Жанр: Детектив
Дипломатический агент
...исходит за Индом.
Сейчас его рассердил тон и манера, в которой говорил англичанин. Эмир
потребовал фактов. Это еще больше насторожило Бернса. Ему потребовалось
всего несколько мгновений для того, чтобы придумать и обобщить факты,
построить их в сильную, подкрепленную неопровержимыми доводами концепцию и
представить эмиру.
Но и Дост Мухаммеду эти мгновения оказались совершенно достаточными для
того, чтобы понять смысл паузы. И он чуть заметно улыбнулся. Бернс увидел
улыбку эмира и понял, что начинает проигрывать. Нужно было менять тактику.
В таких случаях лучшая тактика - напористость и откровенность.
- Я говорю о Виткевиче, ваше величество.
- Ах, так! Это что, и есть активизация?
- Хотя бы. Ибо ни мне, ни вам пока не известны истинные цели этой
миссии.
- Вам они, конечно, не известны. Но почему вы думаете, что они не
известны мне?
- Разве ваше величество уже изволили принимать Виткевича?
- Это известно тоже одному мне. Да и потом, какое это имеет отношение к
активизации агентов русских?
Дост Мухаммед легонько хлопнул в ладоши. Маленькая, незаметная дверь
позади него отворилась. Низко согнувшись, кланяясь на каждом шагу, оттуда
вышел слуга-лилипут.
- Принеси нам кофе.
- Слушаю и повинуюсь, - ответил слуга и бесшумно исчез. Дверь за ним
затворилась.
- Следует ли мне понимать, что присутствие русской миссии желательно
вашему величеству?
Голос Дост Мухаммеда стал жестким:
- Мне желательно присутствие в Кабуле миссий всех стран. Слишком долго
жили мы в изоляции.
- В таком случае, ваше величество, вам, по-видимому, нежелательно
присутствие в Кабуле представителя Великобритании!
- Россия и Великобритания дружественные государства, насколько мне
известно.
Почему бы вам не работать здесь об руку с русским офицером?
- Ваше величество изволит шутить?
- Я не склонен к шуткам в разговоре с вами.
- В таком случае мне придется, ваше величество...
Дверь позади эмира растворилась, и на-пороге появился слуга с подносом
в руках.
Из маленького серебряного кофейника шел пар. Комната наполнилась
ароматом. Слуга неслышно поставил поднос, поклонился и вышел.
- Хотите кофе?
- Благодарю вас, ваше величество. Сначала я хочу окончить начатый
разговор.
Итак, если Виткевич будет принят вами, мне придется, к великому
сожалению, покинуть Кабул.
Эмир налил Бернсу в чашечку величиной со скорлупу грецкого ореха густой
черной влаги и пододвинул сахарницу. Только после этого он поднял глаза на
англичанина.
- Я обязательно приму Виткевича. Мне не пристало менять своих решений,
Бернс.
Так же, как я никогда не изменю своего решения принимать всех без
исключения иностранных послов самостоятельно, не испрашивая на то
унизительного разрешения у губернатора Индии... Пейте кофе, Бернс, и
постарайтесь быть благоразумным.
Пока что мы вдвоем, а вдвоем быть благоразумным легче, чем на глазах у
тысяч.
Бернс заколебался. После молчания он повторил все же:
- Если вы примете русского, я покину Кабул.
- Как вам будет угодно, Бернс. Вы вольны в решениях. Только попомните
мой совет:
Наполеоном быть хорошо. Но быть плохим Наполеоном - неблагоразумно.
Глава третья
Поздно вечером Виткевич вышел на улицу. Властная, хищная тишина лежала
над городом. Высоко в горах дрожали огни костров: шла перекочевка племен.
Виткевич услышал голос. Тихий, он приближался вместе с песней. Иван
прислушался, стараясь разобрать слова.
О мой город гор, Ты высок, как полет орла, Мой Кабул.
Родной мой край.
Родной мой Кабул, Ты в сердце моем всегда.
