Жанр: Детектив
А Фелиси-то здесь!
Жорж Сименон.
А Фелиси-то здесь!
Перевод с французского Н. Брандис и А. Тетеревниковой
Отсканировала Аляутдинова А.Х.
ПОХОРОНЫ ДЕРЕВЯННОЙ НОГИ
Это была совершенно необыкновенная секунда. Так бывает со снами: быстрее
быстрого мелькают те, которые кажутся нам потом самыми долгими. Даже
много лет спустя Мегрэ мог бы точно указать место, где это происходило: кусок
тротуара, на котором он стоял, тесаный камень, куда падала его тень. Он
мог бы восстановить в памяти не только мельчайшие детали окружающего, но
даже снова ощутить весенний запах, почувствовать дрожание воздуха, так напоминавшие
ему детство.
Впервые в том году он вышел из дома без пальто, впервые в десять утра
оказался в деревне. Даже от его большой трубки пахло весной. Мегрэ тяжело
ступал, засунув руки в карманы, и Фелиси, которая шла рядом, немного его
обгоняя, приходилось делать два торопливых шага, пока он делал один.
Они проходили вдоль фасада нового дома из розового кирпича. В витрине
лавки лежали какие-то овощи, две или три головки сыра и кровяная колбаса на
фаянсовом блюде.
Фелиси прошла вперед, толкнула рукой застекленную дверь, и тут-то,
видимо, все и произошло из-за звонка, который прозвенел совсем неожиданно.
Звонок в лавке раздался необычный. За дверью висели легкие металлические
трубки, и, когда ее открывали, трубки, сталкиваясь, ударялись одна о
другую и слышался нежный музыкальный перезвон.
Давным-давно, когда Мегрэ еще был мальчишкой, у него в деревне, в
лавке колбасника, при входе раздавался точно такой же перезвон.
Вот почему в ту секунду время для комиссара будто остановилось. Мегрэ
словно перенесся в иную обстановку, будто не он совсем, этот толстый комиссар,
которого Фелиси тащила за собой. И казалось, где-то неподалеку спрятался
прежний Мегрэмальчишка, который глядел на них, с трудом удерживаясь,
чтобы не прыснуть со смеха.
Ну разве это серьезно? Что делал этакий важный, толстый господин в
обстановке, столь непохожей на реальную, стоя за спиной Фелиси.
Расследование? Он занимался делом об убийстве? Он искал виновного? И
при этом пели птички, зеленела первая травка, вокруг стояли похожие на игрушечные
кирпичные домики, повсюду раскрывались свежие цветочки, и даже
лук-порей на витрине напоминал букетики.
Да, он не раз потом вспоминал ту минуту, и не всегда с удовольствием.
Долгие годы на набережной Орфевр у его коллег вошло в привычку весною, в
такие вот погожие утренние часы, обращаться к нему всерьез, хотя и с некоторым
оттенком иронии:
— Послушайте, Мегрэ...
— В чем дело?
— А Фелиси-то здесь!
И у него перед глазами тотчас возникала тоненькая фигурка в вычурной
одежде, вздернутый носик, большие глаза, голубые, как незабудки; торчащая
на макушке сногсшибательная красная шляпка, украшенная золотистым пером.
--А Фелиси-то здесь!
В ответ раздавалось ворчание. Коллеги прекрасно знали: Мегрэ ворчал,
как медведь, всякий раз, когда произносилось имя Фелиси, которая доставила
ему хлопот больше, чем все "отпетые", сосланные его стараниями на каторгу.
Но в то майское утро Фелиси действительно находилась рядом. Она стояла
на пороге лавки Мелани Шошуа, бакалейные товары. Фелиси ожидала, пока
комиссар очнется от своих грез.
Наконец он сделал шаг, точно возвращаясь в реальный мир, и вновь принялся
за расследование дела об убийстве Жюля Лапи, по произвищу Деревянная
Нога.
Так же, как и с раннего утра, Фелиси ожидала его вопросов, резкая,
агрессивная, ироничная. За прилавком симпатичная коротышка Мелани Шошуа,
сложив руки на толстом животике, во все глаза смотрела на странную пару --
комиссара уголовной полиции и служанку Деревянной Ноги.
