги. Просто сказка, волшебный сон! Купи,
пожалуйста! Ну что тебе стоит?
-Хорошо, я подумаю об этом, - серьезно ответил Серебровский. - Ты же
знаешь, что твоя просьба для меня - закон...
В этом роскошно навороченном буржуазно-антикварном новоделе должна была бы
звучать пленительная музыка Игоря Крутого в аранжировке какого-нибудь
Вивальди, А я слышал тонкий, приглушенный, задавленный подвизг истерии.
Они не хотели гармонии. По-моему, им обоим нравился звук аккуратно
скребущего по стеклу ножа.
Я серьезно сказал ей:
- Знаешь, Маринка, если ты будешь так доставать мужа, жизнь ему подскажет
парочку крутых решений семейных проблем.
- Не выдумывай, Верный Конь! - махнула рукой Марина. - Нет у нас никаких
проблем. Наша жизнь - это романтическая повесть о бедных влюбленных. Или
не очень бедных. Даже совсем не бедных. Скорее богатых. Наверное, очень
богатых. Но наверняка - чрезвычайно влюбленных. Так я говорю, мой
романтический рыцарь?
Она обняла Сашку и легонько потрясла его - так выколачивают монету из
перевернутой копилки.
- Абсолютно! Тем более что современному рыцарю достаточно не обкакать
шпоры, - невесело усмехнулся Сашка. - Все-все-все, садимся за стол...
Серебровский уселся во главе стола, и в ногах его сразу разлегся с
негромким рычанием Мракобес. Мгновенно возникли неизвестно откуда - будто
из небытия - два официанта в смокингах, предводительствуемые маленьким
шустрым вьетнамцем, который нес в растопыренных пальцах развернутую веером
полудюжину бутылок.
- Цто коспода будут пить? - любезно осведомился вьет, наклонив прилизанный
пробор. - Оцень хорошо сан-сир, легкое шато-марго, монтрашо зевеносто
третьего года, к рибе мозно сотерн... К утиной пецени "фуа гра" нузно
взять молодой бозоле от Зорз де Б„фф...
- Подай ему, Вонг, божоле от Жоржа де Б„ффа, - захохотала Марина. - А то
он там у себя во Франции всех этих понтов не ловит!
- Приятно обслузить гостя, понимаюсего вкус настоясего вина, - с
достоинством сказал Вонг.
- А мне приятно, что в доме моего старого друга служит настоящий сомелье -
хранитель вин, - учтиво, стараясь не улыбаться, ответил я.
- Сомелье! Наш сомелье Вонг Фам Трах! - продолжала смеяться Марина, и в ее
смехе просверкивали уже заметные искры скандала. - Я помню, как вы с
Сашкой бегали ночью покупать водку у таксистов...
Вонг направился к боковому столику, чтобы раскупорить бутылки, но
Серебровский мгновенно остановил:
- Я тебе уже говорил, чтобы ты открывал бутылки при мне...
Марина углом глаза смотрела на мужа, потом положила мне руку на плечо:
- Сумасшедшая жизнь!
- Твой муж мне объяснил - нормальный карнавал, - пожал я плечами.
- Ненормальный карнавал, - покачала головой Марина. - Во всей Москве Санек
не сыскал дворецкого-японца, пришлось взять вьетнамца, которого мы продаем
за японца. Но шутка в том, что те свиные рыла, для которых гоняют эти
понты, не отличают японца от вьетнамца, они все на их взгляд -
косоглазо-узкопленочные. А Вонг, я думаю, только нас ненавидит больше
японцев.
- Многовато разговариваешь при обслуге, - отметил Серебровский и поднял
бокал: - За встречу... За прошедшую вместе жизнь... За нашу молодость...
Все чокнулись, по-птичьи тонко звякнул хрусталь, мы с Сашкой как-то
неуверенно пригубили, а Марина выпила вино одним долгим глотком.
Она не закусывала, а сидела, опершись подбородком на ладонь, и
внимательно, пьяно рассматривала меня.
