Жанр: Детектив
Гибель тридцать первого отдела
...начит, придется все это оставить.
Он еще раз подошел к шкафу и возобновил прежние манипуляции со
стаканом.
Иенсен раскрыл блокнот и достал авторучку.
— Когда вы ушли оттуда? — спросил он.
— Осенью. Десятого сентября. Этот день я никогда не забуду. И время,
которое ему предшествовало, тоже нет. Это было страшное время, не лучше, чем
нынешний день.
— Вы досрочно ушли на пенсию?
— Попробуй не уйди. Они меня заставили. От хорошего отношения, ни от
чего другого. У меня даже есть медицинское заключение. Они все
предусмотрели. Порок сердца, сказали они. "Порок сердца" — это звучит. Хотя
на самом деле я был здоров как бык.
— А размер пенсии?
— Месячное жалованье. Я до сих пор такую получаю. Господи, ведь для
них это гроши по сравнению с теми суммами, которые они выплачивают налоговым
инспекторам. Кстати, они в любой момент могут прекратить выплату. Я ведь
подписал бумагу.
— Какую бумагу?
— Они называют это объяснительной запиской. Ну, признание своего рода.
Вы, наверно, его читали. Отказ от этого дома, где мы находимся, и от всех
денежных средств. Они заверили меня, что это чистейшая проформа, что они в
жизни не воспользуются моей запиской без крайней необходимости. Я, конечно,
никогда не строил иллюзий. Я только не думал, что крайняя необходимость
наступит так скоро. Я долго уговаривал себя, что они не посмеют привлечь
меня к ответственности, не решатся на открытое судебное разбирательство, не
пойдут на скандал. Я сижу у них на крючке, а это добро,-- он обвел рукой
вокруг себя,-- вполне вознаградит их за все затраты, как ни велика покажется
сумма на первый взгляд.
— А точнее?
— Около миллиона. Скажите, а я непременно должен это вспоминать?
Устно... и здесь... у меня?
— Все наличными?
— Нет, примерно половину. Да и то в рассрочку на много лет. А вторую
половину...
— Да, да?
— Вторую выплатили стройматериалами, транспортом, рабочей силой,
бумагой, конвертами... Этот паразит все просчитал, бьюсь об заклад, что он
просчитал даже скрепки, клей и тесьму для папок.
— Кто?
— Мерзавец, который оформлял эту историю. Их любимчик, их цепной пес,
господин директор издательства. Их самих я и в глаза не видел. Они не желают
пачкать руки, сказал директор. И никто ничего не узнал. Это нанесло бы
концерну невосполнимый ущерб, сказал директор. Дело было как раз перед
выборами. Я догадывался, что им важно только переждать, пока пройдут выборы.
Говоря это, он все тер и тер лицо носовым платком. Платок уже весь
посерел и вымок.
— А что вы хотите со мной сделать?
— Когда вы перестали там работать, вам был вручен диплом, своего рода
поздравительный адрес?
Хозяин вздрогнул.
— Был,-- вяло сказал он.
— Будьте любезны, покажите мне его.
— Сейчас?
— Вот именно.
Хозяин встал пошатываясь, привел в порядок выражение лица и вышел из
комнаты. Через несколько минут он вернулся с дипломом в руках. Диплом был
вставлен под стекло в золотую рамку. На нем стояли подписи шефа и издателя.
— Должен быть еще один лист, первый, где ничего не написано. Куда вы
его дели?
Хозяин растерянно воззрился на Иенсена.
— Понятия не имею. Наверное, выбросил. Помнится, я просто отрезал его,
когда заказывал рамку.
— А поточнее не можете сказать?
— Не могу, но скорей всего я его действительно выбросил. Да, да, теперь
припоминаю. Отрезал. Отрезал и выбросил.
— Ножницами?
— А чем же еще? Конечно, ножницами.
Он глянул на диплом и взмахнул рукой.
— Какой обман! — простонал он.-- Какое гнусное лицемерие, какой
подлый обман!