Слегка попыхивая трубкой, Мегрэ осмотрелся, увидел коричневые ящики с
консервными банками, потом через стекло витрины стал разглядывать еще не
застроенную до конца улицу и недавно посаженные деревья вдоль нее. Наконец,
вынув из жилетного кармана часы, вздохнул:
— Вы мне сказали, что вошли сюда в десять часов пятнадцать минут, не
так ли? Каким образом вы можете уточнить время?
Тонкие губы Фелиси растянулись в презрительной улыбке:
— Посмотрите!
И когда он подошел к ней, она указала на комнату за лавкой, служившую
Мелани Шошуа кухней. В полумраке виднелось плетеное кресло с красной подушкой,
на котором, свернувшись клубком, лежала кошка, а как раз над ней стоял
будильник. Стрелки его показывали 10 часов 17 минут.
А бакалейщица недоумевала, зачем эти люди явились к ней в лавку.
— Что же вы купили?
— Фунт масла... Дайте мне фунт масла, мадам Шошуа... Господин комиссар
настаивает, чтобы я проделала все то же, что и позавчера... Затем малосольный
сырок, не так ли?.. Постойте... Положите мне в сетку еще пакетик
перца, банку помидоров и две котлеты...
Все было необычным в мире, где в то утро жил Мегрэ, и ему пришлось
сделать усилие, чтобы убедить себя: он не великан, попавший в городок, построенный
из деталей игрушечного конструктора.
В нескольких километрах от Парижа он повернул в сторону от берегов
Сены, в Пуасси, поднялся на холм и внезапно среди настоящих полей и фруктовых
садов вдруг обнаружил обособленный мирок, о котором объявлял указатель
на обочине вновь проложенной дороги: "Земельные участки Жанневиль".
Видимо, несколько лет назад здесь были такие же поля, луга и рощи,
как и повсюду. Но вот пришел какой-то делец, жену или любовницу которого,
конечно, звали Жанной, откуда и пошло название родившегося здесь мирка.
Распланировали улицы, аллеи, обсаженные чахлыми деревцами, тонкие
стволы которых укрыты от холода соломой.
Потом кое-где возникли виллы, особнячки. Это не походило ни на город,
ни на деревню — обособленный мирок со свободным пространством между постройками,
пустырями, изгородями, с газовыми фонарями, до смешного бесполезными
на улицах, где еще нет ничего, кроме названий, обозначенных на голубых
табличках.
"МОЯ МЕЧТА"... "ПОСЛЕДНЯЯ ГАВАНЬ"...--каждый домишко уже имел свое
название, выведенное с завитушками, а внизу виднелся Пуасси, серебряная
пента Сены, где скользили вполне реальные баржи. Подальше, на равнине, стояли
фермы и высилась колокольня Оржеваля.
А здесь правдоподобной только и была старая бакалейщица Мелани Шошуа,
которую застройщики откопали в соседнем гсродке и предоставили ей хорошую
новую лавку, чтобы новый мир не остался без коммерции.
— А что еще, милочка?
— Постойте!.. Что еще я брала в понедельник?
— Шпильки...
В лавке Мелани можно приобрести все, от зубных щеток и рисовой пудры
до керосина и почтовых открыток.
--Кажется, больше ничего, правда?
Из лавки — Мегрэ это проверил — не видно ни домика Деревянной Ноги,
ни улочки, которая огибала его сад.
— А молоко! — вдруг вспомнила Фелиси. — Я чуть не забыла про молоко.
И она с привычным уже высокомерным видом объяснила комиссару:
— Вы меня настолько засыпали вопросами, что я забыла захватить с собой
бидончик для молока... Во всяком случае, в понедельник я брала его с
собой... Голубой в белый горошек... Вы увидите его в кухне возле газовой
плитки... Не правда ли, мадам Шошуа?
И всякий раз, сообщая новую подробность, она напускала на себя надменный
вид, словно жена Цезаря, которая всегда вне подозрений.
— Что я говорила вам в понедельник, мадам Шошуа?
— Кажется, вы мне сказали, что у моего Зузу глисты. Ведь он все время
заглатывает свою шерсть.