Все-таки она обалденно красивая баба. Божий промысел, дьявольская шутка,
слепая игра мычащих от страсти генов, еле заметные мазки мэйк-апа - не
знаю, что там еще, да и предполагать не собираюсь, а вот поди ж ты - чудо!
Присутствует в ней какая-то кощунственная, невероятно волнующая смесь
иконы и порнографической модели из глянцевого журнала, и действует она как
алхимический субстрат - достаточно одного взгляда на нее, и вместо вялой
маринованной сливы простаты вспыхивает в мужских чреслах солнечный
протуберанец, а яйца становятся больше головы.
К сожалению, все это добром не кончается. Не дело это, когда с одной бабой
хотели бы переспать три миллиарда мужиков. Ну, минус гомики, конечно, зато
- плюс лесбиянки. Я считаю и всех тех, которые не слышали о ее
существовании, но, несомненно, стоило бы им взглянуть разок, они - как тот
грузин из анекдота - сказали бы:
"Конэчно, хочу!"
Ну а ты, Верный Конь?
Не буду отвечать. Имею право. Никого не касается. Мне мои дружки, суки
этакие, Кот Бойко и Хитрый Пес, придумали на целую жизнь жуткое амплуа -
Верный Конь. Не друг я ей, не любовник, не муж, даже не воздыхатель. Мне
досталась ужасная роль - быть свидетелем, как два моих друга, два брата
приспособили самую красивую на земле женщину в нашу популярную
национальную забаву - перетягивание каната...
Марина положила руку на мою ладонь и спросила:
- Серега, ты счастлив?
Я поднял на нее взгляд:
- Ничего не скажешь - простенький вопрос! Наверное, "нет счастья на земле.
Но есть покой и воля..."
- И ответ простенький, - кивнула Марина. - Обманул поэт - нет покоя, и
воли нет поэтому...
Серебровский дожевал кусок и спокойно сказал:
- Я думаю, Мариночка права. У нее нормальная точка зрения умного человека,
бесконечно утомленного непрерывным отдыхом. А Марина - невероятно умный
человек. Пугающе умна моя любимая. И ничем не занята.
Марина хмыкнула:
- Видишь, Серега, - жалким куском рябчика попрекает, горьким глотком
монтрашо девяносто третьего года укоряет. Страна в разрухе, мы на пороге
голода и нищеты, а я гроша живого в дом не приношу. Нет, Серега, нет
счастья на земле...
- Счастья наверняка нет, - согласился Сашка. - Во всяком случае, в твоем
понимании. А что есть вместо счастья, Марина?
Марина повернулась к нему и произнесла медленно, со страхом, болью,
неприязнью:
- Не знаю. Христос сказал: сладкое обольщение богатства...
И снова в благостной тишине семейно-дружеского ужина я услышал визг
тревоги, опасности, стоящей на пороге ненависти.
Я, медленно постукивая пальцами по столу, неуверенно сказал:
- Иногда в жизни счастье заменяет долгое везение. Фарт. Это я от
профессиональных игроков знаю.
- Тогда все в порядке! - захлопала в ладоши Марина. - Мой муж Санечка и
счастливый, и везучий! У нас, Серега, есть своя ферма - Санек купил
какой-то племенной совхоз. Серега, ты знаешь что-нибудь омерзительнее
теплого парного молока? Но это не важно. Я тебе, Серега, расскажу по
секрету, ты смотри, никому не проболтайся, - у нас там куры яйцами Фаберже
несутся. Вот какие мы везуны!
- По-моему, приехали, - вздохнул устало Серебровский.
КАК ОНИ ЭТО ДЕЛАЮТ
В Центре радиотелеперехвата "Бетимпекс" два инженера-оператора перед
огромным монитором с картой Москвы что-то объясняют Николаю Иванычу.
- Радиомаяк, вмонтированный в трубку, по-видимому, частично поврежден.
Сигнал нестабильный. Наши пеленгаторы не берут его во всем диапазоне, -
говорит один из них, скорее всего старший.
- Из-за этого мы не можем точно локализовать источник... Радиус
допускаемого приближения - два-три километра, - уточняет второй.
