Жанр: Детектив
Убийство
...гда я как-то встретила в хомбурге
дурачка Гэнндера, то поняла, что папа отдал ему все эти вещи, а тот их пропил.
Так вот, в тот раз мама действительно постаралась мне помочь, поэтому было бы нечестно
говорить, что она этого никогда не делала. Кроме того, я понимала, что с моей стороны было
нехорошо снова требовать от нее помощи. У нее могли быть неприятности с папой, потому что
он заставил бы ее во всем признаться. Это от меня он ничего не сумел бы добиться, но она уже
старая, в последний день рождения ей исполнилось сорок шесть, и ей не под силу с ним
справиться.
И потом, из ее попытки могло ничего не выйти. Конечно, она могла пойти туда, к этому
человеку. Но она так боялась, была настолько уверена, что ничего не получится, что и в самом
деле могло не получиться. И не только не помогла бы мне, но и сама оказалась бы в неприятном
положении.
Между тем я уложила волосы и вернулась в свою комнату. Надела платье, спустилась в
кухню и извинилась перед мамой за свои слова.
Она ничего не ответила, только лицо у нее было сердитое и грустное. Тогда я обняла ее,
поцеловала и стала к ней ласкаться. Она смутилась, покраснела, но видно было, что мне
удалось ее смягчить.
- Да ладно уж, - сказала она. - Я знаю, что ты была не в себе, и не сержусь на тебя. Я
сделаю все, как мы договорились.
Я стала возражать:
- Не надо, мам. Я не хочу, честно. К тому же ты сама уверена, что это ничего не даст,
зачем рисковать понапрасну?
- Я и правда так думаю. Этот человек не даст мне денег. Лучше... - Она замолчала,
давая мне возможность вмешаться. - Понимаешь, все же лучше не рассчитывать на это.
Я засмеялась:
- На что же мне рассчитывать? Что я могу сделать? Ограбить банк?
Конечно, в тот момент я еще не имела в виду ничего определенного, эта мысль пришла
мне в голову позже, когда я вернулась в свою комнату. Даже смешно, как это я раньше не
додумалась, я имею в виду - учитывая мои обстоятельства. Так-то, конечно, в этом нет ничего
странного. Просто до того момента у меня еще оставались какие-то надежды.
- Давай больше не будем об этом, мама, - сказала я. - Не ходи никуда, по крайней
мере, не сегодня. Если в ближайшие дни ничего не изменится, тогда видно будет.
- Но лучше всего именно сегодня! Иначе это вообще бесполезно.
- Почему? Если уж можно было столько лет откладывать, то почему нельзя отложить
еще на несколько дней?
- Потому что нельзя. Потому что телефон у этого человека...
Она остановилась на полуслове и, отвернувшись к плите, принялась что-то на ней
помешивать.
- Господи, девочка! Я так с тобой заболталась, что чуть было дом не подожгла!
- Ты хотела сказать что-то насчет телефона?
- Ничего особенного. Не помню. Господи, что за ужасный день! Болтаю сама не знаю
что!
Я засмеялась и сказала, что уже успокоилась и не хочу, чтобы она ходила к тому человеку.
И добавила, что разозлюсь, если она меня не послушает. Она кивнула, пробормотав, что это
меняет дело.
Я поднялась к себе в комнату, сняла платье, надела чистое белье и растянулась на
постели. Свежие простыни приятно холодили кожу. Дверь я оставила открытой, и вместе с
легким сквознячком в окно заструился аромат цветущей люцерны.
Впервые за день мне удалось расслабиться. Я закрыла глаза. Казалось, что мой
перегруженный мозг освободился от всего лишнего, и в голове у меня начали всплывать
картины, лица, события...
Мама... папа... Бобби... дансинг... я сама... вот я вхожу в дансинг... отпираю билетную
будку... потом иду в папин кабинет и открываю сейф. Беру оттуда коробку с мелочью...
Я села на кровати с широко распахнутыми глазами. И вспомнила, что сегодня
понедельник и танцев не будет, так что мне не нужно идти на работу.
