Коммисар Мегре 1-14.

Жорж СИМЕНОН
Мегре 1-14
Бедняков не убивают...
ДАМА ИЗ БАЙЕ
МЕГРЭ В НЬЮ-ЙОРКЕ
МЕГРЭ И БРОДЯГА
МЕГРЭ И МЕРТВЕЦ
МЕГРЭ И СТРОПТИВЫЕ СВИДЕТЕЛИ
МЕГРЭ И УБИЙЦА
МЕГРЭ ИЩЕТ ГОЛОВУ
МЕГРЭ СЕРДИТСЯ
МЕГРЭ У КОРОНЕРА
МЕГРЭ, ЛОНЬОН И ГАНГСТЕРЫ
ПЕРВОЕ ДЕЛО МЕГРЭ
ТАЙНА СТАРОГО ХОЛАНДЦА.
Трубка Мегрэ.
Жорж СИМЕНОН
ДАМА ИЗ БАЙЕ
Садитесь, мадемуазель, - сказал Мегрэ, вздохнув и отложив в сторону
свою трубку.
Потом взглянул на записку прокурора и прочел: "Семейное дело.
Выслушайте все, что скажет Сесиль Ледрю, но в действиях соблюдайте сугубую
деликатность".
Дело происходило в Каннах, куда Мегрэ приехал, чтобы реорганизовать
местную полицию. Он никак не мог привыкнуть к порядкам нормандского
города. Ему не хватало свободы действий, которую он ощущал в Париже.
- Я вас слушаю, мадемуазель.
Она была хороша, эта мадемуазель Сесиль, чуть-чуть слишком хороша.
Траурное платье поэтично подчеркивало бледность ее лица.
- Ваш возраст?
- Двадцать восемь лет.
- Профессия?
- Я лучше сама все объясню по порядку. Я была сиротой и начала
работать, когда мне исполнилось пятнадцать. Сначала служанкой. Я тогда еще
носила косички и не умела ни читать, ни писать.
Мегрэ с трудом подавил в себе изумление. Рассказ никак не вязался с
утонченной внешностью Ледрю.
- Я нашла работу у мадам Круазье, в Байе. Вы слышали о ней?
- Признаюсь, нет.
Эти провинциалы! Считают, что весь мир должен знать их знакомых.
- Я о ней еще расскажу. Она ко мне очень хорошо относилась. Она
уговорила меня учиться, чтобы из меня что-будь вышло. Я жила у нее не как
служанка, а как компаньонка. Она просила называть ее тетей Жозефиной.
- Итак, вы живете в Байе у мадам Жозефины Круазье?
Глаза девушки заволоклись слезами.
- Теперь все кончилось, - сказала она, вытирая слезы платком. Тетя
Жозефина умерла вчера здесь, в Каннах. Поэтому я к вам и пришла. Чтобы
рассказать вам об убийстве и...
- Минутку. Вы уверены, что мадам Круазье была убита?
- Я могу в этом поклясться.
- И вы при этом присутствовали?
- Нет.
- Вам кто-то сказал об этом?
- Моя тетя...
- Простите, ваша тетя сказала вам, что она была убита?
- Что вы, инспектор! Я отлично отдаю себе отчет в своих словах. Тетя
не раз говорила мне, что если что-нибудь с ней случится в доме на улице
Реколле, то я должна немедленно потребовать расследования.
- Подождите минутку. Что значит "дом на улице Реколле"?
- Это дом ее племянника Филиппа Делижара. Тетя Жозефина приехала на
несколько недель в Канны, чтобы вставить зубы. Она впервые в жизни
обратилась к врачу на шестьдесят восьмом году. Тетя остановилась у своего
племянника, а я осталась в Байе: Филипп меня терпеть не может.
На листке бумаги Мегрэ написал: "Филипп Делижар".
- Сколько ему лет?
- Сорок четыре или сорок пять.
- Чем он занимается?
- Ничем. У него было состояние - вернее, состояние его жены, но,
насколько я знаю, через несколько лет от него осталось одно воспоминание.

Тем не менее он продолжает жить в большом доме на улице Реколле и держит
кухарку, лакея и шофера. Филипп часто приезжал в Байе просить у тети
денег.
- И она ему давала?
- Никогда! Она отвечала ему: "Потерпи, вот я умру..."
Пока молодая женщина говорила, Мегрэ мысленно подвел первые итоги. В
Байе, на одной из тихих улочек возле собора, где звук шагов заставляет
дрожать занавески в каждом окне, жила мадам Жозефина Круазье, вдова
Жюстина Круазье.
История ее обогащения была и необыкновенной и заурядной. Круазье,
мелкий чиновник, был помешан на страховании, что было предметом невеселых
шуток окружающих.
Однажды, в первый и последний раз в своей жизни, он решил отправиться
на пароходе в Саутгемптон. Море было неспокойно. Корабль накренился,
Круазье ударился о рубку и раскроил череп. Его вдова, к своему
собственному удивлению, получила вскоре около миллиона франков от
различных страховых компаний.
С этого дня единственной заботой Жозефины Круазье было следить за
тем, как растет ее состояние. Она преуспела в этом, поговаривали, что ее
состояние оценивалось в четыре или пять миллионов франков.
Сын ее сестры, Филипп Делижар, начал с того, что женился на дочери
преуспевающего барышника. Он купил и обставил роскошный особняк, который
стал гордостью Каннов. Но его вложения оказались настолько же неудачными,
насколько выгодными были начинания его тети. Ходили слухи, что уже три или
четыре года он живет в кредит, занимая под большие проценты деньги в счет
будущего наследства.
- Итак, мадемуазель Ледрю, единственным основанием для ваших
обвинений является то, что Филипп нуждался в деньгах?
- Я же сказала вам, что мадам Круазье просила меня, если что-нибудь
случится с ней на улице Реколле...
- Простите, но вы должны согласиться, что страхи пожилой женщины вряд
ли могут служить основой для обвинений. Не лучше ли нам обратиться к
фактам?
- Тетя умерла вчера, в пять часов вечера. Они уверяют, что от
сердечного приступа!
- У нее было больное сердце?
- Не настолько, чтобы от этого умереть.
- Вы в это время были в Байе?
Мегрэ показалось, хотя он мог и ошибиться, что девушка какое-то
мгновение колебалась, прежде чем ответить.
- Нет... я была здесь, в Каннах.
- Но ведь вы сказали, что не сопровождали мадам Круазье в этой
поездке?
- Это так. Но от Байе до Каннов только полчаса на автобусе. А мне
надо было кое-что купить.
- И вы не видели своей тети?
- Нет, но я зашла в дом на улице Реколле.
- В какое время?
- Около четырех. Мне сказали, что мадам Круазье нет дома.
- Кто вам это сказал?
- Лакей.
- Он спросил у хозяев?
- Нет, он сам мне сказал.
- Значит, это или было правдой, или он получил инструкции заранее.
- Я так и подумала.
- И куда вы пошли потом?
- Мне надо было купить массу мелочей. Потом я вернулась в Байе. А
сегодня, читая местную газету, узнала о смерти тети.
- Странно...
- Простите?
- Я говорю, странно. В четыре часа вам сказали, что вашей тети нет
дома. Вы возвращаетесь в Байе и на следующее утро узнаете из газеты, что
ваша тетя умерла через несколько минут, самое большое через час, после
вашего визита. Я вас правильно понял, мадемуазель Ледрю, что вы официально
просите начать расследование?
- Да, инспектор. У меня нет больших денег, но я готова пожертвовать
всем, чтобы выяснить правду и наказать виновных.
- Одну минутку. Кстати, о ваших финансовых возможностях. Могу ли я
поинтересоваться, что вы наследуете после смерти мадам Круазье?
- Ничего. Я сама писала завещание и отказалась что бы то ни было
принять от нее. Иначе никто бы не поверил, что я бескорыстно относилась к
мадам Круазье.
Это звучало чуть-чуть слишком убедительно, чтобы быть правдой. Но при
всем старании Мегрэ не мог найти ни единой трещинки в ее броне.
- Таким образом, вы остались без гроша?

- Я этого не сказала, инспектор. Я получала жалованье как компаньонка
мадам Круазье. Расходов у меня почти не было, я могла понемногу
откладывать, чтобы у меня были деньги на черный день. Но, повторяю, я
готова истратить все до последнего су, чтобы отомстить за тетю.
- Разрешите задать вам еще один вопрос. Наследник - Филипп, не правда
ли? Теперь предположим, что он убил свою тетю. В таком случае он теряет
право на наследование. Что же случится с миллионами?
- Они будут пожертвованы на воспитание одиноких девушек.
- Мадам Круазье интересовалась благотворительностью?
- Она жалела девушек, которые живут одни. Она знала об опасностях,
которые их окружают.
- Благодарю вас, мадемуазель.
- Так вы начнете расследование?
- Я проверю кое-что. И если мне покажется необходимым... Да, кстати,
где я смогу вас отыскать?
- Похороны состоятся через два дня. Я буду здесь, в Каннах, рядом с
ней...
- А Филипп?
- Мы не разговариваем. Я молюсь и... немного плачу... Ночую я в
гостинице святого Георгия.
Мегрэ покуривал трубку, внимательно разглядывая внушительный серый
особняк, ворота с медным кольцом и изысканный подъезд с бронзовыми
канделябрами.
Прошли сутки после разговора с девушкой. Мегрэ понадобилось время,
чтобы распутаться с делами в полицейском управлении. Он решил сам заняться
расследованием. Он боялся, что любой инспектор из местной полиции примет
просьбу прокурора слишком всерьез. Мегрэ чувствовал - это дело для него,
хотя с сожалением сознавал, что расследование придется вести в обстановке
настолько респектабельной, что будет неприлично держать в зубах любимый
"дымокур".
Прежде чем войти в особняк, он несколько раз глубоко затянулся,
продолжая наблюдать за визитерами - напыщенными буржуа Каннов, пришедшими
выразить соболезнование.
- Да, весело будет, - вздохнул он, выбивая трубку о подошву, и вошел
в дом. Миновал серебряный поднос, заваленный визитными карточками, пересек
облицованный белыми и голубыми плитками вестибюль и остановился за большой
задрапированной черным дверью, у гроба, окруженного цветами, свечами и
темными фигурами.
Запах горящего воска и хризантем уже создавал должную атмосферу. К
этому добавлялось ощущение торжественности, охватывающее людей перед лицом
правосудия и смерти...
Сесиль Ледрю стояла на коленях в углу. Лицо ее было закрыто черной
вуалью, достаточно прозрачной, чтобы подчеркнуть серьезность ее лица. Губы
ее шевелились, а пальцы непрерывно перебирали янтарные четки.
Мужчина, весь в черном, с припухшими красными веками, смотрел на
Мегрэ, словно взвешивая, какое право имел тот присутствовать здесь.
- Месье Филипп Делижар?
- Я - инспектор Мегрэ. Если бы вы могли уделить мне несколько
минут...
Мегрэ показалось, что Филипп бросил неприязненный взгляд на девушку.
- Следуйте за мной, инспектор. Мой кабинет на втором этаже.
Мраморная лестница с прекрасными коваными перилами. Шелковые обои на
стенах. Затем громадный кабинет с мебелью времен империи, тремя окнами,
выходящими в сад, больший, чем можно ожидать в центре города.
- Садитесь пожалуйста. Я полагаю, что обязан вашему визиту махинациям
этой девицы?
- Вы имеете в виду мадемуазель Сесиль Ледрю?
- Да, я действительно имею в виду эту подвальную заговорщицу,
которой, кстати, удалось в течение некоторого времени оказывать
отрицательное влияние на мою тетю. Желаете сигару?
- Нет, спасибо. Вы говорите: в течение некоторого времени... Значит
ли это, что влияние было непродолжительным?
Мегрэ не было никакой нужды изучать Филиппа внимательно. Он был
типичен для любого провинциального города. Богатый буржуа, больше всего
заботящийся о внешнем виде, об идеальном покрое костюмов, об изысканности
разговора и манер, выделяющих его из среды простых смертных. Он сохранял
элегантность даже в трауре.
- Вы должны понять, инспектор, как тяжело видеть в своем доме
полицейского в такой печальный момент. Однако я отвечу на все ваши
вопросы. Я хочу, чтобы это дело было окончено как можно скорей и Сесиль
получила заслуженное наказание.
- Что вы хотите этим сказать?
- Когда тетя решила погостить у нас, я предложил ей взять с собой и
компаньонку. Наш дом достаточно вместителен. Но тетя решительно
отказалась. Больше того, она по секрету поведала мне, что давно мечтает
отделаться от Сесиль.

Мегрэ не сдержался. Обстановка кабинета, манера Филиппа выражаться
заставили его буркнуть: "До чего же лживы бывают люди!" Хозяин не заметил
иронии в словах инспектора.
- Рано или поздно моя тетя порвала бы с этим созданием, которое
старалось внести раздор в наши отношения.
- И даже это?
- Да, она, например, донесла тете, что у меня есть любовница. Давайте
же говорить как мужчина с мужчиной, инспектор. Неужели непонятно, что в
моем возрасте и при моем положении совершенно естественно... ну, конечно,
без огласки... как светский человек... Но моя бедная тетя с ее идеями о
чистоте не могла этого понять.
- И Сесиль ей рассказала?
- А откуда же еще тетя могла об этом узнать? Но, скажу я вам, это был
глупый ход с ее стороны. Предательство обернулось против Сесиль. Когда
тетя узнала, что ее целомудренная компаньонка встречается под крышей ее же
дома с молодым человеком, о котором достаточно сказать, что он происходит
далеко не из лучшей семьи...
- У Сесиль есть возлюбленный?
Если даже возмущение Мегрэ не было искренним, то по крайней мере он
убедительно изобразил его. И воспользовался случаем, чтобы вытащить из
кармана трубку.
- По крайней мере два года! Два года, как они встречаются каждый
вечер! Его зовут Жак Мерсье. У него с приятелем какое-то транспортное
предприятие. И необходимо заметить, что его родители полностью разорились
несколько лет назад.
- Трудно поверить! И вы рассказали об этом тете?
- Разумеется. А почему бы и нет? Разве это не мой долг?
- Без сомнения.
- И именно тогда моя тетя окончательно решила расстаться с Сесиль. Но
не объявляла об этом, потому что боялась мести. Я предложил ей переехать к
нам в дом. Я готов был предоставить в ее распоряжение второй этаж.
- И когда же вы говорили с тетей об этом?
- Ну... да, это было позавчера.
- И достигли соглашения?
- Не формально. Но договорились в принципе.
- И все-таки вы, насколько я понимаю, не обвиняете Сесиль в убийстве
вашей тети?
Филипп резко вскинул голову.
- Я и слова не сказал об убийстве. Если она говорила вам об этом, то,
значит, она просто сошла с ума от злости. Моя тетя скончалась от
сердечного приступа. Доктор засвидетельствовал это в своем сертификате.
- Итак, значит, вы не обвиняете Сесиль в убийстве вашей тети?
- Я наверняка бы это сделал, если бы не был уверен, что моя тетя
умерла своей смертью.
- Еще один вопрос, месье Делижар. Ваша тетя умерла около пяти часов,
не так ли?
- Вскоре после пяти. По крайней мере так мне сказала жена. Я сам
здесь в это время не был.
- Так. Но в четыре часа мадам Круазье не было дома?
- Каждый день к четырем часам она ходила к дантисту.
- Вы не знаете, когда ваша тетя вернулась домой?
- Около пяти, насколько мне известно. Приступ начался, как только она
пришла. Она скончалась прежде, чем ей смогли помочь.
- Это случилось в ее спальне?
- Да. В комнате в стиле Людовика Четырнадцатого, на втором этаже.
- И ваша жена была рядом?
- Она поднялась наверх сразу, как только тетя открыла дверь и позвала
на помощь.
- Разрешите спросить, а где вы были в это время?
- Я надеюсь, инспектор, что эти вопросы не значат, что вы меня
допрашиваете? Учтите, что я не потерплю никакого допроса.
- Разумеется, нет. Но мы должны же доказать абсурдность заявлений
мадемуазель Сесиль.
- О, конечно... Я был в моем клубе. Я выхожу из дома в половине
пятого или без четверти пять и для моциона иду через город пешком. В пять
я сажусь за бридж, а в половине восьмого за мной приезжает машина и
отвозит меня домой.
- Вы узнали о несчастье в клубе?
- Точно так.
- А когда вернулись домой...
- Моя тетя была мертва, и у нее уже был доктор.
- Ваш доктор?
- Нет. Он слишком далеко живет. Моя жена вызвала врача, живущего по
соседству. Но он уже ничего не мог сделать.
- А слуги?

- Арсен, шофер, был выходным. Лакей был на первом этаже. А кухарка, я
полагаю, - на кухне. Есть ли у вас еще вопросы, инспектор? Я обязан быть с
теми, кто пришел в мой дом, чтобы выразить соболезнование. В любой момент
может прийти городской судья, президент моего клуба. Я думаю, что лучше
всего строго предупредить Сесиль. Если же она будет и в дальнейшем
распускать клевету, я добьюсь ордера на ее арест.
Филипп Делижар, наверно, удивился легкой улыбке, шевельнувшей губы
Мегрэ. Инспектор уже несколько минут не сводил взгляда с зеркала, висящего
над камином, в котором отражалась закрытая портьерой дверь. Портьера
несколько раз шевельнулась, и в какой-то момент инспектор увидел бледное
лицо, которое могло принадлежать только мадам Делижар. Мегрэ подумал,
слышала ли жена, как ее супруг "по-мужски" исповедовался в жизни светского
мужчины.
- До свидания, инспектор. Я надеюсь, что после объяснений, которые я
вынужден был сделать, мой траур впредь не будет нарушен. Лакей проведет
вас к выходу.
Филипп позвонил, сдержанно поклонился полицейскому и размеренными
шагами удалился через закрытую портьерой дверь.
Четверть часа спустя Мегрэ сидел в кабинете прокурора, сдержанный и
ироничный Мегрэ, и с сожалением крутил в кармане трубку. Прокурор Каннов
был не из тех, кто позволяет курить в своем кабинете.
- Ну и как, инспектор? Вы поговорили с девушкой?
- И не только с ней.
- И каково же ваше мнение? Чепуха, не так ли?
- Наоборот. У меня такое чувство, будто бедная старуха покинула наш
грешный мир не без посторонней помощи. Но кто помог ей? В этом-то и
вопрос... И еще один вопрос: вы в самом деле хотите узнать правду?
Гостиница святого Георгия была одной из тех маленьких гостиниц,
которые можно найти в любом городе, гостиниц, о которых вы никогда не
услышите, пока кто-нибудь не пошлет вас туда. Постояльцами ее были
священники, фанатичные девы, старики - в общем все, кто в той или иной
мере связан с истинной верой - от церковных служак до торговцев свечами.
Вестибюль гостиницы был уставлен стульями с соломенными сиденьями.
Мегрэ ждал уже полчаса. Старушка, сидевшая рядом, несколько раз отрывалась
от своего вязанья и бросала суровые взгляды на синий трубочный дым,
обвивавший канделябры.
"А ты, дорогой, ждешь ту же, что и я", подумал Мегрэ сразу, как
только увидел молодого человека, нервно ходившего по вестибюлю и через
каждую минуту поглядывавшего на часы.
За полчаса ожидания мужчины кое-что узнали друг о друге, хотя и не
обменялись ни одним словом. Ход мыслей молодого человека был несложен:
"Так вот каков этот знаменитый инспектор, о котором говорила Сесиль. На
вид он неопасен... толстоват, добродушен... Что его привело в гостиницу?
Наверно, есть какие-нибудь новости..."
А Мегрэ думал: "Неплох парень, этот Жак Мерсье! Красивый парень.
Может быть, чуть-чуть слишком красивый. Никак не похож на провинциала.
Такое впечатление, что у него могут быть свои собственные идеи. Правильные
черты лица, волнистые волосы, яркие глаза... огонь в крови... Ага, вот
идет мадемуазель Сесиль.. При вечернем освещении она не кажется такой
благочестивой".
Когда Сесиль вошла, она первым заметила Жака Мерсье, и на лице ее
появилась улыбка. Но молодой человек показал на инспектора, и она,
нахмурившись, подошла к Мегрэ.
- Вы хотели поговорить со мной? - спросила она, явно недовольная, что
Мегрэ увидел ее возлюбленного.
- Мне хотелось бы выяснить некоторые детали. Но, очевидно, лучше это
сделать не здесь. В гостинице так тихо, что слышно, как летает моль. Не
пойти ли нам в кафе?
Сесиль взглянула на Мерсье. Тот кивнул, и через несколько минут все
трое сидели в баре рядом с бильярдом.
- Прежде всего разрешите мне сказать, мадемуазель Сесиль, что вы
напрасно умолчали о вашем знакомстве с месье Мерсье.
- Я думала, это не имеет никакого отношения к делу. Но, конечно, я
должна была догадаться, что Филипп все вам расскажет. А что он еще обо мне
сказал?
- Как вы можете догадаться, ничего хорошего. Я думаю, он, как
говорится, вполне светский человек. Пива, гарсон! Что вы будете пить,
мадемуазель? Портвейн? И вы тоже?
Мегрэ поглядывал на катящиеся по сукну бильярдные шары, глубоко
затягивался трубкой и наслаждался застойным мирком провинциальной жизни.
- Итак, это продолжается уже два года?
- Мы встретились два года назад.
- А как давно месье Мерсье начал посещать вас в доме старой госпожи?
- Больше года.

- И вам не приходило в голову пожениться?
- Старая госпожа, как вы ее называете, никогда бы этого не допустила.
Она бы восприняла это как измену. Ока очень ревновала меня ко всем. У нее
никого в жизни, кроме меня, не было... И племянника, которого она терпеть
не могла. Она относилась ко мне, как к своей собственности. Мне
приходилось скрывать свои отношения с Жаком.
- Ваша очередь, месье Мерсье.
- Я не хочу, чтобы меня впутывали...
- Никто не собирается вас впутывать. Мадемуазель Сесиль просила
расследования, а вы можете помочь полиции, отвечая на мои вопросы. Филипп
Делижар уверяет, что ваши дела оставляют желать лучшего.
- Ну...
- Это правда?
- Ответь ему. Жак.
- Да, это правда. Мы вступили в дело с моим приятелем и купили три
грузовика, чтобы возить рыбу из маленьких портов на Канале. К сожалению,
грузовики оказались очень старыми. и вот...
- И когда?
- Что когда?
- Когда вы прикрываете ваше дело?
- Уже три дня, как грузовики стоят, потому что мы не заплатили за
гараж.
- Спасибо. Теперь, мадемуазель, не повторите ли вы, во сколько вы
пришли на улицу Реколле?
- Позавчера? Около четырех... Правда, Жак?
- Вы были с ней?
- Я привел ее в машине и ждал за углом. Это было в пять минут пятого.
- Вы приехали вместе из Байе?
Мегрэ сердито поглядел на Сесиль, которая раньше говорила, что
приехала в Канны автобусом.
- Так. Теперь скажите мне, мадемуазель, вот что: когда вы прочли в
газете о смерти Жозефины Круазье, вы попросили Жака отвезти вас в Канны.
Во сколько вы приехали туда?
- Примерно в половине десятого утра.
- Расскажите мне подробно, что вы увидели.
- Сначала я увидела лакея, потом разных людей в вестибюле, потом
Филиппа Делижара, который подошел ко мне и ухмыльнулся: "Я-то думал, что
вы раньше прибежите". А потом я увидела тетю...
- Одну минутку. Вы видели тело? Где?
- В гробу.
- Значит, она была уже в гробу, но крышка еще не была закрыта?
- Они закрыли крышку немного погодя. Люди, которых я встретила внизу,
были от гробовщика.
- И вы узнали лицо? Вы в этом уверены?
- Абсолютно. А что же еще я должна была увидеть?
- Вы не заметили ничего ненормального?
- Конечно, нет. Я плакала... я была очень расстроена...
- И последний вопрос: я знаю главный вход в дом на улице Реколле. Я
полагаю, там должен быть и черный ход.
- Да, сзади дома есть маленькая дверь, которая ведет на другую улицу.
Туда выходят только ограды садов.
- А если пройти в дом этой дверью, то можно подняться наверх, миновав
лакея и кухарку?
- Да. Если подняться по черной лестнице на второй этаж.
- Сколько я вам должен, гарсон? Благодарю вас, мадемуазель. И вас,
месье Мерсье.
Мегрэ заплатил по счету и поднялся. Он остался доволен разговором.
Через несколько минут, все еще не выпуская изо рта трубки, он вошел в
клуб Делижара и проследовал в кабинет секретаря. Здесь он задал ряд
вопросов и записал все ответы в записную книжку.
- Теперь разрешите прочесть мне ваши ответы. Вы сказали, что уверены
в том, что Филипп Делижар приехал позавчера в клуб в четверть шестого...
Правильно? Партнеры уже ждали его, потому что игра обычно начинается в
пять. Он занял место за столом. Но как только были розданы карты, его
позвали к телефону. Он вернулся очень бледный и объявил, что только что
умерла его тетя... Это все. Вам больше нечего добавить? Благодарю вас,
месье.
Доктор Левин, тот врач, который был вызван к постели мадам Круазье,
оказался молодым человеком с ярко-рыжими волосами. Он был в белом халате и
занимался тем, что жарил отбивную на спиртовке в своем кабинете.
- Я не помешал вам, доктор? Простите, но мне надо уточнить некоторые
детали, касающиеся смерти мадам Круазье.
Левину было не больше двадцати семи лет. Он только что начал
практиковать в Каннах. И судя по всему, не был пока отягощен множеством
пациентов.

- Вам приходилось раньше бывать в доме месье Делижара?
- Я удивился, когда меня вызвали в один из богатейших домов города.
- Во сколько это было? Вы можете назвать точное время?
- Даже очень точное, - улыбнулся Левин. - Ко мне приходит, чтобы
помочь на приеме, маленькая медсестричка. Уходит она в пять часов. И вот,
только она надела шляпку и только я собрался поцеловать ее на прощание,
как зазвонил телефон.
- Итак, это случилось ровно в пять. И долго вы добирались до улицы
Реколле?
- Минут семь-восемь.
- Вас впустил лакей и провел на второй этаж?
- Не совсем так. Лакей открыл дверь, но тут же на лестнице появилась
женщина и крикнула: "Скорее, доктор!". Это была мадам Делижар. Она сама
провела меня в спальню направо...
- Одну минутку. В спальню направо... В комнату, обтянутую голубым
шелком?
- Вы ошибаетесь, инспектор. Комната направо оклеена бумажными обоями.
С желтыми кругами.
- И мебель в стиле Людовика Четырнадцатого?
- Вы опять ошиблись. Я кое-что смыслю в стилях и не сомневаюсь, что
комната направо обставлена в стиле Регентства.
К удивлению доктора, Мегрэ записал все эти малозначащие детали в
записную книжку.
- Так-так. В десять минут шестого вы были уже наверху. Где же вы
обнаружили тело?
- Разумеется, в кровати.
- Покойная была раздета?
- А как же иначе?
- Извините, я перебью вас. Значит, в пять десять Жозефина Круазье
находилась в постели и была раздета. Что же было на ней?
- Ночная рубашка.
- Остальная одежда лежала рядом?
- Не думаю... Нет. В комнате все было в полном порядке.
- И никого, кроме мадам Делижар?
- Никого. Она была очень взволнована. Она описала мне ход приступа. Я
внимательно осмотрел труп и обнаружил, что мадам Круазье перед смертью
была в очень ослабленном состоянии. Это по крайней мере десятый приступ.
- Могли вы хотя бы приблизительно установить время смерти?
- Без труда. Смерть наступила в четверть пятого, мгновенно...
Доктор отшатнулся, потому что Мегрэ вскочил с места и схватил его за
плечи.
- Что? Четверть пятого?!
- А что? Мадам Делижар пыталась дозвониться двум другим докторам,
прежде чем отыскала меня. А это требует времени.
- Четверть пятого, - повторял Мегрэ, почесывая бровь. - Мне не
хотелось бы вас оскорблять, доктор... вы, так сказать, еще недавно... Вы
уверены в том, что говорите? Вы не отказались бы от своего заявления,
узнав, что от этого зависит жизнь человека?
- Я могу только повторить...
- Хорошо. Я вам верю. Но я должен предупредить, вам почти наверняка
придется повторить ваше заявление на суде, и адвокаты сделают все
возможное, чтобы заставить вас отказаться от своего заключения
- Им это не удастся.
Что случилось потом?
- Ничего. Я подписал сертификат о смерти. Мадам Делижар сразу вручила
мне двести франков.
- Это что, ваша обычная ставка?
- Вряд ли. Это была ее идея, а я не стал спорить. Она проводила меня
вниз. Лакей открыл мне дверь.
- Больше вы никого не встречали?
- Ни души.
Инспектор зашел в ресторан. Даже ресторан, как и все места, которые
инспектору пришлось посетить за день, был чуть запыленным, чопорным и
торжественным
И все таки это дело относилось к тем, которые Мегрэ любил больше
всего: респектабельный фасад, положительные и впечатляющие персонажи - все
указует на добродетель, доведенную до скуки. И Мегрэ предстояло разрушить
этот фасад, разрыть руины и вынюхать скотину в образе человеческом,
носителя самого непростительного из пороков - убийцу ради денег.
Прокурор повторял ему утром:
- Делайте, что считаете нужным, но будьте деликатны. Оплошность может
вам дорого обойтись... И мне также. Филипп Делижар - известный человек в
городе. У него могут быть долги, но его принимают всюду. Что касается
девушки, этой Сесиль, как вы ее называете, стоит вам схватить ее, как
разные там газеты начнут шуметь, что она жертва капиталистов. Вашим
лозунгом, инспектор, должна быть Деликатность!

Мегрэ как-то слишком уж неуважительно пробормотал про себя:
- Хорошо, старушка. Никому не удастся выйти сухим из воды!
Жаркое оказалось вкусным, и Мегрэ покинул стол в состоянии
блаженства.
- Мы это скоро распутаем, - пообещал он сам себе. - А теперь нам
предстоит интервью с лакеем...
Лакей Делижара открыл дверь и хотел провести Мегрэ в гостиную.
- Нет-нет, мой друг. Я хочу побеседовать именно с вами. Вы знаете,
кто я такой, не так ли? Так чем вы занимались, когда я позвонил?
- Пили кофе на кухне.
- Тогда разрешите присоединиться к вам.
Лакею ничего другого не оставалось, как провести Мегрэ на кухню и
объявить кухарке и шоферу: "Инспектор желает выпить с нами чашку кофе".
Шофер Арсен сидел в расстегнутой серой униформе. Кухарка оказалась
очень толстой пожилой женщиной.
- Не обращайте на меня внимания, друзья. Я мог бы вызвать вас в
участок, но зачем беспокоить вас по пустякам. Не надо застегиваться,
Арсен. Никаких формальностей... Кстати, как случилось, что позавчера вам
дали выходной? Вас всегда отпускают по пятницам?
- Да нет. В то утро хозяин ни с того, ни с сего заявил, что в
воскресенье мне придется поработать, так как он собирается съездить на юг.
Поэтому мне лучше бы отдохнуть в пятницу.
- Значит, в тот день месье Филипп сам правил машиной?
- Да. Я думал, ему машина не понадобится, а потом гляжу, он на ней
ездил.
- А как вы узнали?
- Внутри грязь осталась.
- В тот день не было дождя. Значит, он выезжал за город?
- Понимаете, у нас город небольшой. Отведешь несколько сот метров, и
ты уже в поле.
Мегрэ повернулся к лакею.
- А вы где днем были?
- В буфетной. Я позавчера чистил столовое серебро.
- Вы не помните, во сколько мадам Круазье ушла из дому?
- Около четырех. Как всегда. Она ходила к зубному, а он живет рядом.
- А как она выглядела?
- Как всегда хорошо. Она очень хорошо сохранилась. И такая была
веселая. Никогда не пройдет мимо, не поговорив.
- А в тот раз что она сказала?
- Ничего. Она просто крикнула мне: "Пока, Виктор".
- К дантисту она ходила пешком?
- А она машинам не доверяла. Даже из Байе приезжала на поезде.
- А где же в то время была машина?
- Не могу сказать.
- Но не в гараже?
- Нет, месье. Месье и мадам уехали сразу после обеда. Они вернулись
через час, но, наверно, оставили машину за углом. Они никогда не ставят ее
у входа - здесь слишком узкая улица. А ставят за углом. Из буфетной ее не
было видно.
- Итак, вы говорите, что месье и мадам вернулись часа в три. А через
час, около четырех, мадам Жозефина Круазье ушла из дому. Ну и что было
потом?
- Потом приходила мадемуазель Сесиль.
- Во сколько?
- Десять минут пятого. Я сказал ей, что тетушки нет дома, и она ушла.
- И кто-нибудь видел ее, кроме вас?
- Никто.
- Ну и дальше?
- Месье ушел. В четыре двадцать пять. Я заметил время, потому что он
уходил обычно попозже.
- Он ничего не нес в руках?
- Ничего.
- И он вел себя нормально?
- Разумеется.
- Ну, продолжайте.
- Я как раз начал чистить ножи... Да. Тогда все и случилось. Мадам
вернулась около пяти.
- И выглядела так же хорошо?
- И в отличном настроении. Она даже подошла ко мне и сказала, что
люди говорят неправду про зубных врачей. Лечить зубы совсем не больно.
- И она поднялась к себе в комнату?
- Да.
- Ее комната в стиле Луи Четырнадцатого?
- Да.

- Желтая комната, справа?
- Нет, что вы! Это комната в стиле Регентства. В ней никто не живет.
- Ну и что же случилось потом?
- Я не знаю... Прошло несколько минут. Потом мадам сбежала вниз,
очень взволнованная.
- Одну минутку. Сколько времени прошло с тех пор, как вернулась мадам
Жозефина?
- Минут двадцать. Было чуть ли не полшестого, когда мадам велела мне
позвонить в клуб и сказать месье, что у его тети сердечный приступ.
- И вы ему позвонили?
- Да.
- И сказали, что у тети сердечный приступ?
- Да. Больше я ничего не знал.
- А потом поднялись наверх?
- Нет. Никто из нас наверх не поднимался. Пришел молодой доктор, и
мадам сама провела его наверх... Только часов в семь нам сказали, что
мадам Круазье умерла. А увидели мы ее только в восемь.
- В желтой комнате?
- Да нет же. В голубой.
Зазвенел звонок. Виктор проворчал:
- Это месье. Чай требует.
Мегрэ медленно поднялся и пошел к двери.
Кончив свою беседу в доме на улице Реколле, Мегрэ зашел в контору
канской газеты и купил вчерашний номер.
Потягивая пиво в открытом кафе, он внимательно изучил газету,
особенно большое внимание уделяя разделу объявлений, из которого Сесиль
узнала о кончине старухи.
Мегрэ некоторое время раздумывал, допивая вторую кружку.
Потом сказал вслух:
- Деликатность..
Встал, заплатил по счету, поймал такси и приказал шоферу ехать на
окраину, туда, где начинались поля...
- Прокурор просил вас подождать.
Мегрэ вздохнул. В приемной прокуратуры висела пыль, да и скамья была
жесткой.
Было десять часов утра.
Мегрэ разбудил местный полицейский. Он заявил, что прокурор требует
инспектора к себе немедленно.
В десять минут одиннадцатого Мегрэ поднялся с жесткой скамьи и
подошел к секретарше.
- У прокурора кто-нибудь есть?
- Да. В девять тридцать к нему пришел месье Делижар. Мегрэ
усмехнулся. Каждый раз, когда он проходил мимо двери прокурора, он слышал
шум голосов. И каждый раз Мегрэ иронически улыбался.
Только в половине одиннадцатого секретаршу вызвал звонок из кабинета.
Она вернулась и сказала:
- Месье, прокурор просит вас войти.
Делижар еще не ушел. Мегрэ сунул в карман теплую трубку и с
задумчивостью, которая по крайней мере наполовину была напускной, вошел в
кабинет. Инспектору доставляло удовольствие прикидываться туповатым. В
такие минуты он казался нескладным и еще более добродушным, чем обычно..
- Доброе утро, прокурор. Доброе утро, месье Делижар.
- Закройте за собой дверь, инспектор. Вы поставили меня в
исключительно неприятное положение. О чем я просил вас вчера?
- Проявлять деликатность, месье.
- Разве не сказал я вам, чтобы вы не придавали значения басням этой
девицы Сесиль?
- И вы еще сказали мне, что месье Делижар очень важный человек в
Каннах и что нам надо деликатно обращаться с делами, в которых он запутан.
Мегрэ улыбнулся, краем глаза поглядывая на Филиппа.
В свете дня месье Делижар казался еще более респектабельным, чем
прокурор. Он напустил на себя полную незаинтересованность и даже не
удосужился повернуться к инспектору.
Прокурор метнул на Мегрэ свирепый взгляд. Казалось, ему трудно
сдерживать гнев.
- Садитесь немедленно! Я не выношу людей, которые мечутся по комнате!
- С удовольствием, месье.
- Где вы были вчера в девять вечера?
- В девять? Дайте подумать... О, конечно! Я был в доме месье
Делижара.
- И он не знал об этом! За его спиной! Вы проникли туда без всякого
на то права! У вас не было ордера на обыск.
- Мне хотелось поговорить со слугами.

- Именно поэтому месье Делижар и пришел ко мне. Именно в этом он вас
и обвиняет. И я вынужден признать, что его обвинения полностью оправданы.
Вы превысили полномочия. Если вам захотелось допросить слуг, вы обязаны
были поставить в известность хозяина. Это понятно каждому. Вы меня
слушаете?
- Разумеется, месье прокурор.
И Мегрэ смущенно опустил глаза, совсем как мелкий чиновник, уличенный
в описке.
- И это еще не все! Затем вы совершили проступок более серьезный.
Настолько серьезный, что мне даже трудно представить, какие последствия он
вызовет в высоких сферах. После того как вы вытянули из слуг все сплетни,
я бы даже сказал, спровоцировали их на сплетни, вы покинули дом. Но через
некоторое время снова проникли туда, уже через заднюю дверь. Я надеюсь, вы
не будете этого отрицать?
Мегрэ вздохнул.
- Каким ключом вы отперли дверь в саду? Уж не Сесиль ли Ледрю вам его
вручила? Я советую вам очень серьезно взвесить все последствия вашего
поступка.
- А у меня не было ключа от задней двери. Я даже не намеревался
заходить в сад. Я просто хотел узнать, как они пронесли тело.
- Что?!
И прокурор и Филипп вскочили на ноги, одинаково потрясенные, бледные.
- Я об этом расскажу. Если вы, конечно, пожелаете. Кстати, о двери.
Замок-то на ней детский. Его любой отмычкой открыть можно. Я и захотел
проверить, так ли это. Было темно. В саду никого не было. Я увидел, что
гараж совсем рядом. Мне так не хотелось беспокоить месье Делижара по
пустякам, ведь я понимаю, что он расстроен, поэтому я сам пошел поглядеть
на пятна в машине, о которых говорил мне Арсен.
Прокурор нахмурился. Филипп, небрежно теребивший в руке перчатки,
открыл рот, чтобы сказать что-то, но Мегрэ не дал ему такой возможности.
- Вот и все, - сказал он. - Я, конечно, понимаю, что делать этого не
следовало. Но я прошу вашего прощения и постараюсь, где надо, оправдаться
по мере моих сил и возможностей.
- Значит, вы признаетесь в нарушении закона! Вы, инспектор полиции...
- Я даже не могу выразить свое сожаление, месье прокурор. Если бы я
не заботился так о спокойствии месье Делижара - я ведь знал, что он только
что велел принести ему чаи наверх, - я бы сам задал ему несколько
вопросов...
- Довольно! Сегодня же я направлю в министерство полиции жалобу месье
Делижара. Полагаю, что мы можем считать инцидент исчерпанным, месье
Делижар. Я заверяю вас, что приму все меры, чтобы загладить перед вами...
- Благодарю вас, мой дорогой прокурор. Поведение этого человека было
возмутительным. И уверяю вас, что только мое безграничное уважение к
порядку и полиции удерживает меня от дальнейших действий.
Прокурор с подчеркнутой теплотой пожал руку Делижару и поспешил
вперед, чтобы открыть ему дверь.
- Еще раз благодарю вас. Надеюсь, мы скоро увидимся.
- Я обязательно приду завтра на похороны, месье Делижар. И я
надеюсь...
Внезапно они услышали спокойный голос Мегрэ:
- Месье прокурор, я желал бы, если вы мне позволите, - задать этому
человеку один вопрос. Только один.
Прокурор опять нахмурился. Делижар, стоявший на пороге, непроизвольно
остановился, и Мегрэ продолжал:
- Месье Делижар, пойдете ли вы на похороны Каролины?
Прокурор был поражен эффектом этих слов. В одно мгновение лицо
Филиппа, казалось, развалилось на куски.
Мегрэ осторожно прикрыл дверь.
- Как видите, мы еще не кончили. Простите, что я вас задерживаю, но
надеюсь - ненадолго.
- Инспектор, - начал прокурор.
- Не бойтесь. Я не собираюсь, как говорят газеты, обнажать секреты
личной жизни светского человека. Каролина не содержанка и не работница,
совращенная месье Делижаром. Все остается в рамках респектабельности. Она
его старая няня.
- Я требую, чтобы вы объяснили...
- С большим удовольствием. Постараюсь отнять у вас минимум времени...
Я начну, с вашего позволения, с тайны желтой комнаты, что, без сомнения,
вызовет в вашей памяти приятные воспоминания о книжках с убийствами,
которые вы читали в детстве. С желтой комнаты и начались мои открытия.
Вернее, она подтвердила мои подозрения... Перестаньте коситься на дверь,
месье Делижар!
- Я жду, - вздохнул прокурор, не выпуская из рук ножа для разрезания
бумаги.
- Вы должны знать, что на втором этаже дома на улице Реколле мадам
Круазье жила в комнате налево, в так называемой комнате Луи
Четырнадцатого, обтянутой голубым шелком. Итак, без нескольких минут пять
мадам Круазье вошла в дом - в добром здравии и прекрасном настроении,
обменялась несколькими словами с лакеем и поднялась в свою комнату.

Повторяю, в голубую комнату. Когда доктор Левин приехал по вызову в десять
минут шестого, его провели в комнату направо, обставленную в стиле
Регентства и оклеенную желтыми обоями. В этой комнате в ночной рубашке
лежала в постели старая женщина. Что бы вы на это сказали?
- Продолжайте, - сухо сказал прокурор.
- И это не единственная тайна. Вот вам другая. Молодого доктора
Левина, который недавно начал практиковать в городе и который лечит
бедняков, получая за визит десять франков, вызывают в роскошный особняк
Делижаров. Ему отдают предпочтение перед всеми другими врачами. Он
обнаруживает, что старуха умерла в четыре пятнадцать. Кто же лжет? Доктор
или лакей, который видел, как мадам Круазье пришла домой около пяти? Если
лакей, то тогда должен лгать и зубной врач, который уверяет, что в четыре
пятнадцать мадам Круазье сидела у него в кресле.
- Я не понимаю...
- Терпение. Я тоже не сразу понял. Так же, как я не мог понять,
почему месье Делижар, который ушел из дому раньше, чем обычно, добрался до
клуба только в четверть шестого.
- Иногда человек может идти медленнее, вырвалось у прокурора.
Делижар сидел неподвижно.
- Тогда ответьте мне пожалуйста на такой вопрос. Месье Филипп не
успел сесть за стол в клубе, как позвонил лакей и сообщил, что у его тети
сердечный приступ. Это было все, что сказал лакей, больше он ничего не
знал. Месье же Делижар возвращается и говорит своим партнерам, что его
тетя скончалась.
Прокурор неприязненно взглянул на Филиппа.
- Теперь мелочи. Почему месье Делижар именно в этот день дал выходной
своему шоферу? Совпадение? Хорошо. Зачем тогда он сам едет куда-то на
машине в два часа и оставляет ее на улице? Где он и его жена были с двух
до трех?
- У постели больной женщины, - словно очнувшись, сказал Филипп.
- У постели. Точно. У постели Каролины, той самой Каролины, которая
живет на окраине города. Поэтому и грязь в машине... И я могу доказать,
что это грязь известкового карьера, что напротив дома Каролины.
Как будто в рассеянности, Мегрэ вынул из кармана трубку, набил ее и
принялся расхаживать по кабинету.
- Мы столкнулись, месье прокурор, с одним из гнуснейших и простейших
преступлений, с которыми мне когда-либо приходилось встречаться, с
преступлением, когда весь расчет на то, что вряд ли стали бы расследовать
обстоятельства внешне естественной смерти в одной из виднейших семей
города.
Филипп Делижар в жизни не сделал ровным счетом ничего, если не
считать, что он женился на богатой, жил широко, спекулировал бездумно и в
конце концов растранжирил все состояние жены. Уже три года, как он был в
отчаянном положении. Единственной его надеждой была тетя, да и та
отказывалась ему помогать.
Как все ясно! Как все просто! Я думаю, месье Делижар не будет
спорить, если я скажу, что бывали дни, когда в его доме не было и сотни
франков. В таком возрасте не пойдешь учиться. Не переменишь образа жизни.
А тетя старая. И несмотря на влияние неприятной мадемуазель Ледрю, она не
хочет лишить своего племянника наследства. На всякий случай Филипп
намекает старухе, что ее компаньонка не настолько чиста, на сколько
хотелось бы тете... Вы следите за моими словами, месье прокурор? У Филиппа
нет другого выхода. Жозефине Круазье придется умереть, чтобы Делижары
могли жить в свое удовольствие.
Подтолкнуть человека к линии, разделяющей жизнь и смерть, нетрудно.
Значительно труднее скрыть истинную причину смерти от врачей. Особенно
когда это связано с большим наследством. Яд - рискованно. Это первое, о
чем подумают сплетники. А ведь всем известно, что Делижары сидят без
гроша. Застрелить невозможно... Нож оставляет следы... И в то же - время,
повторяю, убийство уже решено. Не хватает только удобного случая - случая
разделаться с тетей без риска.
И вдруг появляется такая возможность. У Филиппа есть старая няня,
Каролина, приблизительно того же возраста, что и тетя. Она живет одна в
маленьком домике на окраине города. У нее уже было несколько сердечных
приступов. И тут Делижары узнают, что у нее только что был еще один. Они
едут к ней днем и возвращаются через час, зная, что жить ей осталось не
больше двух часов.
Расположение комнат помогает им в осуществлении плана. Они стараются
не упустить ни единой детали.
Мадам Делижар немедленно уходит из дома через заднюю дверь, пешком
добирается до Каролины, благо это недалеко, и не отходит от ее постели,
пока няня не умирает. Это случилось в четверть пятого.
Филипп не покидает дома до обычного часа. И только немного раньше, не
в силах справиться с нетерпением, садится в машину, оставленную за углом,
едет к дому Каролины, кладет тело в машину и вместе с женой возвращается
обратно.

Оба они проникают в дом через заднюю дверь, вносят тело на второй
этаж в желтую комнату.
Слуги уверены, что мадам Делижар не выходила из дому, а месье Филипп
- в клубе.
А те ждут возвращения мадам Круазье. Она должна скоро вернуться.
Жозефина входит в комнату, в синюю комнату, и ее тут же убивают.
Филипп немедленно отправляется в клуб, опять же через заднюю дверь, и
едет туда на машине. Ему нужно алиби. Из клуба он тоже едет машиной, а
потом говорит всем, что приехал на такси.
Доктора выбирают со всей тщательностью. Он не должен знать ни
планировки дома, ни Жозефины. Мадам проводит его к телу Каролины. Доктор
совершенно правильно устанавливает причину смерти и подписывает
сертификат. Осталось только отвезти ночью тело няни обратно, и работа
окончена.
Несколько секунд в кабинете прокурора стояла тишина. Затем прокурор,
не отрывая глаз от ножа для разрезания бумаги, спросил:
- Почему вы подумали о Каролине?
- Это логично. Доктор не мог осматривать тело Жозефины Круазье.
Значит, он осматривал чье-то другое тело. Я купил вчерашнюю газету и
прочел список умерших. Я был уверен, что найду хотя бы одну старуху. Я
нашел ее. А когда узнал о связи ее с семейством Делижаров, дело было,
считайте, закончено. Ее соседи подтвердят, что видели, как туда несколько
раз приезжала машина. Они, правда, ничего не заподозрили, ибо знали, что в
последнее время бывшие хозяева Каролины часто ее навещали. Может быть, это
единственный добрый поступок Филиппа Делижара.
Хлопнув ножом по столу, прокурор резко спросил:
- Вы признаете себя виновным, Филипп Делижар?
- Я буду отвечать только в присутствии своего адвоката.
Традиционная формула... Он попытался встать, но зашатался. Мегрэ
пришлось принести ему стакан воды.
Вскрытие тела Жозефины Круазье показало, что сердце ее было в
отличном состоянии и что ее сначала пытались задушить шнурком от корсета,
а затем - она сопротивлялась - добили двумя ударами ножа в спину.
- Я вынужден поблагодарить вас, - признался прокурор с кривой
усмешкой. - Вы в самом деле звезда того же масштаба, что и ваша слава.
Однако я хочу сказать, что методы, которыми вы пользуетесь, в небольшом
городе неприемлемы.
- Это значит, что мне бы здесь долго не продержаться?
- Я хотел уведомить вас...
- Спасибо.
- Но.
- Мне и самому здесь не очень нравится. Меня в Париже жена уже
заждалась. Единственное, на что я надеюсь, так это на то, что каннские
присяжные не настолько ослеплены роскошью особняка этого мерзавца Филиппа,
чтобы забыть потребовать для него смертной казни.
Жорж Сименон.
Бедняков не убивают...
Перевод с французского П. Глазовой
I. Убийство человека в нижнем белье
"Бедняков не убивают..."
На протяжении двух часов эта дурацкая фраза приходила Мегрэ на память
раз десять или двадцать, она преследовала его, словно назойливый припев
случайно услышанной песенки, она вертелась и вертелась у него в голове - и
невозможно было от нее отделаться, он даже несколько раз произнес ее вслух.
Потом у нее появился вариант:
"Людей в нижнем белье не убивают..."
Августовский, по-отпускному пустоватый Париж изнывал от зноя. Жарко
было уже в девять утра. В обезлюдевшей префектуре царила тишина. Все окна,
обращенные к набережным, были распахнуты настежь. Войдя к себе в кабинет,
Мегрэ первым долгом скинул пиджак. В эту минуту и раздался звонок от судьи
Комельо.
- Загляните-ка, пожалуйста, на улицу Де-Дам. Этой ночью там произошло
убийство. Комиссар полицейского участка рассказал мне какую-то длинную,
путаную историю. Он сейчас на месте происшествия. Из прокуратуры туда раньше
одиннадцати никто прибыть не сможет.
Уж это всегда так: только ты собрался провести спокойный денек в
тишине, в прохладе - бац! - сваливается на тебя какая-то дрянь, и все к
черту!..
- Идем, Люка?
Конечно, легковушку оперативной группы успели куда-то услать, и надо
было добираться на метро, где пахло хлорной известью и где Мегрэ вдобавок
пришлось загасить трубку.

...Нижний конец улицы Де-Дам у выхода на улицу Батиньоль. Солнце печет.
Сутолока. Пестрота. На тележках вдоль тротуаров - горы овощей, фруктов,
рыбы. Перед тележкой плотной стеной - хозяйки, осаждающие всю эту снедь.
Разумеется, у дома, где произошло убийство, толпится народ, мальчишки,
пользуясь случаем, носятся взад-вперед, визжат, орут.
Обыкновенный семиэтажный дом. Для съемщиков с более чем скромным
достатком. В нижнем этаже - прачечная и лавка угольщика. У подъезда стоит
полицейский.
- Комиссар ожидает вас наверху, мосье Мегрэ... Это на четвертом.
Проходите, господа, проходите!.. Ну что тут смотреть... На дороге-то хоть не
стоите, посторонитесь!
Какое преступление могло совершиться здесь, в этом доме, где живут
маленькие, незаметные люди - народ, как правило, честный? Какая-нибудь драма
любви и ревности? Но фон даже для этого неподходящий.
Четвертый этаж. Широко распахнутая дверь, за ней кухня. Там шумная
ребячья возня. Их трое или четверо - подростки лет по
двенадцати-шестнадцати. И женский голос из другой комнаты:
- Жерар, оставь сестру в покое, слышишь!..
Голос визгливый и в то же время усталый, такой иногда бывает у женщин,
потративших всю жизнь на мелочную борьбу с повседневными невзгодами.
Входная дверь отворилась, и Мегрэ увидел жену убитого. Это она кричала
сейчас на Жерара. Рядом с ней стоял участковый полицейский комиссар. Мегрэ
пожал ему руку.
Женщина взглянула на Мегрэ и вздохнула, точно говоря: "Еще один!"
- Это комиссар Мегрэ, - объяснил участковый, - он будет вести
следствие.
- Значит, рассказывать все сначала?
Комната, которая одновременно служит и гостиной и столовой, в одном
углу - радиоприемник, в другом - швейная машина. В открытое окно врывается
уличный шум, дверь на кухню тоже открыта, и оттуда несутся крики и визг
детей. Но вот женщина прикрыла дверь, и голоса смолкли, точно внезапно
выключенное радио.
- Такое могло случиться только со мной, - проговорила она со вздохом. -
Садитесь, мосье. Может быть, выпьете чего-нибудь? Я подам. Прямо не знаю...
- Расскажите мне, но только ясно и просто, как это произошло.
- Так ведь я ничего не видела, что же я буду рассказывать?.. Мне все
кажется, будто и не было ничего. Вернулся он домой, как всегда, в половине
седьмого. Он никогда не опаздывал. Мне даже приходится всякий раз давать
ребятам шлепка, потому что он любил садиться за стол сразу, лишь только
придет...
Она говорила о своем муже, чей портрет - увеличенная фотография, где
они сняты вместе, - висел на стене. И не потому, что трагически погиб ее
муж, эта женщина выглядела такой подавленной и несчастной. С портрета она
тоже смотрела пришибленно и покорно, будто на ее плечи были взвалены все
тяготы мира.
Что касается мужа, то фотография запечатлела усы, крахмальный стоячий
воротничок и лицо, выражавшее самую безоблачную невозмутимость, в этом
человеке все было так заурядно, так ординарно, что, встретив его даже в
сотый раз, вы бы не обратили на него внимания.
- Он вернулся в половине седьмого, снял пиджак и повесил его в шкаф со
своими вещами он всегда обращался аккуратно, это надо правду сказать... В
восемь пришла Франсина - она работает, я еще оставила ей обед на столе...
Вероятно, она уже рассказывала все это полицейскому комиссару, но
чувствовалось, что, если бы от нее потребовали, она могла бы повторять свой
рассказ снова и снова, все тем же плаксивым голосом, и взгляд у нее был бы
при этом все такой же тревожный, как будто она боялась что-нибудь забыть.
Ей было лет сорок пять, и в молодости она, вероятно, была хорошенькой,
но с тех пор прошли долгие годы, а ее каждый день с утра до вечера одолевали
домашние заботы...
- Морис уселся на свое любимое место, у окна... как раз там, где теперь
сидите вы. Это его кресло... Он читал книгу, но иногда вставал, чтобы
отрегулировать радио...
В этот вечерний час в домах на улице Де-Дам нашлось бы, наверное, не
меньше сотни мужчин, занятых тем же самым, - мужчин, которые, отработав
целый день в конторе или в магазине, отдыхали теперь у раскрытого окна за
чтением книги или вечерней газеты.
- Надо вам сказать, что он по вечерам никогда не гулял. То есть один,
без нас. Раз в неделю мы ходили в кино, все вместе. ...А в воскресенье...
По временам она теряла нить рассказа, прислушиваясь к тому, что
делается на кухне, тревожась, не дерутся ли дети, не подгорело ли что-нибудь
на плите...
- Так о чем это я?.. Ах, да... Франсина - ей уже семнадцать Франсина
вышла погулять и вернулась в половине одиннадцатого. Остальные спали... Я
готовила обед на сегодня, заранее, потому что утром мне надо было ехать к
портнихе... Господи! Я и забыла предупредить се, что не приеду... А она меня
ждет...