Иван пошел навстречу голосу. Ночь была прозрачна как лед. Холодная луна
ярко освещала правую сторону улицы, совсем забыв о том, что существует еще
и левая сторона. Посредине улицы шел человек. Высокий, он казался еще выше
из-за тени, которая металась по заборам, цепляясь за ветви деревьев. Иван
шагнул навстречу человеку. Тот остановился, разглядывая Виткевича.
- Салям алейкум.
- Салям алейкум.
- Как здоровье?
- Как твое здоровье?
- Как настроение?
- Как твое настроение? - отвечал афганец, все более и более удивляясь
тому, как хорошо этот иноверец знает его язык, язык пуштунов.
- Как поживают твои друзья?
- Спасибо, как поживают твои друзья?
- Очень хорошо.
- Очень хорошо?
- Очень, очень хорошо...
Афганец помедлил и протянул Виткевичу руку. Тот сжал ее и приложил к
сердцу.
Тогда и афганец потянул его руку к сердцу.
- Ты кто? - спросил он Ивана.
- Человек.
- А кто ты по крови?
- Поляк.
- Не слыхал я таких кровей.
Иван засмеялся.
- Русский я по крови.
- Нет.
- Клянусь отцом, русский.
- А почему ты знаешь мой язык? Твой отец, видно, был афганец?
- Нет. Он не был афганец. Я сам выучил твой язык.
Афганец пощелкал языком в знак восхищения. Поинтересовался:
- Ты, верно, давно живешь в моей стране?
- Два месяца.
- Тогда хорошо. Очень хорошо... А что ты делаешь на улице ночью?
- Слушаю город.
- Слушать надо отца и друзей, - наставительно сказал афганец. - У тебя
есть отец?
- Нет. Он ушел к отцам.
- Хвала его памяти! А друзья у тебя есть?
- На родине есть.
- А разве я не твой друг? - спросил афганец.
- Если ты согласишься пойти ко мне в дом и стать моим гостем - будешь
другом.
- Я не слыхал приглашения, русский.
- Будь моим гостем, афганец.
- Спасибо, большое спасибо! Пошли. Я буду твоим гостем...
Назавтра Ахмед Фазль рассказывал своим друзьям, что в Кабул приехал
смешной человек.
- Он просил меня петь ему наши песни. А сам, вместо того чтобы слушать
их, закрыв глаза, писал на листках бумаги. Потом он показал мне написанное
им и сказал, что это слова моих стихов.
- Человек, любящий песню, рожден для счастья, Ахмед, - задумчиво сказал
оружейный мастер Гуль Моманд. - Поверь мне, у этого русского большое
сердце.
"Мой дорогой друг Песляк!
Памятуя просьбу твою в случае чего-либо очень уж интересного и
необычного немедля отписать тебе, сажусь за стол, беру бумагу и пишу.
Есть у меня здесь один друг по имени Ахмед; по фамилии Фазль. Он высок,
как и многие здешние мужчины-афганцы, красив и умен. Умен Ахмед и как
взрослый муж и как маленькое дитя одновременно. Сдружился я с ним на
песнях. (Не смейся. Я по-прежнему уверен, что песня - лучший пашпорт для
души человеческой. Плохие люди петь не могут.) Он часто ко мне приходит по
вечерам и рассказывает много интересного. Заметь, тут каждый историю
страны своей знает чуть не наизусть. И это несмотря на то, что людей
образованных здесь почти нет.
Рассказал мне Ахмед Фазль такую историю: есть неподалеку от Кабула
местечко, называющееся Чель Сутун (Сорок столбов). Зовут это место так
оттого, что много веков назад туда ворвались чужеземцы. Сорок красивейших
девушек, не желая сделаться добычею похотливых воинов, вознесли аллаху
молитвы. Аллах услышал их:
в один миг все сорок девушек превратились в сорок камней. Эту историю
Ахмед Фазль рассказал мне как самую настоящую быль. Когда я попробовал
усомниться в достоверности этого случая, он обиделся. Но обида его была
недолгой. Я рассказал Ахмеду нашу сказку про "Руслана и Людмилу"; Ахмед
прищелкивал языком от восторга и закатывал глаза - у него это считается
наивысшей формой одобрения. У меня тогда мелькнула мысль, как было бы
хорошо сказки пушкинские на восточные языки перевести и распространить!
Ну, да разве это возможно!..