— Да,-- согласился Иенсен.
Он захлопнул блокнот, сунул его в карман и встал.
— До свиданья.
Хозяин вытаращил глаза.
— А когда вы... вернетесь?
— Не знаю,-- сказал Иенсен.
Юнец за это время не переменил позы, но сейчас он изучал в журнале
гороскопы и даже проявлял при этом некоторые признаки интереса.
Когда Иенсен выехал в обратный путь, на дворе уже была ночь и в
заброшенных поселках торчали дома, словно шеренги черных призраков среди
дремучего леса.
Иенсен не стал даже заезжать на работу, а прямиком отправился домой. Он
только завернул по дороге в кафе и хотя понимал, к чему это приведет, съел
три бутерброда и выпил две чашки черного кофе.
Кончился четвертый день.
Телефон зазвонил раньше, чем Иенсен успел одеться. Будильник показывал
пять минут седьмого, и Иенсен стоял и брился перед зеркалом в ванной. Ночью
его отчаянно донимали колики, теперь боль немного отпустила, но под ложечкой
все равно сосало.
Он сразу понял, что звонок служебный, он сам никогда не пользовался
телефоном для частных разговоров и другим не разрешал.
— Иенсен! — вскричал начальник полиции.-- Где вас черти носят?
— В нашем распоряжении еще три дня.
— Я не совсем точно выразился.
— Я только-только приступил к допросам.
— Да я не про ваши темпы, честное слово.
Эта была одна из тех фраз, на которые не знаешь что ответить.
Начальник хрипло прокашлялся.
— На наше с вами счастье, вопрос уладился и без нас.
— Уладился?
— Да, они сами разыскали виновника.
— Кто же он?
— Один из служащих концерна. Как мы и предполагали с самого начала,
причиной всему была глупая шутка. Пошутил один из служащих, журналист. Судя
по всему, это чрезвычайно разболтанный молодой человек, одержимый всякими
завиральными идеями. А вообще-то он славный парень. Они его подозревали с
первой минуты, хотя и не позаботились сообщить нам об этом.
— Понимаю.
— Скорее всего, они не хотели высказывать непроверенные подозрения.
— Понимаю.
— Как бы то ни было, инцидент исчерпан. Они решили не возбуждать против
него дела. Они примирились с убытками, они проявили великодушие. От вас
требуется только одно: снять с него показания. И можете поставить точку.
— Понимаю.
— У меня есть его имя и адрес. Запишите.
Ненсен записал имя и адрес на обратной стороне маленькой белой
карточки.
— Я думаю, для вас будет лучше, если вы спихнете это как можно скорей
— и дело с концом.
— Да.
— Потом оформите все обычным порядком. Учтите, что они в данном случае
хотели бы ознакомиться с материалами следствия.
— Понимаю.
— Иенсен!
— Слушаю.
— У вас нет повода огорчаться. Очень хорошо, что все так кончилось.
Разумеется, у служащих концерна было больше возможностей распутать дело.
Точное знание персонала и внутренних взаимоотношений давало им определенное
преимущество.
Иенсен молчал. Начальник дышал прерывисто и неровно.
— И еще одно,-- сказал он.
— Слушаю.
— Я с самого начала говорил вам, что ваша задача — разобраться с
анонимным письмом, не так ли?
— Говорили.
— Другими словами, что вам незачем обращать внимание на всякие
побочные детали, которые могут всплыть в ходе следствия. Как только вы
снимете показания с этого шутника, можете считать дело закрытым. И забыть
все, что к нему относится. Ясно?
— Ясно.
— Думаю, что эта история кончилась ко всеобщему удовольствию...
включая вас и меня, как я уже говорил.
— Понимаю.
— Вот и хорошо. До свиданья.
Иенсен повесил трубку, вернулся в ванную, добрил вторую щеку, оделся,
выпил чашку горячей воды с медом и прочел утреннюю газету. Все это без
спешки.
