Жанр: Детектив
Королеву играет свита
...времена, когда таблоидов и светских колонок в газетах не
существовало, личная жизнь артистов становилась известна публике
преимущественно в виде изустного предания. Сплетни относительно бытия народных
любимцев передавались из уст в уста и были невероятно точны.
С детства обделенная вниманием. Катя сияла отраженным светом своей
матери. При знакомстве с новыми людьми она первым делом выдавала заготовленный
набор сведений из ее жизни и только потом, подстегнув любопытство взрослых,
сообщала, что она тоже непременно будет играть в кино и выйдет замуж за
известного артиста.
Однажды отец вернулся в Калиновку с посеревшим мрачным лицом. Они с
бабушкой заперлись на кухне и стали о чем-то шептаться. Катя сразу же поняла,
что речь пойдет о ней, и стала настойчиво царапаться в дверь, капризно
утверждая, что ей хочется есть. Но потом она благоразумно затихла, села на
порожек и стала подслушивать.
— Звонила несколько раз... — звучал тревожный бас отца. — Требует,
чтобы я е& привез...
— Зачем она ей нужна? — Властный голос бабушки. — Ведь она же на
сносях.
— Не знаю. Судом угрожает.
— Ну и пусть угрожает. Судов никаких не боюсь. По закону суд будет по
месту жительства ребенка. А нас тут хорошо знают, Катька уже три года на глазах
у всего села живет. И сколько раз за три года Нина свою дочь видела? Два раза.
Кто ее воспитывает? Ты да я... Как ты думаешь, кому суд ее оставит? Только не
артистке-вертихвостке, у которой сегодня один муж, завтра другой, а послезавтра
вообще ни одного нет!
Катя затаила дыхание. Сердце ее болезненно сжалось. Она не все понимала
во взрослом разговоре, но чувствовала, что сейчас решается ее судьба, решается
таинственным образом, неотвратимо и безоговорочно, решается без ее участия, и
ей никак не удастся повлиять на это решение.
— А может, — с сомнением в голосе заметил отец, — может, все же отвезти
к ней Катьку? Ты же понимаешь, мама, мы с Татьяной решили пожениться и... Я не
знаю, как ребенок примет мачеху. Катя такая избалованная, капризная. Она
привыкла постоянно быть в центре внимания.
Тревожная пауза повисла в воздухе. Какая еще Татьяна? Неужели это та
кудрявая тетенька с густо намазанными ресницами, с которой папа приезжал две
недели назад? Неужели папа решил пожениться на ней?
Катя обидчиво надула губы. Отец принадлежал только ей одной, и было бы
ужасной несправедливостью отдавать его какой-то чужой тетеньке. Это же не мама,
в конце концов, которая вольна поступать как ей заблагорассудится, это ее,
личный, Катин отец!
— Никак в толк не возьму, — задумчиво проговорила бабушка, — зачем Катя
понадобилась ей именно сейчас? Живут они, как я поняла, в какой-то халупе,
ступить негде, да еще ребенок вот-вот должен родиться... Времени на воспитание
дочки у нее как не было, так и не будет...
За дверью кухни послышались тяжелые шаги. Катя замерла на пороге с
воровато бегающими глазами и трепыхавшимся, как воробушек, сердцем.
— Ты что здесь делаешь? — с деланной строгостью спросил отец.
— Я же сказала, что кушать хочу! — капризно протянула Катя и тут же не
сдержалась: — Папа, а правда ты меня к маме отвезешь в Москву? Правда, да?
Правда я стану жить с мамой? С мамой и Кутьковой, да? Папочка, любименький,
отвези меня к маме, пожалуйста!
Отец ничего не ответил, только молча взял Катю за шиворот и выставил во
двор. Чем закончилось историческое совещание на кухне, она так и не узнала.
Вскоре срочные телеграммы стали приходить одна за другой. Бабушка,
получив бледно-зеленый листок с крупными буквами, только яростно поджимала
узкие, обесцвеченные временем губы и комкала листок.
Однажды приехал папа и, мрачно гладя в сторону, произнес:
— Собирайся, едем в Москву.
Услышав об этом, Катя завизжала от радости, как поросенок, и помчалась
собираться, а бабушка горестно осела на табуретку.
— Смотри, Юра, — покачала она головой, — как бы потом опять каяться не
пришлось. Уже один раз отдавали... Она ее быстро с рук сбыла.