Когда я кончил говорить сказку, Ахмед защелкал языком: "Ну вот видишь,
это ведь все правда. Почему же ты моей правде о девушках не поверил?" Я
тогда менее уверенно возразил, что и это тоже неправда. Ахмед рассмеялся и
спросил: "Зачем же ты другу неправду рассказываешь? Я тебе всегда одну
только правду говорю".
Давеча пришел Ахмед со своим двоюродным братом Гуль Момандом. Я
предоставляю тебе оказию самому решить степень ума этого человека по той
теории, которую он мне преподал. Слушай:
"Обилие волос на голове служит доказательством пустословия или печали.
Люди, носящие длинные волосы, характер имеют исступленный, ибо исступление
порождает и печаль и пустословие.
Небольшой лоб служит доказательством того, что человек груб и глуп.
Большой лоб - свидетельствует о человеческих наклонностях к гневу или
лености. Ежели на лбу много морщин - человек гневен, но умен. Ежели морщин
совсем нет - такой человек зол. Длинные брови до ушей означают
самовлюбленность и хвастливость. (Вспомни Маслова!)
Большие глаза - свидетельство лености. Голубые глаза - холод сердца,
так как этот цвет происходит от холодных материалов вроде льда или неба.
Маленькие черные глаза несут в себе злость. Красные - смелость. Широко
раскрытые глаза и выпученные присущи людям сварливым, ибо у собак такие же
глаза и такой же норов.
Желтые и скородвижушиеся глаза указывают на то, что человек пуглив.
Пятнышки в глазах - нечистое сердце. Ежели вокруг зрачка черный ободок,
значит человек плохо думает о других. Коли в глазах соединен желтый и
черный цвет, то такой человек способен на убиение себе подобных. Красные
пятнышки в глазах - величайшее лукавство. Глаза должны быть чистыми и
блестящими, ибо это глаза смелых воинов. У петухов такие же глаза, а петух
птица мужественная и честная.
Тонкий нос означает, что обладатель оного склонен к пустой драчливости
и злости, так как у собак нос такой же в точности. При наличии носа
широкого и мясистого в человеке искать должно наивность и ласковость, ибо
такой же нрав у теленка, а как известно, телята широконосы. Длинный и
толстый нос означает отсутствие великодушия, поелику точно такой нрав и у
свиньи. Ежели нос от бровей дугою идет, то сие означает в человеке норов
ворона. Злой, но умный.
Толстые губы показывают в человеке храбрость и глупость. Ежели толста
верхняя губа и набегает при сем на нижнюю, то такой человек храбр и
великодушен, ибо такие же губы и у льва. Тонкие губы означают злость и
скрытую за злостью трусость.
Мясистое лицо показывает в человеке отсутствие мудрости - то же и у
быка.
Объясняется это и лекарями: мозговые вены вследствие обилия тела в лице
препятствуют обмену крови, и, таким образом, человек лишается смысла.
Худое лицо свидетельствует о том, что человек склонен к размышлениям.
Размышления, как известно, приводят к сумасшествию, а сумасшествие
истощает тело вообще, а лицо в особенности. Но все же худой человек всегда
лучше толстого".
Теперь, дорогой Друг, ты вооружен теориею, практически небезынтересною.
Знакомясь с новым человеком, изучай его лицо по этой записке. Шутки
шутками, а должен тебе признаться, что я совершенно влюблен в эту страну и
в людей ее. В их душах совмещается доблесть воинов, отзывчивость братьев и
суровость горных жителей. У меня уже сейчас накопилось материалов
достаточно для того, чтобы издать несколько небезынтересных книг. А в
общем-то один бог знает, сколь интересны они будут. И, самое главное,
будут ли вообще изданы. Один европеец, встретившийся мне здесь, доктор Гут
его имя, зло иронизировал над российскими нравами, приводя в пример
историю с книгой Радищева. Откуда только они знают все это?
Милый мой Песляк! Жажду обнять тебя и поговорить о многом. И - поверь
мне, это уже выстрадано - нет ничего лучше дома на белом свете. Пусть даже
дом с тараканами. Тараканов можно вывести, а нигде, ни в каком другом доме
нельзя себя чувствовать счастливее, сильнее и увереннее, кроме как в своем
отчем доме...