- Ни хрена себе - допускаемое приближение! - сердито мотает головой
Николай Иваныч. - Ты-то сам понимаешь, что такое в Москве два-три
километра? Десятки улиц и переулков! Тысячи домов...
Он смотрит на карту города, где в юго-западной части пульсирующим очажком
гаснет-вспыхивает затухающий, потом набирающий снова силу мерцания огонек.
- Ну, вы, Маркони глоданые, какие мне даете позиции?- с досадой спрашивает
Николай Иваныч.
- Четыре машины с пеленгаторами уже вышли в радиозону. Если в телефончике
батарею не замкнет совсем, мы за сутки-двое дадим точную дислокацию
объекта, - заверяет старший.
КОТ БОЙКО:
РАЙСКОЕ ЯБЛОЧКО
Я перевернулся с боку на бок и мгновенно проснулся, услышав, что Лора
тихонько всхлипывает. Комната серебристо-серо освещена экраном
невыключенного компьютера.
- Что? Что случилось?
- Ничего-ничего, - быстро вытерла Лора слезы краем простыни. - Спи, спи!
Тебе показалось...
- Ни фига себе! Показалось! - Я сел на постели, притянул ее к себе. -
Девушка с побледневшим лицом, вся в рыдальческих слезах уже бежит к пруду,
а мне, видите ли, показалось! Ну-ка, давай колись! Разоружись перед
партией!
- Не обращай внимания! - Она уткнулась мне в грудь и, по-детски сдерживая
слезы, сопли, слюни, сопела. - Это от радости! Чисто нервное! Знаешь, бабы
не потому дуры, что дуры, а дуры потому, что бабы...
Я поцеловал ее, прижал к себе теснее, тихонько сказал:
- Все понял! А теперь говори - в чем дело?
- В шляпе! - оттолкнула меня Лора. - Подумала о том, как ты сбежишь
завтра, - так стало себя жалко! Жди тебя снова три года...
- А ты собираешься ждать? - строго спросил я.
- Не знаю... Наверное... А чего делать?
- Вообще-то лучше не жди. Плюнь...
Вот смешная девка. Полная дурочка. Как я могу ей объяснить, что ни с одной
женщиной я не способен прожить целую жизнь вместе, не про меня такая
судьба. Вообще-то существовала одна женщина, с которой я мог, наверное,
вместе состариться и умереть в один день. Но так вышло, что она меня
бросила. Стариться будем теперь врозь. Остается вместе умереть.
Как раз вот в тот черный период в моей жизни мы и сыскались с Лорой.
Забавно все получилось. Приехал я к приятелю Толику Куранде на дачу.
Когда-то мы с ним вместе за сборную страны выступали, почти в одно время
вылетели. Парень он был замечательный - шестипудовый кусок доброго,
веселого и пьяного красавца мудака. На гражданке себя искать не стал, не
напрягался, сильно выпивал и все время врал и хвастал. Подобрала его
крутая баба - директорша промтоварной оптовой базы, лихая дамочка со
звеняще-визжащим именем Зина Зиброва. Взяла его на полное содержание, от
всех обязанностей освободила, а знакомым говорила, что держит для женского
здоровья собственного чемпиона.
На мой вкус, бабенка она была вполне противная - нежная, жеманная, мелкая,
а ряшка у нее размером была, как у актера Депардье. Для своего женского
здоровья и, наверное, чтобы Толик, шальной Куранда, ее не бросил, свое
личико величиной с коровью морду Зина держала в холе и ласке, будто
любимое животное выхаживала и растила.
Сроду бы, конечно, не поехал я на их долбаный день рождения, если бы Толик
раз пять не позвонил. Неудобно, да и на душе такая мерзкая желтая гадость,
как на зассанной кошками черной лестнице. Черт с ним, поеду! Вручу
подарок, выпью по-быстрому и отвалю. Как говорит мой друг карточный шулер
Иоська Кацап, пришел на поминки, быстро всех поздравил - и сразу же за
зеленый стол!