— Мама, — неожиданно произнес папа, настороженно оглядываясь на дверь,
за которой с любопытством притихла дочка. — Не хотел тебе говорить, но... Таня
в положении. Так что ты и меня пойми...
— О тебе речь не идет, — отрезала бабушка, — пусть Катя у меня
остается. Тебя без отца вырастила и ее на ноги подыму, сил хватит.
— И что она здесь, в деревне, получит? Какое образование? Одна
восьмилетка, да и в той половины учителей нет. А в Москве — возможностей
масса... Столица!
— Ну, как знаешь, — тяжело вздохнула бабушка. — Только сердцем
чувствую... Поиграет она ею и бросит. Не нужна ей дочь. Ну, сам посуди, за семь
с лишним лет сколько времени девочка с матерью провела? Полгода, не больше. С
новым мужем — новая жизнь, а Катька из другой, из старой...
Вечером следующего дня, попрощавшись на вокзале с тетей Таней, как
всегда чрезмерно кудрявой и густоресничной, Катя с отцом погрузились в поезд.
Едва ступив в купе, девочка сразу же испуганно дернулась к выходу: там
находились два чернокожих существа в белых брюках. Она никогда еще не встречала
таких людей! На агатово-черном лице белоснежными полосами выделялись большие
зубы, блестели синеватые белки глаз.
— Ну, что испугалась? — ласково улыбнулся отец, подталкивая дочь
вперед.
— Я н-не испугалась, — пробормотала Катя. От страха у нее зуб на зуб не
попадал.
Абсолютно черные, если не считать брюк, глаз и зубов, дяденьки дружно
рассмеялись, видя ее испуг. Это были студенты из африканской страны, выбравшей
социалистический путь развития. Они учились в киевском институте и сейчас
направлялись домой на каникулы. На деле ужасные дяденьки оказались вовсе не
такими уж страшными.
— Как тебя зовут? — спросил один из них, когда поезд тронулся.
Катя постепенно осмелела, чувствуя себя возле отца в полной
безопасности. Она мелко хихикала, ерзала на сиденье, исподтишка разглядывая
странных попутчиков, изумлялась их странному выговору, чем-то напоминающему
сюсюкающий детский лепет, и старалась привлечь к себе внимание. Катя умела
разговаривать со взрослыми. Стоит ей произнести несколько фраз — и эти черные
люди тоже станут заинтересованно смотреть ей в рот и жадно выспрашивать
подробности из жизни матери. Как и все взрослые.
— А моя мама знаете кто? — спросила она гордо, когда отец вышел из купе
покурить. — Она снимается в кино, и муж ее называется Тарабрин.
Она ждала восхищенной реакции. Но ожидаемой реакции не последовало.
Чернокожий дяденька блеснул полоской зубов в широкой улыбке.
— Наверное, твоя мама такая же красивая, как ты, — предположил он.
Катя немного удивилась, но уверенно продолжала, стремясь перевести
разговор в привычное русло:
— Мама вышла замуж за Тарабрина, и у нее скоро будет еще один
ребеночек. Я теперь буду жить с ней. И тоже буду артисткой.
— А ты умеешь танцевать? — заинтересованно улыбнулся африканец.
Почему-то он не проявил особого интереса к сведениям о матери.
Вскоре вернувшись в купе, отец застал там необыкновенную картину.
Веселье было в полном разгаре. Два чернокожих попутчика ладонями отбивали
барабанный ритм на столике, а Катя вдохновенно скакала в узком пространстве
между полками. Лицо ее сияло восторгом. Потом она читала стихи и рассказывала о
кошке Люсе, которая недавно опять окотилась и притащила на сеновал пять котят.
Потом они играли в
ехали-летели
, и Катя заливисто хохотала, доверчиво кладя
свои крошечные ладони на огромные светло-коричневые лапы чернокожего исполина.
А потом она прыгала с верхней полки, африканец ловко ловил ее в кольцо крепких
черных рук и потом опять подбрасывал вверх.
Девочке так понравились веселые черные люди с ослепительными улыбками,
что не хотелось с ними расставаться.
— Они такие хорошие, — доверчиво сообщила она отцу. — Они добрые.
Наверное, потому что черные.
Отец не ответил ей. Он хмурился и был чем-то озабочен.
. Москва встретила их затяжным мелким дождем. Небо низко клубилось над
головой, утекая куда-то в сторону серых домов с иссеченными дождем слепыми
стеклами.
Когда толпа встречающих рассосалась. Катя с отцом остались вдвоем на
пустом перроне. Их никто не встречал. Отец еще более помрачнел и нервно одернул
дочь, когда та капризно заныла, что хочет пить.