Это для нее тоже было трагедией.
- Мы легли... Вернее сказать, мы вошли в спальню, и я легла в
кровать... Морис раздевался всегда медленнее, чем я. Окно было открыто...
Жалюзи мы тоже не опускали, из-за духоты... В доме напротив никто на нас не
смотрел... Там отель... Люди приходят и сразу ложатся спать... Их редко
увидишь у окна...
Мегрэ сидел так неподвижно, вид у него был такой осоловелый, что Люка
показалось, будто начальник сейчас уснет. Однако из губ Мегрэ, плотно
зажавших мундштук трубки, вырывался время от времени легкий дымок.
- Мне и рассказывать-то нечего... Нет, такое могло случиться только со
мной... Мы с ним разговаривали... О чем именно, я не помню, но пока он
снимал брюки и складывал их, он все время говорил... Он остался в нижнем
белье... Потом снял носки и стал чесать себе подошвы, они всегда у него
болели... Я услышала с улицы такой звук... знаете, такой... ну, когда у
машины мотор стреляет... нет, не такой даже, а вот какой:
ф-р-р-ф-р-р... Вот-вот, именно: ф-р-р-ф-р-р... Вроде водопроводного
крана, когда в нем воздух соберется... Тут я подумала, что это вдруг Морис
на полуслове замолк?.. Видите ли, я уже начала дремать, потому что за лень
сильно устала... Ну так вот, замолчал он, а потом говорит тихонько и
странным таким голосом: "Сволочь!". Я очень удивилась, потому что он почти
никогда не ругался... Он был не такой... Я его спрашиваю:
"Что это ты?" Тут я открыла глаза - я ведь все время лежала с закрытыми
глазами - и вижу, он валится на пол. Я закричала: "Морис!"
Понимаете, человек ни разу в жизни не падал в обморок... Он хоть и не
был здоровяком, но болеть никогда не болел...
Я встала... зову его, говорю... А он лежит на коврике ничком и не
шевелится... Я хотела его поднять, смотрю: у него на рубашке - кровь...
Я позвала Франсину, это наша старшая. И как вы думаете, что она мне
сказала, когда увидела отца? "Мама, - говорит, - что ты наделала!" - и
кинулась вниз, звонить... Ей пришлось разбудить угольщика...
- А где Франсина? - спросил Мегрэ.
- У себя в комнате... Она одевается... Ночью нам было не до того, нот
мы и остались неодетые... Уж вы извините, что у меня такой вид... Сначала
приходил доктор, потом полицейские, потом господин комиссар...
- Не могли бы вы нас оставить одних?
Она поняла не сразу, переспросила:
- Оставить одних?
Она ушла на кухню, и слышно было, как она бранит детей - все тем же
нудным, монотонным голосом.
- Еще четверть часа, и я сошел бы с ума, - со вздохом проговорил Мегрэ,
подходя к окошку глотнуть свежего воздуха.
Трудно объяснить почему, но только во всем существе этой женщины,
возможно совсем не плохой, было что-то удручающе унылое, что-то такое,
отчего меркнул, становился угрюмым и серым даже солнечный свет, лившийся в
окно. Сама жизнь делалась в ее присутствии такой тусклой, такой никчемной и
монотонной, что невольно хотелось спросить себя, неужели улица со всем своим
движением, солнцем, красками, звуками и запахами была еще здесь, рядом, как
говорится - только руку протянуть.
- Бедняга!..
Не потому, что он умер, но потому, что жил!
- Кстати, как его звали?
- Трамбле... Морис Трамбле... Сорок восемь лет... Жена сказала, что он
служил кассиром в какой-то торговой фирме на улице Сантье... Вот... Я
записал: "Куврэр и Бельшас, басонная торговля..."
И ко всему еще басонная торговля - шнуры, позумент и прочее для гробов
и катафалков!
- Знаете-ли, - рассказывал полицейский комиссар, - сначала я подумал,
что это она его убила... Не разобрался спросонок, меня ведь с постели
подняли, я только- только уснул... А тут такое творилось... Дети говорят все
разом, она на них кричит, чтобы замолчали, повторяет мне по двадцать раз
одно и то же - примерно то самое, что и вам рассказывала, - я и решил, что
она либо придурковатая, либо и вовсе сумасшедшая. А тут еще мой бригадир
вздумал ее допрашивать, "на пушку" взять хотел. Он ей: "Я вас не об этом
спрашиваю, я вас спрашиваю, почему вы его убили?" А она ему: "Почему?.. Да
чем же это было мне его убивать?"
На лестнице соседи собрались... Здешний врач скоро принесет мне свое
заключение. Он меня надоумил: утверждает, что выстрел был произведен на
расстоянии и что стреляли, несомненно, из какого-то окна напротив... Я и
послал своих ребят в отель "Эксельсиор".
Коротенький припев все вертится и вертится в голове у Мегрэ:
"Бедняков не убивают..."
Тем более бедняков, которые сидят в нижнем белье на краю супружеской
кровати и скребут свои натруженные подошвы!
- И вы что-нибудь обнаружили там, в доме напротив?
Мегрэ внимательно осматривал окна отеля "Эксельсиор", впрочем, вернее
было бы назвать его не отелем, а меблированными комнатами. Черная под мрамор
табличка оповещала: "Номера на месяц, на неделю и на сутки. Горячая и
холодная вода".

Бедность была и здесь. Но точно так же, как в доме, где жили Трамбле,
как и в их квартире, это была не та бедность, которая может служить
подходящим фоном для драмы. Бедность была здесь благопристойная, прилично и
чистенько причесанная под скромный достаток.
- Я начал осмотр с четвертого этажа, все постояльцы уже лежали в
постелях. Пришлось моим ребятам их побеспокоить. Представляете, какой
поднялся шум. Хозяин разбушевался, грозил, что будет жаловаться. Тут мне
пришла мысль заглянуть на пятый. И там, как раз напротив нашего с вами
заветного, так сказать, окошечка, я обнаружил комнату, в которой никого не
было, хотя она вот уже целую неделю числится за неким Жозефом Дамбуа. Я
допросил швейцара, дежурившего ночью, и он вспомнил, что незадолго до
полуночи выпустил из отеля какого-то человека, но кто это был, он не
знает...
Мегрэ наконец решился открыть дверь в спальню, где у изножия кровати,
головой на коврике, ногами на голом полу все еще лежало тело убитого.
- Пуля, видимо, попала в сердце, и смерть наступила почти мгновенно...
Я полагаю, лучше будет дождаться нашего судебного врача: надо, чтобы пулю
извлек он. С минуты на минуту он должен прибыть вместе с господами из
прокуратуры...
- В одиннадцать часов... - рассеянно проговорил Мегрэ. Было четверть
одиннадцатого. На улице, как и прежде, торговались у тележек хозяйки, в
знойном воздухе стоял нежный аромат фруктов и зелени...
"Бедняков..."
- Карманы вы у него обыскали?
Обыскал, ясно и так - на столе беспорядочной грудой лежала мужская
одежда, между тем как, по словам жены, Трамбле аккуратно сложил на ночь все
свои вещи.
- Здесь все... Кошелек... Сигареты... Зажигалка... Ключи... Бумажник -
в нем сотня франков и фотографии детей...
- Что соседи?
- Мои ребята опросили всех в доме... Трамбле живут в этой квартире
двадцать шесть лет... Когда появились дети, они заняли еще две комнаты...
Собственно, о них и сказать нечего... Обыкновенная, размеренная жизнь...
Никаких особенных событий... Каждый год, в отпуск, ездят на две недели в
Канталь, к Трамбле на родину... У них никто не бывает, если не считать
редких визитов сестры мадам Трамбле. Обе женщины - урожденные Лапуант и тоже
родом из Канталя... Трамбле выходил из дому каждый день в одно и то же
время. На работу ездил в метро, со станции Вильер... В половине первого
возвращался, через час уезжал обратно и приезжал вечером, в половине
седьмого...
- Чушь какая-то! - проговорил Мегрэ. Восклицание вырвалось у него почти
безотчетно. Действительно чушь. Преступление, в котором не было никакого
видимого смысла.
Ничего не украли... Даже не пытались украсть... И все же это не было
случайное убийство. Отнюдь. Его тщательно подготовили: пришлось снять
комнату в отеле напротив, раздобыть пистолет, возможно, даже пневматическое
ружье...
Тут действовал кто-то не случайный. И не ради какого-то там бедняги
идут на такое дело... Да, но ведь Трамбле был именно из тех бедняг, о
которых говорят: какой-то там...
- Вы не подождете людей из прокуратуры?
- Я непременно вернусь до того, как они уедут. Останьтесь, пожалуйста,
чтобы ознакомить их с делом...
За стеной снова шумно завозились, догадаться было нетрудно: мадам
Трамбле, урожденная Лапуант, воевала со своими детьми.
- Кстати, сколько их у нее?
- Пятеро... Три сына и две дочки... Один сынишка этой зимой заболел
плевритом, и сейчас он в деревне у родителей Трамбле... Ему скоро
четырнадцать...
- Идем, Люка?
Мегрэ сейчас отнюдь не улыбалась перспектива увидеть снова мадам
Трамбле и услышать унылое: "Такое могло случиться только со мной".
Он тяжело спустился по лестнице мимо открывавшихся одна за другой
дверей, позади которых слышался быстрый шепот. Он хотел зайти к угольщику
выпить вина, но в лавчонке было полно любопытных, ожидавших прибытия
чиновников прокуратуры, и Мегрэ предпочел дойти до улицы Батиньоль, где о
ночной драме ничего не знали.
- Что ты будешь пить?
- Займись-ка этим типом из отеля "Эксельсиор"... Ты, разумеется,
найдешь там не очень-то много, потому что обделать такое дельце, как он его
обделал, это... Эй, такси!..
Тем хуже для бухгалтерии. Было слишком жарко, чтобы париться в метро
или стоять на углу в ожидании автобуса
- Встретимся на улице Де-Дам... А нет, так после обеда на набережной...
Бедняков не убивают, черт побери! А если уж убивают, так не по
одиночке, а целыми партиями, устраивают войну или мятеж. Если же бедняку
случается кончить жизнь самоубийством, то вряд ли он станет добывать для
этого пневматическое ружье и уж конечно не застрелится в ту минуту, когда
сидит на постели и чешет пятки.

Будь Трамбле не уроженцем какого-то там Канталя, носи он звучное
иностранное имя, можно было бы еще заподозрить его в принадлежности к некой
неведомой тайной организации его соотечественников...
Да и не был он похож на тех, кого убивают. Лицо не такое, вот в чем
загвоздка! Это-то и озадачивало. А вся обстановка? Эта квартира, жена,
пятеро детей, муж в нижнем белье, "ф-р-р-ф-р-р", с каким пролетела пуля...
Верх такси был откинут, и Мегрэ курил свою трубку, время от времени
пожимая плечами. В какое-то мгновение мысли его обратились к мадам Мегрэ.
"Бедняжка!" - скажет она и при этом непременно вздохнет. Когда умирает
мужчина, женщина всегда сочувствует женщине.
- Нет, номера я не знаю... Да, улица Сантье.. "Куврэр и Бельшас"...
Наверно, что-нибудь солидное. Этакий почтенный торговый дом, рождения тысяча
восемьсот какого-нибудь года...
Он не понимал, и это злило его. Злило потому, что он не терпел
непонятного... Улица Сантье была забита людьми и машинами. Притормозив,
шофер заговорил с прохожим, чтобы узнать об адресе, и в эту минуту Мегрэ
увидел на фасаде одного из домов выведенные красивыми золотыми буквами
слова: "Куврэр и Бельшас".
- Подождите меня. Я недолго.
Собственно, он не знал, надолго ли, но жара совсем разморила его. Да и
как было не разморить, когда почти все его товарищи по работе и даже все
инспектора были в отпуске и когда сегодня с утра он рассчитывал
поблаженствовать на досуге у себя в кабинете!
Второй этаж. Анфилада темных комнат, чем-то напоминающих ризницу.
- Могу я видеть мосье Куврэра?
- По личному делу?
- По сугубо личному.
- Весьма сожалею. Мосье Куврэр умер пять лет назад.
- А мосье Бельшас?
- Мосье Бельшас уехал в Нормандию. Если угодно, вы можете поговорить с
мосье Мовром.
- Кто это?
- Доверенное лицо фирмы Он сейчас в банке, но скоро вернется...
- Скажите, а мосье Трамбле здесь?
Недоумение:
- Простите, как вы сказали?
- Мосье Трамбле... Морис Трамбле...
- Я такого не знаю
- Ваш кассир...
- Нашего кассира зовут Мажин, Гастон Мажин...
"Вот так история с географией!? - подумал Мегрэ. Положительно, его так
и преследовали сегодня трафаретные фразы.
- Вы будете ожидать мосье Мовра?
- Да, придется.
Сидеть и нюхать приторный запах галантереи и картонных коробок. К
счастью, это продолжалось не слишком долго. Мосье Мовр оказался
шестидесятилетним господином, одетым с головы до ног во все черное.
- Вы хотели поговорить со мной?
- Мегрэ, комиссар сыскной полиции...
Если слова эти имели целью произвести впечатление, то Мегрэ ошибся.
- Чему я обязан честью...
- Если не ошибаюсь, у вас работает кассиром некий Трамбле?
- Работал... Довольно давно... Погодите... Это было в тот год, когда мы
модернизировали наше отделение в Камбре. Да... Семь лет назад... Даже
немного больше, потому что он ушел от нас в середине весны... - Мосье Мовр
поправил пенсне: - Словом, мосье Трамбле не служит у нас уже семь лет.
- С тех пор вы его больше не видели?
- Лично я - нет.
- Вы были им довольны как служащим?
- Безусловно... Я знал его очень хорошо, потому что он поступил сюда
всего лишь на несколько лет позже меня... Это был человек в высшей степени
добросовестный и пунктуальный... Ушел он от нас, насколько мне помнится, по
какой-то очень уважительной причине, с соблюдением всех формальностей... Ну
да, по семейным обстоятельствам. Он написал в заявлении, что собирается
обосноваться у себя на родине: в Оверни, кажется, или в Кантале, сейчас уже
не помню...
- Касса у него всегда была в порядке?
Мосье Мовр даже слегка подался назад, точно ему нанесли личное
оскорбление.
- Простите, у нас таких вещей не бывает.
- А вам никогда не приходилось слышать, будто у мосье Трамбле есть
любовница или что он предается какому-нибудь пороку?
- Нет, мосье. Никогда. И я убежден, что с ним этого не могло быть.
Коротко и ясно. И если Мегрэ не желает понимать, что он заходит слишком
далеко даже для комиссара сыскной полиции... Однако Мегрэ не сдавался:
- Странно... Дело в том, что в течение семи лет, до вчерашнего дня
включительно, мосье Трамбле каждое утро уходил из дому и отправлялся на
работу к вам в контору и каждый месяц приносил жене жалованье.

- Прошу прощения, но этого не может быть. Ему недвусмысленно указывали
на дверь.
- Значит, это был образцовый служащий?
- Отличный служащий.
- И в его поведении не было ничего...
- Нет, мосье, ничего. Прошу извинить, но меня ожидают два оптовых
покупателя из провинции, и...
Уф! Ну и духотища! Почти как в комнатках на улице Де-Дам. Приятно было
очутиться снова на воздухе, снова увидеть свое такси, шофера, уже успевшего
выпить в соседнем бистро стаканчик минеральной воды и теперь вытиравшего
усы.
- Куда прикажете, мосье Мегрэ? - Все шоферы знали его, и это как-никак
тоже было приятно.
- На улицу Де-Дам, старина...
Так-так, значит, семь лет подряд этот самый Морис Трамбле уходил в
положенное время из дому и отправлялся к себе на работу, и семь лет
подряд...
- Остановишься где-нибудь по дороге, я заскочу выпить у стойки...
Перед встречей с мадам Трамбле и господами из прокуратуры, которые,
должно быть, уже толкутся в квартирке на улице Де-Дам.
"Бедняков..."
Только таким ли уж он был бедняком, вот в чем вопрос.
II. Убийца с больной печенью и любитель канареек
Что с тобой, Мегрэ? Ты не спишь?
Было, наверно, около трех часов ночи, а Мегрэ все еще продолжал
ворочаться с боку на бок в своей постели, весь в испарине, хотя открыты были
оба окна спальни, выходивших на бульвар Ришар Ленуар. Несколько раз он уже
начинал засыпать, но едва только дыхание жены рядом с ним становилось
глубоким и ровным, как он снова, против собственной воли, принимался думать
опять и опять об этом Трамбле, о своем бедняке, как он теперь про себя
называл его.
Тут что-то было не так, ускользало, как в несообразном сне. И Мегрэ
опять возвращался к исходному пункту. Половина девятого утра. В квартирке на
улице Де- Дам Морис Трамбле кончает одеваться. Тут же рядом унылая мадам
Трамбле - теперь Мегрэ уже знал, что ее зовут Жюльеттой, то есть самым
неподходящим для нее именем, - итак, тут же рядом унылая Жюльетта в бигуди,
со взглядом великомученицы, пытается утихомирить расшумевшихся детей, но в
результате гвалт становится еще громче.
"Он не выносил шума, господин комиссар..."
Почему именно эта деталь поразила Мегрэ сильней всего остального, что
он там услышал? Почему в полусонном забытьи память его возвращалась к ней
снова и снова? Не выносить шума - и жить на улице Де-Дам, многолюдной,
бойкой и тесной, да еще с пятью детьми, которые только и делают, что
задирают друг друга, и с этой Жюльеттой, которая не знает, как их унять...
"Он одевается... Хорошо, дальше... Бреется - через день, по словам
Жюльетты. Выпивает чашку кофе с молоком и съедает два рогалика... Выходит на
улицу, идет к бульвару Батиньоль и на станции Вильер садится в метро..."
Всю вторую половину дня после посещения фирмы "Куврэр и Бельшас" Мегрэ
просидел у себя в кабинете, занимаясь текущими делами. В это время вечерние
газеты по просьбе полиции уже печатали на первых полосах портреты Мориса
Трамбле.
А бригадир Люка тем временем отправился в отель "Эксельсиор", захватив
с собой фотографии всех рецидивистов и уголовников, чья внешность хоть
сколько-нибудь подходила под описание примет мнимого Жозефа Дамбуа, точнее
говоря - убийцы.
Рассматривая фотографии, хозяин отеля, выходец из Оверни, отрицательно
качал головой:
- Я, правда, мало видел его, но, по-моему, он не из таких.
Бригадиру пришлось проявить немало терпения, прежде чем он наконец
выяснил: хозяин хотел сказать, что постоялец с пневматическим ружьем отнюдь
не был похож на преступника, внешность у него была самая безобидная.
- Когда он пришел и спросил номер на неделю, я подумал, что эго
какой-нибудь ночной сторож...
Человек неприметной внешности. Средних лет. Да и мало кто его видел,
потому что он возвращался к себе только на ночь, а утром уходил.
- Были у него с собой какие-нибудь вещи?
- Маленький чемоданчик, знаете, как у футболистов. И еще усы. По словам
хозяина - рыжие. По словам ночного швейцара - седоватые. Правда, он видел их
при другом освещении.
- Одет он был плохо. Нет, не то чтобы грязно, но весь он был какой-то
потертый. Я с него потребовал плату за всю неделю вперед. Бумажник у него
тоже был потрепанный, а денег и вовсе мало...
Показания горничной пятого этажа:
- Я его ни разу не видела, потому что убирала его номер поздно утром,
после 42- го и 43-го, но, уж можете мне поверить, издали видать было, что
живет холостяк...

Люка перетряхнул в этом номере каждую вещь, тщательно, метр за метром,
обследовал всю комнату. На подушке он обнаружил три волоска: два с головы и
один из усов. Нашел на эмалированном туалете почти пустой флакончик из-под
одеколона, а на камине - старую расческу, в которой не хватало половины
зубьев.
Вот и все. Небогатый улов. И тем не менее в лаборатории сумели кое-что
выяснить. По мнению экспертов, в течение нескольких часов исследовавших
расческу и волосы, преступнику было от сорока шести до сорока восьми лет. Он
был рыжеволос, но уже начинал седеть и лысеть. Имел флегматический характер
и страдал болезнью печени.
Однако не об этом думал Мегрэ, ворочаясь в своей постели.
"Он одевается, завтракает, берет шляпу и выходит на улицу... Он идет к
метро на бульваре Батиньоль..."
Но, разумеется, вовсе не для того, чтобы ехать на улицу Сантье, в
контору фирмы "Куврэр и Бельшас", где уже семь лет ни одна живая душа его не
видела, а куда-то совсем в другое место...
Почему Мегрэ полагал, что в то время, когда Трамбле еще служил у
"Куврэра и Бельшаса", ему удобно было ездить в метро? Очень просто. Линия
Порт-де-Шампре - Пре-Сен-Жерве прямая, без пересадок. Трамбле выходил
непосредственно на улице Сантье.
И тут Мегрэ вдруг вспомнил, что дочка Трамбле, Франсина, которую он
видел сегодня мельком и не успел как следует разглядеть, уже около года
работает в магазине стандартных цен на улице Реомюр. Улица Реомюр идет под
прямым углом к улице Сантье. Это на той же линии метро.
- Ты не спишь? - спросила мадам Мегрэ.
- Мне нужно выяснить одну вещь, - ответил он, - может быть, ты
знаешь... Очевидно, все магазины стандартных цен принадлежат одному и тому
же тресту и работают по единому расписанию. Ты ведь как-то ходила в такой
магазин на авеню Республики...
- Что же тебя интересует?
- В котором часу они открываются?
- В девять...
- Ты это точно знаешь?
Ответ доставил ему, по-видимому, такое удовольствие, что, прежде чем
наконец уснуть, он замурлыкал себе под нос какую-то песенку.
- А мать ничего не сказала?
Было четверть десятого утра, и Мегрэ сидел у себя в кабинете, слушая
только что вернувшегося Люка, еще не успевшего снять соломенной шляпы.
- Я объяснил ей, что вам нужны какие-то дополнительные сведения, но что
вы не хотите докучать ей в такую тяжелую минуту и поэтому сочли более
уместным побеспокоить дочь.
- А что дочка?
- Мы приехали на автобусе, как вы велели. Мне кажется, она немножко
нервничает. Все пыталась узнать, зачем вы ее вызываете.
- Скажи, пусть войдет.
- Там с вами хочет поговорить еще какой-то пожилой господин.
- После... Вели подождать... А кто он?
- Какой-то торговец с Луврской набережной... Он хочет вам что-то
сообщить, и притом непременно лично...
Парило так же, как и накануне. Над Сеной серебрилось лучистое марево,
окутывая легкой дымкой вереницы плывущих судов.
Франсина вошла, одетая в строгий темно-синий костюм и белую полотняную
блузку. Очень миловидная, очень молоденькая девушка. Белокурые локоны,
красиво оттененные кокетливой красной шляпкой, высокая, четко обрисованная
грудь. Со вчерашнего дня у Франсины, должно быть, еще не было времени купить
себе траурное платье.
- Садитесь, мадемуазель... Если вам жарко, я охотно разрешаю вам снять
жакет...
Над верхней губкой у нее выступили бисеринки пота.
- Вчера ваша матушка сказала мне, что вы работаете продавщицей в
магазине стандартных цен на улице Реомюр... Если не ошибаюсь, это тот
магазин, что у Севастопольского бульвара, налево, не так ли?
- Да, мосье...
Губы у нее задрожали, и Мегрэ показалось, что она хочет ему что-то
сказать, но не может решиться.
- Магазин открывается в девять часов утра, не правда ли? И он
расположен неподалеку от улицы Сантье, куда ваш отец - как это считалось -
ездил каждое утро на работу. Вы, наверно, нередко проделывали этот путь
вместе...
- Всего несколько раз...
- Вы уверены в этом?
- Иногда случалось, конечно...
- И вы расставались с отцом у места его службы?
- Да, неподалеку... На углу...
- Так что у вас никогда не возникало никаких подозрений?

Он тихонько попыхивал своей трубкой и с самым невинным видом смотрел в
это юное личико, на котором теперь отражалось такое смятение и тревога.
- Я уверен, что столь молодая особа, как вы, не позволит себе говорить
неправду полиции... Вы хорошо понимаете, что это могло бы кончиться для вас
неприятностями, тем более в такую минуту, когда мы делаем все от нас
зависящее, чтобы разыскать убийцу вашего отца.
- Да, мосье.
Она достала из сумочки носовой платок, приложила его к глазам и тихо
всхлипнула, вот-вот готовая расплакаться по-настоящему.
- У вас красивые серьги...
- Ах, мосье...
- Нет, действительно, очень красивые. Разрешите? Право, можно подумать,
что у вас уже есть поклонник.
- О, что вы, мосье!
- Они золотые, и эти два граната в них - настоящие.
- Нет, мосье... Мама тоже думала, что настоящие, но...
- Но?
- Я ей сказала, что нет...
- Потому что вы купили эти серьги сами?
- Да, мосье.
- Значит, вы не отдавали жалованья родителям?
- Отдавала, мосье. Но было решено, что деньги за сверхурочные я буду
оставлять себе...
- И сумочку вы себе тоже купили сами?
- Да, мосье.
- Скажите-ка мне, голубушка...
Она удивленно подняла голову, и Мегрэ рассмеялся.
- Ну, хватит.
- Что хватит, мосье?
- Морочить мне голову!
- Честное слово...
- Простите, минутку... Алло! Коммутатор? Дайте мне магазин стандартных
цен на улице Реомюр... Да...
- Погодите, мосье...
Он сделал ей знак замолчать, и она залилась слезами.
- Алло... Магазин? Не могли бы вы соединить меня с директором?.. Ах,
это вы сами?... Говорят из сыскной полиции... Мы хотели бы получить у вас
сведения об одной вашей продавщице... Мадемуазель Франсине Трамбле... Да,
будьте любезны... Как? Уже три месяца? Благодарю вас... Возможно, я днем к
вам заеду...
Он обернулся к девушке:
- Ну вот, мадемуазель!
- Я бы и так вам призналась...
- Когда?
- Я хотела набраться храбрости...
- Как это произошло?
- А вы маме не скажете?.. Ведь это я из-за нее не хотела говорить...
Опять пойдут слезы и причитания... Если бы вы знали маму!.. Я вам уже
говорила, что иногда мы ездили в метро вместе с отцом... Он с самого начала
был против того, чтобы я поступила на работу, и особенно в этот магазин...
Понимаете? Но мама настояла: она говорила, что мы не настолько богаты, что
она и так еле концы с концами сводит, а это такой удачный случай... Она меня
сама повела к директору... Ну, вот... А месяца три назад я утром ушла из
дому без денег и спохватилась только на углу улицы Сантье, когда попрощалась
с отцом... В тот день мама поручила мне зайти в несколько магазинов... Я
побежала за папой... Но он прошел мимо дома "Куврэр и Бельшас" и затерялся в
толпе...
Я подумала, что ему нужно купить сигарет или еще что-нибудь... Я очень
торопилась... И я пошла к себе в магазин... Днем я улучила свободную минутку
и решила сбегать к отцу на работу... Там мне сказали, что он уже давно у них
не служит...
- И вечером вы все ему рассказали?
- Нет... На следующий день я пошла за ним... Он направился в сторону
Сены. По дороге получилось так, что он оглянулся и увидел меня... Тогда он
сказал: "Тем лучше"...
- Что значит: "Тем лучше"?
- Ему не нравилось, что я работаю в магазине. Он объяснил мне, что ему
уже давно хотелось забрать меня оттуда... Он сказал, что устроился на другое
место и оно гораздо лучше, чем прежнее, потому что теперь ему не надо сидеть
целый день в четырех стенах... Тогда он и повел меня в магазин и купил мне
эти сережки... "Если мать станет спрашивать, откуда они у тебя, скажи, что
это поддельные"...
- Ну, а потом?
- Я ушла с работы, но маме я ничего не сказала. В дни получки отец
давал мне деньги, которые я раньше получала в магазине. Иногда мы с ним
встречались в городе и ходили вместе в кино или в ботанический сад...

- А чем ваш отец занимался в течение дня, вы не знаете?
- Нет... Но я хорошо понимала, почему он ничего не говорит матери...
Если бы он стал ей давать больше денег, ничего бы не изменилось... В доме
был бы все тот же беспорядок... Это трудно объяснить, но если бы вы у нас
пожили, вы поняли бы... Мама неплохой человек, но...
- Благодарю вас, мадемуазель.
- Вы с ней будете об этом говорить?..
- Пока еще не знаю... Скажите, пожалуйста, вам не случалось видеть отца
в обществе какого-нибудь другого человека?
- Никогда.
- Он никогда не давал вам никакого адреса?
- Мы всегда встречались где-нибудь около Сены, у Нового моста или у
моста Искусств.
- Последний вопрос: во время этих встреч он бывал одет так же, как
обычно, то есть в ту же одежду, которую носил у вас дома, на улице Де-Дам?
- Однажды, это было только один раз, недели две назад, он пришел в
сером костюме, которого раньше я на нем не видела, потому что дома он
никогда в нем не появлялся.
- Благодарю вас... Вы, разумеется, ни с кем об этом не говорили?
- Ни с кем.
- А нет у вас дружка где-нибудь по соседству?
- Клянусь вам...
Он был доволен, хотя причин для этого не было: дело не только не
прояснялось, но, наоборот, запутывалось. Возможно, он был рад, что интуиция
не подвела его и ночная догадка подтвердилась? А может быть, причина была в
том, что он уже "заболел" своим беднягой Трамбле, который столько лет
умудрялся водить за нос эту зловеще унылую Жюльетту и скрывать от нее свою
вторую жизнь?
- Люка, вели войти этому господину...
Теодор Жюсьом, продавец птиц с Луврской набережной в Париже.
- Я пришел в связи с фотографией...
- Вы узнали убитого?
- Еще бы, мосье. Он был одним из моих лучших клиентов... И вот
приоткрылась еще одна сторона жизни Мориса Трамбле. Не реже раза в неделю он
заходил в лавку Теодора Жюсьома и просиживал там целые часы, слушая пение
птиц. Его страстью были канарейки. Он покупал их во множестве.
- Я продал ему не меньше трех больших вольеров.
- Вы отвезли их к нему на дом?
- Нет, мосье. Он увозил их сам, в такси.
- А его адреса вы не знали?
- Я не знал даже его фамилии. Он просил называть его мосье Шарлем. Так
все его и звали, не только мы с женой, но и наши продавцы. О, это был
ценитель, истинный ценитель. Я никогда не мог понять, почему он не
показывает своих канареек на конкурсах. Некоторые из них отлично пели и
могли бы завоевать не один приз, уверяю вас, это были бы первые призы...
- Как, по-вашему, он был человеком богатым?
- Богатым? Нет, мосье... Обеспеченным... В нем не было заметно
скупости, но счет деньгам он знал...
- В общем, человек вполне положительный?
- Превосходный человек, и клиент, каких у меня не много...
- Он никогда не приходил к вам еще с кем-нибудь?
- Никогда...
- Благодарю вас, мосье Жюсьом...
Но мосье Жюсьом не уходил.
- Есть одно обстоятельство, которое меня занимает и несколько даже
беспокоит... Если верить газетам, то в квартире на улице Де-Дам нет никаких
птиц. Если бы канарейки, которых он покупал у меня, находились там, об этом,
разумеется, не преминули бы написать, не правда ли? Их было у него никак не
меньше двух сотен, а ведь это не каждый день...
- Иначе говоря, вы опасаетесь, что они...
- ...Да, находятся в таком месте, где теперь, когда нет мосье Шарля, о
них некому позаботиться...
- Хорошо, мосье Жюсьом, я обещаю: если нам удастся разыскать их, мы вас
об этом тотчас поставим в известность, и вы сможете позаботиться о них
должным образом, если, конечно, не будет поздно.
- Благодарю вас... Это, главным образом, моя жена тревожится...
- До свидания, мосье Жюсьом...
Дверь закрылась.
- Ну-с, дружище Люка, что ты обо всем этом думаешь? Заключения
экспертов получил?
- Только что принесли...
Прежде всего заключение судебно-медицинского эксперта. Из объяснений
доктора Поля следовало, что смерть Трамбле была делом чистой случайности.
Сорок строк медицинских терминов и рассуждений, в которых комиссар
ничего не смыслил.

- Алло, доктор Поль?.. Не будете ли вы любезны объяснить мне, что вы
хотели сказать в своем заключении?
- Что, собственно, пуля не должна была проникнуть в грудную клетку
убитого, потому что обладала для этого недостаточной пробивной силой, и что,
не угоди она каким-то чудом в тонкую мышечную ткань между ребрами, она
никогда не достигла бы сердца и не могла бы причинить ранения, опасного для
жизни. Ему просто не повезло, вот и все! - заключил доктор Поль. - Нужен был
известный угол прицела... И чтобы он сидел именно в такой позе...
- Вы полагаете, что убийца учел все это, когда целился?
- Я полагаю, что убийца - болван... Болван, который, быть может,
стреляет и не совсем уж плохо, раз он сумел застрелить вашего Трамбле, но
который никогда не сумел бы прицелиться так, чтобы пуля попала именно в
сердце... По-моему, он вообще слабо разбирается в огнестрельном оружии...
Это подтвердил также и Гастин-Ренетт, эксперт по оружию. Согласно его
заключению, пуля была от пневматического ружья, какими пользуются в
ярмарочных тирах, свинцовая, трехмиллиметровая.
Любопытная деталь: убийца тщательно отточил пулю, чтобы сделать ее
более острой.
Когда Мегрэ обратился за разъяснениями, эксперт ответил:
- Да нет, ее убойная сила от этого нисколько не увеличилась. Наоборот.
Проникая в тело, закругленная пуля причиняет больше вреда, чем
остроконечная. Человек, сделавший это, несомненно, воображал, будто он
придумал что-то очень умное, в действительности же он в огнестрельном оружии
ничего не смыслит.
- В общем, дилетант. Где-нибудь, наверно в детективном романе, вычитал
что-то такое и понял как раз наоборот.
Вот и все, что удалось установить к одиннадцати часам утра на другой
день после убийства Мориса Трамбле.
На улице Де-Дам Жюльетта металась между своими повседневными делами и
новыми заботами, которые принесла с собою смерть главы семьи, к тому же еще
смерть насильственная. В довершение всех бед с утра до вечера ее осаждали
газетчики, а на лестнице подкарауливали сидевшие в засаде фоторепортеры.
- Что нужно было от тебя этому комиссару?
- Ничего, мама...
- Ты говоришь неправду... Все и всегда говорят мне неправду... Даже
твой отец и то лгал мне, обманывал меня целые годы...
Слезы текли у нее ручьем, она всхлипывала, шмыгала носом и продолжала
говорить, суетиться по хозяйству, раздавать тычки детям, которых нужно было
успеть к завтрашнему дню, для похорон, одеть во все черное.
Где-то двести голодных канареек ждали, когда их накормят.
И, обращаясь к Люка, Мегрэ со вздохом сказал:
- Остается только ждать...
Ждать результатов от опубликования фотографий, ждать, что люди узнают
Мориса Трамбле, или мосье Шарля.
Бывал же он где-нибудь в течение этих семи лет. Если он переодевался
вне дома, покупал певчих птиц и клетки для них, значит, где-то у него было
пристанище, комната, квартира, возможно, целый дом? И, стало быть, он имел
дело с хозяином либо с консьержкой или прислугой? Быть может, у него были
друзья? Возможно, даже любовница?
Смешно сказать, но Мегрэ вел это дело не без некоторого волнения, в
чем, пожалуй, не решился бы признаться и самому себе.
"Бедняков не убивают..."
И вот уже человек, которого Мегрэ никогда в своей жизни не видел, о
чьем существовании он даже не подозревал, такой вначале серенький и
неинтересный, человек, который умер нелепейшей смертью, сидя на кровати, где
дремала унылая Жюльетта, - и к тому же от пули, которая вовсе не должна была
его убить, - человек этот стал близок Мегрэ.
Ружье из ярмарочного тира... Из таких ружей сбивают курительные трубки
или шарики, прыгающие на струе воды...
Да и сам убийца, старательно отточивший свинцовую пулю в надежде
сделать ее более вредоносной... Судя по всему, он тоже был всего лишь
несчастным бедняком, этот человек, после которого в номере отеля
"Эксельсиор" не нашли ничего, кроме старой расчески с выломанными зубьями.
У него больная печень. Вот почти и все, что было о нем известно.
Люка снова отправился на охоту. Скучная работенка - ни радости, ни
славы. Побывать во всех магазинах и лавках Парижа, где продается оружие.
Потом во всех тирах, потому что этот субъект мог купить ружье именно там.
Инспектор Жанвье опрашивал торговцев с Луврской набережной и с набережной
Мессажери, а также хозяев бистро у Нового моста и моста Искусств, куда
Трамбле, возможно, заходил выпить стаканчик вина в ожидании дочери, с
которой обычно здесь встречался.
Наконец, толстяк Торанс занимался шоферами такси, потому что далеко не
каждый день приходится перевозить пассажиров с большими птичьими вольерами.
Что касается Мегрэ, то он в это время сидел в ресторанчике на площади
Дофина и благодушествовал, потягивая пиво на открытой террасе, затененной
красно-желтым полосатым тентом. Кружка была уже наполовину пуста, и теперь,
в ожидании часа, когда можно будет отправиться домой завтракать, Мегрэ
наслаждался своей трубкой, однако брови его беспрестанно хмурились.

Что-то смутно беспокоило его, но он никак не мог понять, откуда у него
это беспокойство. Кажется, ему что-то сказали, не то вчера, не то сегодня
утром, его это сильно поразило, что-то очень важное, но вот что именно - он
забыл.
Какая-то коротенькая, ничего не значащая фраза. И все же - он хорошо
помнит - тогда он ее сразу про себя отметил. И еще подумал, не в ней ли
скрывается ключ ко всей этой загадочной истории.
Итак, от кого же он ее слышал?.. Может быть, на допросе, от этой
высокогрудой девушки в красненькой шляпке?.. Он перебирал в уме все, что она
ему говорила... Возвращался вновь к сцене на углу улицы Сантье, когда она
побежала за отцом и увидела, что он прошел мимо места своей работы...
Сережки?.. Нет... Иногда отец с дочерью тайком ходили в кино... В
общем, Франсина была любимицей Трамбле... Он испытывал, должно быть, немалую
гордость, когда шел с ней гулять или покупал ей потихоньку от матери ценные
вещи...
Нет, не то... Коротенькая фраза была связана с чем-то совсем другим...
С чем же?.. Сверху откуда-то падал на него косой луч солнечного света, и в
этом луче кружились нескончаемым хороводом тончайшие золотые пылинки, как
бывает в комнате, где только что перестилали постель...
На улице Де-Дам, вот где он ее слышал... Открыта была дверь на кухню...
и говорила Жюльетта... О чем же это она тогда говорила, что ему вдруг
показалось - еще немного, и он все поймет?
- Жозеф, сколько с меня?
Совсем коротенькая фраза. Всю дорогу он пытался ее вспомнить. И дома,
когда он, скинув пиджак и положив локти на стол, сидел за завтраком, он все
еще продолжал думать о ней. И мадам Мегрэ, видя, что муж чем-то озабочен,
под конец вовсе умолкла.
Но, подавая фрукты, она все же не выдержала и проговорила:
- Скажи, разве, по-твоему, это не отвратительно, когда человек...
Еще бы! Но ведь мадам Мегрэ не знала Жюльетту. Она не видела квартиры
на улице Де-Дам.
Коротенькая фраза была у него уже на кончике языка, где-то рядом со
словами жены.
"Скажи, разве это не отвратительно..."
Еще усилие. Одно небольшое усилие. Но озаряющая молния так и не
вспыхнула. Он бросил салфетку на стол, набил трубку, налил себе рюмку
кальвадоса и присел у окна - отдохнуть перед тем, как отправится снова на
набережную Орфевр.
III. След рыболова с удочкой
В тот же день в шесть часов вечера Мегрэ и Люка выходили из такси
далеко за Аустерлицким мостом на Привокзальной набережной. С ними был
какой-то похожий на бродягу, обтрепанный, хромой человечек.
И тут наконец Мегрэ осенило, и коротенькая фраза, которую он так долго
и тщетно пытался припомнить, неожиданно всплыла в его памяти: "Он не выносил
шума".
Трамбле, этот бедняк, убитый в ту минуту, когда он в нижнем белье сидел
на краю постели и скреб свои больные подошвы, Трамбле, живший на улице
Де-Дам с пятью детьми, озорниками и неслухами, и с женой, которая только и
знала, что ныть да жаловаться, - этот Трамбле не выносил шума.
Есть люди, которые не выносят определенных запахов, другие боятся
холода или жары. Мегрэ запомнился один бракоразводный процесс: разводились
супруги, прожившие вместе не то двадцать шесть, не то двадцать семь лет.
Требуя расторжения брака, муж заявил суду:
- Я не могу привыкнуть к запаху моей жены.
А Трамбле не выносил шума. И потому, когда он в силу каких-то пока еще
неясных обстоятельств получил возможность оставить работу в фирме "Куврэр и
Бельшас" на шумной улице Сантье, он устроил себе пристанище здесь, на одной
из самых пустынных набережных Парижа.
Это была тихая, широкая набережная. У причалов лениво покачивались на
воде ряды сонных барж. Вокруг все дышало провинциальным покоем - и стоящие
вдоль Сены маленькие двухэтажные домики, среди которых случайно затесалось
несколько многоэтажных домов и бистро, где, казалось, никогда не бывает
посетителей, и дворы, где прохожий с удивлением замечал копающихся в навозе
кур.
Открытие принадлежало папаше Ла Сериз, хромому оборванцу,
квартировавшему под ближайшим мостом, как сам он не без высокопарности
заявил, когда раньше других пришел со своим сообщением в префектуру.
Пока он ожидал приема, их явилось еще трое - разношерстная публика, но
все такие же оборванцы, как и папаша Ла Сериз, типы, которых не встретишь
нигде, кроме как на парижских набережных.
- Я первый пришел, правда ведь, комиссар?.. Полчаса тут сижу... Их еще
и не было... Так что награда мне причитается...
- Что еще за награда?

- А что, разве не дают награды?
Где же справедливость? Папаша Ла Сериз был искренне возмущен.
- Как же так? За сбежавшую собачонку и то награду дают. А тут человек
хочет показать, где жил этот несчастный, которого убили...
- Ладно, сообразим для тебя что-нибудь, если дело будет того стоить.
И они начали спорить и торговаться: сто франков... пятьдесят... Сошлись
на двадцати. Его взяли с собой. И вот они стоят перед побеленным известью
двухэтажным домиком с закрытыми ставнями.
- Я его здесь почти что каждое утро видел. Придет и сядет с удочкой вон
там, как раз где буксир... Тут и завязалось наше знакомство... Поначалу дела
шли у него неважно. Но я ему помог: объяснял, давал советы. И славных же
брал он потом плотичек, и можно сказать - на голый крючок! С моей помощью,
конечно... В одиннадцать часов смотает, бывало, лески, свяжет удочки и
отправляется домой... Так я и узнал, где он живет...
Мегрэ позвонил - на всякий случай, - и внутри дома гулко отозвался
дребезжащий старенький звонок. Люка взялся за отмычки, и через минуту дверь
была открыта.
- Я тут буду, неподалеку, - сказал папаша Ла Сериз, - в случае чего, вы
меня позовите.
В первый момент им стало даже как-то не по себе: из дома на них пахнуло
запустением, а между тем там слышался какой-то странный шорох. Не сразу
можно было сообразить, что это летают в своих вольерах канарейки.
Вольеры стояли в двух комнатах нижнего этажа, сами же комнаты казались
голыми, нежилыми, потому что, кроме клеток для птиц, ничего другого в них
почти не было.
Голоса громко звучали в пустом помещении. Мегрэ и Люка ходили по
комнатам, открывали двери, создавая неожиданные сквозняки, от которых в
комнате, выходившей окнами на улицу, вздувались единственные во всем доме
оконные занавески.
Сколько лет эти стены не оклеивались заново? Бумажные обои совершенно
выцвели, и на них темными пятнами обозначались силуэты всевозможной мебели,
стоявшей здесь в разное время, - следы, оставленные всеми, кто прежде жил в
этих комнатах.
Люка с удивлением смотрел на комиссара, который раньше, чем приняться
за дело, налил канарейкам свежей воды и насыпал в кормушки мелкого и
блестящего желтого семени.
- Понимаешь, старина, здесь он по крайней мере мог побыть в тишине...
У одного из окон стояло плетеное ивовое кресло старинного фасона, был
также стол, два - три разномастных стула и на полках - целая коллекция
исторических и приключенческих романов.
В нижнем этаже помещалась металлическая кровать, застланная роскошным
пуховым одеялом красного атласа, отливавшего на свету всеми цветами радуги -
мечта какой-нибудь богатой крестьянки.
- Он здесь, пожалуй, не очень-то веселился, как по-вашему, начальник?
Кухня. Тарелки, стаканы, сковородка. Мегрэ принюхался: от сковородки
пахло рыбой. В мусорном ящике, который не опорожнялся, наверно, несколько
дней, лежали рыбьи кости и чешуя. В нише был аккуратно расставлен набор
удочек.
- Вы не находите, что это забавно придумано, а?
Как видно, Трамбле понимал счастье по-своему. Тихие комнаты, куда кроме
него никто не входил. Рыбная ловля на набережных Сены. У него было два
складных стула, из которых один усовершенствованного образца, видимо, очень
дорогой. В красивых клетках - певчие птицы. И книги, уйма книг в пестрых
обложках: книги, которыми он мог наслаждаться в тишине и покое.
Но самым любопытным был контраст между бедностью всей обстановки и
отдельными дорогими вещами. Среди удочек одна была импортная, английская,
стоившая, по меньшей мере, несколько тысяч франков. В одном из ящиков
единственного в доме комода лежала золотая зажигалка с выгравированными
инициалами "М. Т." и дорогой портсигар.
- Вы хоть что-нибудь здесь понимаете, начальник?
Да, Мегрэ, кажется, начал понимать. Особенно после того, как нашел
несколько совершенно бесполезных вещей, вроде великолепного игрушечного
электропоезда.
- Видишь ли, ему столько лет хотелось иметь такие вот вещи...
- Вы думаете, он этим поездом играл?
- Я бы не поручился, что нет... А тебе разве никогда не случалось
покупать вещи, о которых ты мечтал в детстве?
Итак, Трамбле приходил сюда утром, как другие приходят на работу, и
садился с удочкой напротив своего дома. Потом он возвращался на улицу Де-Дам
ко второму завтраку, иногда, быть может, после того, как поел рыбы
собственного улова.
Он ухаживал за своими канарейками. Читал. Читал, вероятно, целыми
часами, сидя в плетеном кресле у окна. И кругом было тихо, никто не тормошил
его, никто не кричал. Время от времени он ходил в кино, иногда вместе с
дочерью. И однажды он купил ей золотые сережки.

- Как вы думаете, эти деньги, на которые он жил, он получил их в
наследство или украл?
Мегрэ ничего не ответил. Он все ходил из комнаты в комнату и смотрел, а
перед домом стоял на часах папаша Ла Сериз.
- Поезжай обратно на набережную Орфевр. Вели разослать запросы во все
парижские банки: надо выяснить, не открывал ли у них Трамбле текущего счета,
необходимо запросить также нотариальные и адвокатские конторы...
Однако он мало на это рассчитывал. Слишком уж осмотрителен был Трамбле,
слишком крепко сидела в нем исконная крестьянская осторожность, чтобы он
решился держать свои деньги в таком месте, где их могли обнаружить
- Вы останетесь здесь?
- Да, я здесь пробуду, наверно, всю ночь... Послушай... Принеси мне
бутербродов и две-три бутылки пива... И позвони жене, предупреди, что,
возможно, я сегодня домой не приеду... Позаботься, чтобы газеты об этом доме
пока ничего не писали.
- Если хотите, я вернусь составить вам компанию или пришлю кого-нибудь
из инспекторов.
- Не стоит.
У него даже не было с собою оружия. К чему?
И потекли часы, очень похожие, должно быть, на те, что проводил в этом
доме его хозяин. Мегрэ даже перелистал несколько книг из его своеобразной
библиотеки. Почти все они были перечитаны по нескольку раз.
Потом он долго копался в удочках, ему казалось, что такому человеку,
как Трамбле, удочки должны были представляться идеальным тайником.
- Две тысячи франков в месяц в течение семи лет...
Солидный капиталец. Не говоря уже о деньгах, которые он тратил лично на
себя... Но где-нибудь да была же она запрятана, эта кубышка?
В восемь вечера, когда Мегрэ в поисках тайника принялся обследовать
вольеры, у подъезда остановилось такси.
Это приехал Люка в сопровождении какой-то девицы, у которой было,
видимо, очень неважное настроение.
- Я не знал, что делать, телефона здесь нет, - бригадир был несколько
смущен. - В конце концов я решил, что лучше всего привезти ее к вам сюда.
Это - любовница...
Рослая, крупная брюнетка с грубоватым, мучнистого цвета лицом.
Настороженно глядя на комиссара, она процедила:
- Надеюсь, меня не собираются обвинить в том, что это я убила его?
- Входите, входите... - тихо сказал Мегрэ, - в этом доме вы, наверно,
ориентируетесь лучше меня...
- Я?.. Впервые эту грязную дыру в глаза вижу... Пять минут назад я даже
не знала, что она на свете существует... Да, воздух здесь не то чтобы очень.
У нее чувствительностью отличался нос, а не барабанные перепонки. И,
садясь, она прежде всего смахнула пыль с предложенного ей стула.
IV. Четвертая жизнь Мориса Трамбле
Ольга-Жанна Мари Пауссонно, 29 лет, родом из Сен-Жорис-сюр-Изер, без
определенных занятий, адрес: отель "Во Сежур", улица Лепик, Париж, 18-й
округ.
И тут же эта громадина с круглой, наподобие луны, физиономией
затараторила:
- Прошу отметить, господин комиссар, что я к вам явилась добровольно.
Как только я в газете увидела его фотографию, я себе сказала: я не должна
бояться неприятностей, я...
- Трамбле приходил к вам в отель?
- Да, два раза в неделю...
- Так что хозяин и персонал знали его в лицо?
- Еще бы! Очень хорошо знала. Последние пять лет, с тех пор как это
началось...
- Они тоже видели фотографию...
- Что вы хотите сказать?
Она закусила губу - сообразила наконец.
- Да, хозяин действительно спросил у меня, не фотография ли это мосье
Шарля... Но я и так пришла бы...
- Не сомневаюсь. Стало быть, вы знали его под именем мосье Шарля?
- Я познакомилась с ним случайно, на бульваре Рошешуар, выходя из
кино... Я служила тогда буфетчицей в ресторане самообслуживания на площади
Клиши... Он за мной увязался... Он сказал мне, что бывает в Париже только
наездом...
- Два раза в неделю...
- Да... Когда мы встретились во второй или в третий раз, он проводил
меня до отеля и зашел ко мне... Так это и началось... Это он настоял, чтобы
я бросила работу...
Почему она понравилась Трамбле? Очевидно, потому, что Жюльетта была
маленькая, щуплая и белобрысая, а эта - высокого роста, черноволосая и
сдобная. Сдобная - это, конечно, основное. И, видимо, ее круглое,
лунообразное лицо связывалось в представлении Трамбле не только с
округлостью форм, но и с мягкостью характера, быть может, даже с
чувствительностью?

- Я скоро поняла, что он немного того...
- Что значит "того"?
- Ну, во всяком случае, с фантазиями... Он вечно твердил, что увезет
меня в деревню... Только об этом и мечтал... Не успеет, бывало, прийти и уже
тащит меня куда-нибудь в парк посидеть на скамеечке... Он приставал ко мне с
этой своей идиотской деревней несколько месяцев, все просил, чтоб я с ним
поехала туда хоть на пару деньков, и уговорил-таки в конце концов... Вы,
может, думаете, мне там было очень весело? Как бы не так!..
- Он содержал вас?
- Он давал мне только на самое необходимое... Приходилось уверять его,
будто я шью себе все сама... Ему, видите ли, хотелось, чтобы я все дни
просиживала за шитьем и за штопкой... Комедия, да и только!.. Я его сто раз
выставляла и говорила ему... Чего только я ему не говорила! А он хоть бы
что, прицепился - не оторвать, является потом с подарками, письма пишет
длиннющие... Что вы смеетесь?
- Да нет, ничего...
Бедный Трамбле! Он хотел отдохнуть от Жюльетты и нарвался на Ольгу!
- В общем, когда вы встречались, у вас немало времени уходило на
ссоры...
- Это да, немало уходило времени...
- И вы ни разу не поинтересовались и не пошли за ним, чтобы узнать, где
он живет?
- Он мне сказал, что где-то в районе Орлеанского вокзала, я и
поверила... А в общем, мне это было все равно...
- У вас был, вероятно, еще друг?
- Да, у меня, конечно, были друзья... Но серьезного - ничего...
- А вы им рассказывали о своих отношениях с мосье Шарлем?
- Уж не думаете ли вы, что я им очень гордилась? Он был похож на
пономаря из бедного прихода...
- Вы никогда не видели его в обществе других лиц?
- Никогда... Я же вам говорю, что для него вся радость была посидеть со
мной где-нибудь в парке на скамеечке... Это правда, будто он был очень
богатый?
- Кто вам сказал?
- Я читала в газете, что, по всей вероятности, он получил большое
наследство... А я осталась без гроша в кармане... Такая уж, видно, моя
судьба...
Смотрите-ка, совсем как Жюльетта!
- Скажите, у меня могут быть неприятности?
- Ну, что вы! Просто проверим ваши показания. Ясно, Люка?
И показания подтвердились полностью, вплоть до скандалов, которые Ольга
закатывала бедняге Трамбле всякий раз, когда он приходил к ней, потому что
характер был у нее собачий.
В течение ночи и части следующего дня Мегрэ обыскал в доме на
Привокзальной набережной все уголки и закоулки, но так ничего и не нашел.
Не без сожаления покинул он этот дом, где провел столько часов как бы
наедине со своим "беднягой" и близко заглянул в его жизнь. Мегрэ приказал
установить за домом круглосуточное тайное наблюдение, для чего поблизости
должны были дежурить несколько полицейских инспекторов.
- Что-нибудь это нам все-таки даст, - сказал он начальнику сыскной
полиции. - Возможно, потребуется какое-то время, но я думаю, что в конце
концов результат будет положительный.
Проверили, нет ли какого-нибудь подозрительного дружка у Франсины. Была
организована слежка за Ольгой. Велось наблюдение за оборванцами с
Привокзальной набережной.
Из банков на запросы пришли отрицательные ответы, точно так же, как и
от нотариусов. Отправили телеграмму в Канталь, и можно было, видимо, считать
установленным, что никакого наследства Трамбле не получал.
По-прежнему стояла жара. Трамбле похоронили. Его жена и дети готовились
к отъезду в провинцию, потому что теперь средства не позволяли им жить в
Париже.
Известна была жизнь Трамбле с улицы Де-Дам, известна была жизнь Трамбле
с Привокзальной набережной и его жизнь с Ольгой... Был известен любитель
рыбной ловли, канареек и приключенческих романов...
О там, что можно было бы назвать четвертой жизнью Трамбле, рассказал
официант одного из парижских кафе. Человек этот явился однажды утром на
набережную Орфевр и попросил, чтобы Мегрэ его принял.
- Извините, что я не пришел к вам раньше, но я все лето работал в
Сабль-д'0лонн... Когда я увидел в газете эту фотографию, я собрался было
написать вам, но потом как-то вылетело из головы. Я почти уверен, что это
тот самый господин, который приходил играть на бильярде к нам в кафе: это на
углу бульвара Сен- Жермен и улицы Сены.
- Но у него, разумеется, был партнер?
- Да, конечно... С ним приходил еще один, такой худой, длинный, с
рыжими волосами, с усиками. Трамбле звал его Теодором, они были на "ты".