Речь, видимо, шла о коте, дремавшем на красной подушке в кресле.
— Погодите, милочка... Вы еще взяли, как всегда, "Киногазету" и роман
за двадцать пять су...
В конце прилавка лежали бульварные романы в пестрых обложках, но Фелиси
на них не взглянула и пожала плечами.
— Сколько я вам должна?.. Поторопитесь... Комиссар настаивает: все
должно быть, как в понедельник, а я у вас тогда долго не задерживалась.
Тут вмешался Мегрэ.
— Скажите, мадам Шошуа... Поскольку мы говорим о том, что было в понедельник
утром... Пока вы обслуживали мадемуазель, вы не слышали, не проезжала
ли здесь машина?
Бакалейщица задумалась, глядя сквозь витрину на залитую солнцем улицу.
— Не могу сказать... Постойте!.. Тут их нечасто увидишь... Из лавки
только слышно, как они мчатся по дороге... Какой это был день?.. Помню, за
домом Себилей проехал маленький красный автомобиль, но в какой день — не
знаю...
На всякий случай Мегрэ пометил в своей записной книжке: "Красная машина...
Себиль...".
И он снова очутился на улице вместе с Фелиси, которая шла, подпрыгивая,
набросив пальто на плечи, словно старинный плащ: рукава развевались у
нее за спиной.
— Пойдемте здесь... Домой я всегда возвращаюсь коротким путем.
Узкая тропинка петляла между огородами.
— По дороге вы никого не встретили? — спросил комиссар.
— Подождите... Сейчас увидите...
И он увидел. Фелиси оказалась права. Едва они вышли на новую улицу,
навстречу им попался почтальон, поднимавшийся на велосипеде на холм. Он
проехал мимо них и, обернувшись, крикнул:
— Вам ничего нет, мадемуазель Фелиси!
Она посмотрела на Мегрэ.
— В понедельник он видел меня здесь в тот же час. Так бывает почти
каждое утро.
Они обогнули уродливый, оштукатуренный и выкрашенный в небесно-голубой
цвет домик, окруженный палисадником, и прошли вдоль живой изгороди. Фелиси
толкнула калитку, задев своим развевающимся пальто кусты смородины.
— Ну вот... Теперь мы в саду... Сейчас увидите беседку...
В десять часов без нескольких минут они вышли из домика через другую
дверь, выходящую в аллею. Чтобы дойти до лавки и вернуться обратно, они
описали почти полный круг. Они прошли вдоль бордюра из гвоздики, которая
вот-вот расцветет, и грядок с нежно-зеленым салатом.
— Он, видимо, находился здесь... — сообщила Фелиси, указав на туго
натянутую веревку и тяпку, воткнутую в землю. — Он начал сажать помидоры.
Дошел до половины грядки... Когда я его тут не застала, то сразу подумала,
что он пошел выпить стаканчик розового вина...
— Он пил много вина?
— Только, когда мучила жажда... Вы увидите на бочке в погребе его
опрокинутый стакан.
Сад мелкого трудолюбивого рантье. Домик, в каком тысячи бедняков мечтают
провести остаток дней. Из сада, залитого солнцем, они вступили в голубую
тень примыкавшего к нему дворика. Направо — беседка из зелени. На столе
в беседке графинчик с водкой и маленькая рюмка с толстым дном.
— Значит, вы заметили бутылку и стакан. А ведь сегодня утром вы мне
говорили, будто ваш хозяин никогда не пил водки в одиночестве, особенно из
этого графинчика.
Она смотрит на него с вызовом. Она все так же смотрит на него а упор
своими чистыми голубыми глазами, чтобы он мог прочесть в них ее полную невиновность.
Однако же она возражает:
— Это пил не мой хозяин...
— Знаю... Вы мне уже говорили...
Бог мой, как трудно иметь дело с такой особой, как Фелиси! Что она
еще сказала своим резким голосом, который так действует на нервы Мегрэ? Ах,
да... Она сказала:
— Я не имею права выдавать чужие секреты. Может быть, в глазах некоторых
я была просто служанкой. Но он относился ко мне не как к прислуге. В
один прекрасный день все бы, конечно, узнали...