Хотя движение было не такое интенсивное, как обычно, Иенсен ехал на
малой скорости, и, когда он добрался до участка и отогнал машину на стоянку,
часы показывали уже половину десятого.
Целый час он просидел за столом, не заглядывая ни в донесения, ни в
заготовленный список адресов. Потом он вызвал начальника патруля, передал
ему белую карточку и сказал:
— Соберите сведения об этом лице. Все, какие можно. И поскорей.
Он долго стоял у окна и глядел, как санитары дезинфицируют камеры.
Раньше чем они успели завершить свою работу, два полицейских в зеленой форме
доставили первого алкоголика. Немного спустя позвонил тот полицейский,
который в свое время был откомандирован на почту.
— Вы где находитесь?
— В центральном архиве периодических изданий.
— Есть какие-нибудь результаты?
— Никаких. Продолжать?
— Продолжайте.
Еще через час, никак не меньше, вернулся начальник гражданского
патруля.
— Докладывайте.
— Двадцать шесть лет. Сын известного коммерсанта. Семья считается
весьма состоятельной. Время от времени сотрудничает в еженедельниках.
Получил хорошее образование. Холост. Судя по некоторым данным, ему
протежируют сами шефы, скорей всего ради его фамильных связей. Характер...--
Он наморщил лоб и принялся внимательно изучать записи, словно не мог
разобрать собственный почерк. После этого он продолжал:-- Неустойчивый,
порывистый, обаятельный, с чувством юмора. Склонность к довольно смелым
шуткам. Нервы плохие, ненадежен, быстро утомляется. Семь раз страдал запоем,
дважды принудительно лечился от алкоголизма... Одним словом, портрет
неудачника,-- завершил свой доклад начальник патруля.
— Ну и достаточно.-- сказал Иенсен.
В половине первого он велел принести из буфета два яйца всмятку, чашку
чаю и три белых сухарика. Позавтракав, надел китель и фуражку, спустился
вниз, сел в машину и поехал в южном направлении.
Указанную квартиру он нашел на третьем этаже обыкновенного доходного
дома. На звонок никто не вышел. Он прислушался, и ему показалось, что из-за
двери доносятся чуть слышные звуки гитары. Подождав минуту, Иенсен повернул
дверную ручку. Дверь была не заперта, и он вошел в квартиру, стандартную
квартиру из двух комнат, передней и кухни. Стены в первой комнате были
голые, окно не занавешено. Посреди комнаты стоял стул, на полу возле стула
— пустая бутылка из-под коньяка. На стуле сидел раздетый мужчина и
перебирал струны гитары.
Чуть наклонив голову, он взглянул на посетителя, но играть не перестал
и ничего не спросил.
Иенсен прошел в следующую комнату. Там тоже не было ни мебели, ни
ковров, ни занавесок, но зато на полу лежали несколько бутылок и груда
одежды. В углу на тюфяке спала женщина, укрытая простыней и одеялом, спала,
уткнувшись носом в подушку. Одна рука у нее съехала на пол, и как раз на
расстоянии вытянутой руки перед ней лежали сигареты, коричневая сумочка и
пепельница.
Воздух здесь был тяжелый и затхлый, пахло спиртом, табаком,
человеческим телом.
Иенсен открыл окно.
Женщина подняла голову и бессмысленно посмотрела на него.
— Вы кто такой? — спросила она. — Какого черта вы здесь ковыряетесь?
— Птичка, это сыщик, которого мы ждали весь день!-- крикнул гитарист
из соседней комнаты. — Известный сыщик, который явился уличить нас.
— А пошел ты...-- сказала женщина и опять уронила голову на подушку.
Иенсен приблизился к тюфяку.
— Предъявите ваше удостоверение личности,-- сказал он.
— А, пошел ты...-- сонно сказала она лицом в подушку.
Иенсен нагнулся, поднял сумочку и после недолгих поисков нашел
удостоверение. Посмотрел анкетные сведения: девятнадцать лет. В верхнем
правом углу Иенсен увидел две красные пометки, довольно отчетливые, хотя
кто-то явно пытался стереть их. Две пометки означали два привода за
пьянство. После третьего отправляют на принудительное лечение.