Приходили они ежедневно и всегда в одно время, часов около четырех, уходили
около шести... Теодор пил аперитивы. В отличие от него Трамбле к спиртному
не притрагивался.
В большом городе человек пришел, ушел - и нет его, однако через
некоторое время здесь ли, в другом ли месте, но след его непременно
обнаруживается. Следы Трамбле отыскались у продавца птиц с Луврской
набережной и в подозрительном отеле на улице Лепик.
А теперь еще оказывалось, что он вместе с каким-то рыжеволосым верзилой
много лет подряд ходил в скромное кафе на бульваре Сен-Жермен.
- Когда вы его видели в последний раз?
- Я уже больше года, как ушел с того места...
Торанс, Жанвье, Люка и другие инспекторы отправились в поход по всем
парижским кафе и ресторанчикам, где есть бильярды, и недалеко от Нового
моста им удалось напасть на след обоих приятелей - в течение нескольких
месяцев они ходили сюда играть в бильярд.
Однако все сведения о Теодоре ограничивались тем, что он сильно пьет и
каждый раз, приложившись к стаканчику, машинально вытирает усы тыльной
стороною ладони.
- Человек скромного достатка, одет скорей даже бедно... Платил всегда
Трамбле.
Полиция разыскивала Теодора в течение нескольких недель, но он
оставался неуловим. И вот однажды Мегрэ пришла в голову мысль заглянуть в
контору фирмы "Куврэр и Бельшас".
Принял его мосье Мовр.
- Теодор? Да, один Теодор у нас действительно служил, только очень
давно... Погодите... Он ушел от нас лет двенадцать назад... Я уверен, что он
был знаком с мосье Трамбле... Этот Теодор - я могу выяснить его фамилию по
картотеке - служил у нас рассыльным, и мы уволили его за постоянное пьянство
и за то, что, напившись, он держал себя с недопустимой развязностью...
Фамилию выяснили - Балар. Теодор Балар. Однако в меблированных комнатах
Парижа и предместий никакого Балара обнаружить не удалось.
Еще один туманный след: лет пять назад некий Теодор Балар несколько
недель работал при карусели в балаганах на Монмартре. В один из вечеров,
напившись пьяным, он сломал себе руку, с тех пор его там больше не видели.
Этот человек и субъект с пневматическим ружьем из отеля "Эксельсиор",
несомненно, одно и то же лицо...
Какой случай свел его снова с кассиром фирмы, где сам он служил
всего-навсего рассыльным?.. Как бы то ни было, эти два человека регулярно
встречались и играли в бильярд.
Быть может, Теодор проник в тайну своего приятеля? Или догадался, что в
доме на Привокзальной набережной спрятаны деньги? А может быть, друзья
поссорились?
- Продолжайте наблюдение за набережной...
И наблюдение продолжалось. Вскоре в сыскной полиции появилась дежурная
шуточка:
- Что ты сегодня вечером делаешь?
- Стерегу канареек...
Но именно это и привело к успеху. Однажды ночью в дом забрался
долговязый худой человек с рыжеватыми усами и висевшей, как плеть, рукой. Он
был похож на нищего калеку.
Толстяк Торанс бросился на него сзади, и тот стал умолять, чтобы его не
трогали.
Беднягой был Трамбле, беднягой оказался и его убийца. На Теодора жалко
было смотреть. Он, видимо, уже несколько дней ничего не ел и, не имея
приюта, скитался по улицам и набережным.
Он догадывался, конечно, что за домом следят, поэтому он так долго и не
решался в него проникнуть, однако под конец не выдержал.
- Тем хуже! - проговорил он со вздохом. - Ну да уж лучше так... Есть
хочется, больше не мог...
В два часа ночи он все еще сидел у Мегрэ в кабинете, поглощая стоявшие
перед ним бутерброды и пиво, и с готовностью отвечал на все вопросы, какие
ему задавали.
- Я, конечно, сволочь, сам знаю. А вот вы не знаете, как этот Морис
скрытничал и юлил... Ведь ни разу не проговорился, что у него здесь на
набережной дом есть... Не доверял... Играть со мной в бильярд - это
пожалуйста, а насчет остального, тут он признавал только свои "козыри"...
Это вам как покажется?.. Случалось, брал я у него денег взаймы, по мелочи,
конечно, так вы бы видели, как из него приходилось вытягивать...
Может, я и погорячился, это верно... Я сидел без гроша... Надо было
платить хозяйке за комнату... Тут он мне и сказал, что это в последний раз,
что дураков, мол, нету и, кроме того, бильярд ему уже надоел...
В общем, выставил меня, точно лакея какого-нибудь...
Вот тогда я его и выследил, понял, какую он жизнь ведет, - и догадался,
что здесь в доме непременно припрятаны деньги...
- И для начала вы решили его убить... - буркнул Мегрэ, затягиваясь
трубкой.

- Это только показывает, что я не из корысти так поступил, а потому,
что он меня обидел... Иначе я просто пошел бы на набережную, когда его там
не было...
Не меньше десяти раз обыскивали пресловутый дом самые опытные эксперты,
и лишь когда год спустя его продали и никто не вспоминал уже об убийстве
Трамбле, деньги, наконец, нашлись.
И спрятаны они были не где-нибудь в стене или под паркетом, а
просто-напросто лежали укромно в заброшенном чуланчике на втором этаже.
... Это был клеенчатый, туго набитый ассигнациями пакет, в котором
оказалось больше двух с половиной миллионов франков.
Услышав эту цифру, Мегрэ сделал быстрый подсчет - и все понял. Он сел в
такси и вышел у павильона Флоры.
- У вас имеется список лиц, получавших выигрыши Национальной лотереи?
- Полного списка нет, некоторые желают сохранить свой выигрыш в тайне -
закон предоставляет им такое право... Вот, например, семь лет назад...
Это был Трамбле. Он выиграл три миллиона. Он унес их с собой, крепко
зажав под мышкой пакет с ассигнациями. И он никогда и никому не сболтнул о
них ни словечка, этот не выносивший шума Трамбле, которому выигрыш открыл
доступ к маленьким, но прежде недоступным для него радостям.
"Бедняков не убивают..."
И все же он был всего лишь бедняк, бедняк, убитый у себя на постели,
где он сидел в нижнем белье и чесал на сон грядущий свои больные подошвы.
Жорж Сименон.
Трубка Мегрэ.
Перевел О. Широков.
OCR Красно

Глава 1

ДОМ, ГДЕ ВЕЩИ ДВИГАЮТСЯ САМИ
Мегрэ вздохнул. Он был в кабинете шефа, и в его вздохе прозвучали усталость и
удовлетворение: так вздыхают грузные мужчины на исходе жаркого июльского дня.
Привычным жестом он вытащил часы из жилетного кармана: половина восьмого; взял
свои папки со стола красного дерева. Обитая кожей дверь закрылась за ним, и он
прошел через приемную. Все здесь было знакомо: и пустые красные кресла для
посетителей, и старый привратник за стеклянной перегородкой, и длинный коридор
Сыскной полиции, освещенный лучами заходящего солнца.
Он вошел в свой кабинет и сразу же почувствовал устоявшийся запах табака, хотя
окна, выходившие на Набережную Орфевр, были раскрыты настежь. Положив бумаги на
край стола, он выбил еще теплую трубку о подоконник и сел за стол; рука его
машинально потянулась за другой трубкой, которая обычно лежала справа от него.
Но трубки на месте не оказалось.
Всегда у него было три трубки. Одна из них, пенковая, лежала у пепельницы. А
самая любимая, та, которую он выкуривал охотнее всего,- большая, чуть изогнутая
вересковая трубка, подаренная ему женой десять лет назад ко дню рождения,-
исчезла,
Удивившись, он пошарил по карманам. Поискал на камине из черного мрамора. Он не
тревожился. Ничего особенного не было в том, что ему не сразу удалось найти одну
из своих трубок. Снова оглядел кабинет, открыл дверцу стенного шкафа, куда был
втиснут старомодный умывальник с эмалированной раковиной.
Искал он, как и все мужчины, бестолково: ведь после обеда он уже не открывал
этот шкаф, а когда ему позвонил судья Комельо, было шесть часов и во рту он
держал ту самую трубку.
Он позвонил привратнику:
- Скажите, Эмиль, кто-нибудь входил в мой кабинет, пока я был у шефа?
- Никто не входил, господин комиссар.
Снова похлопал по карманам пиджака и брюк. Его раздражало это бессмысленное
топтание на месте, он даже вспотел от досады, как это бывает с толстяками.
Он заглянул в комнату инспекторов-там никого не было. Ему уже приходилось терять
свои трубки. Опустевшее помещение Сыскной полиции на Набережной Орфевр выглядело
необычно и, если так можно сказать, уютно, будто наступило время отпусков.
Постучал к шефу. Тот только что вышел. Он все же заглянул к нему, хотя знал
заранее, что трубки там нет, ибо около шести, когда он зашел поговорить о делах
и своем предстоящем отъезде в деревню, курил другую трубку.
Без двадцати восемь. А в восемь он обещал быть дома, на бульваре Ришар-Ленуар:
сегодня они пригласили свояченицу с мужем. Дай бог памяти, что же он должен
купить по дороге?.. Кажется, фрукты. Совершенно верно. Жена просила принести
персики.
Вечер был душный, и, шагая по улице, он продолжал думать о трубке. Странное
дело: это пустяковое, но необъяснимое происшествие помимо воли беспокоило его.
Он купил персики. Придя домой, чмокнул в щеку свояченицу, которая располнела еще
больше. Налил гостям аперитив. Именно сейчас ему особенно захотелось подержать
во рту свою любимую трубку.

- Много работы?
- Да нет, все спокойно.
Такие времена бывали и раньше. Двое его коллег находились в отпуске. Третий
позвонил утром и сказал, что два дня не будет на службе: к нему нагрянули
родственники из провинции.
- Ты чем-то озабочен, Мегрэ?-заметила жена за ужином.
У него не хватило духу признаться, что его беспокоит исчезновение трубки.
Действительно, ерунда какая-то. Не могло же это всерьез волновать его...
Да, тогда было около двух часов. Он сидел у себя в кабинете, к нему зашел Люка и
доложил о недавнем ограблении. После этого, сняв пиджак и ослабив галстук, Мегрэ
неторопливо написал рапорт по поводу одного самоубийства, которое приняли было
за убийство. Он курил свою большую трубку. Затем привели Жежена, мелкого
сутенера с Монмартра...
Разлили по рюмкам ликер. Женщины болтали о кулинарии. Свояк рассеянно слушал,
покуривая сигару. Из раскрытого окна доносился шум с бульвара Ришар-Ленуар...
После обеда Мегрэ не выходил из кабинета, даже не выпил обычную кружку пива в
ресторане на площади Дофин.
Впрочем, позвольте-ка, приходила ведь какая-то женщина... Как же ее звали? Руа
или Леруа. Она явилась сама, без вызова.
Эмиль тогда доложил:
- К вам женщина с сыном.
- Что там у нее?
- Не желает говорить. Требует пропустить ее к шефу.
- Впусти ее.
Совершенно случайно у него выдалось свободное время, иначе бы он ее не принял.
Да и разговору с ней он придал так мало значения, что сейчас с трудом припоминал
детали...
Свояченица и свояк распрощались. Прибирая квартиру, жена заметила ему:
- Ты был не слишком-то разговорчив сегодня. Что-нибудь случилось?
Нет, как раз напротив. Все было в порядке, за исключением разве трубки.
Смеркалось. Сняв пиджак, Мегрэ облокотился о подоконник.
...Та женщина - пожалуй, все-таки госпожа Леруа - села прямо против него, вид у
нее был несколько чопорный, что свойственно людям, старающимся держаться с
достоинством. Ей было около сорока пяти, она принадлежала к той породе женщин,
которые, старея, словно высыхают.
- Я пришла к вам, мосье начальник...
- Начальника сейчас нет. Я комиссар Мегрэ.
Вот и припомнилась деталь. Она наверняка была оскорблена тем обстоятельством,
что ее не принял лично начальник Сыскной полиции; она недовольно махнула рукой,
словно бы говоря:
"Что поделаешь, кому-то ведь я должна изложить свое дело".
Юноша, на которого Мегрэ поначалу не обратил внимания, встрепенулся, глаза его
заблестели, и он с жадным любопытством принялся рассматривать комиссара...
- Ты не ложишься, Мегрэ?-спросила госпожа Мегрэ, укладываясь в постель.
- Сейчас.
Так... Теперь нужно припомнить, что рассказывала эта женщина. До чего же она
была болтлива! И назойлива! Обычно так говорят люди, которые придают значение
каждому своему слову и опасаются, что их не примут всерьез. Особенно это
свойственно женщинам под пятьдесят...
- Вдвоем с сыном мы живем неподалеку от...
Мегрэ слушал ее рассеянно.
Она вдова. Так. Овдовела лет пять или шесть назад. Мегрэ забыл. Во всяком
случае, давно, ибо сокрушалась, что ей одной трудно воспитывать сына.
- Я всем жертвовала ради него, мосье комиссар. Ну разве можно внимательно
выслушивать то, что повторяют все женщины примерно такого же возраста при таких
же обстоятельствах, повторяют гордо и смиренно... Что-то еще было связано с ее
вдовством. Что же именно? Ах, да...
Она сказала:
- Мой муж был кадровым офицером. Но сын поправил ее:
- Унтер-офицером, мама. Он служил интендантом в Венсенне.
- Нет уж, извини... Раз я говорю офицером, значит, знаю, что говорю. Если бы он
не умер, если бы он не убил себя, работая всегда за других, он непременно и
своевременно стал бы офицером. Ведь он...
Припоминая этот разговор, Мегрэ не забывал о трубке. Напротив, он старался
восстановить все подробности разговора. Например, он уверен, что слово "Венсенн"
так или иначе связано с трубкой: ведь он курил именно ее, когда прозвучало это
слово. Кстати, позже речь о Венсенне уже не заходила.
- А где вы живете?
Сейчас он не мог припомнить название набережной, но это где-то в Шарантоне,
сразу же за набережной Берси. Порывшись в памяти, он мысленно представил себе
широкую набережную, вдоль которой тянулись склады, а у берега стояли баржи.
- У нас небольшой двухэтажный домик как раз между кафе на углу улицы и доходным
домом.
Юноша сидел в углу кабинета и держал на коленях соломенную шляпу. Ну да, у него
была соломенная шляпа.

- Мой сын не хотел, чтобы я обращалась к вам, мосье начальник. Простите, мосье
комиссар... Но я ему возразила: "Ты ни в чем не провинился, поэтому..."
Какого цвета было у нее платье? Кажется, черное, с лиловым отливом. Такие платья
носят женщины в возрасте, претендующие на элегантность. Замысловатая шляпа,
вероятно не раз переделанная. Темные нитяные перчатки. Она с удовольствием
слушала себя и речь свою начинала так:
"Вообразите себе, что..."
- Или же:
"Всем, конечно, известно, что..."
Перед ее приходом Мегрэ надел пиджак и теперь изнывал от жары, его клонило ко
сну. Ну и наказание! Он жалел, что сразу же не направил ее в комнату
инспекторов.
- Возвращаясь домой, я уже не раз замечала, что кто-то побывал там в мое
отсутствие.
- Вы живете вдвоем с сыном?
- Да. И сначала я даже подумала, что это он. Однако это происходило в те часы,
когда сын бывал занят на работе.
Мегрэ взглянул на юношу. Тому, казалось, не нравился этот разговор. Еще один
тип, также хорошо ему знакомый. Худой, рыжеватый верзила лет семнадцати, на лице
прыщи и веснушки.
Замкнутый? Возможно. Мамаша чуть позже сама сказала о его недостатках,-есть
люди, которые любят чернить своих близких. Во всяком случае, застенчивый. И
скрытный. Он сидел, упорно уставившись в ковер. Но как только никто не смотрел
на него, метал взгляды на Мегрэ.
Парню было явно не по себе. Он, конечно, злился на мать, что она обратилась в
полицию. Быть может, он немного стыдился ее манерности, ее многословия.
- Чем занимается ваш сын?
- Он парикмахер.
Юноша заметил с досадой:
- У моего дядюшки парикмахерская в Ипоре, и вот мама решила во что бы то ни
стало...
- Разве стыдно быть парикмахером? Я хочу сказать, мосье комиссар, что во время
работы он не смог бы улизнуть из парикмахерской. Она на площади Республики. Я
сама зто проверила.
- Значит, подумав, что в ваше отсутствие сын приходит домой, вы следили за ним?
- Да, мосье комиссар. Но никого конкретно я не подозреваю,- просто мне хорошо
известно, что мужчины способны на все.
- Что же ваш сын мог делать в доме в ваше отсутствие?
- Ума не приложу.
- Д почему вы уверены, что кто-то бывает в вашем доме?
- О! Это сразу же чувствуется, мосье комиссар. Едва открыв дверь, я могу
сказать...
Что ж, не слишком научно, зато вполне убедительно. Мегрэ сам замечал такое.
- Ну, а еще?
- Да всякие мелочи. Платяной шкаф, например, я никогда не запираю, а его дверца
оказалась как-то запертой на ключ.
- Вы держите в шкафу какие-нибудь ценности?
- Там у меня одежда, постельное белье, кое-какие семейные сувениры. Но ничего не
пропало. И в подвале кто-то также передвинул один из ящиков.
- А что в нем было?
— Стеклянные банки. Пустые.
- Словом, ничего у вас не пропало?
- Нет как будто.
- С каких же пор вам кажется, что к вам в дом кто-то наведывается?
- Да уже месяца три. Но все это мне не кажется, я уверена в этом.
- Сколько раз, по-вашему, проникали к вам?
- Всего раз десять... После первого раза не приходили долго. Что-то около трех
недель. А может, я не замечала. Потом приходили два раза подряд. Затем опять
никого не было недели три или даже больше. Но последние дни визиты следуют один
за другим. Позавчера, например, когда была гроза, я увидела на полу мокрые
следы.
- Мужские или женские?
- Скорее мужские, однако я не уверена.
- И все же ваш сын не хотел, чтобы вы обращались в полицию?
- Вот именно, мосье комиссар. Как раз этого я и не могу понять. Он ведь тоже
видел следы.
- Вы видели следы, молодой человек? Тот, насупившись, предпочел не отвечать.
Означало ли это, что мамаша его преувеличивает или что она не совсем в своем
уме? Как знать?
- Вам известно, каким путем незнакомец или незнакомцы проникают в ваш дом?
- Должно быть, через дверь. Окна я никогда не оставляю открытыми. А чтобы
пробраться со двора, надо перелезть через высокую стену и пройти соседними
дворами.

- Вы обнаружили какие-нибудь следы на замке?
- Ни царапинки. Я даже осмотрела его сквозь увеличительное стекло, оставшееся от
мужа.
- Есть еще у кого-нибудь ключ от вашего дома?
- Ни у кого. Он мог быть у моей дочери (юноша заерзал на стуле), но она живет в
Орлеане с мужем и двумя детьми.
- У вас с ней хорошие отношения?
- Я всегда говорила, что ей не следовало выходить замуж за это ничтожество.
Кроме того, мы не видимся...
- Вас часто не бывает дома? Вы же сказали, что вы вдова. Вероятно, пенсия,
которую вы получаете от армии, невелика...
- Я работаю,- скромно, но с достоинством ответила она. Поначалу, то есть сразу
же после смерти мужа, у меня в доме были жильцы. Двое. Но мужчины слишком
большие грязнули. Видели бы вы, во что они превратили комнаты!
С этого момента Мегрэ уже не слушал ее, и тем не менее ему теперь отчетливо
вспоминались не только ее слова, но даже интонация, с какой они были
произнесены.
- Уже год я служу компаньонкой у мадам Лальман.
Это весьма достойная дама, мать врача. Мы скорее приятельницы, вы понимаете?
Говоря по правде, Мегрэ совершенно не интересовала эта история. Возможно, перед
ним была одержимая. Во всяком случае, она несомненно принадлежала к той
категории людей, которые вынуждают вас напрасно тратить время. И тут вошел шеф,
вернее, он заглянул в кабинет и по виду посетителей сразу определил, что дело
пустяковое.
- Можно вас на минутку, Мегрэ?
Они вышли в соседний кабинет и с десяток минут толковали о разрешении на арест,
только что полученном по телеграфу из Дижона.
- Торанс займется этим делом,-сказал Мегрэ. В это время во рту у него была
трубка, но не та-самая любимая, а другая. Любимую он, вероятнее всего, положил
на стол незадолго перед тем, как ему позвонил судья Комельо. Но в то время он не
задумывался над этим.
Он вернулся в кабинет и, став перед окном, заложил руки за спину.
- В общем, у вас ничего не украли, мадам?
- Надеюсь.
- Стало быть, вы не намерены заявить о краже?
- Этого я не могу сделать, поскольку...
- Вам просто кажется, что последние месяцы и особенно последние дни кто-то
проникает к вам в дом. Верно?
- Как-то раз даже ночью.
- Вы кого-нибудь видели?
- Я слышала.
- Что же вы слышали?
- На кухне упала чашка и разбилась. Я сразу же спустилась вниз.
- Вы были вооружены?
- Нет. Я не боялась.
- Там никого не было?
- Там уже никого не было.
- Кошки у вас нет?
- Ни кошки, ни собаки. От животных всегда грязь.
- Пролезть к вам кошка не могла? Юноша на стуле терзался все больше.
- Мама, ты злоупотребляешь терпением комиссара Мегрэ!
- Итак, мадам, вы не знаете, кто бы мог проникнуть к вам и не имеете ни
малейшего представления о том, что могли бы искать в вашем доме?
- Понятия не имею. Мы всегда были честными людьми и...
- Если вам нужен мой совет - смените замок. Тогда и посмотрим, будут ли
продолжаться таинственные визиты.
- А как же полиция?
Но он уже выпроваживал их. Шеф ждал его в своем кабинете.
- На всякий случай я пришлю к вам завтра одного из моих сотрудников. Можно
установить наблюдение за вашим домом. Но помимо этого, право, я не
представляю...
- Когда он придет?
- Вы говорили, что по утрам бываете дома.
- Да. Разве что выйду в магазин.
- Десять часов вас устроит? Значит, завтра в десять часов. До свидания, мадам.
До свидания, молодой человек.
Мегрэ нажал кнопку звонка. Вошел Люка.
- Это ты?.. Завтра к десяти утра пойдешь по этому адресу. Узнай, в чем там дело.
У него, правда, не было уверенности, что поступает он правильно. Полицейская
префектура, как и редакции газет, притягивают к себе маньяков и помешанных...
...И теперь, ощущая ночную сырость у раскрытого окна, Мегрэ проворчал, вспоминая
этот разговор:
- Негодный мальчишка!
Без сомнения, это он стащил трубку со стола. Утром Мегрэ проснулся не в духе,
встал, как говорится, с левой ноги. К тому же небо было затянуто тучами и
начинало парить.

До Набережной Орфевр он добрался пешком и дважды машинально шарил в кармане,
пытаясь найти любимую трубку. Тяжело вздохнув, он поднялся по пыльной лестнице.
Эмиль встретил его словами:
- Вас ждут, мосье комиссар.
Заглянув в зал ожидания, он увидел госпожу Леруа.
Сидя на краешке обитого зеленым бархатом стула, она была готова в любое
мгновение вскочить. Заметив его, она ринулась к нему навстречу. Вид у нее был
чрезвычайно возбужденный и встревоженный. Вцепившись в лацканы его пиджака, она
воскликнула:
- Что я вам говорила? Они снова приходили этой ночью. Мой сын исчез! Теперь-то
вы мне верите? Ах, я сразу почувствовала, что вы принимаете меня за сумасшедшую.
Не так уж я глупа. Вот полюбуйтесь...
Судорожно порывшись в сумке, она вытащила носовой платок с голубой каемкой и
торжествующе помахала им:
- Вот... Разве это не доказательство? У меня в доме нет платков с голубой
каемкой. А этот я нашла в кухне у стола. И это еще не все!
Мегрэ мрачно оглядел коридор, где царило утреннее оживление. На них стали уже
оборачиваться.
- Пройдемте со мной, мадам, - вздохнул он. Экая досада! Он так и предчувствовал,
что она снова заявится. Он толкнул дверь своего кабинета, повесил шляпу на
обычное место.
- Садитесь. Слушаю вас. Вы говорите, что ваш сын?..
- Этой ночью мой сын исчез, и теперь один бог знает, где он и что с ним!

Глава 2

ДОМАШНИЕ ТУФЛИ ЖОЗЕФА
Трудно было понять, что именно думала эта женщина о судьбе собственного сына.
Только что она причитала, заливаясь слезами:
- Я уверена, что они убили его. А вы тем временем ничего не сделали! Разумеется,
вы приняли меня за сумасшедшую! И вот он убит! А я теперь осталась одна, совсем
одна, без всякой поддержки!..
Теперь же, в такси, катившем под кронами деревьев на набережной Берси, так
похожей на деревенскую аллею, лицо ее прояснилось и глаза снова заблестели.
Мегрэ сидел рядом с ней на заднем сиденье, Люка - с шофером. На противоположном
берегу Сены виднелись заводские трубы. А на этом тянулись склады, доходные дома,
теснились невзрачные постройки, сооруженные еще в то время, когда здесь была
сельская местность.
Мадам Руа, нет - Леруа, заерзав, постучала по стеклу:
- Приехали. Простите за беспорядок в доме. Понятно, что сегодня я не принималась
за уборку.
Она поискала ключ в сумке. Дверь была темно-коричневая, стены - бурые. Мегрэ тем
временем успел осмотреть замок; следов взлома не было.
- Входите, прошу вас. Вы, наверное, осмотрите все комнаты. Пожалуйста, вот
осколки чашки, они на том самом месте, где я их нашла в тот день.
Она не преувеличивала, утверждая, что у нее идеальная чистота. Нигде ни пылинки.
Везде порядок. Но, боже, как все это уныло выглядело! Более того - убого. Узкий
коридор, стены снизу коричневые, вверху - темно-желтые. Коричневые двери. Обои,
наклеенные по меньшей мере лет двадцать назад, давным-давно потеряли свой
первоначальный цвет.
Хозяйка тараторила без умолку:
- Меня особенно удивляет, что я ничего не слышала, хотя сплю очень чутко. А эту
ночь я спала как убитая... Он взглянул на нее.
- Вы полагаете, что вам подсыпали снотворного?
- Нет, этого не может быть! Он бы не посмел! Да и зачем? Для чего бы это ему
понадобилось?
Неужели она готова снова распалиться? Она металась словно угорелая, то обвиняя
сына, то причитая по нем. Мегрэ же, напротив, был вял и медлителен и словно
воплощал собой саму неподвижность. Подобно губке, он впитывал в себя все
происходящее.
Женщина не отходила от него ни на шаг, следила за каждым его жестом, взглядом,
подозрительно всматривалась в него, стараясь догадаться, о чем он думаем.
Люка также наблюдал за начальником, сбитый с толку этим следствием, которое
представлялось ему даже не смешной, а просто глупой затеей.
- Столовая направо, в другом конце коридора. Но когда мы бываем одни - а мы
почти всегда одни, - мы едим на кухне.
Она бы крайне удивилась и даже возмутилась, узнав, что Мегрэ машинально ищет
здесь свою трубку. Он стал подниматься по узкой скрипучей и шаткой лестнице. Она
последовала за ним, поясняя по дороге, - ее прямо распирала потребность давать
пояснения!
- Жозеф занимал комнату слева... Боже мой! Я сказала - занимал, словно уж он...
- Вы ни к чему здесь не притрагивались?
- Нет, ни к чему, клянусь вам. Постель, как видите, приготовлена, но, ручаюсь,
он не спал на ней... Комиссар приоткрыл дверцу шкафа.
- Все его вещи на месте?
- В том-то и дело, что чет. Если бы в комнате были все его вещи, то костюм и
рубашка лежали бы на стуле...

Возможно, юноша, услышав ночью шум, спустился в кухню, и там на него напал
таинственный гость или гости?
- Вчера вечером вы видели его в постели?
- На ночь я всегда целую его. И вчера пришла, как обычно. Он был уже раздет. Его
вещи были сложены на стуле. Ну, а ключ... - Видимо, у нее мелькнула какая-то
мысль, и она вновь принялась объяснять: - Видите ли, снизу я всегда ухожу
последней и двери сама закрываю на ключ. А ключ держу у себя в комнате, под
подушкой, чтобы...
- Значит, сегодня утром ключ был на месте?
- Да, мосье комиссар. Я сразу об этом как-то не подумала, но потом вспомнила.
Значит, он не собирался убегать, как вы думаете?
- Минутку. Стало быть, ваш сын лег спать. Затем встал и оделся.
- Смотрите-ка, на полу его галстук! Он не повязал галстук!
- А где его башмаки?
Она живо обернулась в угол комнаты, где стояли две пары сильно поношенных
штиблет.
- И башмаки здесь. Он ушел в домашних туфлях. Мегрэ по-прежнему искал трубку и
нигде ее не находил. Впрочем, теперь он уже и сам точно не знал, что ищет. На
всякий случай он осмотрел убогую комнату юноши. В шкафу висел синий костюм, его
"выходной костюм", который он надевал только по воскресеньям, несколько рубашек,
заношенных, не раз чиненных, и стояла пара лакированных туфель.
Валялась начатая пачка сигарет.
- Ваш сын не курил трубку?
- Что вы, я бы не позволила ему, в его-то возрасте! Впрочем, недели две назад он
принес домой маленькую трубку, какими торгуют на ярмарках. Так я у него вырвала
ее и бросила в печь.
Мегрэ вздохнул и перешел в комнату госпожи Леруа, которая продолжала причитать:
- Вы уж не обессудьте, я не успела убрать свою постель.
Она была назойлива до тошноты.
- Наверху у нас мансарда,-мы спали там первые месяцы после смерти мужа, когда у
меня были жильцы... Ведь он не надел ни башмаков, ни галстука. Что вы скажете на
это?
И Мегрэ раздраженно бросил:
- Я ничего не знаю, мадам!

---

Уже два часа Люка обшаривал весь дом, заглядывал во все закоулки, и всюду за ним
следовала госпожа Леруа, голос которой не умолкал ни на минуту:
- Смотрите - вот этот ящик был как-то выдвинут. Тогда переворошили стопку белья
на верхней полке...
За окном палило солнце, его густые жаркие лучи походили на расплавленный мед. Но
в доме было сумрачно. Мегрэ совсем изнемог от усталости - ему уже не хватало сил
поспевать за своими спутниками.
Уезжая из префектуры, он поручил одному из инспекторов позвонить в Орлеан и
выяснить, приезжала ли последнее время в Париж замужняя дочь мадам Леруа. Едва
ли это могло стать зацепкой... А если Жозеф тайком от матери сделал себе ключ?
Значит, в таком случае, он намеревался сбежать этой ночью... Почему же он не
надел галстук и тем более ботинки?
Мегрэ теперь точно знал, как выглядели его пресловутые домашние туфли. В целях
экономии госпожа Леруа сшила их сама из старых лоскутков. А подметки вырезала из
войлока.
Здесь царила бедность, и она была особенно мучительной и невыносимой, поскольку
в ней не хотели признаваться.
Ну, а прежние жильцы? Госпожа Леруа рассказала ему о них. Первым по объявлению,
выставленному в окне, пришел старый холостяк, служащий фирмы "Сустель".
- Достойный и хорошо воспитанный человек, мосье комиссар, если можно назвать
воспитанным человека, который выбивает свою трубку где попало. К тому же у него
была мания вставать по ночам - он спускался вниз и пил травяной настой. И все же
он был человек образованный.
Вторую комнату вначале занимал каменщик или, как она его величала, подрядчик.
Каменщик ухаживал за ней и твердо намерен был жениться.
- Он постоянно говорил мне о своих сбережениях, о домике в Монлюсоне, куда хотел
увезти меня, когда мы поженимся. Заметьте, я ни в чем не могла упрекнуть его...
Но - увы! - каменщик все же съехал, видимо разочарованный. Его место занял некий
Блюстейн.
- Иностранец. По-французски говорил хорошо, хотя и с легким акцентом. Он служил
коммивояжером и ночевал лишь раз или два в неделю.
- У ваших жильцов был ключ?
- Нет, мосье комиссар. В то время я всегда бывала дома. А если куда выходила,
ключ прятала за водосточной трубой, и они знали, где его найти. Как-то раз мосье
Блюстейн исчез на целую неделю...
- Вас он ни о чем не предупреждал?
- Нет. И все-таки он тоже был хорошо воспитанный человек...
Возле швейной машины в углу столовой лежало несколько книг. Мегрэ небрежно
полистал их. Все это были дешевые издания. Главным образом приключенческие
романы. На полях книг часто попадались монограммы, выведенные то карандашом, то
чернилами: "Ж" и "М".

Причем "М" почти всегда намного больше и выписано старательнее, чем "Ж".
- Вы знаете кого-нибудь, чье имя начиналось бы с буквы "М", мадам Леруа? -
крикнул он в сторону лестничной клетки.
- "М"? Нет, что-то не припоминаю. Впрочем, кузину моего мужа звали Марселла, но
она скончалась от родов в Иссудене.
Был уже полдень, когда Люка и Мегрэ вышли на улицу.
- Что-нибудь выпьем, патрон?
Они вошли в маленькое бистро под красной вывеской на углу улицы и уселись за
столик. Оба были в прескверном настроении; Люка выглядел особенно мрачным.
- Ну и дыра, - вздохнул он. - Кстати, я нашел любовную записку. Отгадайте где? В
пачке сигарет этого парня. Должно быть, он до смерти боялся матери.
Это была действительно любовная записка:
Мой дорогой Жозеф,
ты меня так расстроил вчера, сказав мне, что я тебя презираю и никогда не выйду
замуж за такого человека, как ты. Ты ведь хорошо знаешь, что я люблю тебя так
же, как ты меня. Я верю, что ты непременно многого добьешься в жизни. Но, прошу
тебя, не жди меня больше так близко от магазина. Тебя заметили, и мадам Роза уже
что-то подозревает. Впредь жди меня у метро, но только не завтра, потому что за
мной зайдет мама и мы пойдем к зубному врачу. Прошу тебя, ничего больше не
выдумывай. Нежно целую тебя и люблю.
Матильда.
- Так вот что! -воскликнул Мегрэ, перебирая записи в своем бумажнике.
- Что такое?
- "Ж" и "М". Что поделаешь-такова жизнь! Так это начинается, а кончится в
маленьком домишке, где будут царить одиночество и покорность судьбе. Как только
я подумаю, что этот негодник стащил у меня трубку...
- Вы и впрямь полагаете, что у вас ее украли? Видно было, что Люка не верит
этому, как и всем басням матушки Леруа. Ему уже в зубах навязла вся эта история,
и он не понимал поведения начальника, который всерьез строил бог знает какие
догадки.
- Если бы он не стянул мою трубку...- начал Мегрэ.
- Ну и что? Что это доказывает?
- Тебе не понять. Я был бы спокойнее... Гарсон, сколько я вам должен?
Они ждали автобуса, глядя на безлюдную набережную. Было время обеда. Подъемные
краны замерли, протянув неподвижные руки к небу, а баржи, казалось, заснули...
В автобусе, не выпуская трубки изо рта, Мегрэ вдруг прыснул от смеха:
- Бедняга... Мне вспомнился этот унтер... Ты замечал, Люка, что на кладбищах
могилы вдов встречаются значительно чаще, чем могилы вдовцов? "Здесь покоится
такой-то и такой-то, скончавшийся в 1901 году". А ниже надпись посвежее: "Здесь
покоится такая-то, вдова такого-то, скончавшаяся в 1930 году". Разумеется, она
последовала за ним, но двадцать девять лет спустя!

---

Пока в полицейской картотеке разыскивали всех Блюстейнов, когда-либо имевших
дело с правосудием, Мегрэ занимался обычными текущими делами, Люка же большую
часть времени проводил в переулках около площади Республики.
Гроза так и не разразилась. А духота становилась все более невыносимой.
Свинцовое небо с фиолетовыми отсветами напоминало готовый прорваться фурункул.
Раз десять - не меньше - Мегрэ инстинктивно протягивал руку за пропавшей трубкой
и всякий раз ворчал:
- Проклятый мальчишка...
Дважды он осведомлялся по телефону:
- Нет новостей от Люка?
Не так уж сложно было опросить в парикмахерской сослуживцев Жозефа Леруа и таким
образом найти Матильду - ту, что писала ему записки.
Итак, сначала Жозеф стащил трубку Мегрэ. Затем тот же Жозеф, хотя и одетый, но в
домашних туфлях- если их можно назвать туфлями, - прошлой ночью исчез...
Мегрэ оторвался от чтения какого-то протокола, попросил телефонистку соединить
его с картотекой и с несвойственным для него нетерпением спросил:
- Ну, как дела с Блюстейнами?
- Ищем, мосье комиссар, - тут их целая куча, настоящих и мнимых. Во всяком
случае, пока еще не нашли никого, кто проживал бы в это время на набережной
Берси. Как только что-нибудь обнаружим, сразу же сообщим.
Наконец появился Люка. Он обливался потом.
- Все в порядке, шеф. Но это было не легко, уверяю вас. Наш Жозеф - престранный
тип... Он весьма неохотно посвящал других в свои секреты. Вообразите себе
длинный парикмахерский зал. Пятнадцать или двадцать кресел и столько же
мастеров. С утра до вечера толкучка... Люди входят, уходят... "Жозеф? - спросил
у меня хозяин. - Какой это Жозеф? Ах, да. Прыщавый. Ну и что? Что натворил этот
Жозеф?" Я спросил у него разрешения задать несколько вопросов его служащим. И
пока я переходил от кресла к креслу, все они хихикали, переглядывались. "Жозеф?
Нет, мы никогда не проводили время вместе. Он всегда уходил один. Была ли у него
девчонка? Возможно... Хотя с такой рожей..." Снова хихиканье: "Был ли он
откровенен? Чурбан-и тот откровеннее. Этот юный господин стыдился своей
профессии и не снисходул до нас - брадобреев..." Видите, шеф, в каком тоне они
разговаривали со мной. Хозяин уже начал ворчать, считая меня слишком назойливым.

Наконец я добрался до кассы. Кассирша, толстушка лет тридцати, томная и
сентиментальная на вид, прежде всего спросила меня: "Жозеф наделал глупостей?" -
"Да нет же, мадемуазель, напротив. Скажите, были у него знакомые девушки
где-нибудь в округе?"
- Нельзя ли покороче?-пробурчал Мегрэ.
- Охотно. Тем более, если вы намерены повидать малышку, сейчас самое время туда
отправиться. Короче, через эту кассиршу Жозеф получал записки от Матильды.
Найденная записка, вероятней всего, была написана позавчера. Обычно
мальчишка-рассыльный вбегал в парикмахерскую, совал записку кассирше и шептал:
"Для мосье Жозефа". К счастью, кассирша видела, как этот рассыльный входил в
галантерейный магазин на бульваре Бон-Нувель. Так я и нашел, наконец, Матильду.
- Ты ей что-нибудь сказал?
- Она даже не подозревает, что я ею занимаюсь. Просто я спросил у хозяина
магазина, есть ли у него служащая, по имени Матильда. Он показал мне ее за
прилавком и хотел было позвать. Я же попросил его ничего ей не говорить...
Сейчас половина шестого. Через полчаса магазины закрываются.

---

- Простите, мадемуазель...
- В чем дело, мосье?..
- Одно лишь слово.
- Оставьте меня в покое.
Миловидная девушка, она приняла Мегрэ за... Что ж, ничего не поделаешь.
- Полиция.
- Как? Что вам от меня нужно?
- Хочу кое-что выяснить о вашем Жозефе.
- О Жозефе? А что он сделал?
- Этого я не знаю, мадемуазель. Но мне хотелось бы узнать, где он сейчас. И тут
он спохватился:
"Черт возьми, оплошал..." Опростоволосился, как новичок. Ведь он заметил, кзк
она беспокойно оглядывалась. Не стоило заводить с ней разговор. Проще было
проследить за ней. Ведь у них свидание возле метро. Иначе она не замедлила бы
шаг и спокойно шла бы своей дорогой.
- Он, должно быть, на работе, как обычно.
- Нет, мадемуазель. И вам наверняка известно это лучше, чем мне.
- Что вы хотите этим сказать?
На Больших Бульварах было время "пик". Целые толпы людей устремлялись в метро и
исчезали под землей.
- Постоим здесь минутку, - сказал он, задерживая ее у входа.
Она заметно нервничала, озиралась по сторонам. Это была славная
восемнадцатилетняя девушка, с круглой мордашкой и апломбом маленькой парижанки.
- Как оы узнали обо мне?
- Это не имеет значения. Что вам известно о Жозефе?
- А что вам от него нужно, хотела бы я знать? Комиссар в свою очередь
разглядывал толпу, говоря себе, что Жозеф, увидев его с Матильдой, тут же
скроется.
- Не говорил ли ваш Жозеф, что жизнь его скоро переменится? Только не лгите.
- А зачем мне лгать? - Она закусила губку.
- Ну вот, вы задаете вопрос, чтобы выиграть время и придумать какую-нибудь
небылицу. Она топнула каблучком.
- А чем вы докажете, что вы действительно из полиции?
Он показал ей удостоверение.
- Признайтесь, Жозеф очень стыдился своего положения?
- Ну и что из этого?
- А то, что это мучило его, даже слишком.
- Возможно, он не хотел быть парикмахером - разве это преступление?
- Вы же знаете, что я имею в виду другое. Ему опротивел его дом, весь этот образ
жизни. Он стыдился даже своей матери. Верно же?
- Мне он этого никогда не говорил.
- Ко вы это чувствовал? Так вот, последнее время он должен был говорить вам о
предстоящей перемене в его жизни.
- Нет, не говорил.
- Давно ли вы знаете друг друга?
- Немного больше полугода. Мы познакомились зимой. Он зашел в магазин купить
бумажник. Я поняла, что он показался ему слишком дорогим, но он постеснялся
сказать мне об этом и все-таки купил бумажник. Вечером я заметила его перед
входом в магазин. Несколько дней он ходил следом за мной и не решался
заговорить.
- Вы где-нибудь бывали вместе?
- Чаще всего мы встречались после работы на несколько минут. Иногда он провожал
меня до станции метро "Шампионпе". Я там живу. По воскресеньям иногда ходили в
кино. Но редко, потому что мои родители...
- Вы никогда не были у него дома в отсутствие матери?
- Никогда. Клянусь вам. Как-то он показал мне свой дом издали, чтобы объяснить
мне...
- Что он очень несчастлив... Вот видите!

- Он сделал что-нибудь дурное?
- Да нет же, деточка! Он просто исчез. И надо его найти. Я рассчитываю на вашу
помощь, хотя, признаться, не слишком. Бесполезно спрашивать у вас, снимал ли он
где-нибудь комнату.
- Сразу видно, что вы его не знаете. У него никогда не было денег. Весь
заработок он отдавал матери, а того, что она ему оставляла, едва хватало на
сигареты.
Она покраснела.
- Когда мы ходили в кино, каждый из нас платил за свой билет. И однажды...
- Ну, продолжайте же...
- Боже мой, а почему бы и нет... В этом нет ничего плохого. Месяц назад мы
поехали вместе за город, и у него не хватило денег расплатиться за обед.
- Куда вы ездили?
- На Марну. Мы сошли с поезда в Шелле и погуляли между Марной и каналом.
- Благодарю вас, мадемуазель.
- Почему же его ищет полиция?
- К нам обратилась его мать. Не беспокойтесь, мадемуазель, и если узнаете
что-нибудь о нем раньше нас, сообщите немедленно.
Обернувшись, он увидел, как она нерешительно спускается по лестнице в метро.
В кабинете на Набережной Орфевр его ждало донесение.
"Некий Блюстейн Стефан, 35 лет, был убит 15 февраля 1919 года в Ницце в отелле
"Негреско", где он остановился за несколько дней до того. У Блюстейна бывало
много посетителей, часто поздно ночью. Он был убит выстрелом из пистолета
шестимиллиметрового калибра; оружие так и не было найдено. Проведенное следствие
не установило убийцу. Преступник обшарил все вещи, и наутро в комнате царил
неописуемый беспорядок.
Личность самого Блюстейна весьма подозрительна; попытки установить, откуда он
появился, ни к чему не привели. Выяснилось лишь, что в Ниццу он приехал скорым
поездом из Парижа. Сыскная полиция Ниццы несомненно располагает более полными
сведениями".
Дата убийства совпадала с днем исчезновения Блюстейна с набережной Берси, и
Мегрэ в который раз, привычно потянувшись за пропавшей трубкой, проворчал:
- Паршивец безмозглый!

Глава 3

ЧАСТНЫЙ РОЗЫСК
Попадаются иногда фразы, которые так ладно укладываются в ритм движения - ну
хотя бы поезда - и так прочно входят в сознание, что от них трудно отделаться.
Именно такая фраза неотвязно преследовала Мегрэ в стареньком громыхающем такси,
а ритм отбивали тяжелые капли дождя, стучавшие по мокрой крыше:
"Част-ный ро-зыск... Част-ный ро-зыск... Част-ный ро..."
Ведь, по сути дела, не было почти никаких оснований для того, чтобы тащиться по
темной дороге вместе с бледной девушкой, сидящей рядом, и милым исполнительным
Люка, подпрыгивающим на переднем сиденье. Обычно, когда женщина, подобная мадам
Леруа, отрывает вас от дел, ей даже не дают закончить ее причитаний.
"У вас ничего не украли, мадам? Вы не собираетесь подавать заявление? В таком
случае весьма сожалею, но..."
И даже если у нее пропал сын:
"Вы говорите, что он сбежал? Если мы станем разыскивать всех сбежавших из дому,
вся полиция будет заниматься лишь этим и нам еще не хватит людей!"
"Частный розыск по заявлению родственников" - вот как это называется. И
производится он лишь на средства тех, кто ходатайствует о розыске. Что же до
результатов...
Такси выехало за пределы Парижа и мчалось по шоссе. Зачем его понесло сюда? Ему
даже не возместят проезд на такси. И все это из-за трубки...
Гроза разразилась как раз в тот момент, когда он подошел к двери дома на
набережной Берси. Он позвонил и застал госпожу Леруа за обедом, который состоял
из хлеба, масла и копченой селедки. Несмотря на переживания, селедку она
попыталась спрятать.
- Вы узнаете этого человека?
Хотя и с удивлением, но не колеблясь, она ответила:
- Это мой бывший жилец, мосье Блюстейн. Странно, на фото он одет, словно...
Да, словно светский щеголь. В то время как на набережной Берси он был похож
скорее на бедняка.
- Что это значит, мосье комиссар? Где этот человек? Что он сделал?
- Он убит. Скажите-ка, я вижу... Он окинул взглядом комнату: шкафы были
раскрыты, ящики выдвинуты.
- ...что нам с вами пришла одна и та же мысль. Она покраснела. И готова была уже
огрызнуться, но комиссар в этот день не отличался долготерпением.
- Вы пересмотрели все вещи в доме. Не отрицайте. Хотели узнать, не прихватил ли
чего с собой ваш сын, не так ли? Ну и каковы результаты?
- Никаких, клянусь вам. Все на месте. Что вы на это скажете? Да куда же вы?
Он был уже за дверью. Опять потеряно время. И опять глупо. Недавно, разговаривая
с девушкой на бульваре Бонн-Нувель, он не удосужился спросить у нее точный
адрес. Л теперь она ему понадобилась. К счастью, ее хозяин живет в том же доме,
что и магазин.

Пришлось взять такси. Крупные капли стучат по асфальту. Спешат прохожие. Машина
то и дело застревает у светофоров.
- Улица Шампионне, дом шестьдесят семь. Он ворвался в маленькую комнату, где
четверо - отец, мать, дочь и двенадцатилетний сын - ели суп за круглым столом.
Матильда испуганно вскочила.
- Прощу прощения. Мне нужна помощь вашей дочери, чтобы установить личность
покупателя, которого она видела в магазине. Будьте любезны, мадемуазель,
следуйте за мной.

---

- Куда мы едем?
- В Шелл.
- Вы думаете, он там?
- Я ровным счетом ничего не знаю, мадемуазель... Шофер, остановитесь сначала у
префектуры на Набережной Орфевр.
Здесь он посадил в такси поджидавшего его Люка. Частный розыск по заявлению
родственников!.. Сам он сел сзади, вместе с Матильдой, которая испуганно жалась
к нему. Крупные капли, протекая сквозь старенькую крышу такси, падали ему на
левое колено. Прямо перед ним маячил тлеющий огонек сигареты Люка.
- Вы хорошо помните Шелл, мадемуазель?
- Ода!
Черт побери, разве это не было самым дорогим ее воспоминанием об их любви? Один
лишь раз они улизнули из Парижа, бегали вместе по высокой траве, по берегу
реки...
- Вы уверены, что в темноте отыщете дорогу?
- Думаю, да. Если только такси поедет мимо вокзала: ведь в Шелл мы приехали
поездом.
- Вы мне говорили, что обедали там в таверне?
- Да, в таверне. Запущенной, грязной и настолько мрачной, что нам даже жутко
стало. Мы шли к ней по берегу Марны. Погодите... Как раз слева видна заброшенная
печь для обжигания извести, а в полукилометре
оттуда-двухэтажный домик... Мы удивились, когда его там увидели... Мы вошли.
Справа-обитая цинком стойка. Беленые стены, два железных стола и несколько
стульев. Этот тип...
- Хозяин?
- Ну да. Маленький такой, чернявый. Он больше похож на... Не знаю, как вам
объяснить. Может, нам просто показалось... Мы спросили, можно ли здесь
перекусить, И он подал нам паштет, колбасу, а затем подогрел кролика. Все было
очень вкусно. Хозяин болтал с нами, рассказывал о рыболовах, которые были его
клиентами. Да, и в углу там лежала целая груда удочек...
- Это здесь? - спросил Мегрэ, видя, что шофер остановился.
Небольшое здание станции, несколько огней в ночной темноте.
- Направо,-сказала девушка,-а затем второй поворот, тоже направо. Там мы
спросили дорогу. Но почему вы решили, что Жозеф здесь?
Просто так. Вернее, из-за трубки. Но в этом он не решился бы признаться.
Частный розыск по заявлению родственников! Ну и смешно же он выглядит. И
все-таки...
- Теперь - прямо, - сказала Матильда, - дальше на реке есть мост, но по нему
ехать не надо, сверните налево, только осторожно - дорога узкая!..
- Признайтесь все-таки, деточка, что ваш Жозеф последнее время говорил вам о
возможных и даже весьма вероятных переменах в его жизни.
- Он очень честолюбив.
- Я говорю не о далеком будущем, а о том, что должно было произойти со дня на
день.
- Ему не хотелось быть парикмахером.
- Он надеялся, что у него появятся деньги. Верно? Бедняжка, как она мучилась!
Как боялась предать своего Жозефа!
Машина медленно ехала по берегу Марны. Слева виднелись низкие домишки бедняков и
лишь изредка комфортабельные виллы. То тут, то там мелькал свет, иногда лаяла
собака. Примерно в километре от моста дорога стала ухабистой, такси
остановилось, и шофер сказал:
- Дальше не проехать.
Дождь лил как из ведра. Выйдя из машины, они тут же промокли до нитки. Земля
ускользала из-под ног, кусты цеплялись за одежду. Им пришлось идти цепочкой;
шофер, ворча, забрался обратно в машину и, несомненно, готовился предъявить
солидный счет.
- Странно. Я думала, что это ближе.
- Вы еще не видите дома?
Марна была совсем рядом. Шагая по лужам, они поднимали фонтаны брызг. Мегрэ шел
впереди, раздвигая кусты. Матильда сразу вслед за ним. И Люка замыкал шествие с
невозмутимостью овчарки. Девушке стало страшно.
- Я ведь узнала мост и печь. Мы не могли ошибиться.
- Смотрите, огонь слева...-проворчал Мегрэ.
- Так и есть. Это там.
- Т-шш... Не шумите...
- Вы предполагаете...

Мегрэ неожиданно резко прервал ее:
- Я ничего не предполагаю. Я никогда ничего не предполагаю, мадемуазель.
Когда они подошли ближе к дому, он тихо сказал Люка:
- Подожди здесь с малышкой и не трогайся с места, пока не позову. Посмотрите-ка,
Матильда, отсюда виден фасад. Узнаете его?
- Да, клянусь вам...
И тут же широкая спина Мегрэ заслонила от нее освещенное окно."

Глава 4

ПРИЮТ РЫБОЛОВОВ
Матильда не преувеличивала, говоря, что место это подозрительное, более
того-зловещее. Нечто вроде заброшенного тоннеля чернело вдоль дома с грязными
окнами. Дверь была открыта, потому что начавшаяся гроза не принесла с собой
прохлады.
Желтоватый свет падал на грязный пол. Мегрэ внезапно словно вынырнул из темноты.
Фигура его, возникшая в проеме двери, выглядела необычайно внушительно.
Коснувшись пальцами полей шляпы, он пробормотал, не вынимая трубки изо рта:
- Добрый вечер, господа,- сказал Мегрэ, не вынимая трубки изо рта.
- Добрый вечер, господа.
За железным столом, на котором стояли бутылки виноградной водки и два граненых
стакана, сидели двое мужчин. Один из них - чернявый, без пиджака - неторопливо
поднял голову, чуть удивленно взглянул на Мегрэ я встал, подтягивая штаны.
- Добрый вечер...
Другой повернулся к вошедшему спиной. Наверняка это был не Жозеф Леруа. Человек
был крепкого телосложения и одет в светло-серый костюм.
Странно, однако: несмотря на неожиданное вторжение, он даже не вздрогнул. Более
того, он словно сжался. И было что-то неестественное в том, что этот человек не
полюбопытствовал узнать, кто же вошел.
Мегрэ приблизился к стойке. Вода стекала с него ручьями, на грязном полу
появились темные лужи.
- Нет ли у вас свободной комнаты? Хозяин медленно, явно стараясь оттянуть время,
прошел за стойку и спросил в свою очередь:
- Налить вам чего-нибудь?
- Пожалуй. Я спрашиваю, есть ли у вас комната?
- К сожалению, нет... Вы пешком?
Наступила очередь Мегрэ не отвечать на вопрос:
- Рюмку водки.
- Мне показалось, что подъехал автомобиль?
- Возможно. Так есть у вас комната или нет? Все это время он смотрел на спину в
нескольких метрах от себя, столь неподвижную, словно окаменевшую. Электричества
здесь не было. Комнату освещала тусклая керосиновая лампа.
Если бы этот человек обернулся... Если бы его неподвижность не была такой
упорной и нарочитой... Это беспокоило Мегрэ. Он быстро прикинул: если принять во
внимание размеры кафе и кухни, то на втором этаже должны быть по крайней мере
три комнаты. По виду хозяина, по тому беспорядку и запущенности, какие царили
здесь, Мегрэ мог бы поклясться, что женщины в доме нет. А ему показалось, что он
слышит шаги над головой.
- У нас сейчас много постояльцев?
- Никого. Разве что...
Он кивнул на человека, вернее, на его неподвижную спину.
И тут Мегрэ интуитивно почувствовал приближающуюся опасность. Надо было
действовать быстро и наверняка. Он успел заметить, как рука человека потянулась
к лампе. Мегрэ прыгнул вперед. Но было уже поздно. Лампа грохнулась на пол,
зазвенели осколки, в комнате запахло керосином.
- Я был уверен, что знаю тебя, негодяй! Мегрэ удалось схватить человека за
пиджак и вцепиться, как клещ, в противника, но тот, пытаясь вырваться, ударил
его. Они боролись в полной темноте. Мегрэ не остался в долгу и бил кулаком
наугад. А как поведет себя хозяин? Поможет ли он клиенту? Вдруг кто-то впился
зубами ему в руку. Всей тяжестью своего тела он рухнул на противника, и они
вдвоем покатились по полу, по осколкам стекла.
- Люка! - что есть сил крикнул Мегрэ.- Люка!
Противник был вооружен. В кармане его пиджака Мегрэ явственно ощущал тяжелый
пистолет и старался помешать руке дотянуться до кармана.
Нет, хозяин не подавал признаков жизни. Может быть, он преспокойно стоял за
стойкой.
- Люка!
- Я здесь, шеф!
Люка уже бежал к дому, хлюпая по лужам и повторяя:
- Стойте на месте. Слышите? Я запрещаю вам следовать за мной!
Это относилось, конечно, к Матильде, которая, вероятно, обезумела от страха.
- Если укусишь еще раз, скотина, я раскрою тебе череп. Понял?
Локтем Мегрэ придавил руку, тянувшуюся к револьверу. Противник был силен так же,
как и он. Возможно, комиссар допустил ошибку, схватившись с ним один на один, да
еще в темноте. Они зацепили стол, и он опрокинулся на них.
- Сюда, Люка! Посвети фонарем.

- Сейчас, шеф.
Внезапно бледный луч фонарика выхватил из темноты переплетенные тела.
- Черт возьми! Николя! Вот так встреча...
- Я вас тоже сразу узнал. Еще по голосу.
- Ну-ка, Люка, помоги. Это опасный зверь. Тресни-ка его покрепче, чтоб
успокоился. Бей! Не бойся. Он выдержит.
Люка размахнулся и ударил лежащего резиновой дубинкой по голове.
- Где наручники? Давай сюда! Если бы я знал, что встречу эту скотину здесь!..
Так. Теперь все в порядке. Можешь встать, Николя! Напрасно прикидываешься, что
потерял сознание. Твой лоб выдержит и не такое...Хозяин!
Ему пришлось позвать вторично. И очень странно было услышать невозмутимый голос
из темноты:
— Слушаю вас.
- У вас есть еще одна лампа или свечка?
- Сейчас принесу свечу. Посветите мне в кухне. Мегрэ обернул платком руку,
которую прокусил бандит. Кто-то всхлипывал у двери. Это была Матильда. Она не
понимала, что происходит, и, возможно, думала, что комиссар боролся с Жозефом.
- Входите, деточка. Не бойтесь. Я думаю, что сейчас все закончится... А ты,
Николя, сядь здесь и не вздумай шевелиться!
Оба револьвера - свой и бандита - он положил перед собой на стол. Вернулся
хозяин со свечой. Вид у него был такой безмятежный, словно бы ничего и не
произошло.
- А теперь,- сказал ему Мегрэ,- приведите ко мне парнишку.
Небольшое замешательство. Неужели он станет отрицать?
- Кому я сказал - приведите мальчишку! Живо! Хозяин направился к двери.
- Трубка-то хоть у него?