Сделай из этого выводы.
Остаюсь твоим Другом и Братом Иван Виткевич".
Невысокий, крепкий в плечах, похожий на отца скорее общим обликом, чем
лицом или голосом, наследник Акбар-хан любил беседовать с эмиром.
Образованность Акбара была случайной и складывалась из занятий с муллами,
чтения корана и разговоров с иностранцами. Он был очень понятлив. Ум его
проявлялся не в широких, разносторонних познаниях, но в умении цепко
схватить все новое, что встречалось ему где бы то ни было.
Дост Мухаммед любовался сыном, когда тот, быстро расхаживая по
кабинету, рубил воздух ладонью и отрывисто бросал сердитые фразы:
- Я знаю, что кизыл-баши, да и вообще большинство людей персидской
партии при дворе неискренни. Почему ты терпишь неискренность их, отец? Ты,
сильный и храбрый. Почему?
Дост Мухаммед засмеялся:
- Горячность не делает чести мужчине, сын мой. Если я начну смещать
кизыл-башей, занимающих высокие посты, об этом узнает народ. Какая же
будет вера мне и моим помощникам? Излишняя жестокость никогда не приносит
пользы. Зачем мне сейчас смещать кизыл-башей, когда я знаю каждый их шаг?
Они ничего не могут сделать помимо меня. Они не согласны со мной? Пусть. Я
не могу велеть им соглашаться во всем.
- Но ведь они не любят тебя, - горячился Акбар-хан. - Они говорят, что
ты излишне крут и суров!
- Вот и хорошо. Слышать это из их уст для меня блаженство. Помнишь, как
писал Казем-хан? "Я сгораю в огне, но вы вьетесь вокруг меня мотыльками,
не в силах оторваться от мен"".
Дост Мухаммед подошел к сыну и обнял его за плечи. Никогда афганцы не
выражают своих чувств открыто, кроме одного чувства - гнева. Отец всегда
старается скрыть любовь к сыну грубоватой, мужской шуткой. Но сейчас они
были одни: отец и сын, эмир и его наследник, - Послушай, сын мой, - сказал
Дост Мухаммед задумчиво, - мы живем с тобою в трудные дни. Я не знаю, что
будет через месяц или два. Поэтому выслушай то, что я скажу тебе. Ты
будешь хорошим эмиром, если главною твоей заповедью будет заповедь
справедливости. Если ты справедлив до конца - убей. Но если ты справедлив
- оправдай даже тогда, когда оправдание будет неугодно тебе. Если ты
справедлив - одари; но если ты справедлив - брось в темницу. Чем должна
измеряться твоя справедливость? Не отношением к женам или к детям. Не
отношением твоим ко мне, отцу твоему и повелителю. Справедливость - это
целостность государства нашего, сила его и самостоятельность. Это
справедливость! Если у тебя будет везир, который говорит тебе открыто и
честно о том, что неприятно тебе, терпи его и люби. Люби, если даже не
можешь любить. Такой везир не продаст себя неверным. Если начальник,
ведающий финансами и налогами у тебя будет скряга, береги его, он друг
твой и раб, потому что не помышляет о благости личной и о том, как
относишься к нему ты, сильный в мире правоверных. Если одна из жен будет
ласкаться к тебе сверх меры, изгони ее. Она неверна и продажна.
Женщина не знает любви. Если к тебе придет неверный из другой страны и
станет говорить, что ты самый сильный и мудрый государь, не верь ему, он
лгун и в душе прячет черную мысль. Больше всего цени у людей честность в
глазах и резкость на словах. Помни стихи Казема:
Если хочешь дать людям покой, Сам спокойно не спи никогда!
Вошел адъютант. Поклонился, скользнув быстрым взглядом по лицу
наследника.
- Что тебе? - недовольно спросил Акбар-хан.
- Ваше высочество, к его величеству прибыл господин Бернс с делом
чрезвычайной важности.
- Пусть войдет через несколько минут, - сказал эмир.
Когда адъютант вышел, Дост Мухаммед подошел к столу.