— Что узнали?
— Ничего.
— Вы намекаете, что были любовницей Деревянной Ноги?
— За кого вы меня принимаете?
Мегрэ рискнул:
— Ну так его дочерью?
— Бесполезно допытываться... Быть может, когда-нибудь...
Вот она, Фелиси! Жесткая, как гладильная доска, кислая, взбалмошная,
с резкими чертами неумело напудренного и нарумяненного лица, маленькая служанка,
мнящая себя принцессой на деревенском балу, но взгляд которой вдруг
с тревогой устремляется в одну точку, а на губах мелькает отчужденная презрительная
улыбка.
— Если он пил в одиночестве, это меня не касается...
Нет, старый Жюль Лапи по прозвищу Деревянная Нога пил не один. Мегрэ
убежден в этом. Человек, работающий в своем саду, с соломенной шляпой на
голове и в сабо на ногах не бросит вдруг неоконченной посадку помидоров и
не пойдет искать в буфете бутылку с водкой, чтобы одному распивать ее в беседке.
В то утро на столе, выкрашенном в зеленый цвет, стояла и вторая рюмка.
Кто-то ее убрал. Может быть, Фелиси?
— Что вы сделали, не застав Лапи в саду?
— Ничего. Пошла в кухню, зажгла газ, поставила кипятить молоко и накачала
воды, чтобы вымыть овощи.
— А потом?
— Встала на старый стул и сменила липкую бумагу для мух...
— Не снимая шляпки с головы? Ведь вы всегда ходите за покупками в
шляпке?
— Конечно. Я ведь не какая-нибудь замарашка.
— Когда же вы ее сняли?
— Когда вскипело молоко. Я поднялась к себе наверх.
Все новое и свежевыкрашенное в доме, который старик окрестил "Мыс
Горн". Лестница пахнет лакированным еловым деревом. Ступеньки трещат под
ногами.
— Поднимайтесь! — сказал комиссар. — Я пойду следом за вами.
Она толкает дверь комнаты, в которой стоит кушетка, покрытая кретоном
в цветочках, а на стенах висят фотографии киноактеров.
— Значит, так... Я снимаю Шляпу... И вдруг вспоминаю: "Ах, да! Забыла
открыть окно у мсье Жюля". Иду через площадку. Открываю дверь и как
вскрикну...
Мегрэ попыхивает трубкой, которую набил в саду свежим табаком. Он
рассматривает на натертом полу контуры тела Деревянной Ноги, очерченные мелом
в понедельник утром, когда его нашли здесь.
— А револьвер? — спрашивает он.
— Никакого револьвера не было. И вы это сами прекрасно знаете, раз
читали полицейский рапорт.
. В комнате убитого над камином модель трехмачтовой шхуны. На стенах
все картины изображают парусники. Мегрэ мог бы подумать, что находится в
комнате бывшего моряка, если бы жандармский лейтенант, который вел расследование,
не рассказал ему о забавных приключениях Деревянной Ноги.
Жюль Лапи никогда не был моряком. Он служил счетоводом в Фекане, в
фирме, продававшей оснащение для морских судов: паруса, тросы, шкивы, а
также продукты питания для долгих рейсов.
Закоренелый холостяк, мелочный до маниакальности, бесцветный, ограниченный.
Брат его работает плотником на судоверфи.
Однажды утром Жюль Лапи — ему тогда было лет сорок — поднялся на
борт "Святой Терезы", трехмачтового корабля, которому в тот же день предстояло
сняться с якоря и отправиться в Чили за фосфатами. Лапи явился на
судно с поручением весьма прозаическим: удостовериться, все ли товары доставлены,
и потребовать у капитана оплаты.
Что же происходит? Моряки, жители Фекана, всегда подсмеивались над
педантом счетоводом, который выглядел испуганным, всякий раз, поднимаясь по
долгу службы на борт судна. Так произошло и в тот раз. С ним по обычаю чокнулись.
Его заставили. Бог знает, сколько ему пришлось выпить, чтобы так
наклюкаться?