Иенсен вышел из квартиры и в дверях сказал гитаристу:
— Я вернусь ровно через пять минут. К этому времени потрудитесь
одеться.
Он спустился к машине и вызвал по радиотелефону полицейский автобус.
Автобус прибыл через три минуты, и Иенсен с двумя полицейскими снова зашел в
квартиру. Гитарист за это время успел надеть штаны и рубашку. Он сидел на
подоконнике и курил. Женщина по-прежнему спала.
Один из полицейских достал алкогольный тестер и, приподняв с подушки
голову женщины, сунул ей в рот раструб прибора.
— Дохните, — скомандовал он.
Кристаллик в резиновом пузыре тотчас позеленел.
— Одевайтесь,-- сказал полицейский.
Женщина сразу проснулась, села и дрожащими руками натянула простыню на
грудь.
— Нет, — сказала она. — Вы не смеете. Я ничего не сделала. Я здесь
живу. Нет, вы не смеете. Не надо, ради бога, не надо.
— Одевайтесь,-- повторил полицейский с прибором и кончиком башмака
придвинул ворох одежды к ее постели.
--Не хочу!-- закричала она и отшвырнула ворох чуть не до дверей.
— Заверните ее в одеяло,-- приказал комиссар Иенсен,-- и поскорей.
Она повернулась к нему резко, молча, испуганно. Правая щека у нее была
красная и помятая от подушки, черные, коротко остриженные волосы сбились в
ком.
А Иенсен вышел в другую комнату. Гитарист по-прежнему сидел на
подоконнике. Женщина плакала, пронзительно, взахлеб, и, должно быть,
сопротивлялась, но все это заняло очень немного времени. Минуты через две
полицейские одержали победу и увели ее. Иенсен заметил время по часам.
— Неужели это было так необходимо?-- спросил мужчина, не вставая с
подоконника.
Голос у него был звучный, но неуверенный, и руки дрожали.
— Значит, это вы написали письмо?-- спросил Иенсен.
— Ну да, я же сознался. И давно сознался, черт побери.
— Когда вы его отправили?
— В воскресенье.
— В какое время дня?
— Вечером. Точно не помню.
— До девяти или после?
— По-моему, после. Я же вам сказал, что не помню точно.
— Где вы составляли письмо?
— Дома.
— Здесь?
— Нет, у родителей.
— На какой бумаге?
— На обыкновенной, белой.
Голос его обрел твердость, он даже взглянул на Иенсена с некоторым
пренебрежением.
— На бумаге для машинки?
— Нет, получше. На обрывке какого-то диплома.
— А где вы его взяли?
— Известно где — в издательстве, их много там валяется. Сотрудники,
которые уходят по собственному желанию или получают под зад коленкой,
награждаются перед уходом такими дипломами. Описать, как он выглядит?
— Не стоит. Где вы его нашли?
— Вам говорят, в издательстве.
— А точнее?
— Ну, валялся он, валялся, понимаете? Наверно, брали его для образца
или еще зачем-нибудь.
— На столе?
— Может, и на столе. — Он задумался. — А может, на полке, не помню.
— Когда это произошло?
— Несколько месяцев назад. Хотите верьте, хотите нет, но я почти ничего
не помню. Вот ей-богу. Одно могу сказать: не в этом году.
— И вы взяли его с собой?
-Да.
— Для шутки?
— Нет, я думал устроить хорошенький бенц.
— Что устроить?
— Ну, бенц. Это тоже вроде шутки. Выражение старое.
— А какой именно шутки?
— Да мало ли какой! Подписаться выдуманной фамилией, приклеить на
первой странице голую девку и отправить какому-нибудь идиоту.
— А когда у вас возникла идея написать письмо?
— В воскресенье. Делать было нечего. Я и решил устроить у них небольшой
переполох. Только ради забавы. Я даже и не думал, что они всерьез этим
займутся.