Вздохнула и снова улеглась.
И снова вскочила, чувствуя, как глаза раскрываются все шире и шире. В желудке опять
начались было спазмы, но потом понемногу отпустило.
Я взяла с туалетного столика свою сумочку. Вынула оттуда связку ключей, посмотрела на
них и положила обратно.
Было почти четыре часа. Я распустила волосы и причесалась заново, хотя уже
проделывала это недавно. Потом стала одеваться.
Когда я уже приводила в порядок лицо, ко мне зашла мама. Она шла к себе, но, проходя
мимо моей комнаты, увидела, что я сижу перед зеркалом, и остановилась. И поинтересовалась,
куда это я собралась в такое время.
- У нас с Бобби свидание вечером. Я собираюсь встретиться с ним в городе. Наверное,
так лучше, чем приглашать его к нам. Меньше пересудов.
- До вечера еще далеко. Ты ведь даже не поужинала.
- Я не хочу есть, мама. Господи, ведь я совсем недавно столько съела! А самое главное, я
хочу уйти пораньше, чтобы не встретиться с папой. Я не могу его видеть после того, как он
повел себя утром.
Мама забеспокоилась и сказала, что папа обязательно спросит, почему меня нет за
ужином. Что она ему скажет?
Я повернулась к ней, оторвавшись от зеркала. Наверное, по моему лицу было видно, как я
разозлилась.
- Господи! Да скажи ему все как есть! Скажи, что я поздно обедала и не буду ужинать,
что я пошла в город. Прогуляюсь, выпью чего-нибудь прохладительного, а потом встречусь с
Бобби. Что тут плохого? Неужели всякий раз, когда мне нужно в город, я должна
оправдываться и спорить, и спорить, и оправдываться, и так до тех пор...
- Ну что ты так переживаешь, девочка? Что с тобой происходит? - И мама с сомнением
посмотрела на меня.
Я набрала в грудь побольше воздуху, но ничего не ответила, а просто посмотрела на нее
долгим немигающим взглядом. И опять повернулась к зеркалу.
- Послушай меня, девочка, - примирительно забормотала мама. - Я просто
беспокоюсь за тебя. Если бы ты могла понять... Я даже не знаю, о чем ты думаешь.
- Мама! - воскликнула я. - Сейчас я ужасно разозлюсь.
- Но не можешь же ты вот так...
- Ну ладно, мама! Пока у меня было настроение спорить, я спорила. Но больше ты ни
слова от меня не услышишь. Ни одного слова, мама! Я объяснила тебе, почему хочу уйти
пораньше. Сказала, что видеть вечером папу для меня невыносимо. Я просто не в состоянии его
видеть. И не нужно учить меня, как себя вести. Я ни в малейшей мере не намерена делать ни
малейшего усилия над собой, чтобы поступать так, как ты добиваешься. И больше ни говорить,
ни слышать об этом я не желаю!
Она снова принялась растирать свои руки из-за того, что нервничала. Наверное, оттого
они у нее такие красные, что она их вечно трет. Она снова собралась спорить, но я сказала, что
заплачу, если она не прекратит. Так что она не стала продолжать.
- Ну так и быть. Но сначала ты выпьешь кофе. Я не выпушу тебя из дома, пока ты
что-нибудь не съешь.
- Ох, мама! Ладно, только поторопись, я не смогу есть с накрашенными губами.
Она сбегала в кухню и принесла мне чашку горячего кофе. Я выпила и занялась губами.
Мама стояла, смотрела на меня и нервно потирала руки. Я поймала в зеркале ее взгляд и в
ответ так посмотрела, что она тут же отвела глаза. И больше не разглядывала меня, пока я не
собралась окончательно.
- Ну ладно, пора бежать, если я не хочу встретиться с папой.
Мама поднялась с кровати:
- Иди, девочка. Береги себя. Не возвращайся поздно.
Она собралась поцеловать меня на прощанье, и мне стало смешно, потому что она
совершенно не умела целоваться. Я притворилась, что не понимаю ее намерения, и вывернула
шею, чтобы она не смазала мне лицо.