— Стой около вещей, — приказал он, — а я пойду позвоню.
Горестно вздыхая. Катя села на чемодан, подперла голову рукой и стала
обидчиво размышлять, как было бы хорошо, если бы веселые черные дяденьки из
поезда забрали ее с собой. Они стали бы ее папами, играли бы и веселились с ней
целый день. А про злого папу, который хочет пожениться на этой противной
курчавой тете Татьяне, напоминавшей плохо стриженного пуделя, она бы даже не
вспоминала!
Тут вернулся отец, мокрый и какой-то взъерошенный.
— Поехали, — сказал он, не глядя на дочь. — Вещи сдадим в камеру
хранения, и я тебя отвезу к матери.
Он торопился, ему не терпелось скорей закончить неприятную процедуру.
Катя молча поплелась за ним, низко опустив голову. Она задумчиво наблюдала, как
через дырочки сандалий вливается и выливается дождевая вода.
Сначала они долго ехали куда-то на метро, так долго, что Катино платье
стало подсыхать, а потом тащились на автобусе, неуверенно глядя в запотевшие
слепые стекла.
Мать ждала их возле подъезда пятиэтажного кирпичного дома. Катя хотела
было с радостным воплем кинуться ей на шею, но в нерешительности застыла на
полдороге. Мама выглядела странной, как будто чужой. Она была толстая,
расплывшаяся, с порыжевшим кукушечьим лицом и усталыми, не радостными глазами.
— Ну, пойдем! — Едва клюнув щеку холодными одеревеневшими губами, она
крепко сжала руку дочери.
На прощанье слабо помахав отцу и стараясь не плакать, Катя побрела за
этой незнакомой толстой женщиной, совсем не похожей на мать, какой она ее
помнила. Катя привыкла видеть маму красивой, улыбчивой, как на обложке журнала
Советский экран
. А в этой старообразной, сердитой тетке, тяжело
переваливавшейся с ноги на ногу, точно утка у речки, с трудом угадывалась ее
добрая мама в красивом платье с красным пояском, такая, как три года назад, в
Крыму. Только тяжелая пшеничная коса, оттягивающая затылок, осталась прежней и
напоминала девочке ту, навсегда ушедшую маму.
Они вошли в квартиру. Невысокий колючеглазый человек, от которого остро
пахло водочно-одеколонной смесью, вышел навстречу в прихожую.
— А, приехала, — мимоходом бросил он и удалился на кухню.
— Иди в комнату! — приказала мать и, тяжело переваливаясь с ноги на
ногу, поспешила за ним.
Ежась в сыром платье, Катя опасливо присела на диван и настороженно
огляделась. Отчего-то было страшно, хотелось плакать. С кухни доносились
приглушенные звуки спора.
— Ну и как ты собираешься...
— Ты же сам сказал, чтобы я ее забрала...
— В одной комнате вчетвером... ..— Квартиру скорее дадут...
— О себе подумай, как ты будешь с двумя детьми...
Желудок сводило спазмами от голода.
Тогда Катя осмелилась встать и, оставляя мокрые следы на паркете,
прокралась по коридору. Голоса стали громче и отчетливее.
— Ты же говорил...
— Ты тогда не могла забеременеть, и я думал...
— Ну что же теперь делать? Юрка вечером уезжает.
— Объясни ему, он нормальный мужик, должен понять... А через годик,
когда мы по жизни с тобой определимся, заберем ее обязательно...
На звук скрипучей двери обернулись два красных, разгоряченных спором
лица. Мать, видимо, плакала, а Тарабрин ее утешал.
— Чего тебе?
— Я хочу есть. — Катя неловко переступила с ноги на ногу в мокрых
колготках, неприятно холодивших кожу.
— Сейчас... — Мать тяжело поднялась и побрела к плите.
Вскоре Катю усадили за стол и наложили полную тарелку комковатой манной
каши. Девочка неохотно проглотила одну ложку и отодвинула тарелку, надув губы.
— Я такое не ем! — заявила она обидчиво. — Это невкусно.
Мать и Тарабрин переглянулись между собой, как заговорщики.
— Ну вот, а ты говоришь, — произнес он и безнадежно махнул рукой.
— Ешь, ешь, — торопливо проговорила мать, опять придвигая тарелку, — а
то дядя Ваня рассердится. Он знаешь какой у нас строгий...