Пора была осенняя, ноябрь, предзимок. Пока доехал до Опалихи, продрог
сильно - сломалась в машине к едренефене печка. Потом разыскивал их дачу,
огромное каменное сооружение, будто построенное из остатков сталинского
метро, - совсем стемнело. Продрог как бобик. Дождь со снегом хлещет, это
называется осадки - холодная грязь с неба, тьма и ужас. Вошел в дом,
озверелый от холода и досады, что приехал сюда, от злобы на себя, на
бросившую меня Марину, на Толика и хрупкую его подругу с крупнорогатой
молочной рожей - хочу всех убить!
А там гулянье дымит коромысленно.
Елки-палки! Кого там только нет - Ноев ковчег, на который зажуковали
посадочные билеты для чистых, а потом по блату и за взятки продали их
только нечистым. Стойбище индейцев-делаваров еврейской и кавказской
национальностей. Блатные, деловые, жуковатые, нужники, начальники,
фирмачи, славянские бандиты, платные телки - "зондерши", эмигранты,
прибывшие из Штатов за контрибуцией... Сказочный зверинец! Спектакль Ануя
"Бал воров"!
Поднесли мне с порога штрафную, потом вторую, третью - загудело, зашумело
весело, ну, расправил орелик крылья - понесло меня. Огляделся я с высоты
птичьего полета - вон она, у стены стоит - Лора! Смотрит на меня во все
глаза, и такое на лице ее восхищение и такой восторг встречи написаны, что
я даже засмеялся. По-моему, на меня никто никогда не смотрел вот так.
Шагнул я к ней, а она рванулась навстречу, будто я на танец ее приглашал.
Спросила быстро:
- Вам что-нибудь нужно? Я с удовольствием вам подам...
Мне стало смешно. Я ее взял за руки и сказал:
- Дай один кисс! Поцелуй, значит, меня... Пожалуйста.
Она вспыхнула, засмеялась и говорит:
- Вообще я бы с удовольствием, но неприлично это как-то.
- А чего ж тут неприличного? - удивился я. - Мы ведь нравимся друг другу!
Она сказала:
- Да, вы мне очень нравитесь!
- И ты мне нравишься... Давай поцелуемся!
Я притянул ее, и она, умирая от восторга и смущения, прильнула ко мне, а
вокруг бушевали гоморроидальный содом, галдеж и безобразие. Но я уже
летел, подхватив ее на руки, и все вокруг отодвинулось, приглохло,
размылось в очертаниях. Не отпуская от себя, спросил ее:
- Тебя как зовут?
- Лора Теслимовка.
Я засмеялся:
- Это не фамилия, а сорт райских яблок. И в поцелуе ее был вкус яблок -
упругий, нежный, дикий, вкус простой и вечный.
- А ты что здесь делаешь?
- Я племянница Зинаиды Васильевны, хозяйки.
- У-у, значит, ты человек важный!
Тут Зиночка Зиброва, хозяечка наша, промтоварно-продовольственно-торговая
дама, возникла из гостевой толпы, похожей на кипящую помойку, и строго
сказала:
- Ну-ка, Лора, займись делом! Принеси студень из подвала. А ты, Кот, иди к
гостям, все заждались...
Я сам видел, честное слово, как в Америке таким племенным молочно-товарным
коровам ставят на морду тавро-клеймо-пробу - как там это называется?
Зиночка, зараза моя звонко-заливисто-звенящая. На твою морду пробы негде
ставить. Отстань.
Лора высвободилась из моих рук, пошла в подвал. У дверей обернулась и
спросила хозяйку:
- Зинаида Васильевна, а где фонарь? Там свет не горит.
- У меня есть фонарь, - сказал я, обернулся к Зиночке Зибровой и
посоветовал: - Ты лучше к Толику иди. А то он соскучится и уедет вместе со
мной.
А сам догнал Лору, схватил за руку и потащил по лестнице вниз.
- А фонарь? - испуганно спрашивала Лора.