Не могла же я краситься заново - у меня не было на это времени. И потом, если хочешь
кого-нибудь поцеловать, так зачем делать это именно тогда, когда человек спешит и уже
собрался уходить?
- Девочка, - с волнением произнесла мама, - я не хочу опять тебя расстраивать, но ты
должна пообещать мне, что не будешь...
- Мама! Ты в сотый раз повторяешь мне одно и то же! Я больше не хочу об этом
слышать, надоело!
- Тебе не нужно ничего делать. Я все сделаю сама. Что-нибудь придумаю, чтобы мы
сумели выкрутиться.
- Хватит, мама! Ради Бога, хватит!
Я схватила сумочку и выскочила за дверь.
Она что-то кричала мне вслед, но я не останавливаясь скатилась по лестнице и выбежала
на улицу. Когда я уже вышла за ворота, она снова окликнула меня и помахала мне из окна
спальни. Я тоже помахала ей и улыбнулась.
Не могу сказать о себе, что я злая, и уж, конечно, я вовсе не хотела ее обижать. Просто в
голове у меня было столько всего, что я просто не могла держать себя в руках.
До города я добралась около пяти, ну, может, в четверть шестого. Мне хотелось, чтобы
папы не было на работе, когда я там появлюсь, поэтому сорок пять минут мне нужно было
чем-нибудь заняться. Или тридцать пять, если учесть, что минут десять мне понадобится, чтобы
дойти до дансинга.
Я слонялась по площади перед судом, и остановилась перед ювелирным магазином. Я
делала вид, что любуюсь украшениями, но на самом деле разглядывала себя в установленном
там большом зеркале. Несмотря на все, что мне пришлось вынести за день, выглядела я
неплохо.
На мне был белый кашемировый свитер, который я купила две недели назад, - я еще
подумала, что сейчас, пожалуй, не сезон, чтобы ходить в нем; новая синяя фланелевая юбка,
прозрачные чулки и практически новые шведские туфли ручной работы.
Я изучала себя в зеркале и думала, что о нем можно сказать все, что угодно, но скупым
его не назовешь. Мы с мамой могли купить все, что нам хотелось, и он никогда и слова не
сказал бы. Единственное, на чем он настаивал, это чтобы мы расплачивались наличными.
Сколько я себя помню, у мамы в кошельке всегда лежало сто долларов. И когда она или я
покупали что-то, она ставила его в известность, и он давал ей столько, чтобы у нее опять была
сотня.
Но мы почти ничего себе не покупали, по крайней мере, до этого лета. Я до смерти
боялась ходить по магазинам, мне вечно казалось, что продавцы станут смеяться или
шушукаться у меня за спиной. А мама была еще хуже. Поэтому мы ничего не покупали до тех
пор, пока могли обойтись без какой-то вещи. Когда откладывать покупку было уже больше
невозможно, мы хватали первое, что попадалось под руку, и буквально выбегали из магазина.
Папа часто говорил о нас гадости. Некоторые я никогда не забуду. Например, однажды, он
сказал, что сдавал бы маму напрокат в качестве пугала, только ему жалко ворон. А про меня он
говорил, что я выгляжу как дырявый мешок с отрубями.
Но после того, как я стала встречаться с Бобби, он уже не мог сказать обо мне ничего
такого. Потому что рядом с Бобби я уже не могла позволить себе выглядеть плохо одетой, и я
буквально заставила себя научиться покупать в магазине. А через некоторое время я и думать
забыла о своем страхе. Я имею в виду, что привыкла ходить в магазин, как все люди, и теперь
мне это даже нравится.
В последнее время я редко ухожу из города без покупки.
А почему я должна себе отказывать? У папы полно денег. Если он не может ко мне
нормально относиться, то пусть позаботится о том, чтобы я нормально выглядела.
Я бросила взгляд на часы и обнаружила, что время приближается к шести. И я скорее
зашагала к павильону, размышляя, сколько денег может быть в ящике для мелочи.