- Я говорил тебе все это потому, что скоро отправлю письмо, - он указал
пальцем на большой лист бумаги, - прочти его.
Акбар-хан взял бумагу и начал читать.
"Это мое последнее письмо к вам, лорд Ауклэнд!
Разделяя афганцев, вы пытаетесь уничтожить могущество нашего народа. Вы
бросаете семена будущих раздоров. Ваше дело как большого и сильного
государства препятствовать злу где бы то ни было; вы же, наоборот,
препятствуете добру там, где это только возможно.
Ради того, чтобы спасти Афганистан и нашу честь, мы готовы отдать жизни
свои. Не по злому умыслу против Англии пишу я это, а потому, что правда
любит, когда с ней правдиво разговаривают, Аллах тому свидетель - я не
буду раскаиваться в своих поступках. Аллах тому свидетель - вы в своих
поступках раскаетесь: вы и дети ваши, которые не прощают отцам ошибок,
ведущих к позору.
Я в последний раз взываю к вашим сердцам - дайте нам быть независимыми,
и порукой тому моя голова и сердце, - мы будем нейтральны, мы будем
дружить и с вами и с теми странами, которые захотят с нами дружить.
Дост Мухаммед, эмир".
Дост Мухаммед внимательно следил за выражением лица сына, когда тот
читал.
Отложив письмо Акбар-хан опустился перед отцом на колени и поцеловал
его руку.
Опустив глаза, Джелали смотрел, как вода из кружки падала на землю.
Жара была так сильна, что даже капли воды поднимали пыль. Джелали
сполоснул лицо из родника, встал с колен и пошел дальше. До кабульской
дороги оставалось верст пять.
Чайхану около развилки выстроили совсем недавно. Наверху пили чай, а
внизу жарили кебаб и гушт. У входа было повешено старое, с синими пятнами
зеркало.
Джелали посмотрел на свое отражение и строго заметил мальчику-слуге,
что зеркало лжет. За последний год Джелали поседел, и ему неприятно было
видеть это.
Владелец чайханы вышел навстречу гостю. Узнав Джелали, он приложил руки
к груди.
- Салям алейкум, непобедимый.
Джелали было приятно, когда его узнавали, и поэтому он улыбнулся
чайханщику особенно приветливо.
- Салям алейкум.
- Как здоровье?
- Спасибо, как твое здоровье?
- Спасибо, как здоровье твоих сыновей?
- Спасибо. Интерес такого человека, как ты, приносит удачу.
- Идешь в Кабул?
- Да.
- И снова победишь всех в пахлевани [борьба (перс.)]?
- Думать так, не испробовав силы рук противника, - похвальба. Да и
потом твое зеркало... - Джелали кивнул головой в угол. - Я увидел много
белых волос в моей голове, а это признак ума, но не силы...
Чайханщик по достоинству оценил столь мужественное остроумие. Хлопнул
легонько ладонью о стол. Подбежавшему мальчику-слуге сказал:
- Принеси нам чаю. С сахаром в кусочках, не слишком мелко колотых.
Большая головка сахару - угощение для самых знаменитых путников.
Джелали знал это. Поэтому благодарность его была столь искренна, что
чайханщик даже закрыл глаза от восторга.
...Каждый раз, когда Джелали подходил к мазари-шерифским воротам, у
него начинали потеть ладони от волнения. Он приходил в Кабул вот уже
пятнадцать лет подряд, но каждый раз его ослепляли огни иллюминаций,
зажженные в честь праздника, и оглушали голоса многих тысяч людей,
пришедших со всех концов страны.
Джелали допоздна гулял по городу, заходил в лавки, присматривая подарки
сыновьям и внукам. А когда с Гиндукуша спустились белые облака и
хлопковыми горами навалились на город, Джелали спустился к реке, расстелил
на теплых, прогретых дневным солнцем камнях свою бурку, лег, укрылся полой
и уснул.
Рано утром он уже был на огромной площади Чамане, как раз в том месте,
где всегда собирались самые известные в стране борцы. Соперником Джелали
оказался Ибрагим Али - молодой парень из Газни. Он был на полголовы ниже
Джелали, но шире в плечах. Когда они вышли на середину поля, зрители
дружно зааплодировали.