---

Заливаясь слезами, девушка повторяла:
- Вы уверены, что он здесь и что с ним ничего не случилось?
Мегрэ молчал, прислушиваясь, что происходит на верху. Хозяин постучал в дверь.
Потом заговорил вполголоса. Затем настойчивей. Можно было различить обрывки
фраз:
- Это мосье из Парижа. С ними девушка. Вы можете открыть...
Матильда все всхлипывала:
- А вдруг они убили его?
Мегрэ пожал плечами и направился к лестнице.
- Смотри в оба, Люка. Ты ведь знаешь Николя, нашего старого приятеля? А я-то
думал, что он еще в тюрьме Фрэн!
Он медленно поднялся по лестнице, отстранил хозяина от двери:
- Это я, Жозеф. Комиссар Мегрэ. Можешь открыть, мальчик.
И хозяину:
- Чего вы ждете? Спуститесь и налейте чего-нибудь девушке. Грога, что ли,- пусть
успокоится... Ну-ка, Жозеф! Пошевеливайся!
Наконец ключ повернулся. Мегрэ толкнул дверь.
- Почему здесь нет света?
- Подождите. Я сейчас зажгу. Тут остался еще огрызок свечи.
Руки Жозефа дрожали. Лицо, освещенное пламенем свечи, было перекошено от страха.
- Он все еще внизу? - пролепетал он. И затем добавил бессвязно: - Как вы меня
нашли? Что они вам сказали? Кто эта девушка?
Деревенская комната, высокий потолок, разобранная постель, комод, которым Жозеф
пытался забаррикадировать дверь.
- Ну-с, куда вы их спрятали? - спросил Мегрэ с самым невозмутимым видом.
Жозеф ошалело посмотрел на него и понял: комиссар знает все. Торопливо порывшись
в карманах брюк, юноша вытащил маленький пакетик, обернутый в газету.
Волосы у пего были растрепаны, одежда помята. Комиссар машинально взглянул ему
на ноги. Он был обут в нелепые домашние туфли.
- А где моя трубка?
На этот раз Жозеф чуть не расплакался: губы его растянулись в плаксивую гримасу.
Мегрэ даже показалось, что он сейчас упадет на колени и станет просить прощения.
- Успокойтесь, молодой человек,- посоветовал он ему.- Внизу люди.
И с улыбкой взял трубку, которую парень протянул ему дрожащей рукой.
- Тес... Матильда поднимается по лестнице. Ей не терпится, пока мы спустимся.
Ну-ка, причешитесь.
Он взял графин, чтобы налить в умывальник воды, но графин был пуст.
- Воды разве нет? - удивился комиссар.
- Я ее выпил.
Ну конечно же! Как он об этом не подумал? Бледное вытянувшееся лицо паренька,
провалившиеся глаза...
- Давно вы не ели? - И, не обернувшись к Матильде, сказал: - Выходите, деточка!
Поверьте мне, ничего не случилось. Он вас очень любит. Иначе и быть не может. Но
прежде всего ему нужно поесть.

Глава 5

ТАЙНА ИСЧЕЗНОВЕНИЯ ЖОЗЕФА
Теперь было приятно послушать, как хлещет по листьям дождь, приятно было
вдохнуть через широко открытую дверь влажную ночную прохладу.

Несмотря на голод, Жозеф едва смог проглотить бутерброд с паштетом,
приготовленный ему хозяином,- так он был потрясен. Его кадык все еще судорожно
поднимался и опускался. Ну, а Мегрэ, выпив пару рюмок виноградной водки, с
наслаждением потягивал свою любимую трубку.
- Видите ли, молодой человек, если бы вы не стащили мою трубку, я уверен: рано
или поздно ваш труп нашли бы в камышах Марны. Трубка Мегрэ кое-что да значит.
Честное слово, Мегрэ произносил эти слова с удовольствием. Вся эта история
льстила его самолюбию. У него украли трубку, как незаметно крадут карандаш у
великого писателя, кисть у великого художника, носовой платок или какую-нибудь
другую безделушку у кинозвезды.
Комиссар понял это сразу же. Застенчивый и нерешительный паренек стащил его
трубку. И на следующую ночь исчез. А до этого он пытался уговорить свою мать не
обращаться в полицию. Что же все это значит? А то, черт побери, что он сам хотел
провести следствие. Потому что был уверен в себе! Потому что с трубкой Мегрэ во
рту он возомнил...
- Когда вы поняли, что таинственные посетители ищут в вашем доме бриллианты?
Жозеф хотел было приврать из тщеславия, но, глянув на Матильду, передумал:
- Я не знал, что это бриллианты. Но был уверен, что искали что-то очень
маленькое, ведь рылись даже в коробках из-под лекарств.
- Что ты на это скажешь, Николя? А, Николя?
Тот, злобно уставившись взглядом прямо перед собой, сидел на стуле в углу,
наручники сжимали его запястья.
- Когда ты убил Блюстейна в Ницце...
Никакой реакции. Ни один мускул не дрогнул на его костлявом лице.
- Ведь ты прикончил Блюстейна в "Негреско", потому что понял: тот обманывал
тебя. Так? Значит, не желаешь говорить? Ладно, заговоришь потом. Что сказал тебе
Блюстейн? Что спрятал бриллианты в доме на набережной Берси?! И ты стал
сомневаться-сумеешь ли их найти, ведь эти маленькие штуковинки очень легко
спрятать. Вероятно, он указал тебе ложный тайник? Ну ладно. Я не спрашиваю тебя,
откуда бриллианты. Мы узнаем это завтра, когда их осмотрят эксперты. На сей раз
тебе не повезло. Тебя сцапали за старое дело. Что ты там натворил? Кажется,
ограбление на бульваре Сен-Мартен? Ну как же! Ювелирный магазин! Раз уж на
чем-то специализируешься... Верно ведь? Ты получил тогда три года. И вот уже три
месяца, как, выйдя из тюрьмы, ты бродишь вокруг этого дома. У тебя был ключ,
который Блюстейн сделал для себя. Ну? Будешь говорить? Что ж, как хочешь.
Молодые люди с удивлением смотрели на Мегрэ и не могли понять его неожиданно
шутливого тона: они ведь не знали обо всех треволнениях, которые он пережил за
последние часы.
- Видишь ли, Жозеф... Смотри-ка, я уже обращаюсь к тебе на "ты". Все это просто.
Какой-то незнакомец проникает в дом, где уже три года не было жильцов. Я тотчас
же подумал, что это какой-нибудь тип, отбывший заключение. Ведь нельзя же болеть
целых три года. Мне бы следовало проверить списки освобожденных из тюрьмы, и я
бы тотчас наткнулся на нашего приятеля Николя... У тебя нет огонька, Люка? А
теперь, Жозеф, расскажи, что произошло этой ночью.
- Я был уверен, что у нас припрятано что-то очень ценное. Возможно, целое
состояние. И я решил отыскать...
- Но поскольку твоя мамаша обратилась ко мне, ты решил во что бы то ни стало
найти клад этой ночью. Жозеф кивнул головой.
- И чтобы тебе не помешали, ты подсыпал мамаше в настой какой-то чертовщины? Он
не отрицал.
- Мне так хотелось жить по-другому! - пролепетал он еле слышно.
- Ты спустился вниз в домашних туфлях. Почему же ты был уверен, что найдешь
ценности именно этой ночью?
- Потому что, кроме столовой, я обыскал уже весь дом, разделив все комнаты на
секторы. И убедился, что тайник может быть только в столовой.
Несмотря на усталость и унизительность положения, в глазах его блеснула
гордость.
- И я нашел.
- Где?
- Возможно, вы обратили внимание в столовой на старую газовую проводку с
горелками и поддельными свечами из фарфора? Не знаю уж, как пришла мне в голову
мысль отвинтить эти свечи. В них-то я и нашел какие-то твердые предметы,
завернутые в клочок бумаги.
- Скажи-ка мне: отправляясь на поиски, ты уже знал, что будешь делать в случае
удачи?
- Нет, не знал.
- Ты не собирался удирать?
- Нет. Ей-богу!
- Хотел перепрятать клад в другое место?
- Да.
- У себя в доме?
- Нет. Я ведь знал, что вы перевернете у нас все вверх дном. И наверняка
найдете. Я бы спрятал клад в парикмахерской. Ну, а потом...
Николя криво усмехнулся.

- Итак, ты открыл тайну газовых горелок...
- Как раз в тот момент, когда я отвинчивал последнюю свечу, мне показалось, что
рядом кто-то стоит. Сначала я подумал, что это мама, и погасил фонарик. Но это
был мужчина, он шел прямо на меня. Испугавшись, я бросился к двери, выскочил на
улицу и побежал. Я был в домашних туфлях, без галстука, без шапки. Я бежал и
слышал, что за мной гонятся.
- Нелегко тебе было угнаться за таким быстроногим зайцем, а, Николя? -
насмешливо спросил Мегрэ.
- У площади Бастилии я заметил полицейский патруль и зашагал вслед за ним,
потому что был уверен: этот человек при них не нападет на меня. Так мы дошли до
Восточного вокзала. И тут у меня мелькнула мысль...
- Удрать в Шелл? Приятные воспоминания, так, что ли? Ну, а потом?
- До пяти утра я проторчал в зале ожидания. Там было много народа .. А пока
вокруг люди...
- Ясно.
- Но я не знал, кто меня преследует. Я поочередно разглядывал всех. Когда
открыли кассу, я протиснулся между двумя женщинами и тихо спросил билет. В это
время сразу отходило несколько составов. Я переходил из поезда в поезд,
перебирался через пути.
- Парень, видно, доставил тебе хлопот даже больше, чем мне, а, Николя?
- Он не мог знать, до какой станции я взял билет. А в Шелле я спрыгнул, когда
поезд уже тронулся.
- Что ж, неплохо. Совсем неплохо!
- И поскорее выскочил из вокзала. На улице - никого. Я снова побежал, никто меня
не преследовал. Вот так я очутился здесь и сразу спросил комнату, у меня уже не
было сил... Мне хотелось скорее припрятать...
Рассказывая, он весь дрожал.
- Мама никогда не давала мне много карманных денег, и, поднявшись в комнату, я
нашел у себя в кармане всего пятнадцать франков и несколько телефонных жетонов.
Мне хотелось вернуться домой, прежде чем мама...
- И тут появился Николя.
- Я заметил его в окно. Он выходил из машины... Я сразу же понял, что он доехал
до Ланьи и взял там такси. Но только в Шелле он снова напал на мой след. Я тут
же заперся на ключ, а затем, услышав на лестнице шаги, придвинул к двери комод.
Я уже не сомневался, что он убьет меня.
- И глазом не моргнул бы! - заметил Мегрэ.- Но он боялся разоблачить себя: мешал
хозяин. Так ведь, Николя? Он обосновался здесь, полагая, что рано или поздно ты
выйдешь из комнаты. Ну хотя бы поесть..
- Я ничего не ел. Я очень боялся, что ночью он приставит лестницу и влезет ко
мне через окно. Поэтому я запер ставни и старался не спать.
Мегрэ осторожно выбил трубку о каблук, снова набил, поглаживая ее с явным
удовольствием.
- Ну, если б тебя угораздило сломать ее...- буркнул он. И добавил другим уже
тоном: - Что ж, детп,, пора в муть!.. Жозеф, а что ты скажешь матери?
- Не знаю. Боюсь даже подумать.
- Да полно тебе. Скажи, что ты спустился в столовую, вообразив себя детективом,
увидел там незнакомца, выходившего из вашего дома. И, гордясь мыслью, что ты
настоящий сыщик, пошел за ним следом.
Тут Николя впервые раскрыл рот и презрительно бросил:
- Уж не думаете ли вы и меня втянуть в эту игру?
- А мы сейчас это выясним,-невозмутимо ответит Мегрэ.-С глазу на глаз, в моем
кабинете... Ну что ж, поехали?
Немного позже он шептал на ухо Жозефу, задвинутому вместе с Матильдой в самый
угол сиденья:
- Я подарю тебе другую трубку. Идет? И, если хочешь, даже больше этой.
- Но она не будет вашей,- ответил паренек.
ЖОРЖ СИМЕНОН
МЕГРЭ И БРОДЯГА
OCR - Красно

ГЛАВА I

По дороге с Набережной Орфевр к мосту Мари Мегрэ вдруг остановился, потом
сразу же двинулся вперед, так что Лапуэнт, шедший рядом, не успел даже
ничего заметить. На какое-то мгновение комиссар почувствовал себя таким же
юным, как и его спутник.
Должно быть, в этом был повинен воздух - удивительно прозрачный, какой-то
пряный и благоухающий. Вот в такое же солнечное утро, что и нынче, Мегрэ,
тогда еще молодой инспектор, только что назначенный в отдел охраны уличного
порядка Сыскной полиции - парижане продолжали называть ее по-старому, Сюртэ,
- долге бродил по парижским улицам.
Хотя настало уже двадцать пятое марта, это был первый настоящий весенний
день, безоблачный и ясный. Недаром ночью на город обрушился грозовой ливень,
сопровождаемый далекими перекатами грома. Первый раз в этом году Мегрэ
оставил пальто у себя в кабинете, и теперь легкий ветерок трепал полы его
расстегнутого пиджака.

Мегрэ шел, заложив руки за спину, поглядывая направо и налево, подмечая
все, на что он давным-давно уже перестал было обращать внимание.
Для такой короткой прогулки не стоило брать одну из черных машин,
стоявших во дворе Сыскной полиции, и мужчины двинулись пешком по набережной.
На паперти Собора Парижской богоматери они невольно спугнули стаю голубей.
Неподалеку, прямо на площади, стоял туристический автобус - большой желтый
автобус, прибывший из Кельна.
Перейдя железный мостик, они очутились на острове Сен-Луи, и в одном из
окон Мегрэ заметил молоденькую горничную в черном платье и белой кружевной
наколке, похожую на героиню пьес, идущих на Бульварах. Немного дальше
помощник мясника, в белом фартуке, отпускал мясо. Из соседнего дома вышел
почтальон.
Утром распустились почки, окропив деревья своей нежной зеленью.
- Вода в Сене стоит еще высоко, - заметил Лапуэнт, до сих пор не
раскрывавший рта.
Да, паводок был высокий. Целый месяц, почти не переставая, лили
бесконечные дожди, и чуть ли не каждый вечер по телевизору показывали
затопленные города и селения, где на улицах бесновалась вода. Желтоватые
волны Сены несли мимо разные обломки, старые ящики, ветви деревьев.
Мегрэ и Лапуэнт добрались по набережной Бурбонов до моста Мари и теперь
неторопливо переходили мост, пристально рассматривая сероватую баржу,
стоявшую на приколе ниже по течению. Судя по красно-белому треугольнику,
намалеванному на носовой части, она принадлежала компании водных перевозок.
Баржа называлась "Пуату". Пыхтение и скрежет парового подъемного крана,
разгружавшего ее трюмы, набитые песком, примешивались к смутному городскому
гулу.
Выше моста, в метрах пятидесяти от "Пуату", стояла на причале другая
баржа. Чистенькая и опрятная, она, казалось, уже с раннего утра была
надраена до блеска. За кормой лениво плескался бельгийский флаг, а возле
белой рубки, в парусиновой люльке, напоминавшей гамак, спал ребенок.
Высоченный светловолосый мужчина смотрел в сторону набережной, словно
поджидая кого-то.
На барже золотыми буквами было написано: "Зваарте Зваан"*. Ни Мегрэ, ни
Лапуэнт не понимали, что означало это фламандское название.
* "Зваарте Зваан" (фламанд.) - "Черный Лебедь",
Было около десяти часов. Полицейские вышли к набережной Селестэн и
собирались было спуститься к причалу, как в эту минуту подкатила служебная
машина. Из нее вышли трое мужчин. Хлопнула дверца.
- Смотрите, какое единодушие! Все собрались вовремя...
Эта троица прибыла тоже из Дворца Правосудия, но из другой части здания -
именно из той самой, где заседали лица поважнее - чиновники судебного
ведомства. Это были помощник прокурора Паррен, судья Данцигер и старик,
секретарь суда, фамилию которого Мегрэ никак не мог запомнить, хотя и
встречался с ним сотни раз.
Прохожие, торопившиеся по своим делам, дети, игравшие на тротуаре, - все
они и не подозревали, что присутствуют при выезде прокуратуры на место
преступления. Да и действительно, в такое весеннее утро это событие отнюдь
не выглядело торжественно. Помощник прокурора вынул из кармана золотой
портсигар и машинально протянул его Мегрэ, хотя у того была во рту трубка.
- Ах, извините, не заметил...
Это был высокий, худощавый, изысканно одетый блондин, и комиссар в
который раз подумал, что щегольство, видно, присуще сотрудникам прокуратуры.
Зато судья Данцигер, этакий маленький толстячок, одет был совсем просто.
- Что ж, пошли, господа?
Все спустились по выбитой мостовой и оказались у самой воды неподалеку от
баржи.
- Вот эта?
Мегрэ знал не больше своих спутников. Утром он прочел в суточном отчете
краткое изложение всех ночных происшествий, а полчаса назад раздался
телефонный звонок: его просили присутствовать при выезде прокуратуры.
Он не возражал. Приятно было снова очутиться в привычной обстановке и в
хорошо знакомой среде. Впятером они направились к самоходной барже, с
которой на берег была переброшена доска.
Рослый, светловолосый речник сделал несколько шагов им навстречу.
- Давайте руку, - сказал он помощнику прокурора, который шел первым. -
Так оно будет безопаснее. Верно?
Говорил он с заметным фламандским акцентом. Резкие черты лица, голубые
глаза, сильные руки, манера двигаться - все напоминало
гонщиков-велосипедистов после пробега, когда они дают интервью для печати.
Здесь, у самой реки, подъемный кран, выгружавший песок, грохотал еще
сильнее.
- Вас зовут Жозеф ван Гут? - спросил Мегрэ, мельком взглянув на листок
бумаги.
- Да, мосье. Жеф ван Гут.
- Вы владелец этого судна?

- Ну конечно, мосье, я его хозяин. А то кто же! Из рубки тянуло чем-то
вкусным. Внизу, у самого трапа, выстланного цветастым линолеумом, хлопотала
по хозяйству молоденькая женщина. Мегрэ кивнул на ребенка в люльке.
- Ваш сын?
- Ха, не сын, мосье, дочка. А звать ее Йоланда. Мою сестру тоже зовут
Йоланда, и она крестная малышки...
Но тут счел нужным вмешаться помощник прокурора, предварительно дав знак
секретарю приготовиться к записи.
- Расскажите нам, как все это произошло.
- Ну что ж. Я его выловил, а вон тот, с соседней баржи, мне помог...
Жеф показал пальцем на "Пуату", где на корме, прислонясь к рулю, стоял
какой-то человек и смотрел в их сторону, словно поджидая своей очереди.
Несколько раз пропела сирена, и мимо них, вверх по течению, медленно
прошел буксир, ведя за собой четыре баржи. И когда каждая проходила мимо
"Зваарте Зваан", Жеф ван Гут в знак приветствия поднимал правую руку.
- Вы знали утопающего?
- В жизни не видал.
- Давно вы стоите на причале у этой набережной?
- Со вчерашнего вечера. Я иду из Жемона в Руан с грузом шифера... Хотел
было дотемна пройти Париж и заночевать у Сюренского шлюза... Да вот, слышу,
двигатель пошаливает. Мы ведь, речники, не очень-то любим ночевать в Париже.
Понимаете?..
Вдали, прямо под мостом, Мегрэ заметил двух-трех бродяг и среди них очень
толстую женщину. Ему показалось, что он уже где-то видел ее.
- Как это произошло? Он бросился в воду?
- Вот уж не думаю, мосье! Если б он сам бросился в воду, то что же делали
здесь тогда те двое?
- В котором часу это было? Где вы находились в это время? Расскажите нам
подробно обо всем, что случилось в течение вечера. Вы стали на якорь у
набережной незадолго до наступления темноты?
- Точно.
- Вы заметили под мостом бродягу?
- Да разве их замечаешь? Они почти всегда там торчат.
- Что вы делали потом?
- Поужинали - Хуберт, Аннеке и я.
- Кто такой Хуберт?
- Мой брат. Он работает со мной. Аннеке - моя жена, ее имя Анна, а
по-нашему - Аннеке.
- А потом?
- Мой брат принарядился и пошел на танцы. Годы такие, верно?
- Сколько ему?
- Двадцать два.
- Сейчас он здесь?
- Пошел за продуктами, скоро вернется.
- Что вы делали после ужина?
- Занялся двигателем и сразу же заметил утечку масла. А поскольку я хотел
отчалить сегодня утром, вот и пришлось взяться за починку.
Фламандец подозрительно оглядывал их, одного за другим, как человек, не
привыкший иметь дело с правосудием.
- В котором часу вы окончили вашу работу?
- Вчера я не успел и доделал утром.
- Где вы находились, когда услыхали крики? Жеф почесал голову, глядя на
просторную, надраенную до глянца палубу.
- Сперва я поднялся сюда, чтобы выкурить папиросу и посмотреть, спит ли
Аннеке.
- В котором часу?
- Около десяти, точно не помню.
- Она спала?
- Да, мосье. И малышка тоже. Дочурка иногда плачет ночью: у нее режутся
первые зубки...
- Потом вы снова спустились к двигателю?
- Совершенно верно.
- В рубке было темно?
- Да, мосье, ведь жена спала.
- На палубе тоже было темно?
- Конечно.
- Ну, а потом?
- Прошло порядочно времени, потом я услыхал звук мотора - будто
неподалеку затормозила машина...
- И вы не вышли взглянуть?
- Нет, мосье. Да и зачем?
- Ну, а дальше...
- Немного погодя слышу - бух!
- Как если бы кто-нибудь упал в воду?
- Да, мосье.

- И тогда?
- Я поднялся по трапу и высунулся из люка.
- И что же вы увидели?
- Двух человек, которые бежали к машине...
- Так там стояла машина?
- Да, мосье, красная машина, марки "Пежо-403".
- Неужели было так светло, что вы могли ее рассмотреть?
- Там, как раз над стеной, на набережной, стоит фонарь.
- Как выглядели эти двое?
- Тот, что пониже ростом, - широкоплечий, в светлом дождевике.
- А другой?
- Мне не удалось хорошенько его разглядеть, потому что он первым сел в
машину и сразу же включил мотор.
- Вы не запомнили номерной знак?
- Какой знак?
- Номер, обозначенный на табличке?
- Помню только, что там было две девятки и кончался он на семьдесят
пять...
- Когда вы услышали крики?
- Как только машина тронулась с места.
- Иначе говоря, прошло некоторое время, прежде чем человек, которого
бросили в воду, стал кричать? В противном случае вы, наверно, услышали бы
его крики раньше?
- Думаю, что так, мосье. Ведь ночью тише, чем днем.
- А который был час?
- За полночь.
- Вы не заметили кого-нибудь на мосту?
- Я не смотрел вверх.
На набережной, как раз над стеной, начали останавливаться прохожие, с
интересом наблюдая за этими людьми, что-то обсуждавшими с хозяином баржи.
Мегрэ показалось, что бродяги тоже подошли ближе. Кран по-прежнему черпал
песок из трюма "Пуату" и ссыпал его в грузовики, подъезжавшие один за
другим.
- Он громко кричал?
- Да, мосье.
- А как он кричал? Звал на помощь, что ли?..
- Просто кричал... Потом крики стихли...
- Что же вы сделали?
- Спрыгнул в ялик и отвязал его...
- Вам удалось сразу же разглядеть тонущего?
- Нет, мосье, не сразу. Хозяин "Пуату", должно быть, тоже услышал крики:
он бежал по палубе и пытался зацепить что-то багром...
- Продолжайте.
Фламандец, как было видно, старался изо всех сил, рассказывая о
происшедшем, но давалось это ему не легко - недаром на лбу у него проступили
бусинки пота.
- Вы все время видели тонущего?
- То видел, то не видел.
- Потому что тело скрывалось под водой?
- Да, мосье, и его уносило течением.
- Так же, как и ваш ялик?
- Да, мосье... Сосед спрыгнул в него...
- Владелец "Пуату"?
Жеф вздохнул, очевидно подумав, что собеседники его не слишком понятливы.
Для него-то все было очень просто, и, вероятно, он не в первый раз переживал
подобные происшествия.
- И вы вдвоем вытащили его из воды?
- Да.
- В каком он был состоянии?
- Глаза у него были открыты... В ялике его начало рвать...
- Он ничего не говорил?
- Нет, мосье.
- Он казался испуганным?
- Нет, мосье.
- А как он выглядел?
- Да никак. Он лежал неподвижно, а вода все лилась и лилась изо рта...
- Глаза V него все время были открыты?
- Да, мосье, я уже думал, что он умер.
- Вы звали на помощь?
- Нет, мосье. Звал не я...
- Ваш приятель с "Пуату"?
- Нет. Нас окликнули с моста.
- Значит, кто-то был на мосту Мари?
- В ту минуту - да. Он спросил нас, не утонул ли кто. Я подтвердил. Тогда
он крикнул, что сейчас сообщит полиции.

- И он это сделал?
- Да. Немного погодя на велосипедах приехали два ажана.
- Дождь уже шел?
- Гроза началась как раз в то время, когда мы втаскивали этого человека
на палубу.
- Вашего судна?
- Да.
- Ваша жена проснулась?
- В рубке горел свет. Аннеке набросила на себя пальто и смотрела на нас.
- Когда вы обнаружили кровь?
- Когда его положили возле руля; она текла из трещины в голове.
- Из трещины?
- Ну, из дырки... Я не знаю, как вы это называете...
- Полицейские приехали сразу?
- Почти сразу.
- А прохожий, который их вызвал?
- Больше я его не видал.
- Вам не известно, кто он?
- Нет, мосье.
В это солнечное утро нелегко было представить себе ночную сцену, о
которой Жеф ван Гут рассказывал так подробно, тщательно подбирая слова,
словно переводя их с фламандского.
- Вам, конечно, известно, что бродягу ударили по голове, а потом уже
бросили в воду?
- Так сказал доктор. Ведь один из полицейских сам сбегал за доктором.
Потом приехала "скорая помощь". Когда раненого увезли, мне пришлось вымыть
палубу - там натекла здоровенная лужа крови...
- Что же, по-вашему, произошло?
- Не знаю, мосье.
- Вы сказали полицейским...
- Сказал то, что думал. Разве я поступил не так?
- Что же вы им сказали?
- Этот малый, наверно, спал под мостом.,
- Но вы прежде его не видели?
- Что-то не помню... Под мостами всегда спят люди...
- Прекрасно. Продолжайте. Значит, подъехала машина...
- Да, да, красная машина. Вот в этом-то я уверен!
- Она остановилась недалеко от вашей баржи?
Жеф кивнул и указал рукой на берег.
- Мотор у нее работал?
На сей раз речник отрицательно мотнул головой.
- Итак, вы услышали шаги?
- Да, мосье.
- Шаги двух человек?
- Я увидел двоих мужчин, они возвращались к машине...
- А когда они подъезжали к мосту, вы их не видели?
- В то время я возился внизу с мотором.
- Значит, эти двое, из которых один был в светлом дождевике, очевидно,
оглушили спящего бродягу и бросили в Сену. Так?
- Когда я поднялся на палубу, он был уже в воде...
- В медицинском заключении говорится, что потерпевший не мог так поранить
голову при падении в воду... даже если бы случайно стукнулся головой о
камни...
Ван Гут смотрел на них с таким видом, будто хотел сказать, что уж это его
никак не касается.
- Вы не возражаете, что мы допросим вашу жену?
- Я не против, чтоб вы потолковали с Аннеке, но она все равно вас не
поймет, потому что говорит только по-фламандски...
Помощник прокурора взглянул на Мегрэ, как бы спрашивая, нет ли у него
вопросов. Комиссар отрицательно покачал головой. Если у него и возникли
кое-какие вопросы, то он задаст их позже, когда господа из прокуратуры
покинут баржу.
- Мы скоро сможем двинуться дальше? - спросил речник.
- Как только подпишете свои показания и сообщите нам, куда вы
направляетесь.
- В Руан.
- Вам придется и в дальнейшем держать нас в курсе вашего местонахождения.
Мой секретарь принесет вам бумаги для подписи.
- А когда?..
- Наверно, после полудня.
Подобный ответ явно не удовлетворил Жефа ван Гута.
- Кстати, в котором часу ваш брат возвратился на судно?
- Почти сразу после отъезда "скорой помощи".
- Благодарю вас.
Жеф ван Гут снова помог господину Паррену и его спутникам перейти по
узкой доске, и маленькая группа направилась к мосту. Бродяги, стоявшие у
баржи, ото-. шли на несколько шагов.

- Что вы думаете об этом деле, Мегрэ?
- Думаю, что все это выглядит очень странно. Не часто бездомный бродяга
подвергается нападению...
Под сводами моста Мари, как раз у каменной стены, прилепилось некое
сооружение, которое можно было бы назвать собачьей конурой. Бесформенное и
полуразвалившееся, оно тем не менее на какое-то время служило жильем
человеческому существу.
Заметив, что господин Паррен застыл от изумления, Мегрэ усмехнулся и, не
выдержав, сказал:
- Такие же конуры существуют под всеми парижскими мостами. Одну из них
можете увидеть напротив здания Сыскной полиции.
- И полиция ничего не предпринимает?
- Если полиция их уничтожит, они вырастут снова, только подальше...
Это причудливое логово сооружалось, как правило, из старых ящиков и
кусков брезента. Размеры его были рассчитаны на то, чтобы там, скорчившись,
мог разместиться лишь один-единственный человек. От соломы, рваных одеял,
старых газет, разбросанных по земле, шел такой тяжелый дух, что никакие
сквозняки не могли выветрить его.
Господин Паррен поостерегся дотрагиваться до вещей пострадавшего, и Мегрэ
пришлось самому бегло осмотреть весь этот хлам.
Жестяной цилиндр с дырками и решеткой заменял плиту. В нем еще лежала
сероватая зола. Тут же валялись куски бог знает где подобранного древесного
угля. Разворошив подстилку, комиссар обнаружил своеобразный клад: две
черствые горбушки хлеба, огрызок чесночной колбасы, а рядом, в углу, -
книги, заглавия которых он вполголоса прочел:
- "Мудрость" Верлена, "Надгробные речи" Боссюэ...
Мегрэ поднял с земли какой-то журнал, который, должно быть, долго валялся
под дождем и был извлечен из мусорного ящика. Оказалось, что это старый
номер "Медицинского вестника".
И, наконец, половина книги - вторая часть "Записок с острова Святой
Елены".
Судья Данцигер казался не меньше озадаченным, чем представитель
прокуратуры.
- Странный подбор книг, - заметил судья.
- Он мог ведь быть и случайным, - высказал свое мнение Мегрэ.
Там же, под дырявым одеялом, комиссар нашел кой-какую одежду: серый, весь
в заплатах свитер с пятнами краски, вероятно принадлежавший какому-нибудь
художнику; брюки из желтоватого тика; войлочные домашние туфли с протертыми
подошвами; пять непарных носков. И, наконец, ножницы с отломанным острием.
- Этот человек умер? - спросил помощник прокурора, по-прежнему держась на
почтительном расстоянии, словно боялся набраться блох.
- Час назад, когда я звонил в больницу, он был еще жив.
- Что же, его надеются спасти?
- Пытаются... У бедняги проломлен череп, и, кроме того, врачи опасаются,
как бы он не заболел воспалением легких.
Мегрэ машинально катал взад и вперед сломанную детскую коляску - наверно,
бродяга брал ее с собой, когда ходил рыться в мусорных ящиках. Обернувшись к
группке оборванцев, внимательно следивших за ним, комиссар оглядел их одного
за другим. Кое-кто из них сразу же отвернулся. На лицах остальных было
написано тупое равнодушие.
- Эй, подойди-ка сюда!.. - подозвал он женщину, поманив ее пальцем.
Если бы все это происходило лет тридцать назад, когда Мегрэ служил еще в
отделе охраны уличного порядка, он мог бы назвать по имени каждого из этих
людей, ибо в то время лично знал большинство парижских бродяг.
Впрочем, с тех пор они почти не изменились. Разве только число их заметно
поубавилось.
- Где ты ночуешь?
Женщина улыбнулась, будто желая задобрить его.
- Вон там, - ответила она, указав на мост Луи-Филиппа.
- Ты знаешь человека, которого ночью вытащили из воды?
Лицо у нее было отекшее, изо рта несло винным перегаром. Сложив руки на
животе, женщина кивнула.
- Наши звали его Тубибом*.
* Тубиб - от арабского "тебиб" - ученый: в разговорном французском языке
- врач.
- Почему?
- А он из ученых. Говорят, и вправду был раньше врачом.
- Давно он живет под мостами?
- Уже несколько лет.
- Сколько?
- Не знаю... Я давно потеряла счет годам... Сказав это, она рассмеялась и
отбросила с лица седую прядь. Когда она молчала, ей можно было дать лет
шестьдесят, но стоило ей заговорить, как сразу же обнажалась почти беззубая
челюсть, и толстуха казалась много старше. Однако в глазах ее по-прежнему
таилась усмешка, и время от времени она оборачивалась к остальным бродягам,
как бы призывая их в свидетели.

- Разве не так? - спрашивала она у них. Они смущенно кивали в ответ,
чувствуя себя неловко в присутствии комиссара и всех этих хорошо одетых
господ.
- Он всегда ночевал под этим мостом?
- Не всегда... Я встречала его и под Новым мостом, а еще раньше - на
набережной Берси...
- А на Центральном рынке? - Мегрэ прекрасно знал, что многие бедняки
проводят ночи именно там.
- Нет, - ответила женщина.
- Случалось тебе встречать его у мусорных ящиков?
- Очень редко. Чаще всего он нанимался в ходячие рекламы.
- А что тебе еще известно о нем?
- Больше ничего...
- Он когда-нибудь разговаривал с тобой?
- А как же! Ведь это я иногда подстригала ему волосы. Нужно помогать друг
другу!
- Он много пил?
Мегрэ понимал бессмысленность этого вопроса: пили почти все бродяги.
- Не больше других.
- Много?
- Пьяным я его никогда не видала. А вот уж про меня этого не скажешь! - И
она засмеялась. - Представьте себе, я вас знаю и помню, что вы не злой.
Как-то раз вы меня допрашивали у себя в кабинете... Давно это было, может,
лет двадцать назад, когда я еще работала у ворот Сен-Дени...
- Ты ничего не слыхала прошлой ночью? Она показала рукой на мост
Луи-Филиппа, чтобы подчеркнуть расстояние, которое отделяло его от моста
Мари.
- Слишком далеко...
- И ты ничего не видела?
- Видела только фары машины... Я подошла поближе - правда, не очень -
боялась, как бы меня в нее не упрятали, - и разглядела, что это была "скорая
помощь"...
- Ну, а вы что-нибудь видели? - обратился Мегрэ к трем другим бродягам.
Они испуганно замотали головами.
- А не пройти ли нам к хозяину "Пуату"? - предложил помощник прокурора,
очевидно желая поскорее покончить с этим делом.
Речник с "Пуату", совсем не похожий на фламандца, уже поджидал их. Вместе
с ним на борту "Пуату" тоже жили жена и дети, хотя баржа принадлежала не
ему. Она почти всегда ходила лишь от песчаных карьеров Верхней Сены до
Парижа. Речника звали Жюстен Гуле. Этому самому Жюстену Гуле - низкорослому,
с плутоватыми глазками и прилипшей к губе потухшей сигаретой - можно было
дать лет сорок пять.
Из-за грохота крана, продолжавшего разгружать песок, приходилось говорить
очень громко.
- Вот ведь занятно! - хмыкнул Гуле.
- Что занятно?
- Да то, что нашлись люди, которые не поленились трахнуть бродягу и
швырнуть его в воду.
- Вы их видели?
- Я ровно ничего не видел.
- Где вы находились?
- Когда кокнули этого малого? У себя в постели.
- Что же вы слышали?
- Слышал, как кто-то завопил.
- А шума машины не слышали?
- Может, и слышал. Наверху, по набережной, вечно мчатся машины, так что
на это я не обратил внимания.
- Вы поднялись на палубу?
- Ну да... Как был - в пижаме, даже штаны не успел натянуть.
- А ваша жена?
- Она спросонья спросила: "Куда ты?"
- Что вы увидели с палубы?
- А ничего... Как всегда, в Сене крутились воронки. Я крикнул: "Э-эй!",
чтобы малый ответил, и я бы знал, с какой стороны он барахтается.
- А где в это время находился Жеф ван Гут?
- Фламандец-то? Я вскоре разглядел его на палубе баржи... Он как раз
отвязывал свой ялик... Когда течение проносило его мимо меня, я спрыгнул в
лодку... Мы увидели того самого малого - он то всплывал, то исчезал...
Фламандец попытался зацепить его багром...
- С большим железным крюком на конце?
- Как и все багры.
- А не могли вы разбить ему голову, когда пытались зацепить багром?
- Ну нет!.. В конце концов, мы все-таки зацепили его за штанину. Я сразу
нагнулся и схватил его за ногу.
- Он был без сознания?

- Глаза у него были открыты.
- Он ничего не сказал?
- Его рвало водой... Потом на барже у фламандца мы заметили, что бедняга
весь в крови.
- Полагаю, что на этом можно и закончить, - вполголоса буркнул господин
Паррен. Вся эта история мало интересовала его.
- Хорошо. Я займусь остальным, - сказал Мегрэ.
- Вы пойдете в больницу?
- Да, собираюсь. Врачи говорят, что пройдет несколько часов, прежде чем
он сможет говорить.
- Держите меня в курсе.
- Непременно.
Когда они снова проходили под мостом Мари, Мегрэ сказал Лапуэнту:
- Позвони в районный комиссариат, пусть пришлют
человека.
- А где я вас найду, шеф?
- Здесь.
И Мегрэ сухо попрощался с представителями прокуратуры.

ГЛАВА II

- Они из суда? - спросила толстуха, глядя вслед трем уходящим мужчинам.
- Из прокуратуры, - поправил Мегрэ.
- А разве это не одно и то же? - И, тихонько присвистнув, она продолжала:
- Подумать только! Носятся с ним как с писаной торбой! Значит, он и вправду
тубиб?
Этого Мегрэ еще не знал. И, казалось, вовсе не спешил узнать. Он все
никак не мог избавиться от странного ощущения, будто все это он давным-давно
пережил. Лапуэнт поднялся на набережную и исчез из виду. Помощник прокурора
в сопровождении коротышки-судьи и секретаря осторожно взбирался по откосу,
внимательно глядя себе под ноги: не дай бог, еще испачкаешь ботинки!
Черно-белый "Зваарте Зваан", позолоченный солнцем, казался таким же
чистеньким снаружи, каким, наверно, был и внутри. Высоченный фламандец стоял
у рулевого колеса и посматривал в сторону Мегрэ, а жена его, такая
маленькая, больше похожая на девочку, со светлыми, почти белыми волосами,
склонилась над люлькой младенца и меняла под ним пеленку.
Несмотря на неумолчный шум машин, мчащихся по набережной Селестэн,
несмотря на скрежет крана, разгружавшего песок с "Пуату", было хорошо
слышно, как щебечут птицы, как плещутся волны Сены.
Трое бродяг все еще держались поодаль, и только толстуха пошла за
комиссаром под мост. Ее полинявшая, некогда красная кофта напоминала теперь
обсосанный розовый леденец.
- Как тебя звать?
- Леа. Обычно меня зовут "толстуха Леа". Это показалось ей очень смешным,
и она опять расхохоталась.
- Где ты ночевала прошлую ночь?
- Я вам уже говорила.
- С тобой кто-нибудь был?
- Только Дедэ, вон тот низенький, он сейчас повернулся к вам спиной.
- Дедэ твой друг?
- Все они мои друзья.
- Ты всегда ночуешь под этим мостом?
- Иногда я меняю квартиру. А что вы здесь ищете? Мегрэ и вправду что-то
искал. Он снова нагнулся над кучей хлама, составлявшего имущество Тубиба.
Теперь, когда помощник прокурора и его спутники ушли, он чувствовал себя
свободнее. Мегрэ не торопился. Он вытащил из-под тряпья таганок, сковороду,
ложку и вилку. Потом примерил очки в металлической оправе, с треснувшим
стеклом. Все затуманилось у него перед глазами.
- Тубиб надевал их только для чтения, - пояснила толстуха Леа.
- Непонятно, - начал Мегрэ, глядя на нее в упор, - почему я не нахожу...
Женщина не дала ему кончить. Она отошла на несколько шагов от конуры и
вытащила из-за большого камня бутылку, в которой еще оставалось пол-литра
фиолетового вина.
- Ты пила его?
- Да, я хотела прикончить. Пока Тубиб вернется, оно все равно прокиснет.
- Когда ты брала бутылку?
- Ночью, после того как его увезла "скорая помощь".
- Больше ни к чему не прикасалась?
Леа с серьезным видом сплюнула на землю.
- Клянусь!
Мегрэ поверил. Он по опыту знал, что бродяги никогда не крадут друг у
друга. Да и вообще редко крадут не только потому, что их могут сразу же
схватить, но в силу какого-то безразличия ко всему на свете.
Напротив, на острове Сен-Луи, были настежь распахнуты окна уютных
квартир, и в одном из них видна была женщина, расчесывавшая волосы перед
зеркалом.
- Ты знаешь, у кого он покупал вино?

- Я несколько раз видела, как он выходил из бистро на улице Аве-Мария...
Это недалеко отсюда, на углу улицы Жардэн...
- А как относился Тубиб к другим? Желая угодить комиссару и ответить
поточнее, толстуха задумалась.
- Право, не знаю... Он мало отличался от них...
- Он не рассказывал о своей жизни?
- У нас об этом никто не говорит. Разве что когда изрядно налакаются...
- А ему случалось напиваться?
- По-настоящему - ни разу.
Из-под кипы старых газет - они, видимо, служили бродяге своего рода
одеялом - Мегрэ извлек вдруг раскрашенную деревянную лошадку со сломанной
ногой. Но это его нисколько не удивило. Как, впрочем, и толстуху.
Какой-то человек, обутый в эспадрильи*, легко и бесшумно спустился по
откосу и подошел к барже фламандца. В каждой руке он держал по сетке с
провизией, откуда торчали два больших батона и перья зеленого лука.
* Эспадрильи - холщовые туфли на веревочной подошве.
Судя по всему, это был брат фламандца, очень похожий на Жефа ван Гута,
только помоложе и посимпатичнее. На нем были синие полотняные брюки и свитер
в белую полоску. Поднявшись на палубу, он перекинулся парой слов с братом,
потом посмотрел в сторону комиссара.
- Не трогай здесь ничего! А сама ты можешь мне еще понадобиться. Если
узнаешь что-нибудь... приходи, - сказал комиссар толстухе Леа.
- Неужто такая, как я, пойдет в ваше заведение? - опять рассмеялась она.
- Можно прикончить ее? - спросила она, показав на бутылку.
Мегрэ кивнул в ответ и пошел навстречу Лапуэнту, возвращавшемуся в
сопровождении полицейского. Комиссар приказал ему до прихода эксперта
охранять груду старья, составлявшего имущество Тубиба. Потом в сопровождении
Лапуэнта направился к "Зваарте Зваан".
- Вас зовут Хуберт ван Гут?
Куда молчаливее, а может, и подозрительнее, чем брат, юноша ограничился
кивком головы.
- Вчера вечером вы ходили на танцы?
- А что в этом плохого?
Акцент у него был меньше заметен. Разговаривая с ним, Мегрэ и Лапуэнту,
стоявшим на набережной, приходилось высоко закидывать голову.
- Где же это вы были?
- Возле площади Бастилии. Там есть такая узенькая улочка и на ней с
полдюжины кабаков. Я был у "Леона".
- Вы туда и раньше захаживали?
- Не раз...
- Значит, вам ничего не известно о том, что случилось ночью?
- Лишь то, что мне рассказал брат.
Из медной трубы на палубу валил дым. Женщина с ребенком уже спустилась
вниз, в каюту, откуда до комиссара и инспектора доносился аппетитный запах
еды.
- Когда мы сможем отчалить? - спросил молодой человек.
- Наверное, после полудня, как только судья пришлет вашему брату на
подпись протокол допроса.
У Хуберта ван Гута, аккуратного, тщательно причесанного, была, как и у
брата, розоватая кожа и очень светлые волосы.
Немного погодя Мегрэ и Лапуэнт пересекли набережную Селестэн и на углу
улицы Аве-Мария увидели бистро "Маленький Турин". На пороге стоял хозяин в
жилете. Внутри никого не было.
- Можно войти?
Хозяин посторонился, удивившись, что его бистро привлекло таких
посетителей. Оно было крохотное: стойка да три столика - вот и все. Стены
были ярко-зеленые. С потолка свисали окорока, болонские колбасы, странные
желтоватые сыры, с виду похожие на раздутые бурдюки с вином.
- Что пожелаете?
- Вина.
- Кьянти?
На полках стояли оплетенные бутыли, но хозяин не прикоснулся к ним, а
достал из-под прилавка бутылку и наполнил стаканы, не сводя любопытных глаз
с гостей.
- Вы знаете бродягу, по прозвищу Тубиб?
- Как он там? Надеюсь, жив?
Здесь звучал уже не фламандский, а итальянский акцент и вместо
флегматичного Жефа ван Гута и его брата - экспансивный хозяин бистро.
- Вы в курсе дела? - спросил Мегрэ.
- Слыхал, что с ним ночью что-то случилось.
- Кто вам сказал об этом?
- Какой-то бродяга утром.
- Что же он вам сказал?
- Что возле моста Мари была потасовка и за Тубибом приехала "скорая
помощь".

- И все?
- Кажется, речники вытащили его из воды.
- Тубиб у вас покупал вино?
- Частенько.
- Он много пил?
- Около двух литров в день... Конечно, когда у него водились деньжонки...
- А как он их зарабатывал?
- Как все они - подсоблял на Центральном рынке или в другом месте...
Иногда разгуливал по улицам с рекламными щитами. Тубибу я охотно давал в
долг.
- Почему?
- Потому что он был не простой бродяга, как другие... Он спас мою жену.
Хозяйка бистро, почти такая же толстая, как Леа, но очень подвижная,
суетилась рядом на кухне.
- Ты это про меня?
- Я тут рассказываю, как Тубиб...
Она вошла в зал, вытирая руки о передник.
- Так это правда, что его хотели убить? Вы из полиции? Как вы думаете, он
выкарабкается?
- Пока еще неизвестно, - уклончиво ответил комиссар. - А от чего он вас
спас?
- Ах, если б вы меня видели два года назад, вы б меня не узнали. Я была
вся в экземе. Лицо красное, как кусок говядины на прилавке мясника... И не
видно было конца этой болезни. В диспансере меня лечили самыми разными
средствами, прописывали всякие мази, от которых так омерзительно пахло, что
я сама себе опротивела... Ничего не помогало... Мне даже запрещали есть, но
у меня и аппетита-то не было... Делали мне еще уколы...
Слушая ее, муж согласно кивал головой.
- Как-то днем Тубиб сидел вон в том углу возле двери, а я жаловалась на
свою хворь зеленщице. И тут я почувствовала, что он как-то странно смотрит
на меня... А потом вдруг мне и говорит, да так просто, будто заказывает
стакан вина: "Пожалуй, я сумею вас вылечить". Я спросила, правда ли, что он
доктор. Тубиб улыбнулся и тихо ответил: "Меня никто не лишал права
заниматься врачебной практикой".
- Он выписал вам рецепт?
- Нет. Только попросил немножко денег - насколько я помню, двести франков
- и сам сходил за порошками к аптекарю. "Будете растворять по одному порошку
в теплой воде и пить перед каждым приемом пищи. Утром и вечером умывайтесь
очень соленой водой". Хотите верьте, хотите нет, но через два месяца кожа у
меня стала такой же гладкой, как теперь.
- Тубиб лечил еще кого-нибудь, кроме вас?
- Не знаю. Ведь разговорчивым его не назовешь...
- Он приходил к вам каждый день?
- Почти каждый день... и покупал свои два литра вина.
- Он всегда был один? Вам никогда не приходилось видеть его в обществе
неизвестных людей?
- Нет...
- Он не называл вам своей фамилии, не говорил, где раньше жил?
- Знаю только, что у него была дочь. У нас тоже есть дочка, сейчас она в
школе... Как-то она принялась разглядывать Тубиба, он ей и сказал: "Не
бойся... У меня тоже была маленькая девочка".
Лапуэнт, должно быть, только удивлялся: почему это Мегрэ вдруг
заинтересовался историей какого-то бродяги? В газетах, в отделе
происшествий, ей отведут всего несколько строк, не больше.
Но Лапуэнт не знал - он был еще слишком молод, - что за всю свою
служебную карьеру Мегрэ впервые пришлось иметь дело с покушением на жизнь
бродяги.
- Сколько с меня?
- Не выпьете ли еще стаканчик - за здоровье бедного Тубиба?
Они выпили еще по стакану кьянти - на сей раз угощал хозяин.
Миновав мост Мари, Мегрэ и Лапуэнт вскоре вошли под серые своды больницы.
Там им пришлось вести долгие переговоры с неуступчивой женщиной, восседавшей
в регистратуре.
- Вы не знаете его фамилии?
- Мне известно лишь, что на набережных его звали Тубиб и что сюда его
доставили прошлой ночью.
- Прошлой ночью дежурила не я. В какое отделение его поместили?
- Не знаю... Я говорил по телефону с одним из практикантов. Он не сказал
мне, будут его оперировать или нет.
- Как фамилия практиканта?
Регистраторша несколько раз перелистала книгу записей и позвонила куда-то
по телефону,
- А кто вы будете?
- Комиссар Мегрэ.
Ясно было, что это имя ничего ей не говорят, и она повторила в трубку:
- Комиссар Мегрэ...

Прошло не меньше десяти минут, пока она, словно оказывая ему великую
услугу, со вздохом произнесла;
- Пройдите по лестнице "С". Подниметесь на четвертый этаж. Там вы найдете
старшую сестру.
По пути Мегрэ и Лапуэнту встречались санитары, молодые врачи, больные в
халатах, а через открытые двери палат виднелись ряды коек.
На четвертом этаже им снова пришлось ждать; старшая сестра раздраженно
разговаривала с двумя мужчинами, которые тщетно старались ее в чем-то
убедить.
- Ничего не могу сделать, - бросила она напоследок. - Обращайтесь к
администрации, не я устанавливаю порядки.
Мужчины удалились, проворчав сквозь зубы что-то нелестное. Старшая сестра
повернулась к Мегрэ:
- Вы по поводу бродяги?
- Комиссар Мегрэ, - представился тот. Сестра тщетно пыталась вспомнить,
кто это, но и ей имя комиссара ничего не говорило. Здесь был совсем другой
мир - мир занумерованных кабинетов, разделенных перегородками отделений,
коек, расставленных рядами в просторных палатах, и в ногах каждой койки -
дощечка с начертанными на ней таинственными знаками.
- Как он себя чувствует?
- Если я не ошибаюсь, его как раз сейчас осматривает профессор Мань„н.
- Его оперировали?
- Кто вам сказал про операцию?
- Не помню... Я полагал...
Здесь, в этой больнице, Мегрэ чувствовал себя явно не в своей тарелке и
даже как-то робел.
- Под какой фамилией он у вас значится?
- Под той, что стоит в его удостоверении личности.
- Оно хранится у вас?
- Могу вам его показать.
Сестра зашла в маленький кабинетик за стеклянной перегородкой в конце
коридора и тотчас вернулась, неся засаленное удостоверение личности, еще
влажное после пребывания в водах Сены.
Фамилия - Келлер.
Имя - Франсуа Мари Флорантен.
Профессия - тряпичник.
Место рождения - Мюлуз, Нижний Реин.
Согласно документу, Келлеру минуло шестьдесят три года и проживал он в
Париже в меблированных комнатах на площади Мобер. Мегрэ хорошо знал эти
номера:
они служили официальным местом жительства многих бродяг.
- Он пришел в сознание?
Сестра хотела было забрать удостоверение, но комиссар положил его к себе
в карман, и она недовольно проворчала:
- Это не положено. По правилам...
- Келлер лежит в отдельной палате?
- С какой стати?
- Проводите меня к нему.
Сначала она заколебалась, но в конце концов уступила.
- Вам все равно придется договариваться с профессором.
Пройдя впереди Мегрэ и Лапуэнта, сестра распахнула дверь, за которой
виднелись два ряда коек, запятых больными. Большинство из них лежало
неподвижно, с открытыми глазами, а двое или трое в больничных халатах стояли
в глубине комнаты и о чем-то потихоньку толковали.
Возле одной из коек, как раз посреди палаты, десяток юношей и девушек,
одетых в белые халаты и шапочки, окружили коренастого человека с
подстриженными бобриком волосами. Он тоже был в белом халате и, судя по
всему, проводил с ними занятия.
- Сейчас профессору нельзя мешать. Как видите, он занят, - заметила
сестра.
Однако подошла к нему и прошептала несколько слов на ухо. Профессор
взглянул на Мегрэ и продолжал что-то объяснять студентам.
- Профессор освободится через несколько минут, - сказала сестра. - Он
просит вас подождать у него в кабинете.
И она провела их в маленькую комнату, где стояло всего два стула. На
письменном столе в серебряной рамке - фотография женщины с тремя детьми,
склонившимися друг к другу.
Мегрэ поколебался, потом выбил трубку прямо а пепельницу, полную
сигаретных окурков, и снова ее набил.
- Простите, что заставил вас ждать, господин комиссар. Когда сестра
доложила мне о вас, я был несколько озадачен... В конце концов...
Неужели и он тоже скажет: "Ведь это всего лишь бродяга"? Нет, не может
быть!
- ...в конце концов, дело весьма обычное, не так ли? - докончил
профессор.

- Пока я и сам почти ничего не знаю и надеюсь, что как раз вы прольете
свет на это дело.
- Что ж, пробит череп, к счастью - без сопутствующих трещин. Мой
ассистент, должно быть, уже сказал вам об этом утром по телефону.
- Тогда еще не было результатов рентгена.
- Теперь снимок сделан... Возможно, потерпевший выкарабкается, поскольку
мозг, кажется, не задет.
- Мог ли этот пролом явиться результатом падения и удара о камни
набережной?
- Ни в коем случае. Ему был нанесен сильный удар каким-то тяжелым
предметом... ну, скажем, молотком или гаечным ключом...
- И от этого он потерял сознание?
- Бесспорно... И в результате сейчас находится в коматозном* состоянии...
Кстати, он может пробыть в нем несколько дней, а может и в любую минуту
прийти в себя...
* В коматозном - в бессознательном состоянии.
Перед мысленным взором Мегрэ возник крутой берег Сены, конура Тубиба,
грязная вода, плескавшаяся в нескольких метрах от него, и почему-то вдруг
вспомнилось, что говорил фламандец.
- Простите, что я возвращаюсь к этому вопросу. Вы говорите, что ему
нанесли удар по голове. Один удар?
- А почему вы об этом спрашиваете?
- Это может иметь значение для следствия."
- Сначала я подумал, что ударов было несколько.
- Почему?
- Потому что у него разорвано ухо и на лице имеется несколько неглубоких
ссадин. Теперь же, когда больного обрили, я осмотрел его более тщательно.
- И пришли к выводу?..
- Простите, где это произошло?
- Под мостом Мари.
- Была драка?
- Кажется, нет. Говорят, на потерпевшего напали ночью, во время сна. Как
вы думаете, это правдоподобно?
- Вполне.
- И вы полагаете, что он сразу потерял сознание?
- Я в этом почти убежден. А теперь, после того что вы мне рассказали, мне
понятно, почему у него разорвано ухо и лицо в царапинах. Его вытащили из
воды, не так ли? Эти второстепенные ранения доказывают, что беднягу не
несли, а волокли по камням набережной. Там есть песок?
- В нескольких метрах от этого места разгружают баржу с песком.
- Я обнаружил песчинки в ране.
- Значит, по-вашему, Тубиб...
- Как вы сказали? - удивился профессор.
- Так его зовут на набережных. Не исключено, что когда-то он был врачом.
И вдобавок первым врачом, которого комиссар за тридцать лет своей
деятельности обнаружил под мостом Сены. Правда, в свое время Мегрэ как-то
набрел там на бывшего преподавателя химии из провинциального лицея, а
несколько лет спустя - на женщину, которая в прошлом была известной цирковой
наездницей.
- Возможно ли, с медицинской точки зрения, чтобы человек, в
бессознательном состоянии сброшенный в реку, сразу же очнулся от холодной
воды и закричал? - спросил Мегрэ.
Профессор почесал затылок.
- Хм... вы многого от меня требуете. Мне не хотелось бы утверждать
безоговорочно... но я не вижу в этом ничего невозможного. Под воздействием
холодной воды...
- Он мог прийти в себя?
- Не обязательно. Бывает, что в коматозном состоянии больные что-то
говорят и мечутся. Не исключено...
- Во время вашего осмотра он не сказал ни слова?
- Несколько раз простонал.
- Когда его вытащили из воды, у него якобы были открыты глаза...
- Это ничего не доказывает. Полагаю, вы хотели бы на него взглянуть?
Пойдемте со мной.
Профессор Маньен повел полицейских в палату. Старшая сестра удивленно и
неодобрительно смотрела на них.
Все больные молча следили за этими неожиданными посетителями, которые,
пройдя по палате, остановились у изголовья одной из коек.
- Смотреть тут, собственно, почти не на что! - обронил профессор.
В самом деле, бинты, окутавшие голову и лицо бродяги, оставляли открытыми
только глаза, ноздри и рот.
- Сколько шансов, что он выкарабкается?
- Семьдесят из ста, а то и восемьдесят, ибо сердце довольно крепкое.
- Благодарю вас, профессор.
- Вам сообщат, как только он придет в сознание. Оставьте старшей сестре
номер своего телефона.