- Да есть фонарь, есть, - уверил я ее. - Свет зачем тебе? Я тебе все
покажу...
Спустились в подвал, а там - густая осязаемая чернота, как в бочке с варом.
- Темно, - неуверенно сказала Лора.
Я прижал ее к себе и целовал ее долго и радостно.
- Нехорошо, Зинаида Васильевна очень рассердится, Давайте найдем студень и
пойдем наверх.
- А где студень? - со смехом спрашивал я, потому что меня как-то очень
смешило, что мы будем носить студень, Я уже был пьяный. Я ходил по темному
подвалу, и куда бы я ни ступил, передо мной оказывалась Лора.
- Фонарь нужен, - сказала она робко. Я достал зажигалку и стал чиркать.
Студня нигде не было видно.
- Студень! Холодец из Зинкиной морды! Ты куда девался? - орал я.
Зажигалка выпала из руки, погасла. Тогда я притянул к себе Лору и стал ее
быстро раздевать. Она вяло сопротивлялась:
- Сейчас придет Зинаида Васильевна... Такой скандал будет!..
Я прислонил ее к чему-то твердому и запустил свои хищные цепкие грабки под
юбку. Я всю ее видел в черноте, я обонял ее и осязал, как разобранное
пополам яблоко. Я был весь - в ней, как счастливый, беззаботный червячок в
сердцевине райского яблока.
Лора блаженно вскрикивала и бормотала:
- Ой, нехорошо, нас там все ждут!
А я, корыстный червяк-подселенец, блаженно сопел и деловито успокаивал:
- Ничего, дождутся... Дождутся они своего студня... Не было тьмы,
подвального запаха пыли, духоты, а только свежий нежный запах зеленых
лесных яблок. Что-то гремело под ногами, чавкало и хлюпало, мы топтались
на чем-то податливо-мягком.
А потом я отпал от нее, и в подвале вдруг вспыхнул электрический свет -
это, видимо, Зинулька, зловещая зануда, решила меня выкурить-высветить из
подвала. Я огляделся и увидел, что стою в огромном жестяном блюде -
противне со студнем. Весь этот студень от страсти я истоптал в тяжелый
бульон, и брызги его вперемешку с лохмотьями мяса заплескали и облепили
мои шикарные брюки до пояса. Наверное, слон, кончив соитие, заливает себя
и подругу таким количеством густой комковатой мясистой спермы с ломтиками
лимона.
Я озабоченно спросил:
- Лора, ты не знаешь - студень был говяжий или свиной?
- Говяжий. А что?
- Слава Богу! Я боялся, чтобы ты не забеременела от меня свиньей.
Лора стала нервно смеяться:
- Ты им хочешь подать студень на своих штанах?
- Убьют! Они, гости наверху, - люди страшные. Нам с этим деликатесом
появляться там нельзя. Пошли отсюда через боковую дверь.
Она испугалась, удивилась, обрадовалась:
- Куда?
- Ко мне. Будем жить в моей машине. Хуже, чем с теткой Зиной, тебе не
будет...
Я встал, пошел на кухню, достал из холодильника водку, нацедил добрый
стаканчик, хлопнул, закусил огурцом и вернулся к огорченной подруге с
важным заявлением:
- Слушай, Лора! Раньше в моей жизни было много ошибок и заблуждений...
Она с надеждой и интересом взглянула на меня.
- И самая горькая в том, - торжественно возвестил я, - что я, как всякий
видный коммунист - а я был очень видный, отовсюду видный коммунист, - был
вне лона церкви...
В глазах Лоры возникло опасливое подозрение, но я не дал окрепнуть ему, а
бросился на колени и страстно сообщил:
- А ведь нас когда еще Владимир Ильич Ленин учил: жизнь есть объективная
реальность, данная нам в ощущение Богом...
Лора осторожно сказала:
- Ну, если уж Ильич пошел в ход - не к добру, наверное, исповедь...
- И не права ты! - строго остановил я ее. - Потому что как только мы,
демократы, победили тоталитарный режим, так сразу же мы, видные
коммунисты, первыми вернулись в это самое лоно. Так сказать, вкусили
наконец благодать полной грудью.