Обычно я не прикасалась к этому ящику, это не требовалось в моей работе билетера,
поэтому я и не знала, сколько там может быть. Но была уверена, что много. Папа никогда не
связывался с банками, он не нуждался в них, потому что вел все свои дела по принципу "деньги
на бочку", - он это так называл. А раз дел у него было много, значит, и наличных порядочно.
Конечно, дела в павильоне шли неважно, да и другие могли быть получше. Но что из
того? Ведь помимо этого - чего у него только нет! А сколько он заработал, пока все было
хорошо? Даже если бы он целый год ничего не зарабатывал, то все равно остался бы богатым!
Это знают все в городе. Даже если в том ящичке и не так много, как обычно, все равно там
наверняка полно денег.
Когда до павильона оставалась примерно половина квартала, я заметила Ральфа Девора.
Он вышел через заднюю дверь и полез на крышу вентиляционной камеры.
Я остановилась как вкопанная. И подумала: "Господи, как же я могла забыть о нем? Ну
что он все время здесь крутится!" Мне даже стало нехорошо, так я растерялась. Но потом я
высоко подняла голову и решительно двинулась дальше. Я поняла, что, здесь Ральф или нет, не
имеет значения. Даже если он и заметил меня, что вряд ли, мне без разницы.
Ральф не увидит ничего странного в том, что я пришла к папе на работу. В конце концов,
я дочь его хозяина, и ему не придет в голову останавливать меня и спрашивать, куда я
направляюсь. Потом он, конечно, вспомнит, когда папа обнаружит пропажу денег, но на это
мне наплевать, потому что тогда нас с Бобби здесь уже не будет, а назад мы возвращаться не
собираемся.
Я вошла в павильон. Колени у меня слегка дрожали. Я слышала, как Ральф стучит
молотком в вентиляционной камере.
Звук проникал через отдушины в танцзале: тук-тук, тук-тук. Я двинулась дальше,
переставляя ноги в такт этим ударам.
Мои шаги замедлились. Этот стук начал меня пугать; мне стало казаться, будто я
двигаюсь в какой-то похоронной процессии. А стук все продолжался и продолжался, даже
после того, как прекратился. Внезапно я поняла, что слышу уже не удары молотка, а стук
собственного сердца.
Я перевела дух и сказала себе, что веду себя глупо, потому что мне ничего не угрожает.
Через час мы с Бобби будем уже далеко отсюда. Папа не узнает, что это я взяла деньги, -
а как бы мне хотелось, чтобы он узнал! Ведь сам он не сможет нас поймать, а обращаться в
полицию ни за что не станет. Он слишком гордый и не признается в том, что его обокрала
родная дочь.
Я остановилась перед дверью его кабинета. Открыла сумочку и вынула ключи. Некоторое
время вертела их в руках, пока не нашла нужный.
Я вошла, закрыла за собой дверь и включила свет. И вскрикнула. Потому что папа был
здесь.
Он сидел за своим столом, обхватив голову руками. Перед ним стояла недопитая бутылка
виски.
Когда я вскрикнула, он испуганно вскочил и подбежал ко мне. Он ругался и спрашивал,
что это за дурь пришла мне в голову. Но когда увидел, что я не отвечаю, а просто стою перед
ним разинув рот, он снова сел и тоже молча на меня уставился.
Из танцзала прибежал Ральф. Он остановился на пороге кабинета и спросил, что у нас
случилось. Папа не ответил, даже не взглянул в его сторону. Ральф извинился и ушел.
А мы так и смотрели друг на друга.
Ему не нужно было спрашивать, зачем я пришла. Он знал. Я готова была поспорить на
миллион долларов, что он знал. Он долго строил планы, загонял меня в угол, отрезал пути к
выходу, чтобы мне не оставалось ничего другого. И теперь, когда я решилась на этот шаг, когда
у меня снова появилась какая-то надежда... О, конечно, он знал! Он сам все и подстроил. Иначе
зачем он сидел здесь? Почему не ушел домой, как обычно?