С каждой минутой голос его становился тверже и уверенней. Но вдруг он
просительно добавил:
— Ну откуда я мог знать, что начнется такая петрушка? У меня и в мыслях
не было.
— Каким клеем вы пользовались?
— Своим собственным. Обычный клей.
Иенсен кивнул.
— Покажите мне ваше удостоверение личности.
Тот достал его сразу. На удостоверении стояло шесть красных пометок,
все перечеркнуты синим.
— Задерживать меня не к чему. Я и так уже три раза подвергался
принудительному лечению.
Иенсен вернул ему документ.
— А она нет,-- добавил гитарист и кивком головы указал на дверь
соседней комнаты. — Если разобраться, вы сами и виноваты во всем. Мы вас
дожидались с прошлой ночи, а чем еще прикажете заниматься, пока ждешь?
Терпеть не могу сидеть без дела. Бедная девочка.
— Она что, ваша невеста?
— Пожалуй, так.
— Она здесь живет?
— Обычно. Она правильная девка, душевная, только возни с ней много. У
нее немножко устаревшие взгляды. А уж темперамент — прямо вихрь, если
только вы понимаете, что я имею в виду.
Иенсен кивнул.
--Скажите, если бы дядя... если бы они не были так снисходительны и не
сняли иск, о каком наказании могла бы идти речь?
— Такие вещи решает суд,-- ответил Иенсен. И закрыл блокнот.
Его собеседник достал сигарету, закурил, спрыгнул с подоконника и стоял
теперь, бессильно привались к стене.
— Иногда вытворяешь черт-те что,-- пробормотал он.-- Счастье еще, что
мне везет в жизни.
Иенсен спрятал блокнот в карман и поглядел на дверь.
— А перед тем как наклеить буквы, вы рвали газету?
— Ну, разумеется.
— И вырывали из нее буквы?
-Да.
— А не вырезали? Ножницами?
Гитарист быстрым движением потер переносицу, затем провел пальцами по
бровям, наморщил лоб и только после этого ответил:
— Точно не могу сказать...
— А вы попытайтесь.
Пауза.
— Не припомню.
— Откуда вы отправили письмо?
— Отсюда. Из города.
— Точнее.
— Ну, сунул в какой-то ящик.
— Точнее. Где он находится?
— А я почем знаю?
— Значит, вы не знаете, где вы опустили письмо?
— Сказал ведь, что в городе, а где точно, я не помню.
— Значит, не помните?
— Смешно было бы запоминать такие глупости. В городе полно почтовых
ящиков, верно ведь?
Иенсен не ответил.
— Верно ведь?-- переспросил гитарист, повышая голос.
— Верно, верно.
— Вот видите.
— Но зато вы, конечно, помните, в какой части города это произошло?
Иенсен рассеянно поглядел в окно. Гитарист пытался поймать его взгляд,
но успеха не имел и потому, чуть наклонив голову, ответил:
— Представьте себе, что не помню. А разве это имеет какое-нибудь
значение?
— Где живут ваши родители?
— В восточной части города.
— Может быть, и письмо вы опустили неподалеку от их дома?
— Не знаю, слышите! Не все ли равно, где я его опустил?
— А может быть, в южной части?
— Да, черт возьми. То есть нет, не знаю.
— Где вы опустили письмо?
--Не знаю, черт подери, не знаю!--истерически выкрикнул гитарист и,
внезапно оборвав крик, с шумом вздохнул. Потом после небольшой паузы
сказал:--Я в тот вечер гонял по всему городу.
— Один?
— Да.
— И вы не помните, где вы опустили письмо?
— Не пом-ню. Сколько раз надо повторять, что я не помню?
Он встал и принялся расхаживать по комнате мелкими, торопливыми
шажками.
— Не помните, значит?
— Нет.
— Итак, вы не знаете, в какой ящик вы опустили письмо.
— Не-ет! — закричал он, больше не владея собой.
— Одевайтесь и следуйте за мной,-- приказал Иенсен.
— Это куда еще?