До чего же было приятно снова очутиться на улице, увидеть солнце,
прохожих, желтый с красным автобус, что стоял у паперти Собора Парижской
богоматери. Из автобуса выходили туристы.
Мегрэ шел молча, заложив руки за спину, и Лапуэнт, чувствуя, что комиссар
озабочен, не заговаривал с ним.
Они вошли в здание Сыскной полиции, поднялись по широкой лестнице,
казавшейся особенно пыльной при солнечном свете, и, наконец, очутились в
кабинете комиссара.
Прежде всего Мегрэ открыл настежь окно и проводил взглядом караван
баржей, спускавшихся вниз по течению.
- Нужно послать кого-нибудь сверху осмотреть его вещи.
Наверху размещалась судебно-медицинская экспертиза, различные
специалисты, техники, фотографы.
- Лучше всего взять машину и перевезти сюда его пожитки.
Мегрэ отнюдь не боялся, что другие бродяги завладеют вещами Тубиба, но
уличные мальчишки могли все растащить.
- Тебе придется пойти в управление мостов и дорог... Думаю, что в Париже
не так уж много красных машин "Пежо-403". Перепиши все номера с двумя
девятками... Возьми в помощь сколько нужно ребят: пусть они проверят эти
машины и их владельцев.
- Ясно, шеф.
Оставшись один, Мегрэ прочистил и набил трубки и взглянул на ворох
служебных бумаг, скопившихся на столе.
В такую великолепную погоду ему не хотелось завтракать в кабачке "Дофин",
и после недолгого раздумья он отправился домой.
В этот час яркое солнце заливало столовую. На госпоже Мегрэ было платье в
розовых цветочках, почему-то напомнившее комиссару розоватую кофту толстухи
Леа.
С рассеянным видом он ел телячью печенку, зажаренную в сухарях.
- О чем ты думаешь? - вдруг спросила его жена.
- О бродяге.
- Каком бродяге?
- О бродяге, который когда-то был врачом.
- А что он натворил?
- Насколько мне известно, ничего худого. А вот его, когда он спал под
мостом Мари, ударили по голове и потом бросили в Сену.
- Он умер?
- Его вовремя вытащили речники.
- За что же его так?
- Об этом-то я и думаю... Кстати, он родом из тех же мест, что и твой
свояк.
Сестра госпожи Мегрэ была замужем за дорожным инженером и жила в Мюлузе.
Чета Мегрэ часто ездила к ним в гости.
- Как его зовут?
- Келлер. Франсуа Келлер.
- Странно, что-то знакомая фамилия...
- Она довольно распространена в тех местах.
- А не позвонить ли сестре?
Комиссар пожал плечами. Потом подумал: а почему бы и нет? Правда, сам он
мало верил в успех этого предприятия, но знал, что жене приятно будет
поговорить с сестрой.
Подав кофе, госпожа Мегрэ вызвала по телефону Мюлуз. Ожидая вызова, она
повторяла про себя, словно пытаясь вспомнить:
- Келлер... Франсуа Келлер... Раздался звонок.
- Алло, алло! Да, да, я заказывала Мюлуз. Это ты, Флоранс? Что? Да, это
я. Нет, ничего не случилось... Из Парижа, из дому. Он рядом, пьет кофе.
Чувствует себя хорошо... Все в порядке... У нас тоже. Наконец дождались
весны... Как дети? Гриппом? Я тоже немножко прихворнула на прошлой неделе.
Послушай, я тебе звоню по делу. Ты случайно не помнишь некоего Келлера,
Франсуа Келлера? Что? Сейчас узнаю... Сколько ему лет? - повернувшись к
мужу, спросила она.
- Шестьдесят три года.
- Шестьдесят три года... Да... Ты его лично не знала? Что ты говоришь?..
Не разъединяйте, барышня... Алло! Да, он был врачом. Добрых полчаса пытаюсь
вспомнить, от кого я о нем слышала. Думаешь, от твоего мужа?.. Да, подожди!
Я повторю мужу все, что ты сказала, ему ведь не терпится. Этот Келлер
женился на девушке, по фамилии Мервиль. Кто такие Мервили? Советник суда?
Значит, Келлер женился на дочери советника суда? Ну-ну... Тот умер? Давно? А
дальше? Не удивляйся, что я повторяю твои слова, иначе я что-нибудь забуду.
Почтенная семья, давно живущая в Мюлузе. Дед был мэром. Плохо слышу...
Статуя? Вряд ли это имеет значение. Не беда, если ты в этом не уверена.
Алло! Келлер женился на ней. Единственная дочь... На улице Соваж? Молодожены
жили на улице Соваж. Чудак? Почему? Ты точно знаешь? Да, да, поняла! Такой
же дикий, как и его улица*.
* Соваж - по-французски "дикий".

Жена смотрела на Мегрэ с таким видом, будто хотела сказать, что делает
все от нее зависящее.
- Да, да. Все равно, даже если это и неинтересно. С ним ведь никогда
ничего не поймешь... Иной раз какая-нибудь мелочь. Да... В каком году?
Значит, прошло почти двадцать лет. Она получила от тетки наследство. А он от
нее ушел. Не сразу. Прожил еще с год. У них были дети? Дочь? За кого? Руслэ?
Аптекарские товары? Она живет в Париже?
Госпожа Мегрэ повторила мужу:
- У них была дочь, которая вышла замуж за сына Руслэ, фабриканта
аптекарских товаров. Они живут в Париже.
Потом снова заговорила в трубку:
- Понимаю... Послушай, постарайся разузнать обо всем подробнее. Да,
спасибо! Поцелуй за меня мужа и детей. Звони в любое время, я не выхожу из
дому.
В трубке послышался звук поцелуя. Теперь госпожа Мегрэ обратилась к мужу:
- Я была уверена, что слышала эту фамилию. Ты понял? По всей вероятности,
это тот самый Франсуа Келлер, что женился на дочери советника суда. Советник
умер незадолго до их свадьбы.
- А его жена? - спросил комиссар. Госпожа Мегрэ пытливо взглянула на
мужа: уж не подтрунивает ли он над ней?
- Не знаю. Флоранс ничего не сказала про нее. Лет двадцать тому назад
мадам Келлер получила наследство от одной из своих теток. Теперь она очень
богата. А доктор всегда слыл чудаком. Ты слушал, что я тебе говорила? По
словам сестры, он настоящий дикарь. Семья Келлер переехала из прежнего дома
в особняк, неподалеку от собора. Доктор еще год прожил с женой, а потом
внезапно исчез. Флоранс сейчас позвонит своим приятельницам - конечно, тем,
кто постарше, - чтобы разузнать подробности. А потом мне все сообщит. Тебе
же это интересно?
- Мне все интересно, - вздохнул Мегрэ, поднимаясь с кресла, чтобы взять с
подставки следующую трубку.
- А тебе не придется поехать в Мюлуз?
- Еще сам не знаю.
- Возьмешь меня с собой?
Они улыбнулись друг другу. Окно было распахнуто настежь. Ярко светило
солнце, невольно нагоняя непрошеные мысли об отпуске.
- До вечера... Я запишу все, что сестра мне расскажет. А потом можешь
посмеяться над нами...

ГЛАВА III

Юный Лапуэнт, видимо, бегал по Парижу, разыскивая красные машины марки
"Пежо-403". Жанвье тоже не было на месте: его вызвали в клинику, и там он
беспокойно мерил шагами коридоры, поджидая, когда жена подарит ему
четвертого ребенка.
- У тебя срочная работа, Люка?
- Потерпит, шеф!
- Зайди ко мне на минутку.
Он хотел послать его в больницу за вещами Тубиба. Утром Мегрэ как-то не
подумал об этом.
- Тебя, конечно, начнут гонять из кабинета в кабинет и ссылаться на
разные правила. Поэтому лучше заранее запастись письмом со множеством
печатей, чтобы это произвело на них впечатление.
- А кто его подпишет?
- Подпиши сам. Им ведь важны только печати. Мне хотелось бы также
получить отпечатки пальцев этого самого Франсуа Келлера... Кстати, не проще
ли мне самому позвонить директору больницы?
Откуда-то прилетел воробей, уселся прямо на подоконник и теперь
поглядывал на мужчин, расхаживавших по комнате, которая, должно быть,
представлялась ему своеобразным человечьим гнездом.
Мегрэ крайне вежливо предупредил директора больницы о том, что к ним
зайдет бригадир Люка. Итак, все обошлось как нельзя лучше.
- Никакого письма не нужно! - объявил Мегрэ, вешая трубку. - Тебя
немедленно проведут к директору, и он сам будет тебя сопровождать.
Оставшись один, Мегрэ принялся перелистывать телефонный справочник
абонентов Парижа.
"Руслэ... Руслэ... Амедэ... Артюр, Алин..."
Там было множество разных Руслэ, но он остановился на фамилии, выделенной
жирным шрифтом: "Фармацевтическая лаборатория Рене Руслэ".
Лаборатория находилась в Четырнадцатом округе, неподалеку от Орлеанской
заставы. Ниже значился домашний адрес этого Руслэ - бульвар Сюшэ,
Шестнадцатый округ.
На часах было половина третьего. Неожиданно налетел порыв ветра, завертел
на мостовой клубы пыли, как бы предвещая грозу, но быстро утихомирился, и
вот снова по-весеннему засияло солнце.
- Алло! - раздался низкий и приятный женский голос.
- Простите, я хотел бы поговорить с мадам Руслэ.
- Кто говорит?

- Комиссар Мегрэ из Сыскной полиции. Женщина помолчала, потом спросила:
- А по какому вопросу?
- По личному делу.
- Я мадам Руслэ.
- Вы родились в Мюлузе и ваша девичья фамилия Келлер?"
- Да.
- Мне необходимо встретиться с вами как можно скорее. Вы не разрешите
заехать к вам?
- Вы хотите сообщить мне что-то неприятное?
- Мне нужно только получить от вас кое-какие сведения.
- Когда вам угодно меня видеть?
- Я могу выехать немедленно...
- Не мешай мне разговаривать, Жанно! - сказала она кому-то, должно быть
ребенку.
Чувствовалось, что госпожа Руслэ удивлена, заинтригована, встревожена.
- Я жду вас, господин комиссар. Наша квартира на четвертом этаже.
Мегрэ любил парижские набережные в утренние часы. Вид их всегда пробуждал
в нем множество воспоминаний. Особенно было приятно вспоминать о совместных
прогулках с госпожой Мегрэ, когда они неторопливо бродили по берегу Сены
через весь Париж. Мегрэ нравились также и та спокойная улица, и красивые
дома, и зелень богатых кварталов, куда вез его сейчас в маленьком
полицейском автомобиле инспектор Торанс.
- Подняться с вами, шеф?
- Пожалуй, не стоит.
В вестибюль, облицованный белым мрамором, вела двустворчатая дверь из
кованого железа и стекла. Просторный лифт поднимался плавно и бесшумно.
Мегрэ едва успел нажать кнопку звонка, как дверь отворилась, и лакей в белой
куртке почтительно принял из его рук шляпу.
- Пожалуйте сюда!
У порога лежал красный мяч, на ковре валялась кукла, и в приоткрытую
дверь комиссар успел заметить няню, уводившую по коридору маленькую девочку
в белом. Отворилась другая дверь - должно быть, из будуара, расположенного
рядом с гостиной.
- Входите, господин комиссар!
Мегрэ полагал, что госпоже Руслэ должно быть лет тридцать пять. Однако
она выглядела куда моложе. Интересная брюнетка в легком летнем костюме.
Взгляд столь же приветливый и мягкий, как и голос. Едва слуга затворил за
собой дверь, как она обратилась к гостю:
- Садитесь, пожалуйста! С той минуты, как мне позвонили, я не перестаю
ломать себе голову...
Вместо того чтобы прямо перейти к цели своего визита, Мегрэ невольно
спросил:
- Сколько же у вас детей?
- Четверо: одиннадцати, девяти, семи и трех лет. Судя по всему, она
впервые видела у себя в доме полицейского и теперь смотрела на него во все
глаза.
- Вначале я подумала, не случилось ли чего-нибудь с мужем.
- Он в Париже?
- Нет, он на съезде в Брюсселе, и я тотчас же позвонила ему.
- Вы помните своего отца, мадам Руслэ? Казалось, она немного успокоилась.
В комнате повсюду стояли цветы, а через большие окна виднелись
деревья Булонского леса.
- Да, я его помню, хотя...
Она замялась.
. - Когда вы его видели в последний раз?
- Очень давно... Мне было тогда тринадцать лет...
- Вы еще жили в Мюлузе?
- Да... Я переехала в Париж только после замужества.
- Вы познакомились со своим будущим супругом в Мюлузе?
- Нет, в Ла-Боле, куда мы с мамой ездили каждый год.
Вдруг послышались детские голоса, крики. В коридоре кто-то шлепнулся.
- Извините меня, одну минуту. Она вышла, прикрыв за собой дверь, и что-то
сказала тихо, но довольно решительно.
- Простите, пожалуйста... Дети сегодня не в школе, и я обещала пойти с
ними гулять.
- Вы узнали бы вашего отца?
- Думаю, что да.
Мегрэ вытащил из кармана удостоверение личности Тубиба. Судя по дате
выдачи документа, снимок был сделан лет пять назад. Это была обычная
карточка, отснятая фотоавтоматом, какие стоят в крупных магазинах, на
вокзалах или в полицейской префектуре.
Франсуа Келлер не побрился и не приоделся даже ради такого случая. Щеки
его заросли густой бородой, которую он, вероятно, время от времени
подстригал ножницами. Голова слегка облысела. Взгляд был рассеянный и
безразличный.

- Это он?
Держа документ в слегка дрожавшей руке, госпожа Руслэ нагнулась, чтобы
лучше его рассмотреть. Вероятно, она была близорука.
- Отец сохранился в моей памяти не таким, но я почти уверена, что это он.
И она еще ниже склонилась над карточкой.
- Вот с лупой я могла бы... Обождите, я сейчас принесу.
Госпожа Руслэ положила удостоверение на столик, вышла из комнаты и через
несколько минут вернулась с лупой в руке.
- У отца был маленький, но глубокий шрам над левым глазом. Так и есть...
Его довольно трудно различить на такой фотографии, но все же вот он.
Взгляните сами!..
Мегрэ тоже посмел рел в лупу.
- Я так хорошо помню об этом шраме потому, что отец пострадал из-за
меня... Как-то в воскресенье мы гуляли за городом. Мне было тогда около
восьми лет... День выдался очень жаркий. Вдоль пшеничного поля росло много
маков, и мне захотелось нарвать букет. А поле было окружено колючей
проволокой. Отец раздвинул ее, чтобы я могла пролезть. Он придерживал нижнюю
проволоку ногой и слегка нагнулся вперед... Странно, что я так хорошо помню
эту сцену, хотя забыла многое другое! Нога у него, очевидно, соскользнула, и
проволока, спружинив, ударила его по лицу. Мама боялась, что поврежден глаз.
Вытекло много крови. Мы побежали на ближайшую ферму, чтобы промыть глаз и
наложить повязку... Вот с тех пор у него и остался шрам.
Рассказывая об этой истории, она с беспокойством поглядывала на Мегрэ и,
казалось, оттягивала ту минуту, когда комиссару придется сообщить ей
подлинную причину своего визита.
- С ним что-нибудь случилось?
- Прошлой ночью его ранили, и притом в голову, но врачи думают, что его
жизнь вне опасности.
- Это произошло в Париже?
- Да, на берегу Сены... Затем тот или те, кто на него напали, бросили его
в воду.
Комиссар не сводил с нее глаз, следя, как она реагирует на его слова, но
госпожа Руслэ и не пыталась укрыться от его пристального взгляда.
- Вам известно, как жил ваш отец?
- Лишь в общих чертах...
- То есть?
- Когда он нас покинул...
- Вы мне сказали, что вам было тринадцать лет. А вы помните, как он
уехал?
- Нет. Утром я не нашла его дома и очень удивилась. Тогда мама сказала
мне, что отец отправился в далекое путешествие...
- Когда вы узнали, где он находится?
- Через несколько месяцев маме сообщили, что отец живет в Африке, в
лесах, и лечит там негров...
- И это было действительно так?
- Думаю, да... Позднее люди, встречавшиеся там с отцом, подтвердили эти
слухи. Он поселился в Габоне, на врачебном пункте, расположенном в сотнях
километров от Либревиля...
- И долго он пробыл в Габоне?
- Во всяком случае, несколько лет. Между прочим, в Мюлузе одни считали
отца чуть ли не святым, другие... Мегрэ ждал. Поколебавшись, она добавила:
- Другие называли его фантазером, полусумасшедшим...
- А ваша матушка?
- Думаю, что мама смирилась со случившимся...
- Сколько ей сейчас лет?
- Пятьдесят четыре года... Нет, пятьдесят пять... Теперь я знаю, что отец
оставил ей письмо, но она мне никогда его не показывала. Видимо, он написал,
что не вернется и поэтому готов взять на себя все неприятности, связанные с
разводом.
- Они развелись?
- Нет. Мама рьяная католичка...
- Ваш муж в курсе дел?
- Конечно. Мы от него ничего не скрыли.
- Вы знали, что ваш отец возвратился в Париж? Веки ее вздрогнули, и Мегрэ
почувствовал, что она готова солгать.
- И да, и нет... Сама я никогда его не видела... И у нас с мамой не было
полной уверенности, что он действительно вернулся. Впрочем, один из жителей
Мюлуза рассказывал маме, что встретил на бульваре Сен-Мишель
человека-рекламу, удивительно похожего на отца... Это был старый друг
мамы... Он добавил, что когда он окликнул этого человека по имени, тот
вздрогнул, но не признался...
- Ну, а вашей матушке или вам не приходила мысль обратиться в полицию?
- А зачем? Отец сам избрал свой удел... Он понимал, что не может жить с
нами.
- Вас не тревожила его судьба?

- Мы с мужем не раз говорили о нем.
- Ас вашей матушкой?
- Конечно, я спрашивала ее об отце... и до замужества, и после.
- Как же она смотрит на эту историю?
- В нескольких словах трудно это объяснить. Мама его жалеет... И я тоже.
Но иногда я спрашиваю себя: не чувствует ли он себя так счастливее...
И, понизив голос, смущенно добавила:
- Есть люди, которые не способны приноровиться к нашему образу жизни...
Да и потом мама...
Чувствовалось, что госпожа Руслэ волнуется. Поднявшись с кресла, она
подошла к окну, постояла, глядя на улицу, потом вернулась обратно.
- Я не могу сказать о ней ничего дурного. Но у нее свои взгляд на вещи...
впрочем, как и у каждого человека. Может быть, выражение "властный характер"
слишком сильно по отношению к ней, но мама любит, чтобы все делалось так,
как ей хочется.
- После ухода отца у вас сохранились с матерью хорошие отношения?
- Более или менее... И все же я с радостью вышла замуж и...
- ...и избавились от ее опеки?
- Не без этого, - улыбнулась она. - Конечно, это не слишком оригинально:
ведь многие девушки оказываются в таком же положении. Мама любит бывать в
гостях, принимать у себя, встречаться с видными людьми... В Мюлузе у нее
собиралось самое избранное общество.
- Даже когда отец жил с вами?
- Да, в последние два года.
- А почему в последние два?
Комиссар вспомнил о телефонном разговоре госпожи Мегрэ с сестрой и
почувствовал себя как-то неловко:
ведь сейчас он узнает без ее помощи все эти подробности.
- Потому что мама получила наследство от тети... Раньше мы жили очень
скромно, в тесной квартирке и даже не в лучшем районе города. Отец в
основном лечил рабочих... Наследство свалилось на нас как снег на голову...
Вскоре мы переехали на новое место. Мама купила особняк возле собора... Ей
нравилось, что над порталом был герб...
- Вы знали родных вашего отца?
- Нет. Только видела несколько раз его брата, которого потом убили на
фронте. Если не ошибаюсь, он погиб где-то в Сирии... во всяком случае, не во
Франции.
- А родителей вашего отца?
Снова послышались детские голоса, но на сей раз она не обратила на них
внимания.
- Его мать умерла от рака, когда папе исполнилось пятнадцать лет... А
отец был подрядчиком по столярным и плотничьим работам. Мама говорила, что у
него под началом было человек десять. Однажды, когда мой отец еще учился в
университете, деда нашли повесившимся в мастерской, и выяснилось, что он был
на краю банкротства.
- Но вашему отцу все же удалось закончить курс?
- Да, он одновременно учился и работал у аптекаря.
- А какой характер был у вашего отца?
- Очень ласковый. Я понимаю, что мой ответ не может вас удовлетворить, но
именно таким он и запомнился. Очень ласковый и немного грустный.
- Бывали у него ссоры с вашей матерью?
- Я никогда не слышала, чтобы отец повысил голос... Правда, если он не
был занят дома, то, как правило, все свое свободное время проводил у
больных. Помнится, мама упрекала его за то, что он не следит за собой, ходит
всегда в одном и том же неглаженом костюме, иной раз по три дня не бреется.
А я говорила ему, что у него колется борода, когда он меня целует.
- Об отношениях вашего отца с коллегами вам, очевидно, мало что известно?
- То, что я знаю, исходит от мамы, только тут трудно отделить правду от
полуправды. Она, конечно, не лжет, но в ее изложении все выглядит так, как
ей хотелось бы видеть... Раз она вышла за отца, то одно это уже делало его
человеком необыкновенным.
"Твой отец - лучший врач в городе, - говорила она мне. - И, безусловно,
один из лучших врачей во Франции. К сожалению..." - Госпожа Руслэ снова
улыбнулась. - Вы, разумеется, догадываетесь, что за этим следовало... Отец
не сумел приспособиться... Он не хотел поступать, как другие... Мама не раз
давала ему понять, что дедушка повесился отнюдь не из-за угрозы банкротства,
а потому что страдал неврастенией... У него была дочь, которая какое-то
время провела в психиатрической больнице...
- Что с ней стало?
- Не знаю... Думаю, что и мама ничего о ней не знает. Во всяком случае,
она уехала из Мюлуза.
- А ваша матушка по-прежнему живет там же?
- Мама давно переехала в Париж.
- Вы можете дать ее адрес?
- Орлеанская набережная, двадцать девять-бис. Мегрэ вздрогнул, но она
ничего не заметила и продолжала:
- Это на острове Сен-Луи... С тех пор, как остров стал одним из самых
модных районов Парижа...

- Знаете, где было совершено покушение на вашего отца?
- Конечно, нет...
- Под мостом Мари... В трехстах метрах от дома вашей матери.
Она обеспокоенно нахмурилась.
- Это ведь мост через другой рукав Сены, не так ли? Мамины окна выходят
на набережную Турнель.
- У вашей матери есть собака?
- Почему вы об этом спрашиваете?
Несколько месяцев, пока ремонтировали дом Мегрэ на бульваре Ришара
Ленуара, супруги жили на Вогезской площади и часто по вечерам гуляли по
острову Сен-Луи. В этот час владельцы собак или слуги обычно прогуливали
своих питомцев по набережным Сены.
- У мамы только птицы. Кошки и собаки приводят ее в ужас.-- Внезапно
переменив тему разговора, она спросила: - Куда же поместили отца?
- В ближайшую к мосту Мари больницу.
- Вы, несомненно, хотели бы...
- Не теперь... Возможно, позднее я попрошу вас навестить его, чтобы
окончательно установить его личность. Но сейчас голова и все лицо у него
забинтованы.
- Он очень страдает?
- Он без сознания.
- За что же его так?
- Вот это я и пытаюсь выяснить.
- Может быть, произошла драка?
- Нет. По всем данным, его ударили, когда он спал.
- Под мостом?.. Комиссар поднялся.
- Вы, наверно, сейчас пойдете к маме?
- Это необходимо.
- Разрешите позвонить ей по телефону, чтобы сообщить о случившемся?
Мегрэ помедлил с ответом. Он предпочел бы увидеть, какое впечатление
произведет это известие на госпожу Келлер. Однако отказать не решился.
- Благодарю вас, господин комиссар. Об этом происшествии напечатают в
газетах?
- О покушении, вероятно, уже напечатано, но лишь несколько строк, и
фамилия вашего отца, конечно, не упоминается - ведь и я узнал ее лишь около
полудня.
- Мама будет настаивать, чтобы фамилию не называли.
- Я сделаю все, что в моих силах.
Когда госпожа Руслэ провожала гостя до передней, крошечная девчурка
подбежала к ней и уцепилась за юбку.
- Сейчас пойдем гулять, детка. Беги попроси Нана одеть тебя.
Торанс расхаживал взад и вперед перед домом госпожи Руслэ. Маленький
черный автомобиль Сыскной полиции выглядел довольно жалко среди длинных,
сверкающих никелем частных машин.
- Набережная Орфевр?
- Нет. Остров Сен-Луи, Орлеанская набережная... Дом был старинный, с
огромными воротами, но содержался в отличном состоянии. Медные ручки,
перила, лестница, стены - все было начищено, отмыто, выскоблено. Даже
консьержка, в черном платье и белом переднике, походила на служанку из
хорошего дома.
- Вы приглашены?
- Хм... Нет, но мадам Келлер ждет меня.
- Минутку, прошу вас...
Швейцарская походила на маленькую гостиную, где пахло не кухней, как
обычно, а воском для паркетов. Консьержка сняла телефонную трубку.
- Как доложить?
- Комиссар Мегрэ.
- Алло!.. Берта?.. Скажи, пожалуйста, мадам, что некий комиссар Мегрэ
просит его принять... Да, он здесь... Ему можно подняться?.. Благодарю...
Можете подняться... Третий этаж, направо.
Поднимаясь по лестнице, Мегрэ вдруг подумал, стоят ли еще на причале, у
набережной Селестэн, фламандцы или же, подписав протокол, уже спускаются по
руке к Руану. Не успел он позвонить, как дверь распахнулась и молоденькая,
хорошенькая горничная окинула комиссара любопытным взглядом, будто бы
впервые увидела живого полицейского.
- Пожалуйста, сюда... Позвольте вашу шляпу... Комнаты с очень высокими
потолками были отделаны в стиле барокко: повсюду позолота, мебель, щедро
украшенная резьбой... С порога слышалось щебетанье попугайчиков. В
приоткрытую дверь гостиной видна была громадная клетка, а в ней - не менее
десятка птичьих пар.
Прождав минут десять, Мегрэ в знак протеста закурил трубку. Впрочем, он
тотчас же вынул ее изо рта, как только в гостиную вошла госпожа Келлер.
Мегрэ был поражен, увидев перед собой маленькую, хрупкую и еще молодую
женщину. Она казалась лет на десять старше дочери, не больше. У нее были
голубые глаза и великолепный цвет лица. Черное с белым платье очень ей шло.

- Жаклин звонила мне, - сразу же сказала она, указывая Мегрэ на неудобное
кресло с высокой жесткой спинкой.
Сама она села на пуф, обитый старинной ковровой тканью. Держалась она
прямо - так, должно быть, ее приучили в монастырском пансионе.
- Итак, вы разыскали моего мужа?
- Мы его не разыскивали, - возразил комиссар.
- Ну, разумеется... Но вообще я не понимаю, ради чего он мог бы
понадобиться вам... Каждый волен жить так, как ему нравится... Что же, он в
самом деле вне опасности или вы сказали это, чтобы не волновать дочь?
- Профессор Маньен считает, что восемьдесят процентов за то, что он
поправится.
- Маньен?.. Я с ним хорошо знакома... Он не раз бывал здесь...
- Вы знали, что ваш муж в Париже?
- И знала, и не знала. После его отъезда в Габон прошло около двадцати
лет. За это время я получила всего две открытки, да и те были написаны в
первые месяцы его пребывания в Африке...
Госпожа Келлер не разыгрывала перед Мегрэ комедию скорби, она смотрела
ему прямо в лицо, как женщина, не теряющаяся ни в каких ситуациях.
- Вы хоть уверены, что речь идет действительно о нем?
- Ваша дочь опознала его.
Мегрэ протянул госпоже Келлер удостоверение ее мужа с фотографией.
Она подошла к комоду, взяла очки и долго рассматривала карточку. На лице
ее не отразилось ни малейшего волнения.
- Жаклин права. Конечно, он изменился, но и я бы поклялась, что это
Франсуа. - Она подняла голову. - В самом деле он жил поблизости?
- Под мостом Мари.
- А ведь я проходила не раз по этому мосту... Одна моя хорошая знакомая
живет как раз напротив, на том берегу Сены. Мадам Ламбуа... Должно быть, вы
слышали о ней, ее муж...
Мегрэ абсолютно не интересовало, какое высокое положение занимает супруг
госпожи Ламбуа.
- Вы не встречались с мужем после того, как он покинул Мюлуз?
- Ни разу.
- Он не писал вам? Не звонил?
- Кроме двух открыток, я не имела от него никаких известий... Во всяком
случае, прямым путем...
- А косвенным?
- Как-то у друзей я столкнулась с бывшим губернатором Габона, господином
Периньоном. Он спросил, не родственница ли я некоего доктора Келлера.
- Что же вы ответили?
- Правду. Он был очень смущен. Я с трудом вытянула из него кое-какие
сведения. Господин Периньон признался, что Франсуа не нашел там того, что
искал...
- А что же он искал?
- Понимаете ли, Франсуа был идеалист... Он не создан для современной
жизни. После разочарования, постигшего его в Мюлузе...
На лице Мегрэ промелькнуло удивление.
- Разве дочь вам об этом не рассказывала? Впрочем, она тогда была еще
слишком мала и редко видела отца... Вместо того чтобы подобрать себе
подходящую клиентуру... Вы не откажетесь от чашечки чаю?.. Нет? В таком
случае, извините меня - я привыкла пить чай в это время. - Она позвонила. -
Подайте чай, Берта!
- На одну персону?
- Да. Что я могу вам предложить, комиссар?.. Виски? Ничего? Как вам
угодно. Так о чем я говорила?.. Ах, да... Если я не ошибаюсь, существует
такой роман, который называется не то "Врач бедняков", не то "Сельский
врач"... Так вот, муж был своего рода врачом для бедных, и, если бы я не
получила наследства от тети, мы вскоре тоже превратились бы в бедняков...
Учтите, я ничего не имею против него... Такова уж была у него натура... Его
отец... впрочем, неважно... В каждой семье свои проблемы.
Зазвонил телефон.
- Вы разрешите?.. Алло! Да, это я... Алиса?.. Да, дорогая, может быть,
немного запоздаю... Нет, нет, напротив, очень хорошо... Ты видела Лору?..
Она там будет?.. Я больше не могу с тобой говорить - у меня тут один
посетитель... Потом расскажу. До свидания! - Улыбаясь, она уселась на
прежнее место. - Это жена министра внутренних дел. Вы ее знаете?
Мегрэ лишь отрицательно мотнул головой и машинально опустил трубку в
карман. Попугайчики госпожи Келлер раздражали его не меньше, чем помехи в
разговоре. Вот и теперь вошла горничная и стала накрывать стол к чаю.
- Франсуа хотел стать ординатором, больничным врачом, и два года упорно
готовился к конкурсу... Если вы будете в Мюлузе, всякий скажет, что тогда
допустили вопиющую несправедливость: Франсуа, несомненно, был лучшим,
наиболее подготовленным из кандидатов. Мне думается, что в больнице он
оказался бы на своем месте... Взяли, по обыкновению, протеже одного
влиятельного лица. Но это же не причина, чтобы все бросить...

- Значит, это-то разочарование и привело...
- Не знаю, может быть, и так... Я слишком редко видела мужа... Если даже
он сидел дома, то обычно запирался у себя в кабинете. Он и раньше был
каким-то диковатым, а с того дня вообще... будто утратил власть над собой...
Я не хочу говорить о нем дурно... Мне и в голову не приходила мысль о
разводе, хотя в своем письме он предложил мне развестись.
- Он пил?
- Дочь говорила вам об этом?
- Нет.
- Да, он стал пить... Заметьте, я ни разу не видела его пьяным, хотя в
кабинете всегда стояла бутылка вина... Правда, другим случалось видеть, как
он выходил из паршивеньких бистро, где люди его положения обычно не бывают.
- Вы начали рассказывать мне про Габон.
- Я думаю, что муж хотел стать вторым доктором Швейцером*. Надеюсь, вы
понимаете меня?.. Лечить негров в джунглях, построить там больницу,
постараться не видеть белых, а особенно людей своего круга...
* Швейцер, Альбер (1875 - 1965) - крупный французски ученый, врач и
прогрессивный деятель. Организовал в Габоне хирургическую клинику и
лепрозорий.
- И это ему удалось?
- Судя по тому, что мне - кстати, весьма неохотно - сообщил губернатор,
ему удалось лишь восстановить против себя администрацию и местные крупные
компании... Может быть, из-за климата он стал пить еще больше. Не подумайте,
что я говорю это из ревности, я никогда его не ревновала... Там, в Габоне,
он жил в хижине... с негритянкой, и кажется, у них были дети...
Мегрэ смотрел на клетку с попугайчиками, пронизанную лучами солнца.
- Ему дали понять, что его дальнейшее пребывание там нежелательно.
- Вы хотите сказать, что его выслали из Габона?
- По всей вероятности, да. Я не знаю толком, как это делается, а
губернатор говорил весьма уклончиво... Но так или иначе, Франсуа пришлось
уехать.
- Как-то раз один из ваших знакомых встретил его на бульваре Сен-Мишель.
Когда же это случилось?
- Дочь и об этом вам говорила? Имейте в виду, я вовсе не уверена, что это
был именно он. Просто человек с рекламой местного ресторана был похож на
Франсуа... Когда мой знакомый назвал его по имени, он вздрогнул...
- Ваш знакомый заговорил с ним?
- Франсуа посмотрел на него так, будто никогда в глаза его не видел. Вот
и все, что мне известно.
- Я только что говорил вашей дочери, что сейчас не время просить вас
посетить больницу, чтобы опознать его, - ведь все лицо у него забинтовано.
Но когда ему станет лучше...
- А вы не думаете, что это будет слишком тягостно?
- Для кого?
- Для него, конечно!
- И тем не менее необходимо устранить малейшие сомнения насчет его
личности.
- Я почти убеждена, что это он... Хотя бы из-за шрама... Помню, это было
в воскресенье, в августе...
- Я знаю.
- В таком случае, я не вижу, чем еще могу быть вам полезной...
Мегрэ поднялся - ему не терпелось выскочить на улицу и больше не слышать
этой ужасной трескотни попугайчиков.
- Надеюсь, что в газетах...
- Обещаю вам, что в газетах будет лишь краткое сообщение.
- Это важно не столько для меня, сколько для моего зятя. Человеку
деловому всегда неприятно, когда... Заметьте, зять был в курсе дел, он все
понял и примирился... Так вы и в самом деле ничего не хотите выпить?
- Благодарю вас.
Очутившись на тротуаре, Мегрэ спросил Торанса:
- Где здесь можно найти скромненькое, тихое бистро? Страшно хочу пить!
Эх, поскорее бы кружку холодного пива с густой шапкой пены!
И они действительно нашли тихое полутемное бистро, но пиво там, увы,
оказалось тепловатым и безвкусным.

ГЛАВА IV

- Список у меня на столе, - сказал Люка. Как всегда, он старательно
выполнил поручение.
Мегрэ увидел перед собой не один, а несколько списков, напечатанных на
машинке. Прежде всего - опись самых разнообразных предметов. Сотрудник
судебно-медицинской экспертизы подвел их под рубрику "рухлядь", хотя вещи
эти, некогда хранившиеся под мостом Мари, составляли все движимое и
недвижимое имущество Тубиба! Фанерные ящики, детская коляска, рваные одеяла,
старые газеты, жаровня, котелок, "Надгробные речи" Боссюэ и все остальное
было свалено теперь наверху, в углу лаборатории Дворца Правосудия.
В следующем списке перечислялась одежда Келлера, доставленная Люка из
больницы. И, наконец, на отдельном листе было выписано все содержимое его
карманов.

Вместо того чтобы просмотреть этот последний список, Мегрэ отодвинул его
в сторону и с любопытством вскрыл коричневый бумажный пакет, куда бригадир
Люка сложил все мелочи. В эту минуту Мегрэ, освещенный лучами заходящего
солнца, представлял собой занятное зрелище - ни дать ни взять, ребенок,
который нетерпеливо развязывает мешочек под рождественской елкой, ожидая
найти в нем бог весть какое сокровище!
Сначала комиссар извлек и положил на стол очень старый, помятый
стетоскоп.
- Он находился в правом кармане пиджака, - пояснил инспектор. - Я
попросил в больнице проверить его, и мне сказали, что он неисправен.
Почему же, в таком случае, Франсуа Келлер носил его при себе? Надеялся
починить? Или же хранил его как реликвию, как последний своеобразный символ
своей профессии?
Затем Мегрэ вынул перочинный нож с тремя лезвиями и пробочник с
треснувшей роговой ручкой. Как и все остальное, он, скорее всего, откопал
его в каком-нибудь мусорном ящике.
Еще вересковая трубка, мундштук которой был скреплен проволокой.
- В левом кармане... - пояснял Люка. - Она еще влажная.
Мегрэ невольно принюхался.
- Табака, наверно, нет? - спросил он.
- На дне мешка валялось несколько окурков. Но они так размокли, что
превратились в сплошную кашу.
Перед мысленным взором комиссара мелькнул образ человека, который
останавливается на тротуаре, нагибается за окурком, разворачивает гильзу и
ссыпает табак в трубку... Мегрэ, разумеется, не подал вида, но в глубине
души ему было приятно, что Тубиб курил трубку. Ни его дочь, ни жена не
упоминали об этой детали.
Гвозди, винтики. Для чего? Бродяга, видимо, подбирал их во время раскопок
мусорных ящиков и набивал ими карманы, не задумываясь, пригодятся ли они ему
когда-нибудь. Очевидно, он считал их своеобразными талисманами. Недаром в
его карманах нашли еще три предмета, совсем уж бесполезные для человека,
который ночует под мостами и от холода завертывается в газеты.
Это были три шарика - три стеклянных шарика с желтыми, красными и
зелеными волокнами внутри. Такой шарик дети обменивают на пять или шесть
простых, а потом любуются его необыкновенными красками, переливающимися на
солнце.
Вот и все содержимое мешка, кроме нескольких монет да кожаного кошелька с
двумя пятидесятифранковыми билетами, слипшимися от воды.
Мегрэ взял один из шариков и принялся перекатывать его на ладони.
- Ты взял у него отпечатки пальцев?
- Да. Все больные смотрели на меня во все глаза... Потом я поднялся в
архив и перебрал для сравнения карточки с дактилоскопическими данными.
- И что же?
- Ничего. Келлер никогда не имел дела ни с нами, ни с судом.
- Он еще не пришел в себя?
- Нет. Когда я стоял возле его койки, глаза его были полуоткрыты, но,
скорее всего, он ничего не видел. Дышит он со свистом. Иногда тихонько
стонет...
Прежде чем вернуться домой, комиссар подписал необходимые бумаги.
Несмотря на сосредоточенное выражение лица, в Мегрэ угадывалась какая-то
задорная легкость, что было под стать искрящемуся, солнечному парижскому
дню. Уходя из комнат, Мегрэ - неужто по рассеянности? - опустил один из
стеклянных шариков себе в карман.
Был вторник, и, следовательно, дома его ждала запеканка из макарон.
Обычно в остальные дни блюда менялись, но по четвергам у Мегрэ всегда
подавался мясной бульон, а по вторникам - макаронная запеканка, начиненная
мелконарубленной ветчиной или тонко нарезанными трюфелями.
Госпожа Мегрэ тоже была в отличном настроении, к по лукавому блеску ее
глаз комиссар понял, что у жены есть для него новости. Он не сразу сказал
ей, что побывал у Жаклин Руслэ и мадам Келлер.
- Я здорово проголодался!
Госпожа Мегрэ думала, что он тотчас же засыплет ее вопросами, но он не
торопился и принялся расспрашивать ее лишь тогда, когда они уселись за стол,
стоявший перед открытым окном. Воздух казался синеватым, на небе еще алели
полосы вечерней зари.
- Звонила тебе сестра?
- Кажется, Флоранс неплохо справилась. За день она успела обзвонить всех
своих приятельниц.
На столе возле прибора госпожи Мегрэ лежал листок бумаги с записями.
- Пересказать тебе, что она мне передала? Уличный гул мелодично вплетался
в их разговор; слышно было, как у соседей включили телевизор.
- Не хочешь послушать последние новости?
- Нет, я предпочитаю послушать тебя... Пока жена рассказывала, Мегрэ
несколько раз опускал руку в карман и будто невзначай вертел стеклянный
шарик.

- Чему ты улыбаешься?
- Просто так... Я тебя слушаю.
- Прежде всего я узнала, откуда взялось состояние, которое тетка оставила
мадам Келлер. Это довольно длинная история. Рассказать тебе подробно?
Он кивнул, продолжая похрустывать макаронами.
- В свое время ее тетка работала сиделкой и в сорок лет еще не была
замужем.
- Она жила в Мюлузе?
- Нет, в Страсбурге. Это была сестра матери мадам Келлер. Ты меня
слушаешь?
- Да, да.
- Итак, она работала в больнице... Там каждый профессор ведет несколько
палат для частных пациентов. Однажды, незадолго до войны, она ухаживала за
больным, о котором потом нередко вспоминали в Эльзасе. Это был некий Лемке,
торговец металлическим ломом, человек богатый, но с весьма скверной
репутацией. Кое-кто утверждал, что он не чурался и ростовщичества.
- И он на ней женился?
- Откуда ты знаешь?
Мегрэ пожалел, что испортил ей конец рассказа.
- Я догадался по твоему лицу.
- Да, он на ней женился. Но слушай дальше... Во время войны Лемке
продолжал торговать цветным ломом. Естественно, он сотрудничал с немцами и
сколотил себе на этом неплохое состояние... Я слишком тяну? Тебе надоело?
- Ничего подобного! Что же было после освобождения?
- ФФИ* искали Лемке, чтобы отобрать награбленное и расстрелять. Но найти
его не удалось. Лемке с женой скрылись, и никто не знал куда. Позднее
выяснилось, что они перебрались в Испанию, а оттуда отплыли в Аргентину.
Один владелец ткацкой фабрики из Мюлуза встретил там Лемке на улице... Еще
немного макарон?
* Французские силы внутреннего сопротивления во время второй мировой
воины.
- Охотно, только поподжаристей!
- Я не знаю, продолжал ли Лемке заниматься делами или просто
путешествовал с женой для собственного удовольствия, но как-то раз они
решили полететь в Бразилию. В горах их самолет разбился. Экипаж и все
пассажиры погибли. И вот, поскольку Лемке и его жена тоже стали жертвами
этой катастрофы, все их состояние нежданно-негаданно перешло к мадам Келлер.
При обычных обстоятельствах все деньги должна была бы получить семья мужа...
А ты знаешь, почему родным Лемке ничего не досталось и все перешло к
племяннице его жены?
Мегрэ покривил душой: он ничего не сказал и только пожал плечами. На
самом-то деле он уже давным-давно все понял.
- Оказывается, - продолжала госпожа Мегрэ, - если супруги пали жертвой
несчастного случая и невозможно установить, кто из них умер первым, по
закону считается, что жена пережила мужа, пусть даже на несколько секунд.
Врачи утверждают, что мы, женщины, более живучи... Таким образом, сначала
тетка стала наследницей своего мужа, а от нее все состояние перешло к
племяннице... Уф!.. - Госпожа Мегрэ была явно довольна своим сообщением и
даже немного гордилась собой. - Словом, в какой-то мере из-за того, что
больничная сиделка в Страсбурге вышла за торговца металлическим ломом и
некий самолет разбился в горах Южной Америки, доктор Келлер стал бродягой...
Если бы его жена внезапно не разбогатела, если бы они продолжали жить на
улице Соваж, если бы... Ты понимаешь, что я хочу сказать? Тебе не кажется,
что он остался бы в Мюлузе?
- Возможно.
- Я знаю кое-что и о мадам Келлер. Но предупреждаю, может быть, это лишь
сплетни, и сестра не ручается за достоверность этих сведений.
- Все-таки расскажи.
- Мадам Келлер - маленькая, энергичная и крайне беспокойная особа -
обожает светскую жизнь и влиятельных людей. Когда муж ее уехал, она
бросилась в омут веселья, по несколько раз на неделе устраивала званые
обеды. Так она стала эгерией*' префекта Бадэ, жена которого долго хворала и
в конце концов умерла. Злые языки болтают, что мадам Келлер была любовницей
префекта и что у нее были и другие любовники. Среди них называли имя одного
генерала, но я забыла его фамилию...
* По римской легенде, прорицательница и советчица царя Нумы.
- Я видел мадам Келлер, - сказал комиссар. Если госпожа Мегрэ и была
разочарована, то не показала виду.
- Ну и какая же она?
- Такая, как ты ее сейчас описала. Энергичная маленькая дама, нервная,
выхоленная. Она выглядит моложе своих лет и обожает попугайчиков.
- Почему попугайчиков?
- Потому что ими забита вся квартира.
- Она живет в Париже?
- На острове Сен-Луи, в трехстах метрах от моста Мари, под которым
ночевал ее муж. Кстати, доктор курил трубку.

В перерыве между макаронами и салатом Мегрэ вытащил из кармана шарик и
катал его по скатерти.
- Что это такое?
- Стеклянный шарик. У Тубиба их было три. Госпожа Мегрэ пристально
посмотрела на мужа.
- Ты ему симпатизируешь, да?
- Мне кажется, я начинаю его понимать...
- Ты понял, почему такой человек, как Келлер, стал бродягой?
- Более или менее. Он жил в Африке, единственный белый на врачебном
пункте, удаленном от городов и больших дорог. Там его снова постигло
разочарование.
- А почему?
Не легко было объяснить это госпоже Мегрэ, которая всегда вела
размеренный образ жизни, обожала порядок и чистоту.
- И вот я все пытаюсь разгадать, - шутливо продолжал Мегрэ, - в чем
доктор провинился? Жена нахмурилась.
- Что ты хочешь этим сказать? Ведь его оглушили и бросили в Сену, так?
- Он - жертва, это верно.
- Тогда почему же ты говоришь...
- Криминалисты, в частности американские, выдвинули на этот счет теорию,
и, по-видимому, она не столь парадоксальна, как представляется с первого
взгляда.
- Какую теорию?
- Что из десяти преступлений по крайней мере восемь можно отнести к
таким, когда жертва в значительной мере делит ответственность с убийцей.
- Не понимаю.
Мегрэ как завороженный смотрел на шарик.
- Представь себе жену и ревнивого мужа. Они поссорились... Мужчина
упрекает женщину, а та держится вызывающе...
- Случается...
- Предположим, у него в руке нож и он ей говорит:
"Берегись, в следующий раз я убью тебя!"
- И так может быть...
- Предположим теперь, что женщина бросает ему в лицо: "Ты не посмеешь, ты
на это не способен!"
- Теперь я поняла...
- Прекрасно. Так вот, во многих житейских драмах случается именно так.
Вот ты сейчас рассказывала о Лемке. Он разбогател двояким путем: во-первых,
давал деньги в рост, доводя клиентов до отчаяния, а во-вторых, торговал с
немцами. Разве ты удивилась бы, узнав, что его убили?
- Но ведь доктор...
- ...Как будто никому не причинил вреда. Он жил под мостами, пил прямо из
бутылки красное вино и расхаживал по улице с рекламой на спине.
- Вот видишь!
- И тем не менее кто-то ночью спустился на берег и, воспользовавшись тем,
что Тубиб спал, нанес ему удар по голове, который мог стать смертельным, а
потом, дотащив тело до Сены, бросил в реку, откуда его чудом выловили
речники. Вполне понятно, что этот "кто-то" действовал не без причины...
Иначе говоря, сознательно или нет, но Тубиб дал кому-то повод расправиться с
ним.
- Он все еще не пришел в себя?
- Пока нет.
- И ты надеешься что-нибудь вытянуть из него, когда он сможет говорить?
Мегрэ пожал плечами и стал молча набивать трубку. Немного позже они
потушили свет и снова сели у раскрытого окна. Вечер был тихий и теплый.
Разговор как-то не клеился...
Когда на следующее утро Мегрэ пришел на службу, стояла такая же ясная и
солнечная погода, как накануне. На деревьях зазеленели первые листочки,
изящные и нежные.
Едва комиссар сел за письменный стол, как вошел Лапуэнт. Он был в
превосходном настроении.
- Тут вас ждут двое молодчиков, шеф. Он просто сгорал от нетерпения, и
вид у него был такой же гордый, что и вчера у госпожи Мегрэ.
- Где они?
- В приемной.
- Кто такие?
- Владелец красной "Пежо-403" с другом, который в понедельник вечером
сопровождал его. Впрочем, моя заслуга в этом деле невелика. Как ни странно,
но в Париже не так уж много красных "Пежо-403" и лишь на трех из них
номерной знак с двумя девятками. Одна из машин уже неделю в ремонте, вторая
сейчас вместе с владельцем находится в Канне.
- Ты допросил этих людей?
- Задал им пока лишь пару вопросов. Мне хотелось, чтоб вы сами на них
взглянули. Пригласить их к вам?
Лапуэнт вел себя как-то таинственно, словно он готовил Мегрэ сюрприз.

- Ладно.
Мегрэ ждал, сидя за столом, и, будто талисман, держал в кармане
разноцветный шарик.
- Мосье Жан Гийо, - объявил инспектор, вводя первого из посетителей.
Это был мужчина лет сорока, среднего роста, довольно изысканно одетый.
- Мосье Ардуэн, чертежник, - снова возвестил Лапуэнт.
Чертежник был высок ростом, худощав и на несколько лет моложе Гийо. Мегрэ
сразу же заметил, что он заикается.
- Садитесь, господа. Как мне сообщили, один из вас - владелец красной
машины марки "Пежо"? Жан Гийо не без гордости поднял руку.
- Это моя машина, - сказал он. - Я купил ее в начале зимы.
- Где вы живете, мосье Гийо?
- На улице Тюрен, недалеко от бульвара Тампль.
- Ваша профессия?
- Страховой агент.
Ему было явно не по себе. Еще бы! Ведь он оказался в Сыскной полиции и
его допрашивает не кто иной, как сам комиссар. Но тем не менее он не казался
испуганным и даже с любопытством оглядывал все вокруг, чтобы потом подробно
рассказать о происшедшем приятелям.
- А вы, мосье Ардуэн?
- Я-я... жи-живу в-в т-том же доме.
- Этажом выше, - помог ему Гийо.
- Вы женаты?
- Хо-хо-холост.
- А я женат, у меня двое детей, мальчик и девочка, - не дожидаясь
очереди, добавил Гийо.
Лапуэнт стоял у двери и загадочно улыбался. Казалось, эти двое - сидя на
стульях, каждый со шляпой на коленях - исполняют какой-то странный дуэт.
- Вы друзья?
Они ответили одновременно, насколько это позволяло заикание Ардуэна.
- Близкие друзья...
- Вы знали некоего Франсуа Келлера? Они удивленно переглянулись, словно
услышали это имя впервые. Потом чертежник спросил:
- К-к-кто это?
- Он долгое время был врачом в Мюлузе.
- Да я сроду там не бывал! - воскликнул Гийо. - А он утверждает, будто со
мной знаком?
- Что вы делали в понедельник вечером?
- Как я уже говорил вашему инспектору, я не знал, что это запрещено.
- Расскажите подробно, что вы делали в понедельник.
- Около восьми вечера, когда я возвратился домой после объезда клиентов -
мой участок в западном предместье Парижа, - жена отозвала меня в уголок,
чтоб не слышали дети, и сообщила, что Нестор...
- Кто такой Нестор?
- Наша собака, огромный датский дог. Ему как раз исполнилось двенадцать
лет. Он очень любил детей, ведь они, можно сказать, родились на его глазах.
Когда дети были маленькими, Нестор ложился у их кроваток и даже меня едва
подпускал к ним.
- Итак, ваша жена сообщила вам... Господин Гийо невозмутимо продолжал:
- Не знаю, держали ли вы когда-нибудь догов, но обычно они почему-то
живут меньше, чем собаки других. пород. В последнее время стали
поговаривать, будто доги подвержены всем человеческим болезням. Несколько
недель назад Нестора разбил паралич, и я предложил отвезти его к ветеринару
и усыпить, но жена не захотела. Когда я в понедельник возвратился домой, то
мне сказали, что у собаки началась агония, и, чтобы дети не видели этой
тяжкой картины, жена побежала за нашим другом Ардуэном, и он помог перенести
Нестора к себе...
Мегрэ посмотрел на Лапуэнта, тот подмигнул ему.
- Я сейчас же поднялся к Ардуэну, чтобы толком разузнать, что с собакой,
- продолжал господин Гийо. - Бедняжка Нестор был безнадежен. Я позвонил
нашему ветеринару. Мне ответили, что он в театре и вернется не раньше
полуночи. Мы провели более двух часов возле околевающей собаки. Я сел на пол
и положил ее голову к себе на колени.
Слушая рассказ господина Гийо, Ардуэн то и дело кивал головой, а потом
даже попытался вставить слово:
- Он... он...
- Нестор испустил дух в половине одиннадцатого,--прервал его страховой
агент. - Я зашел домой предупредить жену. Пока она ходила в последний раз
взглянуть на Нестора, я оставался в квартире вместе со спящими детьми.
Помню, я что-то наспех съел, так как в тот день не успел пообедать.
Признаюсь, чтоб немного приободриться, я выпил две рюмки коньяку, а когда
жена вернулась, отнес бутылку к Ардуэну - он был взволнован не меньше моего.
В общем, маленькая драма переплелась с большой.
- Вот тогда-то мы и задумались, как быть с трупом собаки. Я где-то
слышал, что существует .специальное кладбище для собак, но место там,
наверно, стоит дорого, и, кроме того, я не мог потратить на эту церемонию
целый рабочий день. Жена тоже была занята.

- Короче говоря... - прервал его Мегрэ.
- Короче говоря... - Гийо запнулся, потеряв нить повествования.
- М-мы... мы... мы... - снова вмешался Ардуэн.
- Нам не хотелось бросить Нестора где-нибудь на пустыре... Вы
представляете себе дога? Когда собака лежала на полу в столовой Ардуэна, она
казалась еще больше и внушительнее. Короче говоря...
Господин Гийо словно обрадовался, найдя оборванную было нить рассказа.
- Короче говоря, мы решили бросить пса в Сену. Я взял мешок из-под
картошки, но он оказался мал - не умещались лапы... Мы с трудом снесли труп
по лестнице и засунули его в багажник машины.
- В котором часу?
- Было десять минут двенадцатого.
- Откуда вам известно, что было именно десять минут двенадцатого?
- Консьержка еще не спала. Она увидела нас, когда мы спускались по
лестнице, и спросила, что случилось. Я ей все объяснил. Дверь в швейцарскую
была открыта, и я машинально взглянул на часы: они показывали десять минут
двенадцатого.
- Вы сказали консьержке, что собираетесь бросить собаку в Сену? Вы сразу
же поехали к мосту на набережной Селестэн?
- Да, так было ближе всего...
- Чтобы добраться туда, вам потребовалось лишь несколько минут, не
больше... Полагаю, вы не останавливались в пути?
- Когда ехали к Сене? Нет... Мы выбрали кратчайший путь и затратили на
него минут пять... Вначале я не решался спуститься по откосу на машине, но
так как на берегу не было ни одной живой души - все-таки рискнул.
- В половине двенадцатого?
- Ни в коем случае! Сейчас вы поймете почему. Мы с Ардуэном подняли мешок
и, раскачав, бросили в воду.
- И по-прежнему никого не видели?
- Нет...
- Но ведь поблизости стояла баржа?
- Совершенно верно. Мы даже заметили внутри свет.
- А человека на палубе?
- Нет...
- Значит, до моста Мари вы не доехали?
- Нам незачем было ехать дальше. Мы бросили Нестора в воду близ того
места, где стояла машина...
Ардуэн все время согласно кивал головой. Иногда он открывал рот, тщетно
пытаясь что-то добавить, но тут же вынужден был смириться и промолчать.
- Ну, а потом?
- А потом мы уехали. Очутившись...
- Вы хотите сказать, на набережной Селестэн?
- Да. Мне стало как-то не по себе, и я вспомнил, что в бутылке не
осталось ни капли коньяку... Н-да, вечер выдался на редкость тяжелый... ведь
Нестор был все равно что член нашей семьи... На улице Тюрен я предложил
Люсьену выпить по стаканчику вина, и мы остановились перед кафе на углу
улицы Фран-Буржуа, совсем рядом с площадью Вогезов.
- Опять пили коньяк?
- Да... В кафе на стене висели часы, и я невзначай взглянул на них.
Хозяин предупредил меня, что они минут на пять спешат. Было без двадцати
двенадцать.
И Гийо снова с сокрушенным видом повторил:
- Клянусь, я не знал, что это запрещено. Войдите в мое положение. Я ведь
поступил так только из-за детей: хотел избавить их от грустного зрелища...
Дети еще не знают, что Нестор умер, мы им сказали, что он убежал, что, может
быть, его еще найдут...
Мегрэ, сам не зная почему, вынул из кармана стеклянный шарик и принялся
вертеть его между пальцами.
- Полагаю, вы сказали мне правду?
- А зачем мне лгать? Если нужно уплатить штраф, я...
- В котором часу вы возвратились домой? Мужчины смущенно переглянулись.
Ардуэн раскрыл было рот, но господин Гийо перебил его:
- Поздно, около часа.
- Разве кафе на улице Тюрен было открыто до часа ночи?
Мегрэ хорошо знал этот квартал. Там все закрывалось в полночь, если не
раньше.
- Нет, кафе закрылось... и мы пропустили по последней рюмке на площади
Республики.
- Вы были пьяны?
- Вы же знаете, как это бывает? Выпьешь стаканчик, чтобы успокоиться...
Потом второй...
- Вы снова проехали по набережной? Гийо недоуменно посмотрел на товарища,
как бы прося подтвердить его показания.
- Конечно, нет, нам нечего было там делать. Мегрэ обратился к Лапуэнту:
- Проводи господ в соседнюю комнату и запиши показания. Благодарю вас,
мосье. Нет надобности разъяснять вам, что все вами сказанное будет
проверено.