Я попятилась к двери. Стояла и думала: "Как же я тебя ненавижу! КАК Я ТЕБЯ
НЕНАВИЖУ! Ненавижу! Ненавижу!" Папа кивнул и сказал:
- Могу себе представить. И в этом ты не одинока. Я повернулась и бросилась бежать. И
только гораздо позже я поняла, что, должно быть, произнесла вслух то, что думала. Что эти
слова я выкрикнула ему в лицо.
Глава 12
Пит Павлов
Письмо от доктора Эштона я получил неделю назад, но не стал на него отвечать, и тогда в
понедельник он позвонил мне по телефону. Я послал его к черту и повесил трубку.
Я вижу только один выход. А когда человек видит дорогу, он должен по ней идти, не
важно, верна она или нет. Тогда удача на его стороне. К тому же так сподручнее. Иногда
хороший пинок под зад - только на пользу. Понятно, чей зад я имею в виду.
Я отпечатал несколько писем на своей старенькой пишущей машинке. Потом отнес их на
почту, размышляя о том, что теперь не делают таких пишущих машинок, как раньше. Теперь
ничего не делали так, как раньше, начиная с хлеба и кончая жевательным табаком. Потом я
фыркнул от раздражения. Кто бы говорил, Боже мой, да, наверное, потому и не делают ничего,
как раньше, что просто некому этим заняться. Некому, кроме таких вот вечно ноющих
старикашек, у которых внутри только кишки вместо характера.
Впрочем, наверное, я ошибался. Потому что сам остался таким же, каким и был, когда
построил эту почту. Наверное, она могла быть чуть получше, размышлял я. Тогда я не оказался
бы в таком положении, и нашлось бы чуть меньше ублюдков, мечтающих создать мне
проблемы.
А все же почту я построил. Я построил ее, заключив контракт с
коммодором Стьювестантом, отцом Луаны Девор. И по-прежнему это было самое высокое в
городе здание - четырехэтажное, а в то время оно казалось суперсовременным. На последних
трех этажах помещались разные учреждения, и в каждом из них был свой собственный туалет и
умывальник. И все трубы, все водопроводное оборудование было скрытым.
Когда мы почти все закончили, не считая внутренней отделки, я обнаружил чертовски
неприятную штуку. Никогда не забуду того дня, когда это случилось. В тот момент я был
наверху, на четвертом этаже. Я выплюнул жвачку и спустил ее в унитаз. А после этого подошел
к умывальнику напиться. И только я наклонился к крану, как увидел в воде что-то непонятное,
какие-то крошки, до того маленькие, что их легко можно было не заметить.
Я выругался и выключил воду. Потом прихватил банку с краской и прошел по всему
зданию, сверху донизу, спуская в унитазах воду и открывая краны. И изо всех вытекало одно и
то же. Они все были завязаны в одну систему, если применять водопроводные термины. Вам
пришлось бы здорово приглядеться, чтобы заметить в воде краску, но она там была. Какая-то
часть канализационных стоков возвращалась обратно через краны.
Видите ли... Впрочем, вам известно, как устроен унитаз. В нем две трубы: одна для
подвода воды, чтобы работал смыв, а в другую отходят сточные воды. И обе эти трубы
работают одновременно. Если водопроводные работы выполнены с ошибкой, то часть сточных
вод попадает в трубу для забора воды. В ту воду, которую мы пьем и которой умываемся.
Во-первых, я перекрыл воду во всем здании. Всю, до последней капли. А во-вторых,
сказал рабочим, что не потерплю, чтобы они продолжали отлынивать от работы, поэтому пить
и умываться им отныне придется в свободное время. Конечно, они не пришли от этого в
восторг, но я сделал то, что было необходимо. Я не мог сказать им правду. Скажи я им - об
этом узнал бы весь город, люди стали бы косо смотреть на здание. Я мог устранить неполадки и
публично поклясться в этом, но они никогда бы не поверили, что это действительно так.
Остаток дня я провел за изучением рабочих чертежей, фут за футом выверяя схему
расположения труб. И понял, в чем ошибка. Она была в чертежах, они были выполнены
неверно. А вовсе не в том, что я что-то сделал не так.