— В полицию, в шестнадцатый участок.
— А вас не устроит, если я просто... просто запишу все это на бумаге?
Завтра утром? У меня... у меня были другие планы на сегодняшний вечер.
— Нет.
— А если я откажусь следовать за вами?
— Не имеете права. Вы арестованы.
— Арестован? Да как вы смеете, черт вас подери! Они взяли иск обратно.
Ясно вам? За что я, спрашивается, арестован?
— За дачу ложных показаний.
По дороге ни тот, ни другой не проронили ни слова. Арестант сидел на
заднем сиденье, и Иенсен мог наблюдать за ним в зеркало, почти не
поворачивая головы. Арестант заметно нервничал. Щурился под очками, моргал,
а когда думал, что за ним не наблюдают, грыз ногти.
Иенсен заехал во двор и отогнал машину к дверям подвала. Потом вылез из
машины и провел арестованного мимо регистрационного стола, мимо камер, где
за блестящими решетчатыми дверями сидели пьяницы — одни плакали, другие
поникли в тупом оцепенении. Иенсен распахнул последнюю дверь и очутился
вместе со своим подопечным в ярко освещенной комнате. Потолок здесь был
белый, стены и пол тоже, а посреди комнаты стояла скамейка из белого
бакелита.
Арестант оглянулся вызывающе и в то же время растерянно и опустился на
скамью. А Иенсен вышел и запер за собой дверь. У себя в кабинете он снял
трубку, набрал три цифры и сказал:
— Срочно направьте следователя в камеру-одиночку. Речь идет о ложных
показаниях. Обвиняемый должен в этом сознаться,
Иенсен повесил трубку, достал из нагрудного кармана белую карточку,
выложил ее на стол и тщательно нарисовал в левом верхнем углу маленькую
пятиконечную звездочку. Потом с не меньшим тщанием заполнил такими
звездочками целую строку. Ниже последовала строка шестиконечных звезд,
маленьких, одинакового размера. Доведя свой труд до конца, он подвел итог. В
общей сложности он нарисовал одну тысячу двести сорок две звезды, из них
шестьсот тридцать три пятиконечных и шестьсот девять шестиконечных. Изжога
начала донимать Иенсена, к ней присоединились желудочные спазмы. Он развел
щепотку соды и залпом выпил ее. Со двора доносились вопли и прочие шумы, там
явно разыгрывалась баталия, но Иенсен даже не подумал выглянуть в окно.
Телефон зазвонил через четыре часа двадцать пять минут.
— Все ясно,-- сказал следователь,-- Конечно, он тут ни при чем, но
пока я это из него выудил, столько пришлось попотеть...
— А протокол допроса?
— Уже подписан.
— Мотивы?
— Скорей всего деньги... Но в этом он до сих пор не сознался.
— Отпустите его.
— Передать дело в суд?
— Нет.
— Выжать из него, кто давал ему деньги?
— Нет.
— Теперь это будет нетрудно сделать.
— Нет,-- повторил Иенсен. — не надо.
Иенсен положил трубку, разорвал испещренную звездами карточку и бросил
обрывки в корзину для бумаг. Потом извлек список с девятью именами,
перевернул страничку блокнота и написал: "No 2. 42 года. Репортер.
Разведенный. Ушел по собственному желанию".
Потом Иенсен поехал домой и сразу лег, даже не поужинав.
Устал он страшно, и, хоть изжога отпустила, он все равно еще долго
ворочался, прежде чем заснуть.
Итак, прошел пятый день, и прошел зря, без малейшей пользы.
— Это был не он, — сказал комиссар Иенсен начальнику полиции.
— То есть как не он? В чем дело? Ведь он же сам говорил...
— Он все выдумал.
— И признался?
— Да, только не сразу.
— Итак, вы утверждаете, что этот человек сознался в преступлении,
которого не совершил? Вы уверены, что не ошиблись?
— Да.
— Вам известно, почему он так поступил?
— Нет.
— Не кажется ли вам, что в этом случае необходимо установить причину?