Джелали поклонился и, подтянув кушак, обернулся к противнику. Тот
смущенно улыбался и не знал, куда деть руки. Джелали заметил, что у парня
толстые губы.
"Это признак доброты души, - подумал Джелали, - таким, как он, нельзя
бороться".
Парень почесал затылок и, широко расставив ноги, стал в исходную
позицию.
Джелали тоже согнулся и, уперев руки в колена, начал раскачиваться,
переступая с ноги на ногу. У Ибрагима стойка была низкой, и Джелали решил,
что парня можно будет обхватить сверху.
Первым вытянул руку Ибрагим. Джелали сделал вид, что ничего не заметил.
Но когда Ибрагим выбросил руку вперед еще раз, Джелали намертво схватил ее
своими длинными, тонкими пальцами. Парень рванулся назад и стронул Джелали
с места.
Увидав это, парень рванулся еще сильнее, потом стремительно вперед, и
Джелали почувствовал руки парня на своей пояснице. Джелали растерялся. На
какую-то долю секунды мускулы ослабли. Ибрагим поднял его и с силой бросил
на землю. Джелали успел расставить ноги, и удар пришелся на правую.
Надсадно заныло колено. На лбу выступил пот. Джелали не успел толком
осмыслить происшедшего, потому что парень снова поднял его над собой и
снова грохнул о землю, С головы упала тюбетейка, и Джелали почувствовал,
как солнце начало плавить волосы на затылке. "Почему я не выпил воды? -
подумал он. - Такая холодная..."
Джелали постарался высвободить левую руку, чтобы локтем отжать
подбородок парня, но не смог. Тогда он напряг тело и начал извиваться в
руках Ибрагима. Тот еще крепче сжал его и, медленно дрожа набухшими
мышцами рук, начал сгибать. Джелали увидел небо: высокое и спокойное.
Потом он опустил глаза и увидел красное, мокрое лицо парня. Их глаза
встретились. Мгновенье Ибрагим Али смотрел в лицо Джелали. Он увидел в его
бороде и бровях седые волосы. Он увидел морщинки у глаз и стянутую кожу у
мочек ушей.
Победитель никогда не должен смотреть в глаза побежденному. Ибрагим Али
увидел в Джелали отца. И он разжал руки.
Судьи объявили победу Джелали. Ибрагим медленно уходил с поля. Джелали
пожал руки судьям, поднял тюбетейку и побежал вслед за ним. Догнав парня,
он обнял его за шею и прошептал:
- Я не приду сюда больше, победитель...
И когда народ на площади увидел, как Джелали трижды по-мужски поцеловал
Ибрагима Али, все еще раз убедились, как силен и великодушен человек,
которого так любят в Кабуле: Джелали-победитель.
...В афганском языке нет слова "старик". Когда человеку много лет, его
называют "спингырай", что в переводе означает "белобородый".
Когда Джелали и Ибрагим Али выбрались из толпы, к ним подошел
невысокий, крепкого сложения юноша и, приветливо поздоровавшись, попросил:
- Я хочу, чтобы вы оба стали моими гостями.
- Кто ты? - спросил Джелали.
- Меня зовут Акбар [Великий, сильнейший, сравнительная степень от слова
"кабир"; имя (араб.)], я учусь быть сильным...
- По виду ты пока еше больше походишь на Кабира [Сильный; имя (араб.)],
- пошутил Джелали.
- В твоих устах и это звучит похвалой, - ответил Акбар.
- Пойдем к нему? - спросил Ибрагим Али своего старшего друга.
- Пойдем, - согласился Джелали, - почему не пойти?
С этих пор Ибрагим Али и Джелали стали мюридами, телохранителями эмира
Дост Мухаммеда и большими друзьями Акбар-хана, наследника престола.
Перед тем как эмир собрался идти гулять - после дня трудов он
обязательно уходил в горы, - к нему в кабинет неслышно проскользнул
адъютант, склонился низко и, приблизившись, положил на край маленького,
сандалового дерева стола листки бумаги, скрепленные красным воском.
- Что это? - недовольно спросил эмир. - Неужели не мог принести завтра?