Тяжело, не по-детски вздыхая, Катя низко опустила голову. Из глаз
покатились слезы. Они беззвучно капали в тарелку, оставляя на поверхности каши,
затянутой пленкой, небольшие, полные прозрачной воды ямки.
А мать в коридоре, надрываясь, кричала в телефонную трубку:
— Киевский... Киевский поезд когда отходит? В восемь пятьдесят?
Вечером она принесла высушенные возле плиты колготки и протянула их
дочери решительным жестом.
— Одевайся, поедем к папе, — сказала она, пряча взгляд.
Катя почему-то обрадовалась и кинулась одеваться. У матери ей не
нравилось. Мрачный и неразговорчивый дядя Тарабрин спал на кровати лицом к
стене, а девочке оставалось только лицезреть крошечную дырку на его носке, из
которой выглядывала желтоватая, с толстой натоптанной кожей пятка.
Перрон вокзала клубился пассажирами и провожатыми. Мать сжимала Катину
руку и, по-гусиному вытягивая шею, выглядывала отца.
— Где же он? — бормотала она сквозь зубы, бросаясь к каждому мужчине,
издали смахивающему на ее бывшего мужа.
Отец появился на платформе за пять минут до отхода поезда, когда мать
запаленно бегала от вагона к вагону, и нервно орала на дочь, чтобы та быстрее
шевелила ногами. Ее живот крупно подпрыгивал, а выбившиеся из косы волосы
неряшливо падали на лицо.
— Забирай! — с облегчением выдохнула она, вручая дочь. — Сейчас я не
могу ее взять. Потом, потом...
Выяснять отношения было некогда. Девочку молча втолкнули в тамбур, и
отец побежал в камеру хранения за вещами. Он запрыгнул в вагон, когда поезд уже
набирал ход и жидкие перронные фонари катились назад, расплываясь бледными
тревожными пятнами на задожденном стекле.
Катя сидела, вжавшись в стенку купе, и тихо радовалась при мысли о том,
что завтра она встретится с бабушкой. Она изо всех сил прижмется к ней, вдыхая
такой родной, такой добрый запах, и все у них пойдет по-старому: неторопливая
жизнь, долгие вечера, привычные люди...
Глава 8
Однако все было совсем не так, как Катя себе представляла. Отец,
посовещавшись с молодой беременной женой, теперь еще более похожей на пуделя,
забрал дочь к себе. Ее определили в школу в соседнем дворе, выделили уголок в
квартире, оставшейся по наследству от умершей тетки, и у нее началась абсолютно
новая, незнакомая жизнь, к которой нужно было вновь мучительно, со скрипом
привыкать.
Осенью папа сообщил, что у мамы родилась дочь, которую назвали Дашей,
но Катя не проявила к этому особенного интереса. Гораздо больший интерес
проявили соседи, которым девочка сообщила эту новость, потакая их неутолимому
любопытству.
Но зато, когда холодным зимним утром папа привез из роддома
побледневшую и похудевшую тетю Таню и с ней — жалобно мяукающий сверток,
восторгу Кати не было предела. Словно специально для нее в дом принесли
хорошенького бело-розового пупса с выпуклыми черными глазами, похожими на
изюмины в сдобной булке. Катя возилась с новорожденным братом, ревнуя его к
тете Тане и с удовольствием подмечая, как подросший Славик с восторгом обожания
радуется приближению сводной сестры.
В школе она училась легко и без напряжения, о матери вспоминала мало и
неохотно, стараясь поскорее забыть тот промозглый дождливый день, когда ее
ненужным мячиком швыряли из рук в руки. Неприятно было вспоминать и тесную
сырую квартирку где-то на окраине, и лежащего лицом к стене Тарабрина с дыркой
на пятке, и его недобрый колючий взгляд, полный похмельной муки, и нервную
плаксивость некрасивой толстой матери.
Правда, жизнь в отцовской семье тоже была не сахар. Тетя Таня, которая
поначалу героически решила терпеть присутствие мужниной дочери, после
прибавления семейства стала совсем дерганой, нервной. Измученная бессонными
ночами, она частенько покрикивала на падчерицу; не разрешала ей приводить из
школы друзей, не разрешала кормить с ложечки маленького Славу и вообще
громоздила стены из сотни запретов.
В глубине души Катя считала, что ее настоящая семья — это она, папа и
маленький Славик, а эта противная тетя Таня, которую папа почему-то требует
звать
мамой
, скоро сама по себе исчезнет из их жизни. Между прочим, они с
папой были вместе еще тогда, когда никакой тети Тани и в помине не было. И как
было бы здорово, если бы она побыстрее исчезла куда-нибудь, оставив их с папой
и со Славиком. Вот тогда бы они славно зажили!