Я прихватил с собой чертежи и отправился к коммодору. Они с Луаной как раз сидели в
гостиной, и, черт побери, у них обоих было не все в порядке с головой. Я сказал им, что не
вижу, из-за чего они могли бы беспокоиться.
- Это вина архитектора, - объяснил я. - Он применил новую схему водопровода, но не
подумал о том, что здание ей не соответствует. Архитектору следовало бы знать, что из-за всех
этих углов и поворотов в трубах будет образовываться вакуум.
- Архитектор, - ответил он с загробными интонациями в голосе, - не может нести
ответственности. Чертежи выполнил я сам, сняв копию с чернового наброска. Это я настоял на
такой схеме водопровода, и они отказались от авторства.
Я спросил, какого черта он это сделал. Зачем оплачивать услуги консультанта, а потом
поступать вопреки его советам? Его лицо так скривилось, что я испугался, не собирается ли он
заплакать.
- Я решил, что они просто хотят раздуть счет. Архитектор берет шесть процентов от
стоимости строительства, а поскольку я не склонен доверять всем подряд... - Он замолчал и
снова скривился. - У меня нет особых оснований для того, чтобы относиться к людям с
доверием. По крайней мере, я не встречал абсолютно честных людей, кроме вас, Пит.
- Благодарю вас, коммодор, - ответил я.
- Вы говорили кому-нибудь об этой проблеме? Кто-нибудь из рабочих в курсе? Как вы
считаете, если нам не удастся устранить... гм... вы считаете... гм... последствия могут быть
серьезными?
- Не знаю. Возможно, какая-то часть арендаторов вообще ничего не заметит. Может
быть, пройдет немало времени, прежде чем что-то случится с остальными. Не знаю, сколько
народу заболеет или умрет, но одно я знаю точно, коммодор, - я знаю, что сам не стану пить
из канализации и не допущу, чтобы пили другие.
Я умолк. Он выглядел таким несчастным и растерянным, что я извинился за свои слова.
Да, представьте себе, я извинился перед ним!
- Все нормально, Пит, - сказал он, - ваше радение о благополучии сограждан
достойно похвалы. Итак, вернемся к нашей проблеме. Что мы можем предпринять?
Я считал, что во всем здании следовало заново проложить водопровод. Конечно, мы
могли использовать для этого те же самые трубы, но их нужно было вывести из стен и
протянуть снаружи. А для этого нам пришлось бы сначала нарушить внутреннюю отделку,
после чего провести дополнительные работы по ее восстановлению.
- Понятно. - Он кусал губы. - А как вы объясните это рабочим?
Я пожал плечами:
- Скажу, что допустил ошибку и теперь исправляю. Это прозвучит вполне убедительно и
нисколько не унизит меня.
- Понятно, - снова произнес он. - Я знаю, что не имею права обращаться к вам с такой
просьбой, но в это строительство вложено все мое состояние. Все, что у меня есть, Пит. Я
истощил свои кредиты. Если я попытаюсь получить еще, на все здание будет наложен арест -
от фундамента до крыши. Но как только строительство закончится, мне удастся выправить
положение. Первый этаж пойдет под государственное учреждение, а на остальные помещения у
меня уже есть арендаторы. Но я не могу закончить строительство, Пит, и, хотя у меня нет права
просить вас...
Луана громко засопела. Он обнял ее и взглянул на меня, как бы прося прощения. Она тоже
обняла его, и вид у них был довольно жалкий. Я достал блокнот и сделал кое-какие подсчеты.
У меня не было такой суммы наличными, но зато я мог воспользоваться кредитом.
Правда, в этом случае мне тоже пришлось бы практически исчерпать его. Как бы там ни было,
но я был в состоянии взять на себя финансирование необходимых работ, хотя их стоимость
составляла что-то около восьми тысяч долларов.