Лора со вздохом махнула рукой:
- Раньше на железнодорожных станциях стояли таблички в конце платформы -
"закрой поддувало"...
- Твоя душевная черствость, Лора, и твоя грубость, Лора, не помешают мне
сказать тебе, Лора, все, что накипело в моей страждущей религиозной душе,
Лора!
- Трепач, проходимец и уголовник, - забыв о недавних слезах, улыбнулась
Лора.
- Неверие - мука и смертный грех темных духом. Это мне поп, мой сокамерник
отец Владимир, сказал. Святой человек, за веру пострадал - пьяный въехал в
храм на мотороллере, старосту задавил. Итак, подбивая бабки в моей
сердечной исповеди, торжественно обещаю... Как истинно верующий пионер...
- Обещаешь, как будто грозишься, - засмеялась Лора.
Я выдержал страшную паузу, потом отчаянным шепотом возгласил:
- Вот тебе святой истинный крест - никуда не убегу! - Я тяжело вздохнул и
смирно завершил: - В смысле - пока не убегу...
- В каком смысле - пока? - заинтересовалась Лора.
От громадности данного обещания я неуверенно поерзал и рассудительно
предположил:
- Кто его знает? Может, пока ты меня не выгонишь... Впрочем, и выгонишь -
не уйду. Мне все равно идти некуда. Буду тут с тобой мучиться, с
наслаждением...
АЛЕКСАНДР СЕРЕБРОВСКИЙ:
МУЧЕНИЕ
Марина извивалась, кричала и плакала от сладкой муки, раскачивалась и
падала мне на грудь, взвивалась и с хриплым стоном счастья впечатывала
меня в себя, и в судороге наслаждения впивалась мне в шею зубами, и боль
становилась все острее - я чувствовал, что она прокусит мне горло, я
захлебнусь собственной кровью, я не мог этого больше терпеть - физическая
мука стерла удовольствие...
Закричал, оттолкнул ее - руки повисли в пустоте. Потрогал осторожно горло
- золотой крестик сбился на цепочке и уткнулся в ямку на шее, давил резко
и больно, как острый гвоздь...
Поправил крест на цепи, поцеловал его, разжал пальцы, и упал он мне на
грудь - тяжелый, теплый, - как ангельская слеза сострадания.
Повернулся на бок - пусто рядом со мной. У Марины своя спальня. Мы не спим
вместе. Довольно давно.
Я не могу. Не получается больше. Дикость какая-то! Все врачи мира не могут
уговорить или заставить моего маленького дружка. Он, послушник
подсознания, молча и неумолимо воюет с моей волей, с моими желаниями, с
моей личностью.
Врачи долдонят одно и то же: вы совершенно здоровы, вы молоды, у вас нет
никаких органических поражений или отклонений. Просто у вас стойкое
хроническое нервное перенапряжение, вы живете в режиме непрерывного
дистресса, вам нужен покой, разрядка и отвлечение.
Мое гнусное подсознание сильнее всех их знаний, исследований, препаратов и
процедур.
Когда я смотрю в бегающие глаза сексопатолога, когда слушаю утешающую
буркотящую скороговорку психотерапевта - весь этот жалобный, нищенский,
побирушечий бред профессорской обслуги, я понимаю с горечью и гордостью:
не руководители, не управители, не помощники они моему маленькому дружку,
живущему в монашеской черной аскезе и отшельничестве. Мое могучее,
отвратительное подсознание оказалось сильнее меня самого и наказало меня
по-страшному.
Импотенция? Ха-ха! Бессилие? Лом вам в горло! А может быть, это не
наказание? В том смысле, что не задумывалось как возмездие, а просто -
баланс сил? Может быть, изначально задумано, что римский папа не должен
трахать баб?
Но Кароль Войтыла, когда стал Иоанном Павлом, был уже старым хреном. А мне
тридцать шесть лет. И я не могу уйти в отпуск, чтобы отдохнуть, - никогда,
ни на один день. Я разряжаюсь, только переключив свое внимание с одной
кошмарной проблемы на другую - еще более невыносимую. Я отвлекаюсь от
своих забот только затем, чтобы положить в свой карман чужие.