Однако, когда во время прилива "Святая Тереза" скользила между молами
нормандского порта, выходя в открытое море, мертвецки пьяный Жюль Лапи храпел
в углу трюма, а команда считала, что он давно уже на земле — по крайней
мере, все они так утверждали!
Трюмы закрыли. И только два дня спустя обнаружили счетовода. Капитан
отказался повернуть обратно, уклониться от курса, и вот таким образом Жюль
Лапи, который в то время имел еще обе ноги, оказался на пути к мысу Горн.
Во время того путешествия он лишился ноги.
Несколько лет спустя, в понедельник, его убьют из револьвера через
несколько минут после того, как он бросит сажать помидоры. А Фелиси тем
временем будет делать покупки в новой лавке Мелани Шошуа.
— Спустимся вниз... — вздохнул Мегрэ.
В доме спокойно и приятно благодаря игрушечной чистоте и вкусным запахам!
Столовая, справа, превращена в покойницкую. Комиссар только приоткрыл
дверь в комнату. Ставни закрыты, и лишь тоненькие лучи света проникают
в комнату. Гроб стоит на столе, покрытом сукном, а сбоку салатник, наполненный
святой водой, и в ней плавает веточка самшита.
Фелиси ждет Мегрэ на пороге кухни.
— В общем, вы ничего не знаете, вы ничего не видели, вы не имеете ни
малейшего представления о том, кого ваш хозяин... кого Жюль Лапи мог принимать
в ваше отсутствие...
Она смотрит на него, не отвечая.
— И вы уверены, что, когда вернулись, на садовом столе стояла только
одни рюмка?
— Я видела только одну... Но если вы видите две...
— У Лапи кто-нибудь бывал?
Мегрэ садится возле газовой плитки. Он охотно чего-нибудь бы выпил,
охотнее всего того розового вина, о котором ему говорила Фелиси. Вероятно,
оно-то и хранится в бочке, виднеющейся в прохладной тени погреба. Солнце
поднялось выше и мало-помалу высушило осевший на оконных стеклах пар.
- Он не любил гостей...
Занятный человек. Его существование совершенно меняется после неожиданного
путешествия к мысу Горн. Он возвращается в Фекан на деревянной ноге,
и все охотно подсмеивеются над его приключениями. Он живет еще более
замкнуто и начинает долгую тяжбу с владельцами "Святой Терезы". Он настаивает,
что во всем виновата компания: он попал на корабль не по своей воле,
и, следовательно, судовладельцы несут полную ответственность за несчастный
случай. Он очень высоко оценил свою потерянную ногу и выиграл тяжбу. Суд
присудил ему довольно большую пенсию.
Жители Фекана продолжают подсмеиваться над ним. Он решает уехать от
своих земляков, а заодно расстаться с морем, которое ненавидит, и одним из
первых соблазняется широковещательными проспектами создателей Жанневиля.
Затем выписывает себе служанку — девушку из Фекана, которую знал еще
ребенком.
— Сколько лет вы у него прожили?
— Семь лет...
— Сейчас вам двадцать четыре... Значит, вам было семнадцать, когда...
Мегрэ задумался и неожиданно спросил:
— У вас есть любовник?
Она смотрит на него, не отвечая.
— Я вас спрашиваю, есть ли у вас любовник?
— Моя личная жизнь касается только меня.
— Вы принимали его здесь?
— Я не собираюсь вам отвечать.
Отхлестать бы ее по щекам. Минутами Мегрэ хочется залепить ей пощечину
или потрясти за плечи.
— Ведь я все равно до всего докопаюсь...
— Ни до чего вы не докопаетесь...
— Ах так! Не докопаюсь...
Он останавливается. Это уже слишком глупо! Неужели он будет пререкаться
с девчонкой?
— Вы уверены, что вам нечего мне сказать? Подумайте хорошенько, пока
еще не поздно.
— Я уже обо всем подумала.
— Вы ничего от меня не скрываете?
— Это было бы трудно! Говорят, вы настолько хитры, что от вас ничего
не скроешь.
— Ладно, увидим!
— Не то уже видели!
— Что вы собираетесь делать, когда сюда приедут родственники и Деревянную
Ногу похоронят?
— Не знаю.
— Вы думаете остаться здесь?
— Может быть.