— Нет надобности.
— Может, оно и к лучшему...- Казалось, начальник полиции обращается к
себе самому.-- Иенсен!
— Слушаю.
— Положение у вас незавидное. Ведь требование найти преступника
остается в силе, насколько мне известно. А в запасе всего два дня. Успеете?
— Не знаю.
— Если вам не удастся решить эту задачу до понедельника, я не ручаюсь
за последствия. Мне даже самому трудно их представить. Стоит ли напоминать
вам об этом?
-Нет.
— Ваша неудача может обернуться неудачей и для меня.
— Понимаю.
— После столь непредвиденного оборота важнее, чем когда бы то ни было,
вести дальнейшее следствие в условиях строжайшей секретности.
— Понимаю.
— Я полагаюсь на вас. Желаю удачи.
Начальник позвонил почти в то же время, что и вчера, но на сей раз
Иенсен уже был готов выйти из дому. За всю ночь он проспал от силы два часа,
но тем не менее чувствовал себя бодрым и даже отдохнувшим. Вот только вода с
медом не утолила его голод, под ложечкой сосало, и чем дальше — тем сильней.
— Пора съесть хоть какую-нибудь настоящую стряпню. Завтра или самое
позднее — послезавтра.
Это Иенсен сказал самому себе, когда спускался вниз по лестнице. Вообще
же он не имел такой привычки — разговаривать с самим собой.
Редкий ночной дождик съел снег. Ртутный столбик поднялся чуть выше
нуля, тучи рассеялись, и солнце по-прежнему светило холодным белым светом.
В шестнадцатом участке еще не завершили утреннюю программу. У входа в
подвал стоял серый автобус, который развозит алкоголиков с тремя приводами
по лечебницам или на принудительные работы, а в самом подвале полицейские
еще только выгоняли из камер сонных арестантов. Полицейские были бледные и
усталые от ночного дежурства.
Перед дверью, выстроившись в безмолвную длинную цепь, ждали те, кого
освободили из-под стражи. Им надо пройти стол регистрации и получить
прощальный укол. Иенсен подошел к врачу.
— Как прошла ночь? — осведомился он.
— Нормально. Точнее сказать, чуть хуже предыдущей.
Иенсен кивнул,
— У нас тут ночью опять случай был со смертельным исходом. Одна
женщина.
— Так-так...
— Она крикнула из камеры, что если она и пила, то лишь затем, чтобы
покончить с собой, но полицейские ей помешали... Я ничего не успел сделать.
— Ну и?..
— Бросилась вперед головой на стену камеры и размозжила себе череп.
Это не так просто, но у нее получилось.
Врач поднял взгляд. Веки у него припухли и покраснели, и в воздухе
запахло спиртом. Едва ли запах мог исходить от стоящего перед ним арестанта,
которому только что закатили укол.
— Для этого нужна физическая сила — раз, большая воля — два, -
продолжал врач. — И нужно содрать обивку со стены — три.
Почти все освобожденные стояли, засунув руки в карманы и апатично
понурив головы. Ни страха, ни отчаяния больше не было в их лицах, одна
только беспредельная пустота.
Иенсен вернулся к себе в кабинет, достал очередную карточку и сделал на
ней две записи: "Улучшить стенную обивку. Нового врача".
Больше никаких дел у него в кабинете не было, и он ушел не
задерживаясь.
Часы показывали двадцать минут девятого.
Пригород был расположен на несколько миль южнее города и принадлежал к
той категории, которая у экспертов из коммунального министерства числится,
как правило, под рубрикой "районы самосноса".
Строили его в пору великого жилищного кризиса, симметрично расставив
вокруг так называемого торгового центра и автобусной остановки тридцать
многоэтажных домов. Теперь маршрут автобуса отменили, предприятия почти все
лопнули сами собой, большая мощеная площадь превратилась в автомобильное
кладбище, а из квартир пустовало по меньшей мере восемьдесят процентов.
Иенсен
...Закладка в соц.сетях