Катя приходила из школы и вызывающе громко швыряла в угол портфель,
зная, что это бесит мачеху. А потом сваливала школьную форму безобразным комом
на стуле и с молчаливым удовольствием наблюдала, как лицо папиной жены меняется
прямо на глазах, становясь обозленным и растерянным. Редкими отдушинами в жизни
девочки становились поездки в Калиновку.
Катя бросалась на шею бабушке, судорожно, изо всех сил сжимала ее в
объятиях и шептала:
— Бабулечка, ты у меня самая лучшая! Я хочу жить только с тобой! Забери
меня к себе, родненькая. Ну пожалуйста! Я буду тебе и по хозяйству помогать, и
полы мыть, и посуду... Я уже умею!
Уезжая, она, демонстративно плакала, глотая огромные слезы, надрывая
бабушкино сердце, а потом, вернувшись домой, подолгу ни с кем не разговаривала,
изводя домашних своим необъявленным бойкотом.
Год прошел как в аду. Летом было решено: девочка будет жить у бабушки,
так будет лучше. В который раз вещи Кати были сложены в чемодан и перевезены на
новое место жительства.
Потом наступило долгожданное затишье. Катя училась в школе, блистала в
художественной самодеятельности и совсем не тосковала ни по отцу, ни по матери.
Теперь ей казалось, что жизнь ее определилась раз и навсегда, что ее семья —
это не мама и колючеглазый дядя Тарабрин, пахнущий самогоном, не папа и
пудели-ная тетя Таня с злобно поджатыми губами, ее настоящая семья — это
бабушка и она, Катя. И больше ей никого не надо. Ей и так спокойно и хорошо без
них всех. Ну их, этих взрослых, с их взрослыми проблемами.
Зимой папа частенько наведывался к ним. Он запирался с бабушкой в
комнате, выглядел взволнованным и каким-то озабоченным.
— Она опять ее требует, — подслушала Катя однажды их разговор. —
Звонит, угрожает судом.
— Пусть звонит! — заявила бабушка. — В прошлый раз ее даже на один день
не хватило. Второй раз не дам дергать ребенка! Катя только-только в норму стала
приходить от ваших дрязг.
— Он же теперь шишка, Тарабрин, — с тоской проговорил отец. — Всемирная
известность. Напишет письмо в ЦК, устроят разбирательство...
— Пусть устраивает! У него своя правда, у нас — своя. Посмотрим, кто
кого перетянет. Она ведь опять беременная, а они все еще ютятся втроем в
крошечной квартирке. Многодетным семьям сейчас знаешь какие льготы? Небось
думает при помощи Катьки себе квартиру пробить, а потом выбросить ее за
ненадобностью...
Катя вспомнила тот свой единственный день в Москве и испугалась — вдруг
ее опять повезут к матери.
— Бабулечка, — прижалась она к Вере Мироновне, ища у нее защиты. — Не
отдавай меня, пожалуйста! Никому не отдавай, ладно?
— Не отдам, Катюша, никому не отдам, — обещала бабушка.
— Ни папе не отдашь, ни маме?
— Ни папе, ни маме.
— Честное слово? Ну, скажи
честное партийное
! Бабушка была членом
КПСС, и
честное партийное
означало для нее нерушимую клятву.
— Честное партийное, — улыбнулась она с тяжелым сердцем.
Ей было тревожно. Уже тогда она чувствовала наступление тяжелой болезни
и грозную неотвратимость ее исхода. Теперь она молила Бога, в которого доселе
не верила, чтобы он продлил отпущенный ей на земле срок из-за внучки, которая
без нее конечно же пропадет.
Катя ничего не знала о болезни бабушки. Она думала, что все старики, а
бабушка, безусловно, принадлежала к этому дряхлому племени, должны ходить по
врачам и время от времени ложиться в больницу.
— Что у тебя болит, бабулечка? — иногда любопытно спрашивала она.
— Ничего, Катюша, — с неизменной улыбкой отвечала бабушка. — Просто
сердце иногда покалывает, когда ты тройку из школы принесешь.
И тогда Катя старалась учиться еще лучше.