Я - Мидас, строящий золотой свод мира. Большая тягота, большая власть,
большой кайф. Интересно, обрадовались бы или огорчились легионы людей,
зависящих от меня, если бы им довелось узнать, что не я им хозяин и
распорядитель их судеб, а мой маленький дружок, одинокий и бессильный,
отдавший меня самого во власть могучей черной тьмы бушующих во мне
ураганных стрессов и ужасных страстей.
Наверное, обрадовались: они - рабы. И я - раб. Мидас - царь, который знает
о своем рабстве. Никто не догадывается об этом. Врачи не в счет, они не
игроки, а интерьер, часть декорации жизни, неживая природа. Они верят, что
это болезнь чрезмерного душевного утомления.
А я знаю, что это не состояние надпочечников, простаты, яичек и всей
остальной мочеполовой требухи - это свойство моей души, которую ученые
дураки называют подсознанием.
Бедные живут в счастливом заблуждении, что за деньги покупается власть.
Деньги платят за небольшую власть. За настоящую власть принимается только
одна плата - душой.
Об этом знаю я. И Марина, без которой я не могу жить, которую я люблю
мучительной острой ненавистью, ибо по кошмарной прихоти судьбы она и есть
неумолимо-жестокий мытарь, взимающий с меня безмерно тяжелую плату душой
за ту власть, что я имею, за ту жизнь, которую я веду.
Я могу в этом мире все - не могу только заставить ее кричать от
наслаждения. Со мной.
Все! Все! Все!
Я проснулся. Конец пытке ночного отдыха - обморока, липкого кошмара,
бессилия перед провокациями моей души, заполняющей темноту и безволие
страшными снами об ушедшем навсегда счастье, которое, может быть, и было
смыслом радостного животного существования меня - молодого, бедного,
алчного, полного никогда не сбывающимися мечтами.
Все! Все!
Встаю. День начался. Сейчас - в гимнастический зал, и гон по
электрическому бесконечному тротуару беговой дорожки, силовые машины,
неподъемные блоки - до горячего истового пота, до сильной, глубокой
задышки, пока не придет Серега, невыспавшийся, помятый, и недовольно
спросит:
- Ну что ты так рвешься наверх? Что ты так напрягаешься?
- Времени нет, - тяжело отдуваясь, отвечу я.
- О чем ты говоришь? Ты же молодой еще!
- Уф-ф! - брошу я гири. - В нашей сонной отчизне молодость - всегда или
льгота для лентяев, или стыдный порок для достигателей...
- Ты думаешь, в мире по-другому?
- Мир, Серега, это не только пространство. Это - время... Царь Александр
Филиппыч Македонский к тридцати трем годам завоевал полмира и умер. Иисус
Христос в этом возрасте создал Новый Завет, был распят и вознесся. А наш
былинный герой Илья Муромец только слез с печи и пошел опохмеляться. А мне
уже больше годков натикало...
- Ты хоть не опохмеляешься...
- Бог миловал... Все, пошли мыться.
...Мы медленно плыли в голубой прохладной воде бассейна, и я говорю
Сергею, а доказываю себе:
- Все, что человек способен сделать, он совершает в молодости. У нас с
тобой сейчас - полдень жизни. Еще чуть-чуть, и незаметно начнет подползать
старость, противная, больная, стыдно-беспомощная... Серега, с годами
человек становится хуже - мозги киснут и душа съеживается.
Серега бросился на меня, пытаясь слегка притопить, и орал дурашливо:
- Хуже старости, Хитрый Пес, человека разрушают власть и деньги. Он
становится злым и агрессивно-подозрительным...
Я вынырнул, со смехом отмахнулся:
- У тебя нормальная идеология бедного человека...
- Может быть! - смеется Серега. - Нам не понять друг друга. Ты-то
миллиардер, а
...Закладка в соц.сетях