- Клянусь, я говорил только правду.
- Я-я-я-я... т-тоже.
Это походило на фарс. Мегрэ остался в кабинете один. Стоя у открытого
окна, он машинально вертел стеклянный шарик и задумчиво смотрел на Сену,
бегущую за деревьями, на проходившие мимо суда, на светлые пятна женских
платьев на мосту Сен-Мишель. Потом сел за письменный стол и позвонил в
больницу.
- Соедините меня со старшей сестрой хирургического отделения.
Теперь, когда старшая сестра воочию убедилась, что Мегрэ беседовал с
самим профессором, и даже получила от того соответствующие указания, она
стала воплощением любезности.
- Я как раз собиралась вам звонить, господин комиссар. Профессор Маньен
только что осмотрел больного. Он находит, что больному гораздо лучше, и
надеется, что удастся избежать осложнений. Это поистине чудо...
- Больной пришел в сознание?
- Не совсем, но иногда он смотрит на окружающее вполне осмысленно. Пока
трудно сказать, отдает ли он себе отчет в случившемся...
- Лицо у него все еще забинтовано?
- Уже нет.
- Вы думаете, сегодня он окончательно придет в себя?
- Это может произойти с минуты на минуту. Вы хотите, чтобы я известила
вас, как только он заговорит?
- Не стоит... Я сам зайду в больницу...
- Сейчас?
- Да, сейчас.
Мегрэ не терпелось познакомиться с человеком, которого он видел только с
забинтованной головой. Комиссар прошел через комнату инспекторов, где
Лапуэнт в это время печатал на машинке показания страхового агента и его
приятеля-заики.
- Я ухожу в больницу. Когда вернусь, не знаю... Сунув в рот трубку и
заложив руки за спину, Мегрэ неторопливо, словно направляясь в гости, пошел
в больницу, которая находилась почти рядом, в двух шагах от Дворца
Правосудия. В голове мелькали какие-то бессвязные мысли.
Войдя в приемную, он увидел толстуху Леа. На ней была та же розовая
кофта. С раздосадованным лицом она отошла от регистраторши и, заметив
комиссара, бросилась к нему.
- Вы только представьте, господин комиссар, мне не позволяют повидать его
и даже не говорят, как он себя чувствует! Чуть не позвали ажана, чтобы он
выставил меня за дверь. Ну, а вы что-нибудь о нем знаете?
- Мне только что сообщили, что ему гораздо лучше.
- Есть надежда, что он поправится?
- Весьма вероятно.
- Он очень страдает?
- Вряд ли. Ему, наверно, делают уколы.
- Вчера какие-то в штатском приходили за его вещами. Это ваши люди?
Мегрэ кивнул и, улыбнувшись, добавил:
- Не беспокойтесь, ему все вернут.
- Вы еще не знаете, кто мог это сделать?
- А вы?
- Я?.. Вот уже пятнадцать лет, как я живу на набережной, и за все это
время первый раз вижу, чтоб напали на бродягу... Ведь мы безобидные люди.
Вы-то это знаете лучше, чем кто другой.
Слово, как видно, понравилось ей, и она повторила:
- Безобидные... У нас никогда не бывает даже драк. Каждый волен
поступать, как ему хочется. А если не дорожить свободой, для чего же тогда
спать под мостами?..
Присмотревшись, Мегрэ заметил, что глаза у нее покраснели, а лицо
приобрело багровый оттенок, которого не было накануне.
- Вы сегодня пили?
- Чтоб заморить червяка.
- А что говорят ваши товарищи?
- Ничего не говорят... Когда насмотришься всякого, неохота судачить.
Видя, что Мегрэ направляется к лестнице, Леа спросила:
- Можно мне подождать вас, чтоб узнать новости?
- Я, возможно, задержусь.
- Не страшно. Не все ли равно, где болтаться?
К толстухе возвратилось хорошее настроение. На лице промелькнула
по-детски наивная улыбка.
- А сигареты у вас не найдется?
Мегрэ показал на трубку.
- Тогда щепотку табаку... Если нечего курить, я жую табак.
Мегрэ поднялся в лифте вместе с больным, лежащим на носилках, и двумя
сестрами. На четвертом этаже он столкнулся со старшей сестрой, как раз
выходившей из палаты.
- Вы же знаете, где лежит Келлер... Я скоро приду:
вызывают в операционную...

Как и накануне, больные уставились на Мегрэ. Очевидно, его узнали. Держа
шляпу в руке, комиссар направился к койке доктора Келлера и увидел наконец
его лицо, кое-где заклеенное пластырем.
Вчера Келлера побрили, и теперь он мало походил на свою фотографию. Лицо
- землистое, с заострившимися чертами. Губы - тонкие, бледные. Мегрэ
невольно вздрогнул, внезапно встретившись со взглядом больного.
Вне всякого сомнения, Тубиб смотрел именно на него, и это был взгляд
человека, находящегося в полном сознании.
Мегрэ чувствовал: необходимо что-то сказать, а что сказать - он не знал.
Возле кровати стоял стул, и он опустился на него.
- Вам лучше? - наконец спросил он, понизив голос. Мегрэ был уверен, что
слова эти вовсе не потонули в тумане, что они были восприняты и поняты. Но
глаза, по-прежнему устремленные на Мегрэ, выражали полное безразличие.
- Вы меня слышите, доктор Келлер?
Так начался длительный и малоуспешный поединок.

ГЛАВА V

Мегрэ редко говорил с женой о делах, которые вел. Впрочем, он почти
никогда не обсуждал их даже со своими ближайшими помощниками и ограничивался
только тем, что давал им указания. Таков уж был метод его работы: самому
добраться до сути, постепенно вникая в жизнь людей, о существовании которых
он еще накануне не подозревал.
"Что вы думаете об этом, Мегрэ?" - зачастую спрашивал его судебный
следователь после выезда на место происшествия или же по ходу выяснения
фактов.
Ответ был всегда один:
"Ничего не думаю, господин следователь".
А однажды кто-то заметил:
"Не думает, а вникает".
В известной степени это было действительно так, ибо комиссар придавал
слишком большое значение каждому высказанному слову и поэтому предпочитал
помалкивать.
Но на сей раз все получилось иначе, во всяком случае, в отношении госпожи
Мегрэ - возможно, потому, что благодаря сестре, жившей в Мюлузе, она
существенно помогла мужу.
Усаживаясь за обеденный стол, Мегрэ сообщил жене:
- Сегодня я познакомился с Келлером...
Госпожа Мегрэ была поражена. И не только тому, что он сам заговорил о
Келлере. Ее поразил прежде всего веселый тон мужа. Может быть, "веселый" и
не то слово, но как бы то ни было, выражение глаз и бодрый тон комиссара
свидетельствовали об отличном настроении.
Газеты на этот раз не докучали Мегрэ, а помощник прокурора и судья
оставили его в покое... Что им до какого-то бродяги, которого пристукнули
под мостом, потом бросили в Сену, но он чудом спасся, а теперь профессор
Маньен не перестает удивляться его живучести! Хм... ну и что?
Короче говоря, налицо такое странное преступление, где не было ни жертвы,
ни убийцы и вообще никто не беспокоился о Тубибе, если не считать толстой
Леа да еще двух-трех бродяг.
И тем не менее Мегрэ отдавал этому расследованию столько времени, словно
речь шла о драме, взволновавшей всю Францию.
- Он пришел в сознание? - спросила госпожа Мегрэ, стараясь скрыть острое
любопытство.
- И да, и нет. Он не произнес ни звука... Только смотрел на меня... Но я
убежден, что он все понял, о чем я ему говорил... Старшая сестра
придерживается иного мнения: она считает, что сознание больного притуплено
лекарствами и что он примерно в таком состоянии, в каком бывает боксер,
приходящий в себя после нокаута... Мегрэ принялся за еду, глядя в окно и
прислушиваясь к щебету птиц.
- Как ты думаешь, он знает, кто на него напал? Мегрэ вздохнул. Потом на
лице его вдруг промелькнула насмешливая улыбка - улыбка, которую он,
казалось, адресовал себе самому.
- Не могу сказать ничего определенного... Мне очень трудно передать свое
впечатление...
...Редко в своей жизни он бывал так озадачен и вместе с тем так
заинтересован расследованием дела.
Кстати говоря, сама встреча происходила в крайне неблагоприятной
обстановке - прямо в палате, где примерно десять больных лежали на койках, а
другие сидели или стояли у окна. Некоторым было очень плохо. Все время
раздавались звонки, по палате взад и вперед сновала медицинская сестра,
наклоняясь то над одним, то над другим.
Почти все больные с нескрываемым любопытством разглядывали комиссара,
сидевшего подле Келлера, и прислушивались к его словам.
К двери то и дело подходила старшая сестра и укоризненно, с обеспокоенным
видом поглядывала на них обоих.
- Пожалуйста, не задерживайтесь в палате, - просила она Мегрэ. - Его
нельзя утомлять...

Комиссар, наклонившись к больному, говорил тихо, чуть ли не шепотом:
- Вы слышите меня, мосье Келлер? Вы помните, что с вами случилось в
понедельник вечером, когда вы спали под мостом Мари?
Лицо пострадавшего казалось совершенно бесстрастным, но Мегрэ
интересовали только глаза. В них не отражалось ни тревоги, ни тоски. Глаза
были серые, поблекшие, какие-то изношенные, много повидавшие на своем веку.
- Вы спали, когда на вас было совершено нападение?
Тубиб не отрывал взгляда от Мегрэ. И странное дело: казалось, не Мегрэ
изучает Келлера, а Келлер изучает его.
Это настолько стесняло комиссара, что он счел необходимым представиться:
- Меня зовут Мегрэ. Я руковожу бригадой Сыскной полиции и пытаюсь
выяснить, что с вами произошло... Я видел вашу жену, вашу дочь, речников,
которые вытащили вас из Сены...
При упоминании о жене и дочери Тубиб даже не вздрогнул, но можно было
поклясться, что в эту минуту в глазах его промелькнула легкая ирония.
- Вам трудно говорить?
Он даже и не пытался ответить ему хотя бы кивком головы или движением
ресниц.
- Вы понимаете, что вам говорят?
Ясное дело! Мегрэ был убежден, что не ошибся. Келлер не только понимал
смысл слов, но и прекрасно разбирался в интонации.
- Быть может, вас стесняет, что я задаю вам вопросы в присутствии других
больных?.. - И тут же, чтобы расположить к себе бродягу, он добавил: - Я бы
с радостью положил вас в отдельную палату. Но это, к сожалению, связано со
сложными формальностями. Мы не можем оплатить это из нашего бюджета.
Как ни странно, но будь доктор не жертвой, а убийцей или подозреваемым
лицом, все обстояло бы куда проще. Ведь для жертвы - увы! - по смете ничего
не предусмотрено.
- Я буду вынужден вызвать сюда вашу жену: необходимо, чтобы она вас
официально опознала... Эта встреча будет вам неприятна?
Губы больного слегка шевельнулись, но он не произнес ни звука. На лице -
ни гримасы, ни улыбки.
- Как вы чувствуете себя? Могу ли я вызвать ее сегодня, сейчас же?
Больной промолчал, и Мегрэ, воспользовавшись этим, решил немножко
передохнуть. Ему было жарко. Он задыхался в палате, насквозь пропитанной
больничными запахами.
- Можно от вас позвонить? - спросил он у старшей сестры.
- Вы еще долго собираетесь его мучить?
- Его должна опознать жена... На это уйдет всего несколько минут.
Жена Келлера была дома и обещала по телефону тотчас же приехать. Мегрэ
распорядился, чтобы ее пропустили внизу, и стал расхаживать по коридору.
Вскоре к нему подошел профессор Маньен.
Они остановились у окна, выходившего во двор.
- Вы тоже считаете, что он окончательно пришел в себя? - спросил Мегрэ.
- Вполне возможно... Я только что осматривал его, и мне думается, он
понимает все, что происходит вокруг... Но, как врач, я не могу еще дать
точного ответа. Иные полагают, что мы не можем ошибаться и должны на все
давать определенный ответ. А ведь на самом деле чаще всего мы продвигаемся
ощупью... Я попросил невропатолога осмотреть его сегодня...
- Нельзя ли перевести его в отдельную палату? Это очень трудно?
- Не только трудно, но просто невозможно. Больница переполнена. В
некоторых отделениях приходится ставить койки в коридорах. Разве что
перевести его в частную клинику...
- Если об этом попросит его жена?
- А вы думаете, он согласится?
Это было маловероятно. Если Келлер решил уйти из дома и скитаться под
мостами, то, уж конечно, не для того, чтобы теперь, после покушения на него,
перейти на иждивение жены...
Выйдя из лифта, госпожа Келлер озадаченно озиралась по сторонам. Мегрэ
направился к ней.
- Ну, как он?
Госпожа Келлер не казалась ни встревоженной, ни взволнованной - просто
чувствовала себя не в своей тарелке. Ей явно не терпелось поскорее вернуться
домой, на остров Сен-Луи, к своим попугаям.
- Он абсолютно спокоен.
- Пришел в сознание?
- Полагаю, что да, хотя доказательств пока еще нет.
- Мне придется говорить с ним?
Мегрэ пропустил ее вперед. Пока она шла по сверкающему паркету, все
больные провожали ее взглядом. А госпожа Келлер поискала глазами мужа, потом
решительно направилась к пятой койке и остановилась в двух шагах от
больного, словно еще не решив, как держаться.
Келлер смотрел на нее все тем же безразличным взглядом. Одета она была
очень изящно - в бежевом костюме из легкой шерстяной ткани и элегантной
шляпе. Тонкий аромат ее духов смешивался с запахами палаты.

- Вы его узнаете?
- Да, это он... Очень изменился, но это он... Снова наступило тягостное
молчание. Наконец, собравшись с духом, она решилась подойти поближе. Не
снимая перчаток и нервно теребя замок сумки, она заговорила:
- Это я, Франсуа... Я всегда знала, что рано или поздно встречу тебя в
подобном виде... Но, говорят, ты скоро поправишься... Мне хотелось бы тебе
помочь...
О чем думал Тубиб, глядя на нее отрешенным взглядом? Вот уже семнадцать
или восемнадцать лет он жил в другом мире. И теперь, словно вынырнув из
бездны, вновь столкнулся с прошлым, от которого сам некогда бежал.
На лице больного не отражалось ни малейшего волнения. Спокойно он смотрел
на женщину, которая когда-то была его женой, потом слегка повернул голову,
чтобы удостовериться, что Мегрэ еще не ушел...
...Дойдя до этого места в своем рассказе, Мегрэ заметил:
- Я мог бы поклясться, что он просил меня положить конец этой очной
ставке.
- Ты рассказываешь о нем так, будто давно его знаешь...
А разве нет? Мегрэ никогда раньше не встречал Франсуа Келлера, но за
долгие годы работы сколько подобных людей раскрывали перед ним душу в тиши
его кабинета! Конечно, точно такого случая у него не было, но человеческие
проблемы оставались теми же.
- Мадам Келлер не выразила ни малейшего желания побыть возле больного, -
продолжал Мегрэ. - Уходя из палаты, она хотела было раскрыть сумку и достать
деньги, но, к счастью, этого не сделала... В коридоре она спросила у меня:
"Вы считаете, что он ни в чем не нуждается?" Я ответил, что у него все есть,
но она не успокоилась: "Может, оставить для него некоторую сумму у директора
больницы?.. Франсуа наверняка чувствовал бы себя лучше в отдельной
палате..." - "Сейчас нет свободных палат". Она все не уходила. "Что еще от
меня требуется?" - "В настоящую минуту - ничего. Я пришлю к вам инспектора,
и вы подпишете бумагу, удостоверяющую, что это действительно ваш муж..." -
"А зачем, раз это он и есть?" Наконец она ушла...
Позавтракав, супруги засиделись за чашкой кофе. Мегрэ раскурил трубку.
- Потом ты вернулся в палату?
- Да. Несмотря на укоризненные взгляды старшей сестры...
- Тубиб по-прежнему молчал?
- Да... Говорил я один - и очень тихо: около соседа по койке хлопотал
студент-медик.
- Что же ты ему сказал?
Для госпожи Мегрэ этот разговор за кофе таил в себе неизъяснимую
прелесть, ибо муж, как правило, ничего не рассказывал о своих делах. Обычно
он звонил ей по телефону, говорил, что не придет к завтраку или к обеду, а
иногда даже - что проведет ночь у себя в кабинете или же в другом месте, и
она узнавала подробности только из газет.
- Я уж не помню, что ему сказал... - смущенно улыбнулся Мегрэ. - Мне
хотелось завоевать его доверие... Я говорил ему о Леа, поджидавшей меня на
улице, о его вещах, которые лежат в надежном месте, о том, что он получит
их, когда выйдет из больницы... Мне показалось, что это было ему приятно. Я
еще сказал, что если не хочет, он может больше не встречаться с женой, что
она предложила оплатить ему отдельную палату, но сейчас свободных палат
нет... Наверное, со стороны это выглядело так, будто я читаю молитву. "Вас
можно было бы поместить в частную клинику, но я подумал, что вы предпочтете
остаться здесь", - сказал я ему.
- А он по-прежнему молчал?
- Я знаю, что это глупо, - несколько смущенно промолвил Мегрэ, - но я
уверен, что Келлер одобрял мои действия. Должно быть, мы отлично понимали
друг друга... Я попробовал снова заговорить о покушении. "Это произошло,
когда вы спали?" - спросил я. - Все это напоминало игру в кошки-мышки. Я
убежден, что он просто-напросто решил ничего не говорить. А человек, который
способен столько лет прожить под мостами, способен и хранить молчание.
- Почему же он молчит?
- Не знаю.
- Может, хочет кого-нибудь выгородить?
- Не исключено.
- Кого же?
Мегрэ встал и пожал широкими плечами.
- Если бы я знал, то был бы господом богом... Мне хочется ответить тебе
словами профессора Маньена:
"Я не умею творить чудеса".
- В общем, ты так ничего и не узнал?
- В общем, да...
Впрочем, Мегрэ покривил душой. У него почему-то сложилось прочное
убеждение, будто он уже многое знает о Келлере. И хотя они по-настоящему еще
не были знакомы, между ними уже установился некий таинственный контакт.
- В какую-то минуту...
Он помедлил, словно боясь, что его обвинят в ребячестве. Но что
поделаешь: должен же он выговориться!

- В какую-то минуту я вынул из кармана шарик... По правде говоря, я
сделал это неумышленно: он просто оказался у меня в руке, и я решил положить
его Тубибу на ладонь... Вид у меня, конечно, был весьма нелепый... А он -
лишь прикоснулся к шарику - сразу его узнал. Что бы там ни говорила
медсестра, я уверен, что лицо его просветлело и в глазах загорелись
радостные, лукавые огоньки...
- И все же он не раскрыл рта?
- Это совсем другое дело... Ясно как божий день, что он мне не поможет...
Он, по всей вероятности, твердо решил молчать, и мне придется доискиваться
до сути одному...
Неужели именно это обстоятельство так взволновало Мегрэ? Жена почти не
помнила случая, чтобы он с таким воодушевлением, с таким увлечением
расследовал какое-нибудь дело.
- Внизу меня поджидала Леа, жуя табак, который я ей дал. Я высыпал ей на
руку все содержимое своего кисета.
- Ты думаешь, она что-нибудь знает?
- Если бы она знала, то рассказала бы. У таких людей чувство солидарности
развито гораздо сильнее, чем у тех, кто спит под крышей... Я уверен, что они
расспрашивают друг друга и параллельно со мной ведут свое маленькое
следствие... Она сообщила мне один любопытный факт, который может прояснить
ситуацию: оказывается, Келлер не всегда жил под мостом Мари. Он, если можно
так выразиться, поселился в этом квартале всего два года назад.
- Где же он жил раньше?
- Тоже на берегу Сены, но выше по течению, на набережной Рапэ, под мостом
Берси.
- И часто они меняют место жительства?
- Нет. Это для них так же сложно, как нам поменять квартиру. Каждый
привыкает к своей норе и дорожит ею.
Он налил себе рюмку сливянки и выпил - для бодрости духа и в награду за
рассказ. Потом взял шляпу и поцеловал жену.
- До вечера!
- Ты вернешься к обеду?
Этого он и сам не знал. Собственно говоря, Мегрэ даже не представлял
себе, за что ему теперь взяться.
Торанс с утра проверял показания страхового агента и его друга-заики. Он,
очевидно, уже допросил консьержку с улицы Тюрен и виноторговца, имевшего
лавку на углу улицы Фран-Буржуа.
Скоро станет известно: правдива ли история с собакой или придумана для
отвода глаз. Впрочем, если даже все и подтвердится, это вовсе еще не значит,
что двое друзей не могли напасть на Тубиба.
Но с какой целью? На этот вопрос комиссар пока не мог ответить.
Ну, а зачем, скажем, госпоже Келлер топить мужа в Сене? И кому она могла
это поручить?
Как-то раз при столь же таинственных обстоятельствах был убит один
чудаковатый бедняк. Тогда Мегрэ сказал судебному следователю:
"Бедняков не убивают..."
Бродяг тоже не убивают. И все-таки кто-то попытался же избавиться от
Франсуа Келлера.
Мегрэ стоял на площадке автобуса и рассеянно слушал перешептывание двух
влюбленных. И вдруг его осенило, вспомнилась фраза: "Бедняков не убивают..."
Да, да, бедняков не убивают...
Войдя в свой кабинет, он сразу же позвонил госпоже Келлер. Ее не
оказалось дома. Служанка сказала, что мадам завтракает с подругой в
ресторане, но в каком - она не знает.
Тогда он позвонил Жаклин Руслэ.
- Значит, вы виделись с мамой... Она звонила мне вчера после вашего
визита. Сегодня она тоже разговаривала со мной примерно с час назад... Итак,
это действительно мой отец?
- В этом нет ни малейшего сомнения.
- И вы по-прежнему не знаете, из-за чего на него напали?.. Может быть,
это произошло во время драки?
- А разве ваш отец любитель драк?
- Ну что вы, он был самый тихий человек на свете! Во всяком случае,
тогда, когда мы жили вместе. Мне думается, если бы даже его ударили, он не
дал бы сдачи.
- Скажите, вы в курсе дел вашей матери?
- Каких дел?
- Когда ваша мать выходила замуж, у нее ведь не было состояния и,
вероятно, она не надеялась когда-либо разбогатеть... Как и ваш отец...
Поэтому меня интересует, был ли у них составлен брачный контракт. Если нет,
значит, все их имущество считается общим, и, следовательно, ваш отец мог бы
предъявить права на половину состояния.
- О нет, об этом не может быть и речи, - не колеблясь, заявила госпожа
Руслэ.
- Вы уверены?

- Мама вам это подтвердит. Когда я выходила замуж, такой вопрос возник у
нотариуса. Оказалось, мои родители оговорили раздельное пользование
имуществом...
- Могу ли я спросить имя вашего нотариуса?
- Мосье Прижан, улица Бассано.
- Благодарю вас.
- Вы не хотите, чтобы я сходила в больницу?
- А вы сами?
- Я не уверена, что это доставит ему удовольствие. Маме он ничего не
сказал. Кажется, даже сделал вид, будто не узнал ее...
- Что ж! Быть может, и в самом деле лучше вам не ходить...
Мегрэ хотелось как-то убедить себя в том, что он не бездействует, и
поэтому он позвонил господину Прижану. Ему пришлось долго уламывать
нотариуса, убеждать его и даже припугнуть бумагой, подписанной следователем,
так как тот настаивал на святости профессиональной тайны.
- Я прошу вас сообщить мне только одно: были ли в брачном контракте мосье
и мадам Келлер из Мюлуза оговорены условия раздельного пользования
имуществом и у вас ли их брачный договор?
После затянувшейся паузы на другом конце провода послышалось сухое "да",
и трубку повесили.
Выходило, что Франсуа Келлер был действительно бедняк, не имевший
никакого права на состояние, нажитое торговцем металлоломом и впоследствии
доставшееся его жене.
Дежурная на коммутаторе крайне удивилась, когда комиссар попросил:
- Дайте мне Сюренский шлюз!
- Шлюз?
- Да, шлюз. Разве там нет телефона?
- Есть. Соединяю.
В трубке раздался голос смотрителя шлюза. Комиссар назвал себя.
- Я полагаю, вы отмечаете, какие суда проходят из одного бьефа в другой?
Мне хотелось бы знать, где сейчас может находиться самоходная баржа, которая
должна была пройти через ваш шлюз вчера, к ночи. У нее фламандское название
"Зваарте Зваан"...
- Знаю, знаю!.. Два брата, маленькая блондиночка и младенец. Они
последними прибыли к шлюзу и ночью прошли в нижний бьеф.
- Вы не могли бы сказать, где они сейчас?
- Минутку!.. У них мощный дизель, да и течение здесь довольно сильное...
Мегрэ ждал, пока его собеседник что-то подсчитывал, бормоча под нос
названия городов и деревень.
- Если я не ошибаюсь, они прошли уже километров сто и, стало быть,
достигли Жюзье. Во всяком случае, они наверняка миновали Пуасси. Все зависит
от того, сколько времени баржа простояла у Буживальского и Карьерско-го
шлюзов...
Через несколько минут комиссар вошел в кабинет инспекторов:
- Кто из вас хорошо знает Сену?
- Вверх или вниз по течению?
- Вниз... Возле Пуасси, а может быть, и ниже...
- Я! - отозвался один из инспекторов. - У меня есть додка, и я каждый год
во время отпуска спускаюсь на ней до Гаара. Лучше всего я знаю окрестности
Пуасси, потому что оставляю там лодку.
Мегрэ и не подозревал, что инспектор Невэ, серенький, тщедушный
горожанин, занимается спортом.
- Возьмите во дворе машину. Вы поедете со мной.
Однако Мегрэ пришлось ненадолго задержаться. Пришел Тора и сообщил
результаты произведенного им дознания.
- Собака действительно околела в понедельник вечером, - подтвердил он. -
Мадам Гийо все еще плачет, говоря об этом. Мужчины положили труп собаки в
багажник и увезли, чтобы бросить в Сену... Их видели з кафе на улице Тюрен.
Они заходили туда незадолго до закрытия.
- В котором часу?
- Немного позже половины двенадцатого. Кое-кто из посетителей задержался
за игрой в белот*, и хозяин ждал, когда они кончат, чтобы опустить жалюзи.
Мадам Гийо смущенно подтвердила, что муж вернулся поздно я был изрядно
навеселе. В котором часу - она не знает, так как уже спала... При этом она
заверила меня, что это не в его привычках, что всему виной пережитое
волнение.
* Белот - вид карточной игры.
Наконец, комиссар и Невэ уселись в машину и помчались по лабиринту улиц к
Аньерской заставе.
- По берегу Сены на машине не проедешь, - заметил Невэ. - Вы уверены, что
баржа миновала Пуасси?
- Так считает смотритель шлюза.
Теперь на дороге стали попадаться открытые машины. Некоторые водители,
обняв за плечи своих спутниц, вели машину одной рукой. В садиках люди сажали
цветы. Какая-то женщина в голубом платье кормила кур.

Прикрыв глаза, Мегрэ дремал. Казалось, его не интересует ничего на свете.
Всякий раз, как показывалась Сена, Невэ называл, что это за место.
Взерх и вниз по течению мирно скользили суда. Вот на палубе какая-то
женщина стирает белье. Вот другая стоит за рулем, а у ног ее примостился
малыш трех-четырех лет.
В Мелане, где стояло несколько барж, Невэ притормозил машину.
- Как вы ее назвали, шеф?
- "Зваарте Зваан". Это означает "Черный Лебедь". Невэ вышел из машины,
пересек набережную и вступил в разговор с речниками. Мегрэ издали видел, как
они оживленно жестикулируют.
- Баржа прошла здесь с полчаса назад, - сказал Невэ, снова садясь за
баранку. - Они делают по десять километров в час, а то и больше, так что
сейчас они где-нибудь неподалеку от Жюзье...
И действительно, за Жюзье, у островка Монталэ, показалась бельгийская
баржа, шедшая вниз по течению.
Они обогнали ее на несколько сот метров, и Мегрэ, выйдя из машины,
подошел к берегу. Не боясь показаться смешным, он принялся размахивать
руками.
У штурвала, с сигаретой в зубах, стоял младший из братьев, Хуберт. Узнав
комиссара, он тотчас же наклонился над люком и сбавил скорость. Через минуту
на палубе появился длинный и тощий Жеф ван Гут. Сначала показалась его
голова, затем туловище и, наконец, вся его нескладная фигура.
- Мне нужно с вами поговорить! - крикнул комиссар, сложив ладони рупором.
Жеф знаками дал понять, что ничего не слышит из-за шума двигателя, Мегрэ
попытался объяснить ему, что нужно остановиться.
Вокруг - типично сельский пейзаж. Примерно в километре от них виднелись
красные и серые крыши, белые стены, бензоколонка, позолоченная вывеска
гостиницы.
Хуберт ван Гут дал задний ход. Жена Жефа тоже выглянула из люка и,
видимо, спросила у мужа, что случилось.
Братья действовали как-то странно. Со стороны можно было даже подумать,
что они не понимают друг друга. Жеф, старший, указывал вдаль, на деревню,
должно быть говоря брату, где нужно остановиться. А Хуберт, стоявший за
рулем, уже подводил баржу к берегу.
Поняв, что ничего другого не остается, Жеф бросил чалку, и инспектор
Невэ, как бывалый моряк, ловко подхватил ее. На берегу оказались кнехты для
причала, и через несколько минут баржа остановилась.
- Что еще нужно от нас? - в ярости заорал Жеф. Между берегом и баржей еще
оставалась узкая полоска воды, а он, видно, и не собирался спускать сходни.
- Вы считаете, что можно вот так взять да и остановить судно? - не
унимался речник. - Этак и до аварии недалеко, ей-ей!
- Мне нужно с вами поговорить, - сказал Мегрэ.
- Вы говорили со мной в Париже, сколько вам было угодно. Ничего нового я
вам не скажу...
- В таком случае мне придется вызвать вас к себе.
- Что-что?.. Чтобы я вернулся в Париж, не выгрузив шифер?..
Хуберт, более покладистый, делал брату знаки, чтоб тот унялся. Затем он
сбросил сходни, с ловкостью акробата прошел по ним и закрепил их на берегу.
- Не обижайтесь, мосье. Ведь он прав... Нельзя останавливать судно где
попало...
Мегрэ в замешательстве поднялся на борт, не зная толком, о чем их
спрашивать. Кроме того, они находились в департаменте Сены-и-Уазы и, по
закону, допрос фламандцев должна была вести версальская полиция.
- Долго вы будете нас держать?
- Не знаю...
- Мы не собираемся тут торчать целую ночь. Иначе до захода солнца нам не
добраться до Манта.
- В таком случае продолжайте путь!
- Вы поедете с нами?
- Отчего бы и нет?
- Ну, знаете, такого еще не бывало.
- Вот что, Невэ, садитесь в машину! Встретимся в Манте.
- Что ты на это скажешь, Хуберт?
- Ничего не поделаешь, Жеф! С полицией не стоит ссориться...
Над палубой по-прежнему виднелась светловолосая головка молодой женщины,
а снизу доносился лепет ребенка. Как и накануне, из каюты неслись аппетитные
запахи.
Хуберт ван Гут дал задний ход,
Доску, служившую сходнями, убрали. Прежде чем сесть в машину, Невэ
освободил чалку, и она упала в реку, взметнув целый сноп сверкающих брызг.
- Раз у вас есть вопросы, слушаю...
Снова затарахтел двигатель, заплескалась вода, ударяясь о борт судна.
Мегрэ стоял на корме и медленно набивал трубку, размышляя, с чего же
начать.

ГЛАВА VI

- Вчера вы мне сказали, что машина была красная, гак?
- Да, мосье (он произносил "мосье" на манер шталмейстера, объявляющего
программу в цирке). Такая же красная, как этот флаг.
Речник указал пальцем на черно-желто-красный бельгийский флаг, который
развевался за кормой.
Хуберт стоял на руле; молодая женщина снова спустилась к ребенку. Что же
до Жефа, то в нем, судя по лицу, боролись противоположные чувства. С одной
стороны, фламандское гостеприимство требовало принять комиссара подобающим
образом, как всякого гостя, и даже поднести ему стаканчик можжевеловой, а с
другой - он с трудом сдерживал раздражение из-за этой внезапной остановки на
полном ходу. Больше того, он воспринимал предстоящий допрос как оскорбление.
Мегрэ чувствовал себя весьма неловко и все ломал голову, как бы половчее
подойти к этому трудному собеседнику. Ему часто приходилось сталкиваться с
простыми, малоразвитыми людьми, которые считают, что другие только и ждут
случая, чтобы воспользоваться их неосведомленностью. И такое предвзятое
убеждение приводит к тому, что они либо становятся слишком развязными, либо
замыкаются в упорном молчании.
Не впервые комиссару приходилось вести расследование на барже. Особенно
ему запомнилась "конная" баржа, которую тянула вдоль каналов лошадь... На
ночь ее забирали на борт вместе с возчиком.
Те давнишние суда были построены из дерева и приятно пахли дегтем,
которым их время от времени смазывали. Внутреннее убранство рубки напоминало
уютный загородный домик.
А на барже фламандца в открытую дверь видна была вполне современная
городская обстановка: массивная дубовая мебель, ковры, вазы на вышитых
скатерках, сверкающая медная посуда.
- Где вы находились в ту минуту, когда услышали шум на набережной?
Помнится, вы чинили двигатель?
В светлых глазах Жефа, устремленных на комиссара, промелькнуло что-то
похожее на замешательство. Видно было, что фламандец колеблется, не зная,
какую позицию занять, и явно старается подавить гнев.
- Послушайте, мосье... Вчера утром вы были здесь, когда судья задавал мне
вопросы. У вас тоже были вопросы... А тот маленький человечек, что приходил
вместе с судьей, записал все на бумаге... Днем он заходил еще раз, чтобы я
подписал бумагу. Верно?
- Да, вы правы...
- И вот теперь вы приходите опять и спрашиваете у меня то же самое. Мне
хочется вам сказать, что вы дурно поступаете... Если я не ошибаюсь, вы
убеждены, что я все наврал... Я, мосье, человек неученый... Мне почти не
пришлось ходить в школу. И Хуберту тоже... Но мы оба - труженики, да и
Аннеке не бездельница.
- Я хочу только проверить...
- Проверять-то нечего! До сих пор я чувствовал себя на барже так же
спокойно, как вы у себя в квартире. И вдруг какого-то неизвестного мне
человека бросают в воду... Я прыгаю в ялик, чтобы его спасти... Я не жду ни
благодарности, ни денег... Но почему же за это донимать меня вопросами? Вот
так я рассуждаю, мосье!
- Мы нашли тех двух мужчин, что приезжали на красной машине...
Действительно ли Жеф изменился в лице или это только показалось Мегрэ?
- Ну и хорошо! Их бы и спрашивали...
- Они утверждают, что вышли из машины не в полночь, а в половине
двенадцатого...
- Может быть, у них отстали часы?
- Мы проверили их показания... С набережной они отправились в кафе на
улицу Тюрен и прибыли туда без двадцати двенадцать.
Жеф взглянул на брата, который стремительно обернулся к нему.
- Сойдемте лучше вниз, - предложил он Мегрэ. Довольно просторная каюта
служила одновременно и кухней и столовой. В белой эмалированной кастрюле
тушилось рагу. Аннеке, кормившая грудью ребенка, сразу прошла в спальню - в
приоткрывшуюся дверь комиссар успел разглядеть покрытую стеганым одеялом
кровать.
- Может, присядете?
Все еще колеблясь и действуя как бы против собственной воли, речник
достал из буфета со стеклянными дверцами темный глиняный кувшин с
можжевеловой водкой и два высоких стакана.
Сквозь оконный переплет виднелись деревья, растущие на берегу, иногда
мимо проплывала красная крыша какой-нибудь виллы. Жеф со стаканом в руке
долго и молча стоял посреди каюты, потом отхлебнул вина и, подержав его во
рту, проглотил. Наконец он спросил:
- Он умер?
- Нет. Пришел в сознание.
- Что же он сказал?
Теперь настала очередь Мегрэ помедлить с ответом. Он рассматривал вышитые
занавески на окнах, медные плетенки с цветочными горшками, фотографию
толстого пожилого мужчины в свитере и морской фуражке, висевшую в золоченой
рамке на стене.

Люди такого типа нередко встречаются на судах: коренастые, широкоплечие,
с моржовыми усами.
- Это ваш отец?
- Нет, мосье. Это отец Аннеке.
- Ваш отец тоже был речником?
- Мой отец был грузчиком в Анвере. А это, сами понимаете, неподходящее
занятие для доброго христианина, верно?
- Потому вы и стали речником?
- Я начал работать на баржах с тринадцати лет, и до сих пор никто на меня
не жаловался...
- Вчера вечером...
Мегрэ рассчитывал расположить к себе собеседника вопросами, не имеющими
прямого отношения к делу, но фламандец упрямо качал головой.
- Нет, мосье!.. Я не темню... Вам стоит только перечитать бумагу, которую
я подписал...
- А если я обнаружу, что ваши показания не точны?
- Тогда поступайте, как найдете нужным.
- Вы видели, как те двое на машине выехали из-под моста Мари?
- Прочтите, что я говорил...
- Они уверяют, что не проезжали мимо вашей баржи.
- Каждый может болтать, что ему взбредет в голову, верно?
- Они еще утверждают, что на набережной не было ни души и,
воспользовавшись этим, они бросили в Сену околевшую собаку.
- Я здесь ни при чем, если они называют это собакой...
Аннеке вернулась, но теперь уже без ребенка, которого, вероятно, уложила
спать. Что-то бросив мужу по-фламандски, на что он кивнул, она стала
разливать суп.
Баржа замедлила ход. Сначала Мегрэ подумал, что они уже добрались до
места, но, поглядев в окно, увидел буксир, а за ним - три баржи, тяжело
поднимавшиеся вверх по течению. Они проходили под мостом,
- Судно принадлежит вам?
- Да, мне и Аннеке.
- Ваш брат совладелец?
- А что это такое?
- Это значит, что ему принадлежит определенная доля в имуществе.
- Нет, мосье, баржа принадлежит только мне и Аннеке.
- Значит, брат служит у вас?
- Да, мосье.
Мегрэ начал привыкать к его выговору, к его "мосье" и бесконечным
"верно?". По глазам фламандки было видно, что она понимает лишь отдельные
французские слова и пытается угадать, о чем говорят мужчины.
- И давно?
- Почти два года...
- А где он работал раньше? На другом судне? Во Франции?
- Так же, как и я: то в Бельгии, то во Франции. Все зависит от грузов...
- Почему вы взяли его к себе?
- Нужен же мне помощник, верно? Сами видите, баржа не маленькая...
- А как же раньше?
- Что - раньше?
- Как же вы обходились без помощи брата? Мегрэ продвигался вперед очень
медленно, на ощупь, подыскивая самые безобидные вопросы - и все это из
опасения, как бы его собеседник снова не заартачился.
- Я вас не понимаю.
- У вас были другие помощники?
- Конечно...
Прежде чем ответить, он покосился на жену, словно желая убедиться, что
она ничего не поняла.
- Кто же это был?
Чтобы выгадать время и собраться с мыслями, Жеф опять наполнил стаканы.
- Я сам, - наконец заявил фламандец.
- Вы были матросом?
- Нет, механиком.
- А кто же был хозяином?
- Я не уверен, имеете ли вы право задавать мне подобные вопросы...
Частная жизнь есть частная жизнь. К тому же, мосье, я бельгийский
подданный... - Он начинал нервничать, и его акцент сказывался теперь
сильнее. - Так не годится! Мои дела касаются меня одного, и если я
фламандец, это еще не значит, что всякий может совать нос в мою корзину с
яйцами.
Мегрэ не сразу понял последнюю фразу, но, поняв, с трудом подавил улыбку.
- Я могу опять явиться сюда - на сей раз с переводчиком - и допросить
вашу жену.
- Я не позволю беспокоить Аннеке...
- А придется... если я принесу вам бумагу, подписанную судьей! Вот только
я думаю, не проще ли отвезти вас всех троих в Париж?

- А что тогда будет с баржей?.. Уверен, что у вас нет никакого права на
это!
- Почему же тогда вы не отвечаете мне прямо? Ван Гут нагнул голову, глядя
исподлобья на Мегрэ, будто школьник, готовящий какую-то каверзу.
- Потому что это мои личные дела.
До сих пор он был прав. У Мегрэ не было серьезных мотивов для подобного
допроса. Он просто следовал своей интуиции. Его поразило поведение речника,
когда он в Жюзье поднялся к нему на баржу.
Это был совсем не тот человек, что в Париже. Он был явно озадачен
появлением комиссара и не сумел это скрыть. С этой минуты он держался
настороженно, замкнуто, и в глазах его уже не было того насмешливого блеска,
того своеобразного юмора, как на набережной Селестэн.
- Вероятно, вы хотите, чтоб я увез вас в Париж?
- Для этого нужно основание. Ведь существуют же законы!
- Основание - ваш отказ отвечать на самые обычные вопросы.
По-прежнему тарахтел двигатель, снизу были видны длинные ноги Хуберта,
стоявшего за рулем.
- А все потому, что вы пытаетесь меня запутать.
- И не собираюсь... Просто хочу установить истину.
- Какую истину?
Видно было, что Жеф, расхаживавший по каюте, то проникался уверенностью в
своем неоспоримом праве, то, наоборот, казался явно встревоженным.
- Когда вы купили эту баржу?
- Я ее не покупал.
- Однако она принадлежит вам?
- Да, мосье, она принадлежит мне и моей жене.
- Иначе говоря, вы стали ее хозяином, женившись на Аннеке? А раньше баржа
тоже принадлежала ей?
- Что ж тут особенного? Мы поженились по всем правилам, в присутствии
бургомистра и кюре...
- До того времени владельцем "Зваарте Зваане" был ваш тесть?
- Да, мосье, старый Виллемс.
- Других детей у него не было?
- Нет, мосье...
- А что сталось с его женой?
- Она умерла за год до нашей женитьбы.
- В то время вы уже работали на барже?
- Да, мосье...
- И давно?
- Виллемс нанял меня, как раз когда умерла его жена... Это было в
Оденарде...
- Раньше вы работали на другом судне?
- Да, мосье. Оно называлось "Дрие Гебрудерс".
- Почему же вы ушли оттуда?
- Потому что "Дрие Гебрудерс" - старая баржа, она почти никогда не ходила
во Францию и перевозила только уголь.
- А вам не нравилось возить уголь?
- Да, грязная работа...
- Значит, вы пришли на эту баржу около трех лет назад. Сколько же лет
было тогда Аннеке?
Услышав свое имя, Аннеке с любопытством посмотрела на собеседников.
- Восемнадцать.
- И незадолго до этого умерла ее мать?
- Да, мосье... В Оденарде, я вам уже сказал... Он прислушался к шуму
мотора, посмотрел на берег, подошел к брату и что-то ему сказал. Хуберт
приглушил двигатель: баржа подходила к железнодорожному мосту.
Комиссар терпеливо распутывал клубок, стараясь не порвать тоненькую нить.
- Значит, раньше они обходились на барже своими силами, - сказал Мегрэ. -
Но вот умерла мать, и им потребовался помощник... Так?
- Да...
- Вы должны были следить за двигателем?
- За двигателем и всем прочим... На судне приходится делать все...
- И вы сразу влюбились в Аннеке?
- Вот это, мосье, уже личный вопрос, верно?.. Это касается только ее и
меня.
- Когда вы поженились?
- В будущем месяце исполнится два года.
- А когда умер Виллемс? Это его портрет на стене?
- Да, это он...
- Когда же он умер?
- За полтора месяца до нашего брака.
Мегрэ все казалось, что он продвигается вперед непозволительно медленно.
Но ничего не оставалось, как, вооружившись терпением, постепенно сужать
круг, чтобы не спугнуть фламандца.
- Оглашение брака было сделано после смерти Виллемса?

- У нас оглашение печатают за три недели до свадьбы. А как делают во
Франции, не знаю...
- Но вопрос о браке уже был решен?
- Надо думать, раз мы поженились...
- Не можете ли вы задать этот вопрос вашей жене?
- А зачем ей задавать такой вопрос?
- Если этого не сделаете вы, мне придется обратиться к ней через
переводчика...
- Что ж...
Он хотел сказать: "Что ж, зовите переводчика!" И тогда Мегрэ оказался бы
в трудном положении: ведь они находились в департаменте Сены-и-Уазы, где
комиссар не имел права вести подобный допрос.
К счастью, ван Гут передумал и заговорил с женой на родном языке. Аннеке
от неожиданности покраснела, потом посмотрела на мужа, на гостя и,
улыбнувшись, сказала что-то.
- Вам не трудно перевести?
- Хорошо. Она говорит, что мы давно любили друг друга...
- Примерно с год до свадьбы?
- Примерно так...
~ Иначе говоря, все это началось, как только вы появились на барже?
- А что в этом плохого?.. Мегрэ прервал его:
- Я хочу знать только одно: был ли Виллемс в курсе дела?
Жеф промолчал.
- Вероятно, вначале, как большинство влюбленных, вы это скрывали?..
Ван Гут отвернулся и опять стал смотреть на реку.
- Сейчас причаливаем... Я нужен брату на палубе. Мегрэ пошел за ним.
Действительно, уже видны были набережные Мант-ла-Жоли, мост, десяток барж,
стоявших у причала.
Мотор заработал медленнее. Дали задний ход, забурлила вода у винта.
Речники с других судов смотрели на прибывших. Чалку поймал какой-то
мальчишка лет двенадцати.
Присутствие на барже человека в городском костюме, да еще в шляпе,
привлекло всеобщее внимание.
С одной из барж кто-то обратился к Жефу по-фламандски, и он ответил тоже
по-фламандски, продолжая внимательно следить за ходом судна.
На набережной их поджидал инспектор Невэ с сигаретой в зубах, а рядом, у
огромной груды кирпича, стояла маленькая черная машина.
- Надеюсь, теперь-то вы оставите нас в покое? Нам пора ужинать. Мы ведь
встаем в пять утра.
- Вы не ответили на мой вопрос.
- На какой еще вопрос?
- Вы не сказали, знал ли Виллемс о ваших отношениях с его дочерью.
- Но ведь я женился на ней или, может, не женился?
- Женились, когда Виллемс умер.
- А разве моя вина, что он умер?
- Он долго болел?
Мегрэ и фламандец снова стояли на корме, и Хуберт, нахмурившись, слушал
их разговор.
- Виллемс никогда в жизни не болел, если не считать болезнью то, что
каждый вечер он напивался как свинья.
Быть может, Мегрэ ошибся, но ему показалось, что Хуберт удивился,
заметив, какой неожиданный оборот принял их разговор, и как-то странно
посмотрел на брата.
- Он умер от белая горячка?
- Это что такое?
- Так чаще всего кончают жизнь пьяницы. Начинается приступ, потом...
- Да не было у него никакого приступа! Просто он так наклюкался, что
свалился...
- В воду?
Казалось, Жефу неприятно было присутствие брата, прислушивавшегося к их
разговору.
- Ну да, в воду...
- Это произошло во Франции? Фламандец кивнул.
- В Париже?
- В Париже-то он и пил больше всего...
- Почему?
- Он встречался с какой-то женщиной, уж не знаю где, и они пьянствовали
до самой ночи.
- Вы знаете эту женщину?
- Как ее звать - не знаю...
- А где живет, тоже не знаете?
- Нет.
- Но вы их видели вместе?
- Да, встречал, а однажды видел, как они входили в гостиницу... Только
Аннеке не надо об этом говорить.

- Разве она не знает, как умер ее отец?
- Знает, но об этой женщине ей никто не говорил.
- Могли бы вы ее узнать?
- Может быть... Хотя не уверен...
- Она была с ним, когда случилось несчастье?
- Не знаю.
- Как же это произошло?
- В точности не могу сказать. Меня там не было...
- А где вы были?
- Лежал на койке.
- А Аннеке?
- На своей койке.
- Который был час?
Жеф ответил, хотя и неохотно:
- Третий час ночи.
- Виллемс часто возвращался так поздно?
- В Париже - да, из-за этой бабы...
- Что же все-таки произошло?
- Я вам уже сказал: он свалился в воду...
- Проходя по сходням?
- Наверное...
- Дело было летом?
- В декабре.
- Вы услышали, как он упал?
- Я услышал, как что-то ударилось о корпус судна.
- Он кричал?
- Нет, не кричал...
- Вы бросились ему на помощь?
- Ну конечно.
- Раздетый?
- Я натянул штаны.
- Аннеке тоже услыхала?
- Не сразу... Она проснулась, когда я поднялся на палубу.
- Когда вы поднимались или когда были уже на палубе?
Во взгляде Жефа промелькнуло что-то похожее на ненависть.
- Спросите у нее! Неужели вы думаете, что я помню?
- Вы увидели Виллемса в воде?
- Ничего я не увидел. Только слышал, как что-то плюхнулось.
- А разве он не умел плавать?
- Как же, умел. Да только в таком виде не очень-то поплаваешь.
- Вы прыгнули в ялик, как и в понедельник вечером?
- Да, мосье.
- Удалось вам вытащить его из воды?
- Минут через десять, не раньше. Всякий раз, как я пытался его схватить,
он исчезал под водой...
- Аннеке была на палубе?
- Да, мосье...
- Когда вы его вытащили, он был уже мертв?
- Я еще не знал... Только видел, что он весь синий.
- А потом пришел доктор, полиция?
- Да, мосье. У вас есть еще вопросы?
- Где это произошло?
- В Париже. Я же вам говорил...
- В каком месте?
- Мы погрузили вино в Маконе и выгружали его в Париже, на набережной
Рапэ.
Мегрэ удалось не выказать ни удивления, ни удовлетворения. Казалось, он
вдруг превратился в добродушного человека, раздражение его улеглось.
- Теперь, кажется, все. Итак, Виллемс утонул ночью, у набережной Рапэ. Вы
в это время спали на барже. Дочь его тоже. Так?
Жеф молча моргал глазами.
- Примерно через месяц вы женились на Аннеке...
- Не могли же мы жить вдвоем и не пожениться...
- А когда вы вызвали брата?
- Сразу же. Через три-четыре дня.
- После свадьбы?
- Нет. После несчастья.
Солнечный диск уже скрывался за порозовевшими крышами, но было еще
светло, правда, свет этот казался каким-то призрачным, тревожным.
Хуберт, глубоко задумавшись, неподвижно стоял у руля.
- Я полагаю, что вы ничего об этом не знаете? - обратился к нему Мегрэ.
- О чем?
- О том, что произошло в понедельник вечером?
- Я был на танцах - на улице Лапп.
- А о смерти Виллемса?

- Я получил телеграмму...
- Теперь уже все? - нетерпеливо перебил его Жеф ван Гут. - Можно садиться
за ужин? Но Мегрэ очень спокойно ответил:
- Боюсь, что еще нет...
Казалось, разорвалась бомба. Хуберт вскинул голову и в упор посмотрел -
не на комиссара, а на брата. Во взгляде Жефа зажглась ярость.
- Может быть, вы все-таки скажете, почему я не могу сесть за стол? -
спросил он Мегрэ.
- Потому что я намерен отвезти вас в Париж.
- Не имеете права.
- Если понадобится, через час у меня будет ордер на привод, подписанный
следователем.
- А почему, скажите на милость?
- Чтобы там продолжить допрос.
- Я сказал все, что знал.
- А еще для того, чтобы устроить вам очную ставку с бродягой, которого вы
в понедельник вечером вытащили из Сены.
Жеф повернулся к брату, словно призывал его на помощь:
- Ты думаешь, Хуберт, что комиссар имеет право?.. Но Хуберт промолчал.
- Вы хотите увезти меня в этой машине? - указал он рукой на набережную,
где рядом с машиной стоял Невэ. - А когда мне позволят вернуться на баржу?
- Может быть, завтра...
- А если не завтра?
- В таком случае, возможно, что и никогда.
- Что?.. Что такое?
Жеф вдруг сжал кулаки, и на какой-то миг Мегрэ подумал, что фламандец
сейчас бросится на него.
- А моя жена? А мой ребенок? Что это вы затеяли? Я сообщу своему консулу!
- Это ваше право.
- Вы что, смеетесь надо мной? Ему все еще не верилось.
- Да разве можно ни с того ни с сего ворваться на судно и арестовать
человека, который не сделал ничего дурного?
- Я вас еще не арестовал.
- А как же это тогда называется?
- Я просто увожу вас в Париж, на очную ставку со свидетелем, которого
пока нельзя перевозить.
- Но я же совсем не знаю этого человека. Он звал на помощь, вот я и
вытащил его из воды. Если бы я думал...
На палубе появилась Аннеке и что-то спросила у мужа по-фламандски. Он
долго ей что-то объяснял. Потом она по очереди оглядела трех мужчин и снова
обратилась к Жефу. Мегрэ мог бы поручиться, что она советовала мужу поехать
с ним.
- Где вы собираетесь устроить меня на ночлег?
- Вам дадут кровать на Набережной Орфевр.
- В тюрьме?
- Нет, в Сыскной полиции.
- Могу я переодеться?
Комиссар кивнул, и фламандец с женой спустился в каюту. Мегрэ остался
наедине с Хубертом. Тот по-прежнему упорно молчал, рассеянно разглядывая
машины и прохожих на берегу. Комиссару тоже не хотелось говорить. Он страшно
устал от этого допроса, который вел на ощупь, не раз падая духом и думая,
что он ничего не добьется.
Первым заговорил Хуберт.
- Не обращайте внимания на его грубость, - примирительно произнес он. -
Парень он горячий, но неплохой.
- Виллемс знал об его отношениях с дочерью?
- На барже трудно что-нибудь скрыть.
- Как вы думаете, отцу по душе был этот брак?
- Не знаю, меня тогда не было...
- И вы тоже считаете, что он, напившись, свалился в воду со сходней?
- Частенько бывает и так. Многие речники гибнут именно такой смертью...
В каюте о чем-то разговаривали по-фламандски. В голосе Аннеке слышалась
мольба, фламандец же не скрывал своего гнева. Быть может, он опять
отказывается ехать с комиссаром?
Победа осталась за женой. Когда Жеф снова появился на палубе, волосы его
были тщательно причесаны, даже немного влажны. Белая рубашка подчеркивала
смуглый загар. Синий, почти новый костюм, полосатый галстук и черные башмаки
- все выглядело так, будто он собрался на воскресную мессу.
Не глядя на Мегрэ, Жеф сказал что-то по-фламандски брату, потом сошел на
берег и остановился возле черной машины.
Комиссар открыл дверцу. Невэ с удивлением посмотрел на них.
- Куда поедем, шеф?
- На Набережную Орфевр.
Они двинулись в путь. Было уже темно. В свете фар мелькали то деревья, то
сельские домики и, наконец, серые улицы большого предместья.