Коммодор чуть не оторвал мне руку, когда я объявил ему о своем согласии. А Луана
просто готова была меня расцеловать, по крайней мере, мне так показалось. Потом коммодор
вручил мне расписку, но не на восемь, а на целых десять тысяч и сказал, что я практически спас
им жизнь - ему и Луане, так что, даже несмотря на эти две тысячи, он всегда будет считать
себя моим должником.
Вы, наверное, уже догадались, что было дальше, но я все равно расскажу. На тот случай,
если вы такие же идиоты, как я.
Коммодор отказался признать, что должен мне за переделку водопровода. Он сказал, что я
сам допустил ошибку, о чем и говорил публично, и что он намеревается предъявить мне иск за
пренебрежение авторскими спецификациями.
- Конечно, мне неприятно это делать, - вкрадчиво шептал он, улыбаясь себе под нос, -
думаю, у вас и так достаточно проблем.
Я напомнил ему, что у меня лежит его расписка на десять тысяч, и сказал, что сумею
добиться, чтобы он выплатил мне все до копейки. Он покачал головой и захихикал.
- Вряд ли вам это удастся, Павлов. Дело в том, что я - банкрот. Я перевел все свое
состояние на имя дочери.
Казалось, сама Луана отнюдь не была в восторге от такого поворота. Я посмотрел на нее,
и она опустила глаза, а потом вдруг повернулась к коммодору:
- Давай не будем, отец. Я знаю, что ты делаешь это ради меня, но...
Он кивнул:
- Решай сама. Мое глубокое убеждение, что женщина, не имеющая никакого
осмысленного занятия, не работающая и незамужняя, должна беречь каждый доллар. Но, если
ты думаешь иначе...
Он развел руками и снова улыбнулся себе под нос.
Луана встала и вышла из комнаты.
Я тоже ушел и больше никогда с ними не встречался. А что я мог им сделать? У меня не
было никаких доказательств. И взять с него было нечего. Я даже был лишен возможности его
поколотить, учитывая его преклонный возраст.
Вот так все и было. Вот чем закончилось мое сотрудничество с "джентльменом старой
закалки", "истинным аристократом", "почетным гражданином города" и все такое.
Мне понадобилось вкалывать пять лет, чтобы выбраться из долгов.
Когда я вернулся в павильон, Ральф подметал полы. Мы перекинулись парой слов, и я
пошел прогуляться по пляжу. Это была приятная прогулка - я прошелся мимо всех зданий, что
построил за свою жизнь, и убедился, что никто не построил бы лучше. Но с другой стороны это
зрелище причинило мне немалую досаду, поскольку я мог бы заработать гораздо больше,
берясь за более дешевые подряды. И строй я дешевле, мои дела обстояли бы теперь совсем
по-другому.
Я размышлял, какого черта мне пришло в голову вбухать столько денег в сезонные
курортные сооружения. Видимо, тогда я вообще не думал, а просто строил, а я не умел делать
это плохо.
На пляже я наткнулся на Дэнни Ли, девушку, что пела у Мака. Она была в купальнике,
загорала, и я подсел к ней поболтать. Разговор получился недолгим, по крайней мере, не таким
долгим, как мне бы хотелось. Знаете, я не умею говорить ни о чем, просто болтать о разных
пустяках. И я испугался, что если задержусь, то скажу, пожалуй, что-нибудь лишнее. Потому
что таких девушек, как она, одна на миллион. Это мой тип женщины.
Такие девушки, если они с вами, то до конца. Они способны на все ради вас, даже на
убийство, даже если знают, что за это им придется заплатить собственной жизнью. Это видно в
ней, по крайней мере, я это в ней видел. К тому же и внешнее оформление вполне
соответствовало содержанию.
Впрочем, если она и была женщиной в моем вкусе, то я мужчиной в ее вкусе не был. Не
стала бы она иметь ничего общего со старым пузатым уродом вроде меня, даже если бы и не
водила на веревочке Ральфа Девора. Поэтому я смылся, не дожидаясь, пока сваляю дурака.
Я повернул обратно к павильону. Рэгз окликнул меня из с
...Закладка в соц.сетях