— Надеетесь стать его наследницей?
— Весьма возможно.
Мегрэ никак не удается сохранить спокойствие.
— Во всяком случае, дитя мое, зарубите себе на носу одно: пока будет
вестись следствие, я запрещаю вам отлучаться отсюда без разрешения полиции.
— Значит, я не имею права выйти из дома?
— Нет!
— А если мне захочется куда-нибудь сходить?
— Вы попросите у меня разрешения.
— Вы думаете, я его убила?
— Я думаю все, что мне нравится, и вас это не касается.
С него достаточно. Он взбешен. Он злится на себя, что доведен до такого
состояния из-за какой-то Фелиси. Ей двадцать четыре года? Да где там!
Она ведет себя, как девчонка двенадцати или тринадцати лет, выдумывает всякое
и мнит о себе бог знает что.
— До свидания!
— До свидания!
— Кстати, что вы будете есть?
— За меня не беспокойтесь. Я не позволю себе умереть с голоду.
В этом он убежден. Он представляет себе: едва он уйдет, как Фелиси
сразу же усядется за кухонный стол и станет медленно есть что придется, читая
при этом одну из тех книжонок, которые она покупает у мадам Шошуа.
Мегрэ взбешен. Его околпачивают на глазах у всех, да еще кто — эта
язва Фелиси.
Наступает четверг. Приехали родственники Жюля Лапи: брат, Эрнест Лапи,
плотник из Фекана, человек сурового вида, со стриженными бобриком волосами
и лицом, обезображенным оспой, его толстая усатая жена, двое детей,
которых она подталкивает перед собой, как гусят. Его племянник, молодой человек
девятнадцати лет, Жак Петийон, приехавший из Парижа: у него нездоровый,,
лихорадочный вид, и весь клан Лапи недоверчиво на него поглядывает.
В Жанневиле нет кладбища. Кортеж направился в Оржеваль, административный
центр, к которому относится новый поселок. Черная креповая вуаль Фелиси
вызывает большую сенсацию. Где она ее откопала? Только потом Мегрэ узнает:
одолжила у Мелани Шошуа.
Фелиси не ждет, пока ей укажут место. Она становится в первом ряду и
шествует впереди семьи, прямая, настоящая скорбящая статуя, все время прикладывая
к глазам носовой платок с черной каймой, надушенный дешевым одеколоном,
который тоже, вероятно, приобрела в лавочке Мелани.
Бригадир Люка, проведший ночь в Жанневиле, сопровождает Мегрэ. Оба
они следуют за кортежем по пыльной дороге, а в ясном небе распевают жаворонки.
— Она что-то знает, это точно. Какой бы хитрой себя ни считала, в
конце концов она расколется.
Люка утвердительно кивает. Во время заупокойной мессы двери маленькой
церкви остаются открытыми, и в ней больше пахнет весной, чем ладаном. До
вырытой могилы идти недалеко.
После похорон семья должна вернуться в дом покойного, чтобы заняться
завещанием.
— С чего это мой брат стал бы оставлять завещание? — удивляется Эрнест
Лапи. — В нашей семье это не принято.
— Фелиси уверяет...
— Фелиси... Фелиси... Опять Фелиси...
Люди невольно пожимают плечами.
Но разве она не проталкивается вперед и первой не бросает лопату земли
на гроб? А потом, вся в слезах, отходит поспешно и кажется, вот-вот должна
упасть...
— Не упускай ее из виду, Люка!
Она шагает, шагает, быстро сворачивает в какие-то переулки Оржеваля,
и вот наконец Люка, следующий за ней на расстоянии каких-нибудь пятидесяти
метров, попадает на пустынную улицу и видит, как вдали исчезает за поворотом
грузовичок. Он опоздал...
Люка толкает дверь харчевни:
— Скажите, пожалуйста... Грузовичок, который только отъехал... Вы
знаете?
— Да... Машина Луве, механика... Он только сейчас здесь выпил кружку
пива...
— Он никого не захватил с собой?
— Не знаю... Не думаю... Я не выходил...
— Вы не знаете, куда он поехал?
— В Париж, как обычно по четвергам...
Люка бросается на почту, которая, к счастью, оказывается напротив.