Устроившись в углу, Мегрэ молча посасывал трубку. Жеф ван Гут тоже не
открывал рта, и Невэ, удивленный этим необычным молчанием, ломал себе
голову, что же могло произойти.
- Все удачно, шеф? - рискнул он наконец задать вопрос. Но, не получив
ответа, умолк и продолжал вести машину.
Было уже восемь часов вечера, когда они въехали в ворота Дворца
Правосудия. Свет горел только в нескольких окнах, но старый Жозеф был на
своем посту.
В комнате инспекторов было почти пусто. Лапуэнт, поджидавший своего
начальника, что-то печатал на машинке.
- Попроси, чтобы принесли бутерброды и пиво!
- На сколько человек?
- На двоих... Нет, впрочем, на троих. Ты мне можешь понадобиться. Ты
свободен?
- Да, шеф.
В кабинете Мегрэ речник выглядел еще более длинным и тощим, черты его
лица вроде бы еще больше обострились...
- Можете сесть, мосье ван Гут.
При слове "мосье" Жеф нахмурился, усмотрев в этом какую-то угрозу.
- Сейчас нам принесут бутерброды.
- А когда я могу повидаться с консулом?
- Завтра утром.
Мегрэ сел за свой стол и позвонил жене:
- К ужину не вернусь... Нет... Возможно, мне придется задержаться...
Очевидно, ей хотелось засыпать его вопросами, но она"ограничилась
одним-единственным. Зная, как волнует мужа судьба бродяги, она спросила:
- Он умер?
- Нет...
Госпожа Мегрэ даже не поинтересовалась, задержал ли он кого-нибудь. Раз
муж звонит из своего кабинета и предупреждает, что проведет там часть ночи,
значит, допрос либо уже начался, либо вот-вот начнется.
- Спокойной ночи!
Он с досадой посмотрел на Жефа.
- Я же просил вас сесть...
Ему было как-то не по себе при виде этой долговязой фигуры, застывшей
посреди кабинета.
- А если я не желаю сидеть? Ведь это мое право. Хочу - стою, хочу - сижу,
верно?
Мегрэ только вздохнул и стал терпеливо ждать, когда мальчик из кабачка
"Дофин" принесет бутерброды и пиво.

ГЛАВА VII

Эти ночи, которые в восьми случаях из десяти неизменно оканчивались
признанием обвиняемых, постепенно обрели свои традиции, свои правила,
подобно театральным пьесам, сыгранным сотни раз.
Когда мальчик из кабачка "Дофин" принес бутерброды и пиво, дежурные
инспектора сразу поняли, в чем дело.
Мерзкое настроение и с трудом сдерживаемый гнев не помешали фламандцу
наброситься на бутерброды и залпом осушить первую кружку, искоса поглядывая
на Мегрэ.
То ли из вызова, то ли в знак протеста, он ел неопрятно, чавкал, широко
раскрывая рот, и, словно с палубы в воду, выплевывал на пол хрящики,
попадавшиеся в ветчине.
Комиссар, внешне спокойный и благожелательный, делал вид, что не замечает
этих выпадов, и не мешал речнику расхаживать взад и вперед по кабинету, как
дикому зверю в клетке.
Прав ли был Мегрэ? Проводя дознание, пожалуй, самое трудное - это решить,
в какой момент следует выдвинуть главный козырь. Но нет никаких
установленных правил, которые могли бы точно определить, когда это сделать.
Просто надо обладать интуицией.
Мегрэ не раз случалось приступать к расследованию, не имея никаких
серьезных данных. И все-таки за несколько часов он одерживал победу. Бывало
и наоборот, когда при наличии явных улик и десятка свидетелей приходилось
биться целую ночь.
В каждом отдельном случае самое важное - найти правильный тон. Вот какие
мысли одолевали Мегрэ, когда он, заканчивая свой скромный ужин, поглядывал
на речника.
- Хотите еще бутерброд?
- Я хочу только одного - поскорее вернуться на баржу к моей жене.
Наконец ему наскучило шагать по комнате, и он остановился. Мегрэ понимал,
что тут нельзя торопиться, что лучше всего вести допрос "под сурдинку":
приветливо начать, ни в чем не обвиняя, незаметно подвести к одному якобы
незначительному противоречию, потом к другому, наконец, добиться, чтобы
обвиняемый совершил пусть даже не слишком грубую ошибку, но все-таки ошибку,
и так мало-помалу затянуть узел.

Отослав Лапуэнта с каким-то поручением, Мегрэ остался с глазу на глаз с
Жефом.
- Послушайте, ван Гут...
- Я слушаю вас уже не первый час, верно?
- Мы говорим так долго лишь потому, что вы не хотите откровенно отвечать.
- Может быть, вы собираетесь назвать меня лжецом?
- Я вовсе не обвиняю вас во лжи. Просто мне думается, вы чего-то
недоговариваете...
- А что бы вы сказали, если бы я полез к вам с вопросами о вашей жене и
детях?
- У вас было тяжелое детство... Ваша мать, должно быть, мало занималась
вами?
- Слава богу, теперь уже и до матери добрались! Так знайте же, что она
умерла, когда мне было всего пять лет. И это была на редкость порядочная
женщина, святая, и если она сейчас смотрит на меня с небес...
Мегрэ старался ничем не выказывать нетерпения и с сосредоточенным видом
смотрел прямо перед собой.
- Ваш отец женился вторично?
- Отец - это другое дело... Он здорово пил...
- С каких лет вы стали работать?
- Я вам уже говорил. С тринадцати лет...
- Есть у вас еще братья, кроме Хуберта? Или сестры?
- Есть сестра. Ну и что?
- Ничего. Просто мы знакомимся.
- В таком случае и я должен бы задавать вам вопросы.
- Извольте.
- - Вам-то что, вы сидите в своем кабинете и считаете, что вам все
дозволено.
С самого начала Мегрэ уже видел, что разговор будет долгий и трудный. Ван
Гут не блещет умом, а известно, что трудно иметь дело с людьми недалекими.
Они всегда упорствуют, отказываются отвечать, не колеблясь отрицают то, что
утверждали часом раньше, и нисколько не смущаются, когда их тычут носом в
собственные противоречия.
Если подозреваемый умен, то достаточно нащупать слабое место в его
утверждениях, в его системе защиты, чтобы он не замедлил "расколоться".
- Думаю, что я не ошибаюсь, считая вас работягой. Тяжелый, недоверчивый
взгляд исподлобья.
- Это верно. Я всегда много работал.
- Некоторые хозяева, наверное, злоупотребляли вашей молодостью, вашей
добросовестностью. И вот вы встретили Луи Виллемса, который пил, как и ваш
отец...
Застыв посреди комнаты, Жеф смотрел на Мегрэ, словно животное, которое
почуяло опасность, но еще не знает, с какой стороны ждать нападения.
- Я убежден, что если бы не Аннеке, вы не стали бы работать на "Зваарте
Зваан" и перешли бы на какую-нибудь другую баржу.
- Мадам Виллемс тоже была славная женщина.
- Она не была заносчивой и властной, как ее муж...
- С чего вы взяли, что он был заносчивый?
- А разве это не так?
- Он был босс, хозяин, и хотел, чтобы все помнили об этом.
- Уверен, будь мадам Виллемс жива, она бы не противилась вашему браку с
ее дочерью!
Фламандец не был умен, но обладал чутьем дикого зверя, и на этот раз
Мегрэ слишком поторопился.
- Ага... Значит, вот что вы придумали... А ведь и я тоже могу выдумывать
истории, верно?
- Ничего я не выдумываю. Такой мне представляется ваша жизнь. Впрочем,
быть может, я и ошибаюсь...
- Тогда плохи мои дела, если вы по ошибке упечете меня в тюрьму.
- Да выслушайте же меня до конца, черт возьми! У вас было тяжелое
детство. Еще ребенком вы уже работали, как взрослый мужчина. Но вот вы
встречаете Аннеке... Она смотрит на вас не так, как другие. В ее глазах вы
не наймит, обязанный делать всю черную работу, а в ответ выслушивать только
брань. Она видит в вас настоящего человека. Конечно, вы ее сразу полюбили. И
будь жива ее мать, она наверняка бы порадовалась вашей любви...
Наконец фламандец сел, правда, еще не в кресло, а на подлокотник, но и
это был уже прогресс.
- Ну и что дальше? - спросил он. - Знаете, забавная получается у вас
история.
- К несчастью, мадам Виллемс умирает. Вы остаетесь на барже втроем с ее
мужем и Аннеке. Вы проводите с девушкой целые дни, и, даю голову на
отсечение, Виллемс следит за вами...
- Это по-вашему так!
- Владельцу судна вовсе не улыбается, чтобы его дочь вышла замуж за парня
без гроша в кармане. По вечерам, напившись, он становится омерзительным,
грубым...

Наконец Мегрэ вновь обрел присущую ему осторожность и внимательно следил
за выражением глаз фламандца.
- И вы думаете, что я кому-нибудь позволю поднять на себя руку?
- Уверен, что нет. Руку-то он поднимал, но не на вас, а на свою дочь. И
не сомневаюсь, что как-то раз он застал вас вдвоем...
На какую-то минуту Мегрэ замолк, дымя трубкой. Наступила гнетущая тишина.
- Вы только что упомянули об одной очень любопытной детали. Виллемс
сходил на берег чаще всего в Париже, потому что там у него была
приятельница, с которой он вместе пьянствовал. В других городах он пил либо
на барже, либо в каком-нибудь кабачке недалеко от набережной. Как и все
речники, он, по вашим словам, вставал чуть свет, а укладывался спать рано. В
Париже вы с Аннеке имели возможность оставаться вдвоем...
В соседнем кабинете послышались чьи-то шаги и голоса. В комнату заглянул
Лапуэнт:
- Все в порядке, шеф.
- Подожди немного.
И допрос продолжался. В кабинете было не продохнуть от дыма.
- Возможно, однажды вечером он вернулся раньше обычного и застал дочь в
ваших объятиях. Виллемс пришел в ярость, а в гневе он, конечно, бывал
ужасен. Он мог вышвырнуть вас за дверь... мог ударить дочь...
- Это все ваши выдумки, - упрямо повторил Жеф.
- На вашем месте я бы придерживался именно этой выдумки. Тогда смерть
Виллемса можно было бы рассматривать почти как несчастный случай...
- Это и был несчастный случай.
- Я сказал "почти". Я даже не утверждаю, что вы помогли ему свалиться в
воду. Он был пьян. Не стоял на ногах. Может быть, в эту ночь шел дождь?
- Да...
- Вот видите! Значит, доска была скользкая. Ваша вина лишь в том, что вы
не сразу оказали ему помощь. Если, конечно, не совершили более тяжкого
проступка и не столкнули его сами. Но было это два года назад, и в
полицейском протоколе говорится о несчастном случае, а не об убийстве...
- Так в чем же дело? Почему вы стараетесь припаять мне убийство?
- Я пытаюсь только разобраться в этой истории. Предположим теперь, что
кто-то видел, как вы толкнули Виллемса в воду. Этот человек мог находиться
на набережной, хотя в ту минуту вы его и не видели. Он мог сообщить в
полицию, что вы не сразу прыгнули в лодку, а довольно долго стояли на
палубе, выжидая, пока хозяин захлебнется.
- А Аннеке? Может быть, она тоже все видела и молчала?
- Допускаю, что в два часа ночи она спала... Во всяком случае, человек,
который ночевал в ту ночь под мостом Берси и видел вас, ничего не сообщил
полиции. Бродяги не очень-то любят вмешиваться в чужие дела. Они по-иному
смотрят на вещи, и у них свое понятие о справедливости... Теперь вы могли
жениться на Аннеке, а так как на барже нужен был помощник, вы вызвали из
Бельгии брата. Наконец-то вы были счастливы и, говоря вашим языком, сами
стали боссом. С тех пор вы много раз заходили в Париж и, могу поклясться,
избегали причаливать у моста Берси...
- Ошибаетесь, мосье! Я приставал там не менее трех раз...
- Лишь потому, что того человека там больше не было. Бродяги тоже меняют
место жительства, и ваш незнакомец устроился под мостом Мари. И вот в тот
понедельник он узнал "Зваарте Зваан", узнал вас... И я начинаю думать...
Мегрэ сделал вид, будто ему вдруг пришла в голову какая-то мысль.
- О чем же вы начинаете думать?..
- Я начинаю думать, уж не заметили ли вы его на набережной Рапэ, когда
Виллемса вытащили из воды? Да! Почти наверняка вы должны были его заметить.
Он подошел, но ничего не сказал. И вот в тот понедельник, когда он стал
расхаживать вокруг вашей баржи, вы подумали, что он, может, что-нибудь
сболтнул. Вполне возможно, что он и пригрозил вам...
Последнему комиссар сам не верил. Слишком уж это было непохоже на Тубиба.
Но сейчас такая версия была ему необходима.
- Вы испугались... Но вдруг подумали: а почему бы и с ним не могло
случиться то же самое, что и с Вил-лемсом?
- И я сбросил его в воду? Так, что ли?
- Допустим, что вы его толкнули... Жеф снова поднялся. Теперь тон его
стал спокойнее, жестче.
- Нет, мосье, вы никогда не заставите меня сознаться в том, чего не было.
Все это ваши выдумки.
- Может быть, я в чем-то ошибся. В таком случае скажите мне...
- Я уже сказал.
- Что?
- Все это черным по белому записал тот коротышка, что приходил с судьей.
- Вы заявили тогда, что около полуночи услышали шум...
- Раз я сказал, значит, так и было.
- Вы еще сказали, что двое мужчин - один из них в светлом дождевике -
вышли как раз в это время из-под моста Мари и направились к красной
машине...

- Так она и была красная!
- И что они прошли мимо вашей баржи...
Ван Гут даже и бровью не повел. Мегрэ поднялся с кресла и отворил дверь.
- Входите, господа!
Оказывается, тем временем Лапуэнт отправился за страховым агентом и его
другом-заикой. Он застал их втроем вместе с мадам Гийо за партией в белот, и
мужчины беспрекословно последовали за ним. Гийо был в том же светлом
дождевике, что и в понедельник вечером.
- Это те самые люди, что уехали на красной машине?
- Думаю, не одно и то же - видеть людей ночью, на плохо освещенной
набережной, или в кабинете...
- Они подходят под описание, которое вы дали.
Жеф пожал плечами, не собираясь ничего уточнять.
- Что ж, они действительно были в тот вечер на набережной Селестэн... Не
угодно ли вам, мосье Гийо, рассказать, что вы там делали?
- Мы спустились в машине к самой воде...
- На каком расстоянии от моста?
- Более, чем на сто метров.
- Внизу вы остановили машину?
- Да, мосье.
- А дальше?
- Дальше мы вышли из машины и подошли к багажнику, чтобы вынуть собаку.
- Она была тяжелая?
- Нестор весил больше, чем я: семьдесят два килограмма. В последний раз я
взвешивал его два месяца назад у мясника...
- У набережной стояла на причале баржа?
- Да.
- Итак, взяв свой груз, вы направились к мосту Мари?
Ардуэн открыл было рот, чтобы возразить, но тут, по счастью, вмешался его
друг.
- Почему вы решили, что мы направились к мосту Мари?
- Потому, что так утверждает этот человек.
- Он видел, как мы шли к мосту Мари?
- Не совсем так... Он видел, как вы шли обратно. Двое друзей
переглянулись.
- Он не мог видеть, как мы шли вдоль баржи, потому что мы бросили собаку
в воду у самой кормы. Я даже боялся, как бы мешок не зацепился за руль. И
даже подождал, чтобы убедиться, что труп унесло течением...
- Вы слышали, Жеф?
Но тот, нимало не смущаясь, заметил:
- Это все его выдумка. А у вас была своя. Другие еще чего-нибудь
навыдумывают, верно? А при чем тут я?
- Который был час, мосье Гийо? Тут уж Ардуэн не мог удовольствоваться
немой ролью и вмешался:
- По... по... почти... половина...
- Примерно половина двенадцатого, - прервал его господин Гийо. - Без
двадцати двенадцать мы уже были в кафе на улице Тюрен.
- Ваша машина красного цвета?
- Да, у меня красная машина, "Пежо-403".
- Ив номерном знаке есть две девятки?
- 7949, Л-Ф 75. Можете посмотреть технический паспорт...
- Не хотите ли, мосье ван Гут, спуститься во двор и опознать машину?
- Я хочу только одного - вернуться к жене.
- Как вы объясняете эти противоречия в показаниях?
- Объяснять - ваше дело, а не мое.
- Вы понимаете, какую вы допустили ошибку?
- Да: вытащил человека из воды.
- Но сделали вы это не по своей воле.
- Как - не по своей воле? Значит, я был вроде лунатика, когда отвязал
ялик и взял багор?
- Вы забыли об одной детали: кроме вас, еще кое-кто тоже слышал крики
бродяги... Виллемс - тот не кричал: видимо, от холодной воды его сразу же
хватил удар. С Тубибом вы были осторожнее и сначала оглушили его. Вы были
уверены, что он мертв или, во всяком случае, не справится с течением и
водоворотами... Услышав крики, вы были неприятно поражены. И вы бы не
пошевелили пальцем - пусть себе покричит, пока не отдаст богу душу, - если б
не услышали голоса речника с "Пуату". Он видел, что вы стояли на палубе
своей баржи. Тогда-то вы и сочли нужным разыграть роль спасителя!
Жеф только пожимал плечами.
- Когда я вам сказал, что вы допустили ошибку, я имел в виду не то, что
вы бросились спасать человека. Я имел в виду ту историю, что вы рассказали,
вернее, сочли нужным рассказать мне, чтобы рассеять подозрения. Вы ее
тщательно продумали...
Страховой агент и его друг, потрясенные, смотрели то на комиссара, то на
фламандца, поняв наконец, что на карту поставлена человеческая жизнь.

- В половине двенадцатого вы вовсе не чинили мотор, как пытались нас
убедить. Вы находились в таком месте, откуда видна набережная - либо в
каюте, либо где-нибудь на палубе... Иначе вы бы не заметили красной машины.
Вы видели, как бросили в воду собаку, и вспомнили об этом, когда полиция
стала расспрашивать о случившемся. Вы решили, что машину не найдут, и
заявили, будто видели двух мужчин, возвращавшихся из-под моста Мари.
- Я никому из вас не мешал говорить, верно? Они болтают что хотят, и вы
тоже болтаете что хотите...
Мегрэ снова подошел к двери.
- Мосье Гуле, прошу вас!
Лапуэнт ввел в кабинет речника с баржи "Пуату", которая все еще
разгружала песок у набережной Селестэн.
- В котором часу вы услышали крики на реке?
- Около полуночи.
- А не можете сказать точнее?
- Нет.
- Было больше половины двенадцатого?
- Наверняка. Когда все было кончено, я хочу сказать, когда тело вытащили
на берег и пришел ажан, было уже половина первого. По-моему, ажан записал
время у себя в блокноте. И, уж конечно, больше получаса не могло пройти с
той минуты, как...
- Что вы на это скажете, ван Гут?
- Я? Ничего... Он тоже рассказывает по-своему. Верно?
- И ажан рассказывает?
- Ажан тоже может выдумать.
В десять часов вечера, когда три свидетеля ушли, из кабачка "Дофин" снова
принесли поднос с бутербродами и с бутылками пива. Мегрэ вышел в соседнюю
комнату и сказал Лапуэнту:
- Теперь твоя очередь...
- Что я должен у него спрашивать?
- Что хочешь...
Такая уж у них была система. Случалось, они сменяли друг друга по
три-четыре раза в течение ночи, задавая одни и те же вопросы, но несколько в
ином разрезе, стараясь мало-помалу измотать подозреваемого.
- Алло! Соедините меня, пожалуйста, с женой. Госпожа Мегрэ еще не
ложилась.
- Не жди меня... не советую...
- Ты, кажется, устал. Трудный допрос? Она почувствовала по тону, что
настроение у него неважное.
- Он будет отпираться до конца, не давая ни малейшей зацепки. В жизни не
встречал более упрямого негодяя.
- А как Тубиб?
- Сейчас узнаю...
Он тут же позвонил в больницу и попросил к телефону ночную сиделку
хирургического отделения.
- Спит. Нет, болей нет... После обеда его смотрел профессор и заявил, что
теперь он вне опасности.
- Больной что-нибудь говорил?
- Перед сном попросил пить.
- А больше ничего не говорил?
- Ничего. Принял снотворное и закрыл глаза. Полчаса Мегрэ расхаживал по
коридору, предоставив сражаться Лапуэнту, голос которого гудел за дверью.
Затем решил вернуться к себе и, войдя в кабинет, увидел, что ван Гут снова
сидит в кресле, положив на колени огромные руки.
По лицу Лапуэнта не трудно было угадать, что он ничего не добился, тогда
как речник насмешливо посматривал на него.
- Долго будет продолжаться эта канитель? - спросил он, видя, что Мегрэ
снова уселся в кресло. - Не забудьте, что вы мне обещали вызвать консула. Я
расскажу ему обо всех ваших фокусах, и об этом напишут в бельгийских
газетах.
- Послушайте, ван Гут...
- Я слушаю вас час за часом, а вы долбите одно и то же. И этот тоже. - Он
указал на Лапуэнта. - Может, у вас за дверью стоят еще другие, которые опять
же будут меня допрашивать?
- Может быть.
- Но я отвечу им то же самое.
- В ваших показаниях много противоречивого.
- А если даже и так? Посмотрел бы я, как бы вы не противоречили себе на
моем месте!
- Вы же слышали, что утверждают свидетели.
- Свидетели говорят одно, а я говорю другое. Это еще не доказывает, что я
вру. Я всю жизнь работал. Спросите у любого речника, что он думает о ван
Гуте. Не найдете ни одного, кто плохо бы отозвался обо мне.
И Мегрэ начал все сызнова, решив, что на этот раз доведет дело до конца.
Ему вспомнился случай, когда человек, столь же неподатливый, как ван Гут,
вдруг спасовал на шестнадцатом часу допроса, в ту минуту, когда комиссар уже
собирался оставить его в покое.

Это была одна из самых изнурительных ночей в практике Мегрэ. Дважды он
уходил в соседний кабинет, а на его место садился Лапуэнт. Под конец не
осталось ни бутербродов, ни пива, и все трое походили на трех призраков,
затерянных в пустынных кабинетах Дворца Правосудия, где уборщицы уже начали
подметать коридоры.
- Вы не могли видеть, как эти двое мужчин проходили мимо вашей баржи.
- Разница между нами в том, что я был там, а вас там не было...
- Но вы же слышали их показания?
- Все что-нибудь болтают.
- Учтите, я не обвиняю вас в преднамеренном акте...
- Это что такое?
- Я не утверждаю, что вы заранее решили его убить.
- Кого? Виллемса или того человека, которого я вытащил из воды? Ведь
теперь их уже двое, верно? А завтра, может быть, окажется трое, четверо,
пятеро... Вам ничего не стоит прибавить еще кого-нибудь.
В три часа ночи измученный Мегрэ решил прекратить допрос. Теперь уж все
опротивело ему, Мегрэ, а не допрашиваемому.
- На сегодня хватит, - буркнул он, поднимаясь.
- Значит, я могу вернуться к жене?
- Пока нет...
- Вы отправите меня ночевать в тюрьму?
- Вы будете спать здесь, в одном из кабинетов, на раскладушке.
Лапуэнт увел фламандца, а Мегрэ, выйдя из Дворца Правосудия, зашагал по
пустынным улицам. Лишь возле Шатлэ ему удалось поймать такси.
Он тихонько вошел в спальню; мадам Мегрэ повернулась и сонным голосом
спросила:
- Это ты?
Будто это мог быть кто-нибудь другой.
- Который час?
- Четыре...
- Он сознался?
- Нет.
- Но ты думаешь, что это все-таки он?
- Уверен.
- И пришлось его отпустить?
- Пока еще нет.
- Хочешь, я приготовлю тебе чего-нибудь поесть?
Мегрэ не хотел есть, но, перед тем как лечь спать, залпом осушил стакан
вина. Впрочем, это не помешало ему добрых полчаса ворочаться без сна с боку
на бок. Да, надолго он запомнит этого бельгийского речника!

ГЛАВА VIII

Утром их сопровождал Торанс, так как Лапуэнту пришлось всю ночь пробыть
на Набережной Орфевр. Но сначала Мегрэ по телефону связался с больницей.
- Уверен, что со вчерашнего дня больной находится в полном сознании, -
подтвердил профессор. - Только прошу вас не утомлять его. Не забывайте, что
он перенес тяжелое потрясение и придет в нормальное состояние лишь через
несколько недель.
Втроем они зашагали по залитым солнцем набережным. Комиссар, Торанс и
между ними - ван Гут. Их можно было принять за праздных гуляк,
наслаждающихся прекрасным весенним утром.
Лицо ван Гута - он не догадался захватить бритву - заросло светлой
щетиной, блестевшей на солнце.
Они зашли в бар напротив Дворца Правосудия и выпили по чашке кофе со
сдобой. Фламандец с невозмутимым видом съел семь булочек.
Вероятно, ван Гут думал, что его ведут к мосту Мари, на место
происшествия, и очень удивился, когда они свернули в мрачный двор больницы,
а потом пошли по бесконечным больничным коридорам.
Порой ван Гут хмурился, но волнения не проявлял.
- Можно войти? - спросил Мегрэ у старшей сестры.
Та окинула любопытным взглядом его спутника и пожала плечами. Все эти
вещи были выше ее понимания, так что она и не старалась понять.
В очной ставке фламандца с Келлером Мегрэ видел свой последний шанс.
Он первым вошел в палату. Взгляды всех больных, как и накануне, тотчас
устремились на него. Широкие плечи Мегрэ заслоняли идущего следом за ним
Жефа;
шествие замыкал Торанс.
Безразлично, без всякого интереса Тубиб следил за их приближением. Даже
появление речника не произвело на него никакого впечатления.
Что же касается Жефа, то он тоже держался абсолютно спокойно - вот так
же, как и на протяжении всей ночи. Свесив руки, он равнодушно взирал на
непривычное для него зрелище больничной палаты.
Реакции, которой так ждал Мегрэ, не последовало.
- Подойдите ближе, Жеф!
- Ну что еще вам нужно от меня?
- Подойдите сюда!

- Ладно... А что дальше?
- - Вы узнаете его?
- Должно быть, этот тип тогда тонул, верно? Только в тот вечер у него
была здоровая щетина...
- И все-таки вы узнаете его?
- Вроде бы так...
- А вы, мосье Келлер?
Мегрэ затаив дыхание впился взглядом в бродягу. Тубиб тоже пристально
взглянул на комиссара и наконец, как бы решившись, медленно повернулся к
речнику.
- Вы узнаете его?
Как знать: колебался ли Келлер? Комиссар был уверен, что да. Прошла
томительная минута ожидания, затем врач из Мюлуза снова спокойно посмотрел
на Мегрэ.
- Вы узнаете его?
Комиссар едва сдерживал гнев, теперь наверняка зная, что этот человек
решил молчать. Доказательство тому - тень улыбки на лице бродяги, лукавые
искорки в зрачках.
Губы больного приоткрылись, и он тихо сказал:
- Нет.
- Это один из тех двух, что вытащили вас из Сены...
- Спасибо, - еле слышно произнес Тубиб.
- И он же - я в этом почти уверен - ударил вас по голове, а потом сбросил
в воду...
Молчание. Тубиб не дрогнул, не пошевелился; жили только его глаза.
- Вы по-прежнему его не узнаете?
Невероятно напряженная сцена: разговор велся вполголоса, меж двух рядов
коек; все больные следили за каждым их жестом, ловили каждое слово.
- Вы не хотите отвечать?
Келлер остался недвижим.
- А ведь вам известно, почему он покушался на вас!
Во взгляде больного промелькнуло любопытство. Казалось, бродяга был
удивлен, что Мегрэ удалось столько разузнать.
- Это случилось два года назад, когда вы еще ночевали под мостом Берси.
Однажды ночью... Вы меня слышите?
Тот кивнул.
- Однажды ночью, в декабре, вы невольно явились свидетелем преступления,
в котором был замешан этот человек.
Келлер, казалось, раздумывал, как ему поступить.
- Тогда он столкнул в реку, - продолжал Мегрэ, - хозяина баржи, подле
которой вы ночевали. Правда, его-то вытащили слишком поздно...
Опять молчание и полное безразличие на лице больного.
- Это правда? Увидев вас в понедельник на набережной Селестэн, убийца
испугался, что вы проболтаетесь.
Больной с трудом повернул голову и посмотрел прямо в лицо Жефу ван Гуту.
Однако в его взгляде не угадывалось ни ненависти, ни злобы - ничего,
кроме проблесков любопытства.
Мегрэ понял, что ему ничего больше не удастся вытянуть у бродяги, и,
когда сестра попросила посетителей уйти, комиссар не стал настаивать. Они
вышли.
В коридоре речник вскинул голову:
- Ну как? Здорово вы продвинулись в этом деле? Фламандец был прав: на сей
раз выиграл он.
- Я тоже, - торжествующе продолжал ван Гут, - умею выдумывать всякие
истории!
Не стерпев, Мегрэ буркнул сквозь зубы:
- Заткнись!
Пока Жеф в обществе Торанса сидел в кабинете на Набережной Орфевр, Мегрэ
провел около двух часов у судьи Данцигера. Тот позвонил помощнику прокурора
Паррену и попросил его зайти. Затем Мегрэ подробно - от начала до конца -
изложил им свою версию преступления.
Судья делал у себя в блокноте пометки карандашом и, когда Мегрэ закончил,
со вздохом произнес:
- В общем, у вас нет против него ни одной улики.
- Ни одной, - подтвердил комиссар.
- За исключением несовпадения во времени в его показаниях. Но любой
опытный адвокат отведет этот аргумент.
- Знаю.
- У вас есть надежда добиться признания?
- Никакой.
- Бродяга будет по-прежнему молчать?
- Я в этом убежден.
- Как вы думаете, почему он занял такую странную позицию?
Объяснить это было трудно. Особенно тем, кто никогда не сталкивался с
людьми, ночующими под мостами.

- Вот именно: почему? - вставил слово помощник прокурора. - Ведь он чуть
не отправился на тот свет. Мне думается, он должен был бы...
В самом деле, как иначе мог думать помощник прокурора, который жил с
семьей в Пасси*, устраивал у себя дважды в месяц приемы и заботился прежде
всего о собственной карьере и о повышении оклада.
* Пасси - один из фешенебельных районов Парижа,
Но не так думал бродяга.
Ведь существует же правосудие!
Еще бы! Но те, кто не боится спать зимой под мостами, завернувшись для
тепла в старые газеты, меньше всего думают об этом самом правосудии.
- Ну, а вы, комиссар, его понимаете? Мегрэ не решился ответить "да",
поскольку это вызвало бы недоумение.
- Видите ли... для него суд присяжных, разбирательство дела, вопросы,
приговор и тюрьма - все это не имеет существенного значения.
Что бы подумали эти двое, если бы комиссар рассказал им о стеклянном
шарике, который он вложил в руку пострадавшего? Или хотя бы о том, что
бывший доктор Келлер, чья жена живет на острове Сен-Луи, а дочь вышла замуж
за крупного фабриканта аптекарских товаров, хранит у себя в кармане, как
десятилетний мальчишка, стеклянные шарики?
- Он все еще требует встречи с консулом? Речь снова зашла о Жефе.
Взглянув на помощника прокурора, судья нерешительно заметил:
- При таком положении дела я едва ли смогу подписать ордер на его арест.
Судя по вашим словам, комиссар, если я даже и допрошу ван Гута, то это все
равно ни к чему не приведет.
Да, чего не смог добиться Мегрэ, вряд ли добьется судья!
- Что же дальше?
Что дальше? Прежде чем прийти сюда, Мегрэ уже знал, что партия проиграна.
Остается только одно: отпустить ван Гута да еще принести ему извинения, если
он потребует.
- Простите, Мегрэ, но при таких обстоятельствах...
- Я понимаю...
Предстояло пережить несколько неприятных минут. Это случалось не в первый
раз и всегда, когда он сталкивался с людьми недалекими.
- Извините, господа, - тихо произнес Мегрэ, покидая кабинет судьи.
Немного спустя комиссар повторил эти слова уже у себя в кабинете.
- Извините, мосье ван Гут! Правда, я приношу извинения только формально.
Знайте: своего мнения я не изменил. Я по-прежнему убежден, что это вы убили
своего хозяина, Луи Виллемса, и сделали все возможное, чтобы избавиться от
бродяги, который мог оказаться нежелательным свидетелем. А теперь можете
вернуться на свою баржу к жене и ребенку. Прощайте, мосье ван Гут!
Вопреки ожиданиям, речник не возмутился, а только с некоторым удивлением
поглядел на комиссара и, уже стоя на пороге, протянул ему длинную руку,
проворчав:
- Всякий может ошибиться, верно?
Мегрэ сделал вид, что не заметил протянутой руки, и пять минут спустя с
головой погрузился в текущие дела.
В последующие недели полиция произвела нелегкую работу, проверив все
обстоятельства дела как в районе набережной Берси, так и у моста Мари.
Допросили множество людей. Бельгийская полиция прислала запрошенный
материал, который подкололи к остальным материалам расследования.
Что же касается комиссара, то в течение трех месяцев его часто видели у
причала на набережной Селестэн. Сунув руки в карманы, с трубкой в зубах, он,
словно бездельник, прохаживался мимо моста Мари. Тубиб выписался из больницы
и снова вернулся в свое убежище под сводом моста. Вещи ему возвратили.
Иногда Мегрэ как бы случайно останавливался возле бродяги. Разговор их
бывал недолог:
- Живем?
- Живем!
- Рана вас больше не беспокоит?
- Временами немного кружится голова... Они избегали говорить о
случившемся, но Келлер прекрасно понимал, зачем приходит сюда комиссар. И
Мегрэ тоже знал, что тот все понимает. Это превратилось уже в своеобразную
игру. Невинную игру, которая длилась до наступления летней жары.
Однажды утром комиссар остановился перед бродягой, который жевал краюху
хлеба, запивая ее красным вином.
- Живем?
- Живем!
Быть может, Франсуа Келлер решил, что его собеседник достаточно ждал?
Посмотрев на стоявшую на приколе бельгийскую баржу, очень похожую на
"Зваарте Зваан", он заметил:
- Хорошо живется этим людям. И, указав на двух белокурых детей, игравших
на палубе, добавил:
- В особенности малышам...
Мегрэ внимательно посмотрел ему в глаза, инстинктивно чувствуя: сейчас за
этим что-то последует.

- Но жизнь никому не дается легко, - продолжал бродяга.
- Так же, как и смерть...
- И судить никому не дано. Они поняли друг друга.
- Спасибо, - прошептал комиссар. Наконец-то он узнал то, что хотел
узнать.
- Не за что. Я же ничего не сказал. - И, подражая фламандцу, Тубиб
добавил: - Верно?
Он и вправду ничего не сказал. Он отказывался судить. Он не пожелал
давать свидетельских показаний.
Тем не менее за завтраком Мегрэ не удержался и как бы мимоходом спросил
жену:
- Ты помнишь историю с баржей и бродягой?
- Конечно. Есть что-нибудь новое?
- Я тогда не ошибся...
- Значит, ты его арестовал?
Он отрицательно покачал головой.
Жизнь никому не дается легко, - сказал Келлер комиссару Мегрэ.
- Нет! Пока фламандец не допустит какого-либо промаха - а это вряд ли
случится, - его не арестуешь.
- Тубиб что-нибудь сказал?
- В известном смысле - да...
Больше взглядом, чем словами. Они поняли друг друга, и Мегрэ улыбнулся,
вспоминая то удивительное сообщничество, которое на мгновение возникло между
ними под мостом Мари.
ЖОРЖ СИМЕНОН
ПЕРВОЕ ДЕЛО МЕГРЭ
(1913)
OCR - Красно

Глава 1 ПОКАЗАНИЯ ФЛЕЙТИСТА

Низкий черный барьер разделял комнату пополам. В той половине, которая
предназначалась для публики, у выбеленной стены, сплошь оклеенной служебными
объявлениями и плакатами, стояла только черная скамья без спинки. Другую
половину комнаты занимали столы с чернильницами, полки, забитые толстенными
справочниками, тоже черными, так что все здесь было черное и белое. Но
главной достопримечательностью комнаты была печка, красовавшаяся на листе
железа, - чугунная печка из тех, что в наши дни можно встретить разве только
на вокзале какого-нибудь захолустного городка. Труба печки сначала круто
поднималась вверх, к самому потолку, а потом, изогнувшись, тянулась через
всю комнату и исчезала в стене.
Лек„р, полицейский агент с детским лицом, чуть розовым и припухлым, сидел
в расстегнутом мундире и пытался вздремнуть, положив голову на согнутую в
локте руку. Стенные часы в черном футляре показывали двадцать пять минут
первого. Время от времени единственный газовый рожок, освещавший комнату,
тихо покашливал. Сухо потрескивали дрова в печке.
Тишину ночи все реже и реже нарушали возгласы подгулявших прохожих,
разухабистая песня какого-нибудь пьянчуги или стук колес фиакра, с грохотом
катившегося по крутой улице.
Секретарь комиссариата квартала Сен-Жорж сидел в левом углу комнаты и,
низко склонившись над столом и шевеля губами, словно школьник, читал только
что вышедшую брошюру: ".Курс описательных признаков (словесный портрет) для
офицеров и инспекторов полиции".
На форзаце книги чья-то рука аккуратно вывела лиловыми чернилами: "Ж.
Мегрэ".
Трижды за ночь молодой секретарь комиссариата Жюль Мегрэ поднимался со
своего места, чтобы помешать дрова в печке. Воспоминания об этой печке он
пронесет через всю свою жизнь: почти такая же будет стоять у него на
Набережной Орфевр, а позднее, когда центральное отопление будет проведено во
все помещения Сыскной полиции, Мегрэ - уже дивизионный комиссар и начальник
оперативной группы - добьется разрешения сохранить такую печку в своем
кабинете.
Итак, наступило 15 апреля 1913 года. Сыскная полиция называлась тогда еще
Сюртэ*. В то утро некий коронованный иностранец прибыл на вокзал Лонгшан,
где был встречен торжественно президентом Республики. Кортеж, эскортируемый
частями национальной гвардии в парадной форме, медленно двигался по авеню Дю
Буа и по Елисейским Полям.
* Сюртэ - служба безопасности.
В тот же день в Онере состоялся торжественный вечер, и только к ночи стих
гул народных гуляний и погасли огни фейерверков.
Полиция просто с ног сбилась. Несмотря на меры предосторожности, несмотря
на заранее произведенные аресты и на договоренность с некоторыми лицами
сомнительной репутации, можно было в любой момент опасаться какой-нибудь
выходки со стороны анархистов:
гого и гляди, по маршруту следования высокого гостя могла взорваться
бомба.

Мегрэ и полицейский агент Лекер коротали ночь в комиссариате полиции
квартала Сен-Жорж, на тихой и спокойной улице Ля Рошфуко.
Ровно в час двадцать пять минут оба одновременно подняли головы, заслышав
торопливые шаги на тротуаре. Дверь распахнулась. Запыхавшийся молодой
человек, щурясь, осмотрелся, ослепленный светом газового рожка.
- Господин комиссар? - спросил он, с трудом переведя дыхание.
- Я его секретарь, - ответил Мегрэ, не поднимаясь с места.
Он и не подозревал, что в этот момент началось его первое самостоятельное
дело.

---

Молодой человек оказался хилым блондином с голубыми глазами и нездоровым
румянцем на щеках. Поверх черного костюма на нем был прорезиненный плащ, в
одной руке он держал котелок, другую то и дело прикладывал к распухшему
носу.
- На вас напали бандиты?
- Нет. Я пытался помочь женщине, которая звала на помощь.
- На улице?
- В особняке на улице Шапталь. Вы должны немедленно отправиться туда!..
Они выставили меня за дверь.
- Кто?
- Какой-то верзила... Не то дворецкий, не то консьерж.
- А не лучше ли рассказать все сначала? Что вы делали на улице Шапталь?
- Я возвращался с работы. Меня зовут Жюстец Минар. Я второй флейтист в
оркестре Лямурэ, а по вечерам играю в ресторанчике "Клиши". Живу на улице
Ангиен, как раз напротив "Пти Паризьен". Я шел, как обычно, сначала по улице
Баллю, а потом по Шапталь.
Мегрэ добросовестно и подробно записывал все показания тщедушного
блондина.
- Когда я был уже на середине улицы, почти всегда безлюдной в этот час, я
заметил автомобиль. Это был "дион-бутон", мотор его работал, хотя он стоял
на месте. В нем сидел мужчина в сером кожаном пальто, большие темные очки
скрывали часть его лица. Когда я поравнялся с ним, на третьем этаже особняка
распахнулось окно.
- Вы запомнили номер дома?
- Да. Семнадцать-бис. Это, как я уже сказал, особняк с большим подъездом.
Нигде не было света. Только второе окно, если считать слева, было освещено -
то самое, которое открылось. Я поднял голову и увидел силуэт женщины,
которая выглянула в окно и закричала: "На помощь!.."
- Вы что-нибудь предприняли?
- Погодите... Кто-то, по-видимому, оттащил ее назад. И в тот же миг
раздался выстрел. Я обернулся к автомобилю, мимо которого только что прошел,
но он резко взял с места и умчался.
- Вы уверены, что это был выстрел, а не треск мотора?
- Уверен... Тогда я подошел к двери и позвонил.
- Вы были один?
- Да.
- У вас было оружие?
- Нет.
- Что же вы собирались делать?
- Но...
Вопрос сбил флейтиста с толка: он растерялся и не знал, что ответить.
Если бы не усики и редкая бородка, ему можно было бы дать не более
шестнадцати лет.
- Соседи ничего не слышали?
- Мне кажется, нет.
- Вам открыли?
- Не сразу. Я звонил по меньшей мере три раза. Потом стал стучать ногами
в дверь. В конце концов я услышал шаги, потом кто-то снял цепочку, отодвинул
засов.
В подъезде света не было, но как раз перед самым домом горел газовый
фонарь.
Час сорок семь минут...
Флейтист то и дело бросал испуганный взгляд на часы.
- Верзила в черном костюме - должно быть, дворецкий - спросил меня, что
мне угодно.
- Вы говорите, он был одет?
- Ну да!
- В брюках и при галстуке?
- Да.
- А между тем в доме было темно?
- Кроме освещенного окна на третьем этаже.
- Что вы ему сказали?
- Точно не помню. Я хотел войти в дом.
- Зачем?
- Посмотреть, что там происходит. Он заслонил собой дверь. Тогда я сказал
ему о женщине, которая звала на помощь.

- Он казался смущенным?
- Он смотрел на меня угрожающе и, не говоря ни слова, старался оттолкнуть
от дверей.
- А потом?
- Он пробурчал несколько слов. Точно я не разобрал. В общем, нечто вроде
того, что мне все приснилось, что я просто пьян. Потом в темноте вдруг
раздался голос - мне показалось, что крикнули на площадке второго этажа.
- Что именно?
- "Живее, Луи!"
- А дальше?
- Тогда он меня толкнул. А так как я сопротивлялся, ударил меня прямо в
лицо, и я очутился на тротуаре перед закрытой дверью.
- На третьем этаже по-прежнему горел свет?
- Нет.
- Автомобиль вернулся?
- Нет... Может быть, нам следовало бы пойти туда сейчас?
- Нам? Вы намерены сопровождать меня? Поразительный контраст между почти
женственной хрупкостью флейтиста и его отчаянной решимостью одновременно и
смешил, и трогал.
- Разве не мне съездили по физиономии? Так вот, я подаю жалобу.
- Ваше право.
- Мне думается, нам следовало бы тотчас же отправиться туда. Вы не
находите?
- Номер дома вы уже назвали?
- Семнадцать-бис.
Мегрэ нахмурился - этот адрес о чем-то смутно ему напоминал. Он снял с
полки толстый справочник, перелистал его, задержался на одной из фамилий и
нахмурился еще больше.
В тот вечер он был в мундире. Это был, можно сказать, первый мундир в его
жизни. За несколько дней до описываемых событий служебная записка
рекомендовала всем служащим полиции по случаю визита коронованной особы быть
в парадной форме - каждого могли в любую минуту вызвать.
Его прорезиненный плащ, купленный в магазине готового платья, был как две
капли воды похож на плащ Жюстена Минара.
- Пошли! Если меня спросят, Лекер, скажите, что я еще вернусь.
Мегрэ волновался. Фамилия, которую он отыскал в справочнике, была столь
громкой, что ему стало не по себе.
Ему было двадцать шесть лет, и он всего пять месяцев как женился. Все
четыре года, что он прослужил в полиции, ему приходилось выполнять самые
скромные обязанности, начав с дежурств на дорогах, вокзалах и в больших
магазинах. Только год назад он был назначен на должность секретаря
комиссариата квартала Сен-Жорж.
Самой уважаемой фамилией во всем квартале была, безусловно, фамилия
обитателей дома номер 17-бис по улице Шапталь.
Жандро-Бальтазар. Кафе "Бальтазар". Это имя, выведенное огромными бурыми
буквами, мелькало на всех станциях метро. Фургоны торгового дома
"Бальтазар", запряженные четверкой великолепных лошадей в роскошной сбруе,
являли собой как бы неотъемлемую часть парижского пейзажа.
Сам Мегрэ с удовольствием пил кофе "Бальтазар".
И когда он шел по авеню Дел'Опера, он никогда не пропускал случая
вдохнуть прекрасный запах жареного кофе, доносившийся из магазинов фирмы
"Бальтазар".
Ночь была светлой и холодной. На улице - ни души, ни одного фиакра. Мегрэ
в ту пору был почти такой же худощавый, как и флейтист, так что, когда они
шли вверх по улице, их можно было смело принять за двух подростков.
- Надеюсь, вы были трезвы?
- Я никогда не пью. Врач запретил.
- Вы уверены, что видели, как открылось окно?
- Абсолютно уверен.
Это была первая самостоятельная вылазка Мегрэ. До сих пор он только
сопровождал в нескольких поли.цейских облавах своего начальника, господина
Ле Бре, самого светского из всех полицейских комиссаров Парижа.
Улица Шапталь была так же безлюдна, как и улица Ла Рошфуко. В окнах
особняка Жандро-Бальтазар, одного из самых красивых зданий квартала, света
не было.
- Вы сказали, что у дома остановился автомобиль?
- Не совсем у дома. Чуть выше.
Мегрэ, голова которого была набита только что прочитанными теориями
доказательств, зажег восковую спичку и склонился над брусчатой мостовой.
- Видите! - торжествующе воскликнул музыкант, указывая на большое
маслянистое темное пятно.
- Пошли. Хотя не очень-то я уверен, что поступаю правильно, разрешая вам
идти со мной.
- Но ведь меня же стукнули кулаком по физиономии.
И все-таки на душе у Мегрэ было тревожно. Поднимая руку к звонку, он
почувствовал, как сжалось сердце. Он сам себе задавал вопрос, на какую
статью закона он может сослаться. Ордера у него не было. Кроме того, сейчас
ночь. Мог ли он объяснить мотивы своего вторжения, если единственным
доказательством преступления являлся распухший нос флейтиста?

Как и флейтисту, ему пришлось позвонить три раза подряд. Потом голос за
дверью спросил:
- В чем дело?
- Полиция! - неуверенно заявил Мегрэ.
- Минуточку. Только схожу за ключом.
Что-то щелкнуло. В особняке зажегся свет. Затем прошло еще несколько
долгих минут ожидания.
- Это он, - подтвердил музыкант, тотчас же узнав голос говорившего.
Наконец загремела цепочка, заскрипел засов, показалась заспанная
физиономия, и взгляд, мельком скользнувший по Мегрэ, остановился на Жюстене
Минаре.
- Все-таки вы его задержали! - сказал мужчина. - Вероятно, он еще
где-нибудь выкинул тот же фортель?
- Разрешите войти?
- Если вы считаете это необходимым. Попрошу вас не шуметь, чтобы не
разбудить весь дом. Пройдемте сюда.
Слева над тремя мраморными ступеньками поблескивала двухстворчатая
застекленная дверь, выходившая в холл с колоннами. Впервые в жизни Мегрэ
попал в дом, роскошь и величавость которого напоминали резиденцию по меньшей
мере министра.
- Вас зовут Луи?
- Откуда вы знаете?
Луи открыл дверь не в салон, а в комнату для слуг. Он был полуодет.
Наспех натянутые брюки и белая ночная сорочка с красной вышивкой на
воротнике создавали впечатление, будто он только что встал с постели.
- Мосье Жандро-Бальтазар дома?
- Который из них, простите? Отец или сын?
- Отец.
- Мосье Фелисьен еще не возвращался. А мосье Ришар, его сын, должно быть,
давно спит. Прошло не более получаса, как этот пьяница...
Луи был рослый, плечистый мужчина. Он выглядел лет на пятьдесят.
Подбородок его был выбрит до синевы, над глазами с очень темными зрачками
нависли невероятно густые пышные брови.
Мегрэ судорожно глотнул воздух. Испытывая чувство человека, которому
предстоит броситься в ледяную воду, он произнес:
- Я хотел бы поговорить с мосье Ришаром.
- Прикажете разбудить его?
- Вот именно.
- Предъявите, пожалуйста, документы.
Мегрэ протянул свое удостоверение.
- Давно вы работаете в нашем квартале?
- Десять месяцев.
- Вы прикреплены к комиссариату Сен-Жорж?
- Совершенно верно.
- Значит, вы знаете мосье Ле Брэ?
- Это мой начальник.
Тогда Луи произнес с напускным безразличием, за которым слышалась плохо
скрытая угроза:
- Я тоже его знаю. Я имею честь прислуживать ему, когда он приходит сюда
завтракать или обедать. - Он выждал несколько секунд, глядя в сторону. - Вы
все еще настаиваете на том, чтобы я разбудил мосье Ришара?
- Да.
- У вас имеется ордер?
- Нет.
- Прекрасно. Соблаговолите обождать. Прежде чем удалиться, дворецкий
демонстративно достал из стенного шкафа крахмальную манишку, воротник,
черный галстук. Потом надел висевший здесь же сюртук. В комнате стоял только
один стул. Ни Жюстен Минар, ни Мегрэ не сели. Вокруг царила тишина. Дом был
погружен во мрак. Все выглядело как-то необычайно торжественно и
внушительно.
Дважды Мегрэ вынимал часы из жилетного кармана. Прошло двадцать минут,
прежде чем Луи появился вновь, по-прежнему холодно официальный.
- Прошу вас следовать за мной... Минар хотел было идти вслед за Мегрэ, но
дворецкий обернулся к нему:
- Не вас. Если только вы тоже не имеете отношения к полиции...
Какое-то странное чувство овладело Мегрэ. Ему казалось предательством
оставить здесь одного этого жалкого флейтиста. Комната для слуг,
облицованная темным деревом, на какой-то миг представилась ему темницей, и
он без труда вообразил, как верзила дворецкий с синим подбородком
возвращается сюда, чтобы наброситься на свою жертву.
Следуя за Луи, он прошел через холл с колоннами и поднялся по лестнице,
покрытой темно-красной ковровой дорожкой.
Вдоль лестницы горело несколько ламп, тускло освещая ступеньки и стену.
Дверь, выходившая на площадку второго этажа, была открыта. В двери стоял
человек в халате.

- Вы желаете говорить со мной? Входите, пожалуйста... Оставьте нас одних,
Луи.
Комнага служила одновременно и гостиной и кабинетом. Стены были обтянуты
кожей, пахло сигарами и духами, не знакомыми Мегрэ. Приоткрытая дверь вела в
спальню, где виднелась разобранная кровать.
Ришар Жандро-Бальтазар запахнул халат, накинутый на пижаму. На ногах у
него были сафьяновые туфли.
Ему было, вероятно, лет тридцать. Лицо его под шапкой черных волос
казалось бы заурядным, если бы не кривой нос.
- Луи сказал мне, что вы из комиссариата нашего квартала. Не так ли?
Он открыл украшенную резьбой коробку с сигарета" ми и придвинул ее
посетителю. Мегрэ поблагодарил и отказался.
- Вы не курите?
- Только трубку.
- Тогда я не предлагаю вам закурить, потому что не выношу запаха
трубочного табака. Полагаю, что, прежде чем прийти сюда, вы позвонили моему
другу Ле Брэ?
- Нет.
- Ах вот как! Прошу простить, если я недостаточно осведомлен относительно
порядков в полиции. Ле Брэ часто бывает в этом доме, однако хочу вас сразу
же предупредить, не в качестве комиссара полиции. Впрочем, он так мало
походит на полицейского! Это действительно очень порядочный человек, и у
него очаровательная жена. Но перейдем к делу. Который час?
Он сделал вид, что ищет часы, и Мегрэ вытащил из кармана свою серебряную
луковицу.
- Двадцать пять минут второго.
- Светать в это время года начинает, кажется, часов в пять, не правда ли?
Я прекрасно знаю это, ибо мне довольно часто случается выезжать верхом в
Булонский лес как раз в это время... Мне казалось, что жилища граждан
неприкосновенны с заката и до рассвета.
- Совершенно верно, но...
Он оборвал Мегрэ на полуслове.
- Заметьте, я упомянул об этом только для того, чтобы и вы не забывали о
существующих законах. Вы молоды и, по-видимому, еще малоопытны. Вам повезло,
однако, что вы попали к другу вашего шефа. Смею думать, что вас сюда привели
лишь самые добрые намерения. Луи успел мне вкратце рассказать о происшедшем.
Очевидно, субъект, которого он вышвырнул за дверь, весьма опасный тип? Но
даже в этом случае, друг мои, не считаете ли вы, что вам следовало подождать
до утра? Присаживайтесь, прошу вас.
Сам же он ходил взад-вперед по комнате, дымя египетской сигаретой с
позолоченным мундштуком.
- А теперь, после того как я преподал вам этот маленький урок, который вы
заслужили, скажите мне, что вас интересует?
- Кто занимает комнату этажом выше?
- Простите?
- Знаю, вы не обязаны отвечать мне, во всяком случае в данный момент.
- Обязан? - повторил Ришар с изумлением.
У Мегрэ покраснели кончики ушей, но он продолжал:
- Этой ночью в комнате над вами кто-то стрелял.
- Простите... Простите... Вы, надеюсь, в своем уме?.. Хочу сказать, что
народные гулянья - это, конечно, повод, но не слишком ли много вы выпили?
На лестнице послышались шаги. Дверь была открыта, и Мегрэ, обернувшись,
увидел смутно вырисовавшийся силуэт, словно сошедший с обложки модного
журнала. Человек был одет во фрак, пелерину и цилиндр. Он был худ и стар, и
его тонкие усы с загнутыми вверх концами были нафабрены.
Не решаясь войти, удивленный, а может быть, испуганный, он остановился на
пороге.
- Войдите, отец. Полагаю, что вы от души посмеетесь. Мосье, которого вы
видите здесь, служит у нашего друга Ле Брэ...
Удивительное дело, Фелисьен Жандро-Бальтазар-отец вроде бы и не был пьян,
а между тем выглядел как-то странно и держался весьма неуверенно.
- Вы видели Луи? - продолжал сын.
- Он внизу с кем-то...
- Совершенно верно. Какой-то пьяница - если только это не сумасшедший,
вырвавшийся из Вильжуиф, - незадолго до вашего прихода чуть не выломал
дверь. Луи стоило огромных трудов помешать этому пьянчуге вломиться в дом. А
теперь мосье...
Он подождал, вопросительно глядя на Мегрэ.
- Мегрэ.
- ...мосье Мегрэ, секретарь нашего друга Ле Эрэ, здесь у нас для того,
чтобы спросить меня... Так что же вас интересует.
- Кто живет в комнате над вами, второй от угла?
Мегрэ показалось, что отцу не по себе и что волнение его вызвано
какими-то необычными обстоятельствами. Как только старик вошел в комнату, он
бросил на сына взгляд, полный страха и покорности. Он не осмеливался и рта
открыть. Казалось, он ждет разрешения Ришара.