Очередной суд, вновь присудивший девочку на воспитание отцу, прошел для
нее совершенно не замеченным. Просто однажды бабушка уехала куда-то на один
день, а потом вернулась и сказала, что Кате разрешили остаться с ней. Она не
описывала девочке ни муторную процедуру, когда судья подсчитывала количество
дней, проведенных ребенком отдельно с отцом и отдельно с матерью, не знала, с
каким удовольствием в суде перетряхивалось грязное белье известной семьи. Ей
ничего не позволили знать.
Она не знала, что мать приехала на суд с огромным животом, оставив
годовалую Дашу на попечение верной Кутьковой, не видела, как плакала и
унижалась, умоляя хотя бы показать ей дочь. Она не знала, что бабушка
категорически воспротивилась свиданию Кати с матерью.
— Не дам травмировать ребенка! — заявила она. — Достаточно ей того, как
быстро вы ее сплавили с рук в прошлый раз!
Бабушка была права, и судьи это тоже понимали. Изучив справки о
зарплате и о жилищных условиях, в которых проживает семья Тарабриных, они
решили: чем ютиться в одной комнате впятером, при неработающей матери и
пробавлявшимся случайными заработками главе семейства, пусть даже он человек
известный, девочке лучше остаться с бабушкой.
После прочтения решения суда Нина плакала навзрыд, ее огромный живот
содрогался. Секретарь суда участливо подала ей воды и просила успокоиться.
— У вас же, скоро еще один ребенок будет. Зачем вам с тремя мучиться? —
утешала она.
— Ну и что! — мучительно икая от рыданий, лепетала Нина. — Мне лучше
знать, смогу ли я воспитывать ребенка или нет. Никто не смеет отнять дитя у
матери!
— И потом, вон газеты пишут, что ваш муж... Ну, я имею в виду, новый
муж, Тарабрин.,. Он ведь пьет!
— А кто сейчас не пьет? — возражала Нина. — Все мужики пьют, кто
больше, кто меньше. Только одни это умеют скрывать, а другие нет. Вот и мой не
умеет...
Катю все же привезли на свидание с матерью. Девочка боязливо жалась к
отцу. Она боялась, что эта чужая толстая женщина с усталым, заплаканным лицом
вновь заберет ее к себе, а потом вышвырнет при любом удобном случае, как
надоевшего кутенка. Она знала, что только бабушка, только одна бабушка Вера
Мироновна никогда не предаст и никогда не оставит ее. В этом Катя была уверена.
Ни в чем другом у нее уверенности не было.
Мать укатила в Москву, пообещав, что она это дело так не оставит, что
бывшему мужу все-таки придется вернуть ребенка.
— Вы просто не знаете, с кем связались, — грозилась она, — вы не
знаете, какие у моего мужа связи! Вы судью в районном суде подкупили и думаете,
что победили. Но Верховный суд вам не победить! Так что еще посмотрим!
Борьба за ненужную, в сущности, обеим сторонам девочку отныне
продолжалась в вялотекущей форме.
Вскоре Юре попалась статья в газете, где у его бывшей жены
интересовались новыми творческими планами и поздравляли с рождением дочери
Ирины.
— Это мой третий ребенок. — Нина поднимала на корреспондента полные
слез глаза. — А старшую дочь у меня отняли.
— Кто отнял?
— Ее отец, мой бывший муж. Он всегда завидовал моей напряженной
творческой жизни и решил отомстить. Ведь он бездарность! Однажды он выкрал
дочь, увез ребенка в глухую деревню под Киевом и запер там ее у своей матери. И
я ничего не могу с этим поделать. Ребенок находится там в ужасном состоянии,
постоянно возится в навозе со свиньями, отстает в учебе. Пользуясь
доверчивостью ребенка, бабка настраивает девочку против меня, говорит, что,
поскольку у меня еще есть дети, она мне не нужна. Кто может представить чувства
матери, у которой оторвали от сердца дитя? — вопрошала она, театральным жестом
прижимая руку к сердцу. — Вот здесь болит, ноет и ночью и днем.
— Но ведь суд решил...
— Суд был настроен против меня. Они подкупили его, подкупили
свидетелей! Но ведь есть и высший, Верховный суд! — Нина многозначительно
поднимала палец вверх.
Интервью в
Советском экране
с интересом изучала вся страна. Это была
редкая возможность разглядеть чужое грязное белье.
В ответ на интервью Нины появилась небольшая заметка в одной из
центральных газет. Называлась она
О моральном облике некоторых советских
артистов
. В ней говорилось:
Ни для кого не секрет, чт...
Закладка в соц.сетях