— Алло!.. Да... Это Люка... Поскорее... Грузовик довольно потрепанный,
уже повидавший виды... Подождите...
Он спрашивает у почтовой служащей:
— Вы не знаете номерного знака машины мсье Луве, механика?
— Нет... Помню только, что он кончается на цифру восемь...
— Алло!.. Последняя цифра номера — восемь... Девушка в трауре...
Алло!.. Не прерывайте... Нет... Вряд ли ее нужно задерживать... Просто последить
за ней... Понятно? Комиссар позвонит сам.
На дороге из Оржеваля в Жанневиль Люка догоняет Мегрэ.
— Она исчезла...
— Что?
— Думаю, вскочила в грузовичок, когда тот уже трогался с места...
Забежала за угол... Я звонил на набережную Орфевр...Сейчас поднимут на ноги
людей... Предупредят на заставах...
Итак, Фелиси исчезла! Запросто, средь бела дня, как говорится, под
носом у Мегрэ и его лучшего бригадира! Исчезла в огромной черной вуали, по
которой ее можно узнать за километр.
Члены семьи, время от времени поворачивающие головы в сторону полицейских,
удивлены, не видя Фелиси. Оказывается, она унесла с собой ключ от
дома, и теперь приходится идти через сад. Мегрэ открывает жалюзи на окнах
столовой. На столе еще лежит простыня и веточка самшита. В комнате по-прежнему
пахнет свечой.
— Я бы чего-нибудь выпил, — вздыхает Эрнест Лапи. — Этьен!.. Жюли!..
Не бегайте по грядкам... Где-то должно быть вино...
— В погребе... — сообщает Мегрэ.
Жена Лапи идет в лавку Мелани Шошуа купить детям пирожных, а заодно
берет и для всех.
— Нет никакого основания думать, господин комиссар, будто брат составил
завещание... Я, конечно, знаю, он был оригинал... Жил, как медведь в
берлоге, и мы с ним почти не виделись... Но что до этого... Тут уж...
Мегрэ шарит в ящиках письменного стола, стоящего в углу. Он вынимает
сначала связки тщательно сложенных счетов, а затем старый, посеревший от
времени бумажник, в котором лежит только желтый конверт:"Открыть после моей
смерти".
— Ну, вот, господа, — говорит комиссар. — Я думаю, это как раз то,
что мы ищем.
"Я, нижеподписавшийся, Жюль Лапи, в здравом уме и твердой памяти, в
присутствии Форрентена Эрнеста и Лепапа Франсуа, жителей Жанневиля Оржевальского
округа..."
Голос Мегрэ становится все внушительнее.
— Фелиси оказалась права! — заключает он наконец, пробежав бумагу.
— Ей оставлен в наследство дом и все к нему относящееся.
Семью словно громом сразило. Завещание содержит одну небольшую фразу,
которую они забудут не скоро:
"...Принимая во внимание поведение моего брата и его жены после случившегося
со мной несчастья..."
— Я ему просто говорил, что смешно поднимать такой шум изза... --
пытается объяснить Эрнест Лапи.
"...Принимая во внимание поведение моего племянника Жака Петийона..."
Молодой человек, приехавший из Парижа, напоминает двоечника, присутствующего
при раздаче наград.
Но все это пустяки! Важно, что наследница — Фелиси. А Фелиси, бог
знает почему, куда-то исчезла.
ШЕСТИЧАСОВОЕ МЕТРО
Засунув руки в карманы, комиссар стоит в коридоре перед бамбуковой
вешалкой, в центр которой вделано зеркало в форме ромба. Мегрэ видит себя в
зеркале. Ну как тут не рассмеяться! Он похож на ребенка, которому чего-то
захотелось, но он не осмеливается попросить. Однако Мегрэ не смеется. Он
протягивает руку за широкополой соломенной шляпой, висящей на крючке, и надевает
ее.
Вот здорово! У Деревянной Ноги голова была еще больше, чем у комиссара,
а ведь Мегрэ зачастую приходится обходить много шляпных магазинов, пока
удается подобрать подходящую. Это заставляет его задуматься. С со
...Закладка в соц.сетях