- Подари хотя бы один взгляд этой бумаге, повелитель, - ответил
адъютант, - здесь о русском...
Дост Муххамед относился к своему адъютанту Искандер-хану со смешанным
чувством любопытства, благожелательства и недоверия. Может быть, именно
поэтому он говорил с Искандером откровенно, а подчас и просто
доверительно. Но доверительность эмира простиралась ровно настолько, чтобы
иметь возможность наблюдать; что особенно интересовало адъютанта, а что -
не особенно. В последнее время эмир заметил, что самый большой, подчас
неприкрытый интерес Искандер-хан проявлял к русскому.
Свое любопытство к Искандеру эмир объяснял себе тем, что адъютант был
ловок, силен, хитер и в отличие от подавляющего большинства придворных не
столь раболепен и льстив. Дост Муххамед любил играть в шахматы, но
удовольствие от игры получал только тогда, когда противниками его были
Акбар-хан либо Искандер.
И тот и другой отчаянно сопротивлялись эмиру, не делали намеренно
глупых ходов, радовались всякой выигранной фигуре, искренне сокрушались
проигрышу. Эта на первый взгляд ничего не значащая черта адъютантского
характера заставляла эмира быть особенно к нему внимательным: в широком и
узком смысле этого слова. Где-то в глубине души Дост Мухаммед верил, что
когда-нибудь адъютант сам придет к нему и расскажет все, что его тяготило.
А в том, что Искандера, особенно в последнее время, тяготило что-то, эмир
был уверен. Все то время, пока Искандер был рядом, эмир старался понять
его, а поняв, сделать вывод, всесторонне подтвержденный фактами.
- Ты подобен гончей, - сказал Дост Мухаммед адъютанту, - гоняешь меня
до тех пор, пока не добьешься своего.
- Свое - это ваше, повелитель.
- Мое? - переспросил эмир и быстро глянул в адъютантовы огромные глаза.
...В докладе говорилось о том, чем был занят русский посланник в
течение тpex последних дней.
- Кто велел следить за ним? - удивился эмир. - Кто, кроме меня, мог
отдать такой приказ? Он гость, а плох тот хозяин, который смотрит, сколько
кусков мяса положил в рот приезжий.
- Тут не о мясе речь, ваше величество. Он гость - так сиди в своем
доме, пей шербет и радуйся жизни! А русский с утра до ночи ходит по
базарам, улицам и площадям, говорит о разном...
- О чем говорит?
- О всяком, - повторил Искандер.
- Вспомни, о чем? Можешь вспомнить?
- Он говорил, что в мире есть два льва. Это Россия и ваша страна. И что
Россия - это лев, а Афганистан - львенок малый, и что лев львенка всегда
защищать должен...
Дост Мухаммед прошелся по кабинету, потом стал перед адъютантом и
толкнул его пальцем в грудь.
- Сядь.
Искандер-хан сел.
- Кто сказал тебе об этих словах русского?
- Аль Джабар.
- Где он слыхал их?
- В лавке... Кажется, в лавке.
- В какой лавке? Искандер замешкался.
- Ну! - прикрикнул эмир.
- Кажется, в лавке Гуль Моманда, оружейника.
- Та-ак... - задумчиво протянул эмир и снова неторопливо заходил по
кабинету.
Ходил долго, минуты три. Потом остановился перед адъютантом и спросил
шепотом:
- Ты зачем врешь мне, Искандер?
Адъютант стал желтеть. Когда он волновался, лицо его не бледнело, а
делалось серо-желтым.
- Я не вру, повелитель.
- Ты врешь мне, - повторил эмир, - только не понимаю зачем.
Подошел вплотную к Искандеру и, взяв его за кушак, приблизил к своей
груди:
- Зачем, ответь мне?
- Я не вру, повелитель.
- И ответь мне еще, Искандер: почему ты не дал аудиенции русскому,
когда тот пришел к тебе в приемную в первый раз? И почему ты не пропустил
его ко мне позавчера? Ответь мне...
Адъютант смотрел в лицо эмиру и молчал.
Гуль Моманд поднял голову и тотчас же опустил. Отложив в сторону
мале
...Закладка в соц.сетях