- Моя сестра, - сказал наконец последний. - ето все?
- Она сейчас здесь?
Мегрэ обратился не к сыну, а к отцу. Но и на этот раз ответил сын.
- Нет. Она в Ансевале.
- Простите? Не понял.
- В нашем замке, замке Ансеваль, около Пуи-сюр-Луар, в департаменте
Ньевр.
- Так что комната ее пуста?
- Имею все основания так полагать. - И иронически добавил: - Быть может,
вы хотите в этом удостовериться? Пожалуйста, я вас провожу. О, завтра я
смогу поздравить нашего друга Ле Брэ с необычайным усердием его подчиненных.
Прошу вас, следуйте за мной.
К величайшему удивлению Мегрэ, отец тоже робко поплелся за ними.
- Вот комната, о которой вы говорили. Как удачно, что она не заперта.
Он повернул выключатель. Мебель в спальне была из белого лакированного
дерева, стены обтянуты голубым шелком. Боковая дверь вела в будуар, где
царил идеальнейший порядок - каждая вещица, казалось, лежит на своем месте.
Старый Жандро-Бальтазар-отец был одет во фрак, пелерину и цилиндр.
- Убедительно прошу все осмотреть. Сестра будет в восторге, когда узнает,
что полиция рылась в ее вещах.
Не давая сбить себя с толку, Мегрэ направился к окну. Тяжелые шелковые
шторы были темнее шелковых обоев. Раздвинув шторы, он обнаружил за ними
тюлевые занавески для смягчения дневного света и заметил, что один край
занавески прихвачен оконной рамой.
- Никто не входил сюда сегодня вечером?
- Может быть, одна из горничных...
- У вас их несколько?
- Конечно! - саркастически ответил Ришар. - Их две, Жермен и Мари. Есть
еще жена Луи, наша кухарка, есть еще прачка, но она замужем, приходит утром
и уходит вечером.
Фелисьен Жандро-отец поочередно глядел то на одного, то на другого.
- В чем дело? - спросил он наконец.
- Право, не знаю. Спросите у мосье Мегрэ.
- Человек, проходивший мимо вашего дома примерно в половине второго,
слышал, как вдруг распахнулось окно в этой комнате. Он поднял голову и
увидел обезумевшую женщину, звавшую на помощь.
Мегрэ заметил, что рука отца сильнее сжала золотой набалдашник трости.
- А дальше что? - спросил Ришар.
- Женщину оттащили от окна, и в тот самый миг раздался выстрел.
- Ах вот как?
Жандро-младший, будто заинтересовавшись, посмотрел вокруг, делая вид, что
ищет след пули в шелке, которым были обтянуты стены.
- Вы знаете, что меня особенно удивляет, мосье Мегрэ... Простите, я не
перепутал вашу фамилию? Мегрэ, не так ли?.. Меня удивляет, что, подозревая
нас в столь тяжком преступлении, вы не приняли элементарных мер
предосторожности и не предупредили своего начальника. Думается, вы несколько
легкомысленно поступили, примчавшись сразу сюда. Знаете ли вы хоть
что-нибудь об этом прохожем, обладающем столь богатой фантазией?
- А он, между прочим, внизу.
- Мне необычайно приятно, что он находится под моей кровлей. Итак, не
только вы сами вломились сюда среди ночи, пренебрегая законами, охраняющими
свободу граждан, но еще и привели с собой подозрительного субъекта. Так, во
всяком случае, кажется мне. Тем не менее, поскольку вы уже здесь и поскольку
вам безусловно придется завтра доложить обо всем подробно нашему другу Ле
Брэ, я прошу вас приступить к необходимым формальностям. Полагаю, вы хотели
бы убедиться, что постелью моей сестры сегодня ночью никто не пользовался?
Он сорвал с кровати шелковое покрывало, под которым оказались простыни
без единой складки и безупречно чистая подушка.
- Ищите же, прошу вас. Обшарьте все углы. У вас, конечно, есть лупа?
- В этом нет необходимости.
- Прошу прощения. За исключением Ле Брэ я имею честь быть знакомым с
полицией только по романам... Вы говорите, стреляли? Как знать, может,
где-нибудь здесь спрятан труп? Пойдемте. Поищем вместе! Посмотрим в стенном
шкафу. Всякое бывает!
Он распахнул створки, и Мегрэ увидел множество платьев, аккуратно
развешанных на вешалках.
- Теперь прошу вас сюда. Это обувь Лиз. Она, как видите, помешана на
обуви. Перейдем к ней в будуар. Войдя в роль, он все больше и больше
возбуждался.
- Эта дверь?.. Она забита со дня смерти нашей матери. Мы попадем туда
через коридор. Идемте. Да нет же! Прошу вас...
Целых полчаса длился этот кошмар. Мегрэ не оставалось ничего другого, как
повиноваться - Ришар говорил тоном приказа. А присутствие следовавшего за
ними по пятам старика Жандро-Бальтазара, с цилиндром на голове, с пелериной
на плечах и с палкой с золотым набалдашником в руках, придавало их блужданию
по особняку какой-то привкус комедии ужасов.

- Нет, нет. Еще не время уходить. Не забывайте, над нами есть еще
мансарда, где спят слуги.
Лампочки без абажуров освещали покатый потолок. Ришар постучал в дверь.
- Откройте, Жермен. Вы в сорочке? Не имеет значения. Пустяки, открывайте.
Это полиция.
Пышная девица с заспанными глазами появилась в дверях. Смятая постель, на
туалетном столике гребень с приставшими к нему волосами.
- Вы слышали выстрел?
- Что?!
- В котором часу вы легли?
- Я поднялась к себе в десять.
- И вы ничего не слышали? Все вопросы задавал Ришар.
- Пошли дальше!.. Откройте, Мари... Ничего страшного, моя милая...
Девчушка лет шестнадцати в накинутом поверх сорочки зеленом пальто
дрожала всем телом.
- Вы слышали выстрел?
Она смотрела на Ришара и Мегрэ с нескрываемым ужасом.
- Давно вы легли?
- Точно не помню.
- Вы слышали что-нибудь?
- Нет! Почему вы спрашиваете? Что-нибудь случилось?
- У вас есть вопросы, мосье Мегрэ?
- Я хотел бы спросить, откуда она родом?
- Откуда вы, Мари?
- Из Ансеваля.
- А Жермен?
- Тоже из Ансеваля.
- А Луи?
- Из Ансеваля, мосье Мегрэ, - ответил Ришар, не скрывая издевки. -
По-видимому, вам неизвестно, что владельцы замков обычно привозят слуг из
своих поместий.
- А следующая дверь чья?
- Комната мадам Луи.
- Ее муж тоже там спит?
- Он спит внизу, в швейцарской.
Госпожа Луи довольно долго не открывала. Это была маленькая, чернявая,
очень толстая женщина с недоверчивым взглядом.
- Скоро вы прекратите всю эту кутерьму? Где Луи?
- Внизу. Скажите, вы слышали выстрел?
Она почти выставила их за дверь, довольно громко выражая свое возмущение.
А Ришар все продолжал открывать дверь за дверью - пустые комнаты, кладовки,
чуланы.
Мегрэ заставили даже посетить чердак. Оттуда ему пришлось спуститься вниз
и осмотреть апартаменты отца и сына.
- Теперь гостиные. Нет, нет, обязательно. Я настаиваю на этом!
Ришар включил свет, и большая хрустальная люстра засверкала, издавая
мелодичный звон.
- Прошу вас. Никаких трупов? Раненых тоже нет? Вы все осмотрели? Не
хотите ли спуститься в погреб? Заметьте, сейчас три часа пятнадцать минут.
Он открыл дверь в комнату для слуг. Жюстен Минар сидел на стуле, а
недалеко от него, в углу, неподвижно стоял Луи, - казалось, он стережет
вора.
- Это и есть тот самый молодой человек, который слышал выстрел? Счастлив,
что имею возможность видеть столь необыкновенную личность. Полагаю, мосье
Мегрэ, что теперь я имею все основания принести жалобу по поводу
клеветнического обвинения и попытки нарушить неприкосновенность жилища.
- Ваше право.
- Доброй ночи... Луи, проводите этих господ.
Старик Жандро открыл было рот, но ничего не сказал. Что касается Мегрэ,
то ему все же удалось выдавить из себя:
- Благодарю вас.
Луи проводил их к выходу и захлопнул за ними тяжелую дверь.
Встревоженные, сбитые с толку, они оказались на тротуаре по левую сторону
улицы Шапталь. Мегрэ машинально повернулся к маслянистому пятну на брусчатой
мостовой, словно это вещественное доказательство могло его поддержать, одним
своим видом подкрепляя его подозрения.
- Клянусь, я не взял в рот ни глотка.
- Верю.
- И я не сумасшедший.
- Безусловно...
- Вы думаете, эта история может вам повредить? Кое-что я ведь слышал...
Так Мегрэ обновил этой ночью свой первый мундир, который немного жал ему
под мышками.

Глава II РИШАР ЛГАЛ

Без десяти девять утра улыбающаяся, свежая, распространяющая запах
хорошего мыла госпожа Мегрэ раздвинула шторы в комнате, впустив в нее поток
веселого ласкового солнечного света. Она совсем недавно вышла замуж и не
успела еще привыкнуть к виду этого спящего мужчины, с рыжеватыми усами, с
широким лбом, собиравшимся складками, когда на него садилась муха, с густыми
волосами, подстриженными ежиком. Она засмеялась. Она всегда смеялась, когда
по утрам подходила к его постели с чашкой кофе в руках, а он смотрел на нее
затуманенными сном, детскими, как ей казалось, глазами.

Госпожа Мегрэ была кругленькой, пышущей здоровьем молодой женщиной -
такие часто встречаются в кондитерских или за мраморными прилавками
молочных. Она и не думала скучать в те дни, когда Мегрэ оставлял ее одну в
их квартире на бульваре Ришар-Ленуар.
- О чем ты думаешь, Жюль?
В ту пору она еще не звала его Мегрэ, но уже и тогда питала к нему
чувство глубочайшего уважения. Точно такое же чувство испытывала она к
своему отцу и, несомненно, перенесла бы его на сына, если бы он у нее
появился.
- Я думаю...
И он наизусть прочел ей текст, который вспомнил в тот момент, когда
открыл глаза после недолгого двухчасового сна.
Это были выдержки из правил внутреннего распорядка полиции:
"Незыблемое правило служащих Сыскной полиции - все свое время отдавать
службе".
"Всякое начатое следствие или наблюдение должно быть проведено в
кратчайший срок, и в эти часы или дни служащему не может быть гарантирован
отдых".
Он ушел из комиссариата в шесть часов утра, когда заместитель секретаря
Альбер Люс заступил на дежурство. На улице было так свежо и парижские улицы
источали такое благоухание, что ему невольно захотелось пройтись пешком, и
он сделал круг, пройдя через Центральный рынок, чтобы насладиться запахом
весенних овощей и фруктов.
Не один Мегрэ не спал в эту ночь. Визит коронованной особы был рассчитан
лишь на три дня, но полиция сбилась с ног, вот уже добрых три недели следя
за порядком. Особенно доставалось тем, что работали на вокзалах и в
гостиницах, наблюдая за иностранцами.
Полицейские отделения "одалживали" друг другу людей, комиссариаты тоже.
Часы прогулок и поездок короля, заранее выверенные с точностью до минуты, в
квартале Сен-Жорж предусмотрены не были, и все незанятые служащие были
отправлены в комиссариат квартала Оперы.
Не только анархисты не давали полиции спать. Были просто сумасшедшие,
которых такие торжественные церемонии неизбежно выводят из равновесия, были
карманники и прочий сброд, готовый обвести вокруг пальца незадачливых
провинциалов, привлеченных в Париж блеском фейерверков.
- Этот кофе от "Бальтазара"? - спросил Мегрэ жену.
- Почему ты спрашиваешь? Он тебе не нравится?
- Просто хочу знать, почему ты выбрала именно этот кофе. Он более
ароматен?
- Ты сам знаешь, какой у него аромат, и потом, ведь есть еще и
картинки...
Он совсем забыл про альбом, в который она тщательно вклеивала картинки,
спрятанные под крышкой каждой коробки. На картинках были изображены
различные цветы - от лютика до орхидеи.
- Если собрать три полные серии, можно получить ореховую спальню.
Мегрэ принял душ - тогда в их квартире еще не было ванны. Потом съел суп
- он всегда ел суп по утрам У себя в деревне и сохранил эту привычку в
городе.
- Ты не знаешь, когда вернешься? Он повторил, улыбаясь:
- "...в эти часы или дни служащему не может быть гарантирован отдых".
Госпожа Мегрэ это правило знала наизусть. Смеясь, она надела шляпу и
взяла мужа под руку. Она любила провожать его, словно ребенка в школу, но до
самого комиссариата не доходила - он смущался, как школьник, встречая
кого-либо из коллег.
Как только часы показывали десять, на улице Ла Рошфуко останавливался
кабриолет комиссара, лошадь звонко била копытом по мостовой, а кучер
принимал вожжи от хозяина. Максим Ле Брэ был, вероятно, единственным
комиссаром полиции в Париже, который имел свой собственный выезд и жил в
Монсо, в одном из новых домов на бульваре Курсель.
До работы он успевал посетить клуб, пофехтовать, поплавать в бассейне и
побывать у массажиста.
Рапорт Мегрэ лежал у него на столе, и Мегрэ со смутной тревогой думал о
том, какую реакцию вызовет его донесение у начальника. Он работал над
рапортом со всей добросовестностью, стараясь использовать все теоретические
познания, которые были еще так свежи в его памяти.
После событий беспокойной ночи, когда Жюстен Ми-нар возвращался с улицы
Шапталь вместе с Мегрэ, они остановились у дверей дома, в котором жил Мегрэ.
- Вы женаты? - спросил Мегрэ.
- Да.
- Ваша жена, наверно, волнуется?
- Какое это имеет значение!..
И Жюстен зашел к Мегрэ. Последний записал все показания флейтиста и дал
ему подписать протокол. Но тот все не уходил.
- Жена устроит вам скандал... Жюстен повторил с мягким упорством:
- Какое это имеет значение!..

Почему Мегрэ думал об этом сейчас? Ему с трудом удалось выпроводить
Жюстена почти на рассвете. Уходя, флейтист с какой-то робостью, смешанной с
настойчивостью, спросил у него:
- Вы позволите мне прийти повидать вас?
Он подал жалобу на дворецкого Луи, решительно требуя вмешательства
полиции.
Все бумаги были в полном порядке, они лежали на столе у комиссара поверх
ежедневных, менее важных донесений.
Никто и никогда не видел, как появлялся Максим Ле Брэ, - он всегда шел
коридором и сразу же проходил в свой кабинет, - но все слышали его шаги. И
на этот раз у Мегрэ екнуло сердце.
Вся скамья уже была занята посетителями - главным образом бедняками и
оборванцами. Он по очереди вызывал каждого из них, выдавал им справки о
месте жительства или нуждаемости, регистрировал потерянные вещи или находки,
отправлял в камеру задержанных на бульварах нищих или торговцев запрещенными
товарами.
Прямо под часами в черном футляре поблескивал колпак электрического
звонка, и когда раздастся звонок...
Он рассчитал, что чтение его доклада и жалобы Минара должно занять
приблизительно минут двенадцать. Прошло двадцать минут, а его все еще не
вызывали. Наконец легкий щелчок звонка дал ему знать, что начальник просит
соединить его с кем-то по телефону.
Кабинет Ле Брэ от зала комиссариата отделяла обитая войлоком дверь,
заглушавшая даже самые громкие голоса.
Быть может, Ле Брэ уже связался по телефону с Ришаром Жандро, гостем
которого он был столь часто.
Вдруг дверь приоткрылась без звонка:
- Мегрэ!
Доброе предзнаменование? Или плохое?..
- Войдите, голубчик.
Прежде чем усесться за письменный стол, комиссар, попыхивая сигарой,
несколько раз обошел кабинет.
Наконец, задумчиво положив руку на папку с делами и словно подыскивая
слова, он сказал:
- Я прочел вашу бумажку.
- Да, господин комиссар.
- Вы сделали то, что полагали своим долгом сделать. Ваш рапорт составлен
очень подробно, очень точно.
- Благодарю, господин комиссар.
- В нем даже я упомянут.
Он жестом остановил Мегрэ, попытавшегося было открыть рот.
- Я вас ни в чем не упрекаю, напротив.
- Я старался как можно точнее записать все сказанное и виденное.
- Да, ведь вы получили возможность осмотреть весь дом.
- Меня водили из комнаты в комнату.
- Значит, вы убедились, что ничего подозрительного нет.
- В комнате, указанной Жюстеном Минаром, тюлевая занавеска была зажата
оконными створками, словно кто-то наспех захлопнул их.
- Это могло произойти когда угодно, верно же? Нет никаких доказательств,
что занавеска не находилась в таком состоянии уже несколько дней кряду.
- Отец, мосье Фелисьен Жандро-Бальтазар, был крайне удивлен, застав меня
в своем доме.
- Вы написали "испуган".
- Таково мое впечатление.
- Я знаком с Жандро - мы с ним несколько раз в неделю встречаемся в
клубе.
- Да, господин комиссар.
Комиссара, красивого, породистого мужчину, можно было встретить на всех
светских раутах, так как он был женат на одной из самых богатых наследниц
Парижа. Однако, несмотря на свой образ жизни, он все же заставлял себя
регулярно работать... Веки у него всегда были помятые, у глаз вырисовывались
гусиные лапки морщин. Надо полагать, что в эту ночь, как, впрочем, и в
большинство других, он спал не больше Мегрэ.
- Вызовите ко мне Бессона.
Бессон был единственный инспектор, которого оставили в комиссариате на
время королевского визита.
- У меня есть для вас небольшая работенка, старина Бессон.
Произнося эти слова, он записал на листке блокнота фамилию и адрес
флейтиста Жюстена Минара.
- Соберите-ка мне негласные сведения об этом музыканте. И чем скорее, тем
лучше.
Бессон мельком взглянул на адрес, расплылся в улыбке, убедившись, что
работать предстоит в самом Париже, и пообещал:
- Тотчас же приступлю, шеф. Оставшись наедине с Мегрэ, комиссар изобразил
на своем лице некое подобие улыбки и проворчал:
- Ну вот. Должно быть, это единственное, что можно пока сделать.

---

Сидя за своим черным столом, Мегрэ с неведомым ему дотоле раздражением
вот уже несколько часов подряд занимался разбором каких-то замусоленных
документов и бумаг, выслушивал скучные жалобы консьержей и объяснения
уличных торговцев и продавцов газет.
Самые невероятные решения приходили ему на ум: скажем, немедленно подать
в отставку.
Итак, единственное, что, по мнению комиссара, следовало предпринять, -
это собрать сведения о флейтисте. А почему бы не арестовать его и не
избить?
Мегрэ мог бы также позвонить высшему начальству и даже пойти к нему на
прием. Он был лично знаком с Ксавье Гишаром, начальником Сыскной полиции.
Тот довольно часто проводил отпуск неподалеку от их деревни, в Аллье, и был
когда-то дружен с отцом Мегрэ.
Он не то чтобы протежировал Мегрэ, но тайно следил за ним издали, вернее,
сверху, и, по-видимому, именно при его содействии вот уже четыре года Мегрэ
то и дело переводили с одной работы на другую, чтобы он на опыте
познакомился со всеми пружинами полицейской службы.
"Минар не сумасшедший. Он не был пьян. Он видел, как открылось окно. Он
слышал выстрел. И я сам прекрасно видел масляные пятна на мостовой".
Он все это выложит, черт возьми... И потребует...
И вдруг ему пришла в голову одна мысль. Он вышел из комнаты, спустился по
лесенке из трех ступенек и очутился в дежурке, где агенты в форме играли в
карты.
- Скажите, бригадир, все, кто дежурил этой ночью, уже сдали свои рапорты?
- Нет, еще не все.
- Мне хотелось бы, чтоб вы спросили у них: не заметил ли кто-либо из
ваших между двенадцатью ночи и двумя утра машину марки "дион-бутон" в нашем
квартале? Шофер в кожаном пальто серого цвета и в больших очках. Был ли
кто-нибудь еще в машине, не известно.
Обойдемся без комиссара! "Всякое начатое следствие или наблюдение..."
Он прекрасно знал теорию. Будь то Бальтазар или не Бальтазар, но
следствие ведет он.
В полдень сон начал одолевать Мегрэ, но его очередь завтракать еще не
подошла. Веки его смыкались. Он по несколько раз задавал посетителям один и
тот же вопрос.
Вернулся Бессон. Запах абсента, исходивший от его усов, напоминал о
прохладе бистро или о мягком освещении террасы одного из кафе на Больших
Бульварах.
- Шеф еще здесь?
Комиссара не оказалось, я Бессон присел рядом с Мегрэ, чтобы составить
рапорт.
- Бедняга! - вздохнул он.
- Кто?
- Флейтист.
И Бессон, пышущий здоровьем розовощекий крепыш, продолжал:
- Прежде всего, у него туберкулез. Одного этого уже предостаточно. Вот
уже два года его пытаются отправить в горы, но он и слушать не желает.
В сторону площади Сен-Жорж с топотом проскакали лошади. Утром состоялся
военный парад на площади Инвалидов, и теперь войска возвращались в свои
казармы. В городе все еще царило возбуждение, повсюду реяли знамена,
разгуливало множество военных в парадной форме, играли оркестры, пестрая
толпа спешила в Елисейский дворец, где давали большой официальный завтрак,
- Они живут в двухкомнатной квартире, окнами во двор. Пятый этаж без
лифта.
- Вы поднимались к ним?
- Я говорил с угольщиком, который живет в этом же доме, и с консьержкой -
она оказалась моей землячкой. Не проходит и месяца, чтобы жильцы не
жаловались на него из-за флейты: он играет с утра до ночи, открыв настежь
окна. Консьержка к нему очень хорошо относится. Угольщик тоже, хотя он ему
задолжал за уголь. Что же до его матроны...
- Вы ее видели?
- Она вышла из дому как раз в тот момент, когда я сидел у консьержки.
Полная брюнетка с глазами, мечущими искры. Этакая Кармен! Всегда в халате и
в шлепанцах, шляется по лавчонкам своего квартала. Она только и делает, что
ходит по гадалкам. Мужа осыпает бранью. Консьержка считает даже, что она его
бьет. Бедняга!..
Бессон с трудом написал несколько фраз: он был не силен в составлении
рапортов.
- Я сел в метро и отправился к хозяину флейтиста в ресторан "Клиши".
Ничего плохого мне о нем не сказали. Не пьет. Приходит всегда за пять минут
до начала работы. Со всеми приветлив, кассирша его просто боготворит.
- Где он был сегодня утром?
- Не знаю. Дома его не было. Консьержка мне бы сказала.
Мегрэ вышел из комиссариата и отправился в маленький бар на площади
Сен-Жорж - съесть пару крутых яиц и выпить кружку пива. Когда он вернулся,
на его столе лежала записка от бригадира:
Полицейский Жюллиан заметил, что в час тридцать ночи около дома ј 28 по
улице Маиса? остановился автомобиль марки "дион-бутон". Кроме шофера
(описание совпадает), в нем никого не было. Минут десять автомобиль стоял на
улице Мансар, а затем уехал в направлении улицы Бланш.

Зазвенел звонок под часами, и Мегрэ, поспешно вскочив, открыл обитую
войлоком дверь. Комиссар уже вернулся. На столе начальника Мегрэ увидел свой
рапорт с красными карандашными пометками.
- Входите, голубчик. Присаживайтесь. Это было проявлением необыкновенного
расположения, ибо комиссар без зазрения совести позволял своим сотрудникам
стоять перед ним навытяжку.
- Полагаю, вы все утро только и делали, что проклинали меня.
Он тоже был в мундире, но его мундир был от лучшего портного с площади
Вандом, и жилет, как всегда, самого изысканного тона.
- Я тщательно изучил ваш рапорт. Что ж, отличный рапорт! Кажется, я вам
об этом уже говорил. К тому же я беседовал с Бессоном по поводу вашего друга
флейтиста.
Мегрэ решил действовать напролом:
- Жандро-Бальтазары вам не звонили?
- Звонили, но говорили со мной вовсе не в том тоне, в каком вы думаете.
Ришар Жандро был великолепен, хотя немного и подтрунивал над вами и вашим
усердием. Вы, вероятно, ожидали, что он будет жаловаться на вас? Произошло
обратное. То обстоятельство, что он счел вас неопытным и горячим, вас,
надеюсь, не обижает. Но именно поэтому он разрешил себе милую шутку и открыл
перед вами двери своего дома.
Мегрэ насупился. Начальник смотрел на него с лукавой улыбкой - той
улыбкой, что являлась как бы отличительной чертой всех светских "скептиков",
всех "прожигателей жизни", как тогда модно было их называть.
- А теперь скажите-ка, дорогой мой, как бы вы поступили сегодня утром,
будучи на моем месте?
И так как Мегрэ безмолвствовал, он продолжал:
- Затребовали бы ордер на обыск? Но, прежде всего, на каком основании? На
основании поступившей жалобы? Но она ведь не на Жандро. Кто-нибудь застигнут
на месте преступления? Ничего подобного. Имеются раненые, убитые?
Неизвестно. К тому же вы нынче ночью обследовали дом, все его закоулки,
видели всех его обитателей. Поймите меня правильно. Догадываюсь, какие мысли
терзали вас все утро: я - приятель Жандро. Часто бываю у них. Принадлежу к
тому же кругу, что они. Признайтесь, ведь вы полагали, что я буду
необъективен.
- Имеется жалоба и показания Минара.
- Того самого флейтиста? Разберемся сейчас и в этом. Около половины
второго ночи он пытается проникнуть силой в особняк под тем предлогом, что
слышал крики о помощи.
- Он видел...
- Не забывайте, видел-то и слышал он один, а никто из соседей даже не
проснулся. Поставьте себя на место дворецкого, разбуженного громкими ударами
в дверь...
- Простите! Этот самый Луи был полностью одет, даже при галстуке, - в
половине второго ночи, причем, когда Минар звонил, все огни в доме были
погашены.
- Пусть так. Заметьте, однако, кто заявляет, будто дворецкий был
полностью одет? Опять-таки ваш флейтист. Допустим, что так оно и было. Так
что же это, преступление? Правда, Минара довольно грубо выставили на улицу.
Но как бы действовали вы, если бы какой-то одержимый среди ночи ворвался к
вам в дом, предполагая, что вы убиваете вашу жену?
Он протянул сигареты с золотым мундштуком Мегрэ, который в очередной раз
напомнил, что не курит сигарет. Впрочем, Ле Брэ и сам знал об этом. Просто
такая у него была привычка, снисходительный жест аристократа.
- Подойдем теперь к вопросу с чисто административной стороны. Вы
составили рапорт, и он должен пройти обычный путь: лечь на стол префекта
полиции, который решит, следует ли передать его в прокуратуру. Жалоба
флейтиста на дворецкого тоже пойдет по своим каналам.
Мегрэ злыми глазами пристально смотрел на своего начальника и думал об
отставке. Он уже догадывался, что последует за этим.
- Семью Жандро-Бальтазар в Париже хорошо знают. Любая бульварная
газетенка рада будет малейшему поводу, чтобы скомпрометировать их.
Мегрэ сухо произнес:
- Мне все ясно.
- И вы меня ненавидите, не правда ли? Вы думаете, что я защищаю этих
людей, потому что они сильные мира сего и потому что они мои друзья.
Мегрэ сделал движение, чтобы взять со стола свои бумаги и разорвать их -
намек комиссара был более чем понятен. После этого он вернется в общий зал и
по возможности твердой рукой напишет заявление об отставке.
- А теперь, милый мой Мегрэ, я хочу сообщить вам одну новость.
Очень странно: насмешка начальника звучит дружелюбно.
- Сегодня утром, когда я читал ваш рапорт, какая-то навязчивая мысль все
время тревожила меня. Не знаю, случалось ли вам испытывать нечто подобное.
Знаешь, что должен что-то вспомнить, но чем мучительнее пытаешься вспомнить,
тем меньше тебе это удается. Одно мне было совершенно ясно - это нечто
весьма важное, нечто такое, что может в корне изменить весь ход событий. И,
наконец, эврика, вспомнил! И когда? Именно в тот момент, когда я отправился
завтракать. Против обыкновения, я завтракал дома, так как к нам были званы
гости. Посмотрев на жену, я сразу восстановил в памяти пропавшее звено.

Оказывается, мне не давала покоя все утро одна фраза, оброненная ею. Но
какая? Внезапно, уже когда я доедал омлет, меня осенило. Вчера, перед тем
как уехать из дому, я спросил, как обычно: "Что вы делаете сегодня вечером?"
И жена ответила: "Пью чай в Сент-Онорэ вместе с Бернадеттой и Лиз".
Бернадетта - это графиня д'Эстиро. А Лиз - Лиз Жандро-Бальтазар.
Он умолк, уставившись на Мегрэ своими блестящими глазами.
- Вот так, друг мой. Мне оставалось только выяснить, действительно ли Лиз
пила вчера в пять часов чай вместе с моей женой в одном из салонов Пифана.
Жена подтвердила. И ни разу речь не заходила о том, что Лиз едет в Ансеваль.
Вернувшись, я снова весьма тщательно перечитал ваш рапорт.
Лицо Мегрэ прояснилось, он уже открыл рот, чтобы дать выход своему
восторгу.
- Минутку! Не торопитесь. Этой ночью вы нашли комнату Лиз Жандро пустой.
Ее брат заявил, что она уехала в Ньевр.
- Следовательно...
- Ничего из этого не следует. Ришар Жандро давал показания не под
присягой. У вас не было никакого ордера, никакого основания для допроса.
- Но теперь...
- Теперь - не более, чем вчера. Вот почему я вам советую...
Мегрэ окончательно растерялся. Ему устроили разнос, но в таком дружеском
тоне, что он не знал, как на него реагировать. Его бросило в жар. Он был
оскорблен в своих лучших чувствах: с ним обращались, как с мальчишкой!
- Каковы ваши планы на отпуск? Он ответил явно невпопад.
- Мне известно, что чиновники имеют обыкновение заблаговременно
готовиться к праздникам и отпускам. Но, если вам угодно, вы можете с
сегодняшнего дня взять отпуск. Думаю даже, что это в какой-то мере успокоит
мою совесть. В особенности если вы не намерены покинуть Париж. Полицейский в
отпуске - уже не полицейский, и он может позволить себе такие действия, за
которые администрация не будет в ответе.
У Мегрэ снова мелькнула надежда. Но он все еще продолжал сомневаться.
Боялся нового поворота событий, нового подвоха.
- Надеюсь, конечно, что никаких жалоб на вас поступать не будет. Если у
вас появится необходимость что-либо сообщить мне или просто посоветоваться,
звоните на бульвар Курсель. Номер моего телефона вы найдете в справочнике.
Мегрэ уже собирался было поблагодарить, но комиссар, легонько подталкивая
его к двери, вдруг обронил, будто бы припоминая пустяковую деталь:
- Да, вот уже шесть или семь лет, как Фелисьен Жандро-отец состоит под
семейной опекой, словно молодой повеса. После смерти матери всеми делами
заправляет Ришар... Как здоровье вашей жены? Начинает понемногу привыкать к
Парижу и к своей новой квартире?
После сухого и короткого рукопожатия Мегрэ очутился за дверью. Все еще не
понимая, что с ним произошло, он машинально направился к своему столу, и
внезапно взгляд его упал на одного из посетителей, сидевших на скамье по ту
сторону барьера - Мегрэ называл его прилавком.
Это был Жюстен, флейтист. Одетый в черное, но на сей раз уже не во фраке,
и без плаща, Жюстен Минар покорно дожидался своей очереди, сидя между
заросшим по уши бродягой и толстухой в зеленой шали, кормившей грудью
младенца.
Музыкант подмигнул Мегрэ, словно спрашивая, может ли он подойти к
барьеру. "Нет", - покачал головой Мегрэ, сложил бумаги и передал одному из
коллег текущие дела.
- Ухожу в отпуск!
- Отпуск в апреле, да еще когда дел по горло в связи с приездом его
величества?
- Представь себе, отпуск.
Тот, зная, что Мегрз недавно женился, продолжал:
- Ребенка ждешь?
- Не жду!
- Болен?
- Здоров.
Это уже становилось подозрительным, и коллега, недоумевающее взглянув на
него, произнес:
- Что ж! Дело твое. Желаю приятно отдохнуть. Везет же людям!
Мегрэ взял шляпу и зашел за барьер, отделявший полицейских от
посетителей. Жюстен Минар весьма непринужденно поднялся и, не говоря ни
слова, последовал за ним.
Может быть, жена устроила ему очередную взбучку, .как рассказывал Бессон?
Тщедушный, светловолосый, голубоглазый, с нездоровым румянцем на щеках,
флейтист неотступно следовал за Мегрэ, словно приблудная собачонка.
Улицы были залиты солнцем, над окнами развевались флаги. Казалось, воздух
звенит от гула труб и грохота барабанов. Люди шагали по-праздничному весело,
и оттого что по улицам и площадям без конца расхаживали военные, то и
штатские невольно подтягивались и расправляли плечи.
Когда Минар решился наконец приблизиться к Мегрэ, он таинственно
прошептал:
- Вас уволили?

По-видимому, Минар полагал, что полицейского чиновника можно так же легко
уволить, как флейтиста, и поэтому чувствовал себя совершенно несчастным от
сознания своей вины.
- - Меня не уволили. Я в отпуске.
- Вот как!
В этом "Вот как!" прозвучали нотки сомнения. В голосе флейтиста слышалась
тревога и скрытый упрек.
- Они предпочитают, чтобы вас пока здесь не было, так ведь? Хотят замять
дело! А как же с моей жалобой? - Голос его зазвучал суше. - Надеюсь, они
хоть не положат под сукно мою жалобу? Хочу вас сразу предупредить, что я
этого не допущу.
- Жалоба разбирается в установленном порядке.
- Отлично! Тем более, что у меня для вас имеются кое-какие новости. Во
всяком случае, одна...
Они уже дошли до площади Сен-Жорж. такой тихой и провинциальной, с
маленьким бистро, в котором всегда пахло белым вином... Мегрэ машинально
толкнул входную дверь. В этот послеобеденный час в воздухе и впрямь словно
бы повеяло отпуском. Цинковая стойка была начищена до блеска, а в высоких
бокалах переливалось и искрилось зеленоватое вино "вуврей".
- Кажется, вы мне говорили, что видели в доме Жандро двух служанок? Так?
- Да, Жермен и Мари, - подтвердил Мегрэ. - Не считая Луизы, кухарки.
- Так вот что я вам скажу. Только одна из них действительно служанка!
В глазах музыканта светилась детская радость, и сам он, как никогда,
походил на верного пса, подбежавшего к хозяину с ценной находкой.
- Я говорил с молочницей, которая носит молоко в особняк Жандро. Ее лавка
- на улице Фонтен, на углу, рядом с табачной.
Мегрэ, немного смущенный, с удивлением смотрел на флейтиста и никак не
мог отогнать мысль о выволочках, которые устраивает ему его Кармен.
- Старшая горничная, Жермен, уже с субботы в Уазе, у сестры, которая ждет
ребенка... Так вот, днем я обычно свободен...
- А ваша жена?
- Какое это имеет значение!.. - проговорил он равнодушно. - И я подумал,
что если вы собираетесь продолжать следствие, то, возможно, я смогу вам быть
полезен. Сам не знаю почему, но люди ко мне обычно очень мило относятся.
"Да, кроме Кармен!" - подумал Мегрэ.
- Погодите. Теперь угощаю я. Да, да! Если я ничего, кроме минеральной
воды с соком, не пью, это не значит, что я не могу поставить вам рюмочку. А
насчет отпуска, надеюсь, вы пошутили?
Если Мегрэ и промолчал, неужто он этим выдал служебную тайну?!
- Будь иначе, я бы разочаровался в вас, честное слово. Хозяев этого
особняка я и в глаза никогда не видал. Лично к ним я ничего не имею, хотя их
дворецкий Луи и выглядит настоящим убийцей и они вам все наврали.
Маленькая девочка в красном платьице продавала мимозу, привезенную из
Ниццы, и Мегрэ купил букетик для жены, которая знакома была с Лазурным
Берегом лишь по цветной открытке с изображением залива Ангелов.
- Вы только скажите мне, что я должен делать. И, пожалуйста, не бойтесь -
я не причиню вам неприятностей! Я привык молчать!
Во взгляде его угадывалась страстная мольба. Ему очень хотелось
предложить Мегрэ еще рюмочку - авось удастся уговорить его, - но он не
осмелился.
- В таких домах всякой грязи хоть отбавляй. Но от людей ничего не утаишь.
Слуги обычно любят болтать, да и поставщики многое знают.
Машинально, не отдавая себе отчета в том, что он таким образом в какой-то
мере скрепляет свой союз с флейтистом, Мегрэ буркнул:
- Оказывается, мадемуазель Жандро не в Ансевале, как говорил ее брат.
- Где же она?
- Так как горничная Жермен уехала в деревню, значит, мне вместо нее
показали Лиз Жандро.
- Вы думаете? - спросил флейтист.
- Во всяком случае, в комнате служанки была какая-то толстая девица, от
которой разило вином.
Мегрэ произнес это с некоторым смущением, как будто от богатых девиц, чьи
фамилии крупными буквами выведены на стенах станций метро, не могло пахнуть
вином!
Оба, Мегрэ и Жюстен, замолчали и, сидя за своими рюмками, вдыхая запах
мимозы, белого вина и клубничного сока, ощущая приятное тепло солнечных
лучей, погрузились каждый в свои мысли. Мегрэ очнулся только тогда, когда
голос его случайного товарища вернул его к действительности:
- Что же мы будем делать?

Глава III УГОЩЕНИЕ ПАПАШИ ПОМЕЛЬ

"Инспекторам рекомендуется иметь фрак, смокинг и пиджак, без каковых
доступ в определенные светские круги будет затруднен".
Все инструкции были еще свежи в памяти Мегрэ. Но инструкции, по-видимому,
составлялись людьми весьма оптимистически настроенными. Так или иначе, им
следовало бы придать слову "определенные" более точный смысл.

Мегрэ накануне вечером примерил свои фрак, предполагая завтра же
проникнуть в те круги, в коих вращаются Жандро: в клуб Гоха или в клуб
Гауссмана, но одной фразы, оброненной его женой, было достаточно, чтобы он
вновь обрел способность рассуждать здраво.
- Ну и красавчик же ты, Жюль! - воскликнула она, глядя на стоящего перед
зеркалом Мегрэ.
Она не собиралась шутить над ним, она была совершенно искренна. Однако в
том, как она произнесла эти слова, в ее улыбке было что-то такое, что
насторожило его и дало недвусмысленно понять, что ему не стоит и пытаться
сойти за молодого clubman'а*.
* Члена клуба (англ.).
На площади Бастилии играли вечернюю зорю. Мегрэ, стоя рядом с женой у
окна, размышлял. По мере того как в комнату вливалась ночная прохлада, он
все более утрачивал свой оптимизм.
- Понимаешь, если я доведу дело до конца, то почти наверняка попаду на
Набережную Орфевр*. А уж очутившись там...
* На Набережной Орфевр находилась Сыскная полиция.
О чем он мог еще мечтать? Попасть в Сыскную полицию, быть может, даже в
состав известной опергруппы шефа, как в ту пору именовалась группа по
расследованию убийств!..
Для этого достаточно было успешно завершить начатое им следствие - иными
словами, не привлекая внимания, раскрыть глубоко запрятанную тайну богатого
особняка на улице Шапталь.
Он спал очень тревожно и как только проснулся - в шесть утра, - решил
тотчас же на практике проверить одно из положений столь почитаемой им
инструкции.
"Фуражка, шейный платок, поношенный пиджак, как проверено на опыте,
вполне достаточны для маскировки".
Когда он на сей раз пристально рассматривал себя в зеркале, госпожа Мегрэ
и не подумала смеяться.
- В следующем месяце надо будет купить тебе новый костюм, - с нежностью
сказала она.
Это было сказано очень тактично, словно мимоходом, но ведь могло означать
только одно: его старый пиджак выглядел немногим лучше, чем пиджак так
называемого парадного костюма. Иначе говоря, ему не было никакой
необходимости переодеваться.
Вот почему он ограничился тем, что надел воротничок, повязал галстук да
еще прихватил с собой котелок.
Стояла все такая же великолепная погода, словно специально заказанная для
коронованной особы, которую сегодня повезут в Версаль. Сотни парижан уже
спешили к королевской резиденции. К вечеру во всех парках вокруг нее будет
валяться промасленная бумага и пустые бутылки.
Жюстен Минар должен был поездом отправиться в Конфлян и попытаться
разыскать пресловутую Жермен, горничную Жандро.
- Если мне удастся найти ее, - сказал он со своей обезоруживающей
мягкостью, - не сомневаюсь, что она мне все расскажет. Не могу объяснить,
чем это вызвано, но люди всегда охотно делятся со мной своими тайнами.
Было семь часов утра, когда Мегрэ вступил, если можно так выразиться, во
владение улицей Шапталь и мысленно поздравил себя с тем, что не надел
фуражки и шейного платка, ибо первый же человек, которого он встретил, был
полицейский из его комиссариата. Можно себе представить, каково было бы его
удивление, если бы он увидел Мегрэ в столь необычном виде.
Есть улицы, где всегда людно, полно магазинов, кафе, - там легко укрыться
в толпе. Но улица Шапталь к таким никак не относится - короткая и широкая,
без единого магазина, она почти всегда пустынна.
Все шторы в особняке Жандро-Бальтазар были опущены. Мегрэ постоял на
одном углу улицы, потом на другом. Он чувствовал себя неловко, и, когда
первая же служанка, отправившаяся за молоком на улицу Фонтен, прошла мимо
него, ему показалось, что она окинула его подозрительным взглядом и ускорила
шаг.
Наступило самое неудобное для него время дня. Солнце светило уже вовсю,
но было еще свежо, а Мегрэ, выходя из дома, не надел пальто. Тротуары были
безлюдны. Только в половине восьмого открылась табачная лавка, и Мегрэ выпил
там чашку прескверного кофе.
Появилась еще одна служанка с молочным бидоном, потом другая. Мегрэ
казалось, что они только-только проснулись и даже не успели умыться. То тут,
то там стали подниматься жалюзи, и женщины в папильотках, выглядывая из
окон, враждебно посматривали на раннего прохожего. У Жандро по-прежнему
царила мертвая тишина; лишь в четверть девятого с улицы Нотр-Дам де Лорет
появился шофер в великолепно сшитой черной куртке и позвонил у дверей.
К счастью, в это время открылся бар "Старый кальвадос" - единственное
место на всей улице, где можно было укрыться от посторонних глаз. Бар этот
находился на углу улицы Эннер, чуть выше особняка Жандро. Мегрэ поспешно
перешагнул порог "Старого кальвадоса".
Луи в полосатом жилете открыл ворота, обменялся несколькими фразами с
шофером. Как и полагалось, ворота оставались открытыми в течение целого дня.

В глубине виден был залитый солнцем двор, зеленые газоны и гараж; перестук
копыт говорил о том, что здесь же расположена конюшня.
- Желаете закусить?
Толстый мужчина, красный как рак, с крохотными, навыкате глазами,
миролюбиво глядел на Мегрэ. Почувствовав на себе его взгляд, Мегрэ
вздрогнул.
- Как вы смотрите на порцию колбасы и бокал сидра? Лучше не придумаешь,
чтобы заморить червячка.
Так начался этот день. Таких дней у Мегрэ было впоследствии немало, но
этот тянулся как тяжелый сон.
Само место было необычным. На улице, где расположились особняки и
доходные дома, "Старый кальвадос" был похож на деревенскую харчевню, о
которой позабыли, когда Париж разросся, захватив и эту часть пригорода. Дом
был низенький, узкий. Спустившись на одну ступеньку, вы попадали в довольно
темную, прохладную комнату с цинковой, до блеска начищенной стойкой. К
бутылкам, стоявшим на ней, казалось, веками никто не прикасался.
Из погреба шел терпкий странный запах, пахло кислым сидром и кальвадосом,
старыми бочками, плесенью, к этому букету еще примешивался запах кухни. В
глубине комнаты винтовая лестница вела наверх. Все, вместе взятое, походило
на театральную декорацию, а хозяин - на коротких ножках, широкий в плечах, с
упрямым лбом и маленькими блестящими глазками - двигался по комнате, словно
актер.
Как было Мегрэ не согласиться с предложением хозяина? Правда, еще никогда
он не пил за завтраком сидра. Это был его первый опыт, и, против ожидания,
он почувствовал, как приятное тепло разлилось у него в груди.
- Я жду кое-кого, - счел он необходимым заявить.
- Мне-то что! - ответил хозяин и так повел широкими плечами, что было
ясно: он не верит ни единому слову Мегрэ.
А во взгляде его было что-то до того насмешливое, что Мегрэ стало не по
себе.
Устроившись за стойкой, хозяин жевал толстенные куски колбасы и за
каких-нибудь четверть часа высосал кувшин пива, которое нацедил из бочки в
погребе.
По двору Жандро не спеша расхаживал шофер. Сняв куртку, он мыл из шланга
автомобиль. Но это был не "дион-бутон", а черный лимузин с большими медными
фарами.
На улице по-прежнему было пустынно - изредка пробегали служащие,
спешившие к метро, проходили служанки или хозяйки, направлявшиеся в магазины
на улице Фонтен.
Никто не заходил в "Старый кальвадос". Тем временем на винтовой лестнице
показалась невероятно толстая женщина, обутая в красные комнатные туфли.
Молча она прошествовала на кухню.
"Полицейский, которому поручено наблюдение, не принадлежит более себе:
его поступки диктуются действиями, предпринимаемыми тем лицом, за которым
ведется наблюдение".
В окне второго этажа раздвинулись шторы, - это была комната Ришара
Жандро. Было ровно девять часов утра. Хозяин "Старого кальвадоса" медленно
передвигался по комнате с тряпкой в руке. Создавалось впечатление, что он
делает это умышленно, чтобы не вступать в разговор с посетителем.
- Меня, кажется, заставляют ждать, - сказал Мегрэ, чтобы нарушить
неловкое молчание.
"Старый кальвадос" вернее было бы назвать не баром, а ресторанчиком для
завсегдатаев. Столы были застланы скатертями в мелкую красную клетку, такие
же занавески висели на окнах. Из двери в глубине комнаты доносились запахи
кухни, и слышно было, как падали одна за другой в ведро очищенные
картофелины.
Почему хозяин и его жена не разговаривают между собой? С того момента,
как женщина спустилась вниз, оба они - вернее, все трое, - казалось,
разыгрывали какую-то странную пантомиму.
Хозяин вытирал стаканы и бутылки, яростно тер цинковую стойку, потом в
нерешительности останавливался перед многочисленными глиняными кувшинами,
выбирая один из них. Выбрав, он словно нехотя наливал две рюмки и, указывая
на часы, висевшие на стене рядом с рекламным календарем, гудел:
- Время раннее.
Его маленькие глазки следили за тем, как Мегрэ, прищелкивая языком, пьет
кальвадос. Затем он снова брался за тряпку, заложенную за лямку фартука.
В половине десятого шофер в особняке напротив надел куртку, и через
минуту послышался шум мотора. Автомобиль выехал из ворот и остановился у
подъезда, откуда вышел Ришар Жандро в сером костюме с гвоздикой в петлице и
сел в черный лимузин.
Неужели хозяин ресторана такой простофиля? Или, напротив, он давно обо
всем догадался? Он посмотрел сначала вслед проезжавшему автомобилю, потом на
Мегрэ, потом вздохнул и принялся за работу.
Без четверти десять хозяин снова прошел за стойку, выбрал другой кувшин,
налил две рюмки и молча придвинул одну из них посетителю.

Только позднее Мегрэ понял, что это был ритуал, или, вернее, мания
толстяка. Каждые полчаса на стойке появлялась рюмка кальвадоса. Вот откуда
багровый цвет лица хозяина и влажный блеск его глаз.
- Благодарю вас, но...
Ничего не поделаешь! Отказываться было невозможно. Взгляд, устремленный
на Мегрэ, был столь требовательным, что он предпочел пропустить еще одну
рюмку, хотя и чувствовал, что алкоголь уже начинает действовать на него.
В десять часов он спросил:
- У вас есть телефон?
- Наверху, против уборной.
Мегрэ поднялся по винтовой лестнице и очутился в небольшой комнате с
низким потолком. Здесь стояли только четыре стола, покрытые клетчатыми
скатертями. Окна начинались от самого пола.
"Кафе "Бальтазар"... Авеню Де л'0пера... Антрепо... Кэ де Вальми... Улица
Обер..."
Он позвонил на улицу Обер.
- Я хотел бы поговорить с мосье Ришаром Жандро.
- Кто спрашивает?
- Скажите, что Луи.
Он тотчас же узнал голос Жандро:
- Алло! Луи?
Голос был взволнованный. Мегрэ повесил трубку. Через окно ему виден был
дворецкий в полосатом жилете, стоявший на тротуаре и спокойно покуривавший
трубку. Простоял он так недолго. Вероятно, услышал телефонный звонок.
Ему звонил обеспокоенный хозяин.
Прекрасно! Значит, Ришар Жандро находился в своей конторе на улице Обер,
где проводил обычно большую часть дня. Луи не возвращался, но ворота
по-прежнему оставались открытыми.
В окне третьего этажа поднялись шторы и показалось совсем молоденькое
личико. Это была Мари, маленькая служанка с остреньким носиком, с тоненькой
шейкой, как у общипанного птенца, и с красивым кружевным чепцом на
растрепанных волосах. На девушке было черное платье и фартук горничной.
Таких девушек Мегрэ до сих пор приходилось видеть только в театре.
Ему не хотелось долго задерживаться наверху, чтобы не вызвать подозрений
у хозяина. Он спустился как раз вовремя, чтобы выпить третью рюмку
кальвадоса, которую ему предложили с той же настойчивостью, что и
предыдущие. Подвинув к нему рюмку и тарелку с нарезанными кусками колбасы,
хозяин заявил:
- Я из Понфарси!
Он произнес эти слова с такой серьезностью, словно они содержали какой-то
тайный смысл. Может быть, они объясняли происхождение колбасы? Или люди из
Понфарси имеют обыкновение каждые полчаса выпивать рюмку кальвадоса? И еще
он добавил:
- Это рядом с Вир!
- Разрешите мне еще раз позвонить?
Через полчаса Мегрэ освоился с обстановкой и даже почувствовал себя
довольно свободно. Должно быть, забавно смотреть с улицы на это окно,
начинающееся с пола, а за ним - на обедающих.
- Алло! Это квартира мосье Жандро-Бальтазара? В ответ раздался голос
мрачного Луи.
- Попросите, пожалуйста, мадемуазель Жандро.
- Мадемуазель нет дома. Кто у телефона? Как и в первый раз, Мегрэ повесил
трубку и снова спустился в зал первого этажа, где хозяин с сосредоточенным
видом выводил на грифельной доске меню, обдумывая каждое слово.
Теперь во многих домах были уже открыты окна, и из них прямо на улицу
вытряхивали ковры. Какая-то пожилая дама в черном, с фиолетовой вуалеткой на
лице, прогуливала собачку.
- Уж не забыл ли мой друг о нашей встрече! - с деланным смехом сказал
Мегрэ.
Поверил ли в это тот, другой? Догадался ли он, что Мегрэ из полиции?
В одиннадцать часов во дворе у Жандро кучер запряг в двухместную карету
гнедую лошадь. Но ведь кучер в ворота не входил. А поскольку трудно было
предположить, что он живет в особняке, следовательно, в доме был еще один
вход.
В четверть двенадцатого спустился Фелисьен Жанд-ро-отец - в пиджаке, в
желтых перчатках, светлой шляпе, с палкой в руке, с нафабренными усами, - и
кучер помог ему сесть в карету, которая покатила в сторону улицы Бланш.
Вероятно, почтенный господин отправился на прогулку в Булонский лес, а
оттуда завтракать к себе
в клуб.
"...инспекторам рекомендуется иметь фрак, смокинг и пиджак..."
Мегрэ посмотрел на себя в зеркало, установленное на стойке позади
бутылок, и горько усмехнулся. Вероятно, и желтые перчатки? И палку с золотым
набалдашником? И светлые гетры на лакированных туфлях?
Ну и повезло же ему с первым делом! Он мог бы проникнуть в любой дом - к
мелкому буржуа, лавочнику, босяку, старьевщику. В этом, думалось ему, нет
ничего трудного. Но особняк с его подъездом, что казался Мегрэ внушительнее
входа в храм с мраморным цоколем, с его двором, где мыли лимузин для одного
хозяина, прежде чем запрячь призовую лошадь для другого!

Кальвадос! Ничего другого не оставалось. Он будет держаться до победного
конца. Пробудет здесь, в "Старом кальвадосе", столько, сколько потребуется.
Он не заметил, чтобы госпожа Луи выходила со двора. По-видимому, она не
каждый день отправлялась за покупками; должно быть, в доме есть запасы.
Правда, эти господа, надо полагать, завтракают вне дома.
Жюстену Минару - тому повезло. Он в деревне и разыскивает Жермен Бабэф...
"Вы думаете, что ваша жена?.."
"Какое это имеет значение!"
Госпожа Мегрэ как раз сегодня затеяла генеральную уборку.
"Ты считаешь, что на это стоит тратить время? - сказал он ей. - Мы ведь
здесь не заживемся! Найдем квартиру в более приятном районе".
Он и не подозревал тогда, что и тридцать лет спустя они по-прежнему будут
жить на бульваре Ришар-Лену-ар, только увеличив свою квартиру за счет
соседней.
В половине двенадцатого в "Старом кальвадосе" появились, наконец, первые
посетители - художники в белых блузах, по-видимому, завсегдатаи бара, ибо
один из них приветствовал хозяина фамильярным:
- Салют, Помель!
Они начали с того, что, стоя, осушили рюмку аперитива и, прежде чем
усесться за столик у окна, познакомились с меню, выписанным на грифельной
доске.
В полдень все столики были заняты, и госпожа Помель то и дело выходила из
кухни с тарелками в руках, а ее муж в это время обслуживал посетителей
вином, то спускаясь в погреб, то подымаясь в зал. Большинство посетителей -
Мегрэ без труда угадал это - были рабочие с соседней стройки, но попадались
среди них и кучера, чьи кареты стояли у дома.
Мегрэ очень хотелось позвонить комиссару и посоветоваться с ним. Он
слишком много ел, слишком много пил и чувствовал себя отупевшим. Будь он
сейчас на месте флейтиста, в Уазе, он бы, можно не сомневаться, прилег бы
прямо на траву где-нибудь под деревом и, прикрыв лицо газетой, сладко бы
задремал.
Мегрэ начинал терять веру в себя, вернее, в свою профессию. Ну что это за
работа для мужчины - целый день болтаться в бистро и следить за домом, где
ровным счетом ничего не происходит?! Все посетители ресторана занимались
каким-то определенным делом. Париж кишмя кишит людьми, и большинство из них
знает, куда и зачем они идут! Никто из них не обязан пить каждые полчаса
рюмку кальвадоса с каким-то странным типом, глаза которого все больше и
больше мутнеют, а улыбка становится какой-то тревожащей.
Мегрэ был убежден, что Помель издевается над ним. Но что ему оставалось
делать? Выйти и стоять столбом посреди тротуара под палящим солнцем на виду
у всех?
Вся ситуация напомнила Мегрэ об одном нелепом происшествии, которое чуть
не привело его к уходу из полиции. Случилось это каких-нибудь два года
назад. Он исполнял обязанности полицейского агента, которому полагалось
следить главным образом за карманными ворами, орудовавшими в метро.
"фуражка, шейный платок, поношенный пиджак..."
В то время он еще свято верил во все эти истины. Нс-существу, и до сих
пор верит в них. Так вот, тогда он поднимался по лестнице станции метро, что
против универсального магазина "Самаритен", и прямо перед ним какой-то тип в
котелке ловким движением срезал ридикюль у пожилой дамы. Мегрэ бросился к
нему, выхватил ридикюль из черного бархата и попытался задержать вора, но
тот истошным голосом завопил:
"Держите вора!"
Вся толпа накинулась на Мегрэ, а господин в котелке тем временем
незаметно ретировался...
Он уже начал подвергать сомнению показания своего друга Жюстена Минара.
Что ж такого, в конце концов, что окно на третьем этаже открылось? А дальше
что? Каждый имеет право открывать свои окна, когда ему вздумается. Мало ли
что бывает! Бывают лунатики, бывает, что люди кричат во сне...
"Старый кальвадос" начал пустеть. Хозяин и хозяйка с самого утра так и не
перебросились ни единым словом, делая каждый свое дело молча, как в отлично
отрепетированной пантомиме.
Наконец, в двадцать минут третьего, Мегрэ был сполна вознагражден. По
улице медленно катил большой автомобиль. Это был серый "дион-бутон". За
рулем сидел шофер в больших очках и кожаном пальто.
Автомобиль, не останавливаясь у дома Жандро, медленно проехал мимо, и
Мегрэ заметил, что пассажиров в нем нет. Бросившись к окну, он успел
разглядеть номер: "Б. 780".
Пытаться догнать автомобиль, свернувший за угол улицы Фонтен, не имело
смысла. Мегрэ с бьющимся сердцем остался на месте, и не позже чем через пять
минут серый "дион-бутон" снова так же медленно проехал мимо дома.
Повернувшись к стойке, Мегрэ заметил, что хозяин ресторана пристально
смотрит на него. О чем он думает?.. Помель ограничился тем, что наполнил две
рюмки и придвинул одну из них посетителю.
"Дион-бутон" больше не показывался. Это был тот час, когда в садах
Версаля кордебалет Оперы изображал нимф перед нарядной толпой. Сотни тысяч
людей, сдавивших друг друга, дети на плечах отцов, красные шары, трепещущие
в воздухе, продавцы кокосовых орехов и бумажных флажков...