Жанр: Детектив
Букет для будущей вдовы
...ать...
- Ох, тогда я тебе скажу: он просто гениально спрятался! - Митрошкин
усмехнулся.
- А зачем в его случае "гениально"? Кто бы его стал искать? Он для всех
погиб.
- Ладно, допустим. И что дальше?
- А дальше, - мы подошли к подземному переходу, и я сбила с подошв ботинок
наледь, чтобы не растянуться на скользких ступеньках метро. - Дальше я думаю:
будешь ли ты меня бить, если когда-нибудь, просто случайно, мы зарулим в архив
отдела кадров Сеченовской академии и попросим поднять данные о курсе выпуска...
надо будет точно посчитать какого года?.. Леш, ведь это шанс, а?..
Он не только не стал меня бить, но даже собственноручно купил большую
коробку конфет и ананас для "тетеньки" их архива, к которой нам предстояло
пристать со своей необычной просьбой. Коробка оказалась красивая, с коняжками и
девицами в душегрейках, а "тетенька" - чрезвычайно любезная.
- Знаю я эту группу, - она ушла куда-то за стеллажи и ворковала уже
оттуда. - И Говорова вашего помню. Точнее, его личное дело. Не так давно и про
него, и про группу уже спрашивали.
- Кто? - я так и подалась вперед.
- Женщина. Ей кого-то из родственников разыскать надо было. То ли внучку,
то ли племянницу? В общем, я толком не поняла.
- А что за женщина? Пожилая такая, невысокая, худенькая?
Насторожившаяся хозяйка архива тут же вынырнула из-за полок с бесконечными
картонными папками:
- В чем дело, ребята? Вы, может, мне объясните?.. Вообще-то, я не обязана
выдавать такие справки частным лицам. Более того: не должна!
Митрошкин больно ущипнул меня за руку, сдерживая мой наметившийся
словесный порыв.
- Просто это тетя Оля, наверное, моя была. Мы с ней одного и того же
человека ищем. Только тетя Оля сама из Подмосковья, а мы - из Питера.
Я с удовольствием отметила, что соврал он по минимуму, а, значит,
практически избежал возможности попасться.
- Так и спросили бы тогда адрес у тети Оли! Она уж, наверное, разыскала
эту племянницу.
- Понимаете, нам теперь, чтобы тетю Олю найти, - Леха обворожительно
улыбнулся (как ни странно, при желании он умел быть очаровательным), - штук
десять таких архивов переворошить нужно. Она ведь не родная тетя - двоюродная
сестра маминого сводного брата. Так что через институт - проще... Если мы вас не
очень обеспокоим, конечно?
"Тетя" печально посмотрела на ананас и пожала плечами:
- Да нет? Почему же? Какое беспокойство?
В результате мы получили штук двадцать адресов, из них четырнадцать - с
телефонами. Широчайшее поле для деятельности. Огорчало другое. Одни бывшие
однокурсники Андрея Говорова по указанным адресам уже не проживали, другие не
слышали о нем ничего чуть ли не с момента окончания института.
- Ну и что? - подбадривала я Леху, обреченно накручивающего телефонный
диск. - Тетя Оля его искала? Искала! Судя по тому, в каком настроении она
вернулась домой, она его нашла? Нашла.
- У неё был и другой повод для плохого настроения.
- Да, я понимаю... Но все равно! Она стала ненавидеть Андрея ещё больше,
значит, убедилась в том, что он жив.
Телефоне на одиннадцатом нам неожиданно повезло.
- Андрей? - тихим, почти детским голосом переспросила женщина,
обозначенная в нашем списке как "Батурина Оксана Леонидовна". - А, простите, кто
им интересуется?
- Видите ли, - начал Митрошкин. - Я - троюродный брат его жены...
- Какой жены?
- Он был женат, разве вы не помните? Женился ещё в институте. Ее звали
Марина, и она училась на два курса младше.
- Ах, вы - брат Марины!.. Нет, Марину я хорошо помню. Я не в этом смысле
спросила. Андрей ведь женат второй раз.
Я стояла, тесно прижавшись к Митрошкину, и поэтому прекрасно слышала весь
разговор. Мои глаза изумленно округлились, Лехины же просто поползли на лоб:
- Как "женат второй раз"?
- Обыкновенно. Как все люди женятся... А вы не знали разве? Ну да, в общем,
могли не знать... Нет, он женат на дочери какого-то большого человека, работает... А
что вы, собственно, хотели?
- Найти его хотел. Нужен он мне по делу... Но вы точно знаете, что он женат?
Видели его жену?
На том конце провода послышался тихий, прозрачный смех:
- Простите, это что - допрос? Мне не нравится, когда разговор ведется в
таком тоне... Нет, в паспорт я к нему не заглядывала и с женой не знакома. Но
знаю, что жена у него есть, и, по-моему, даже ребенок.
- А где он сейчас работает? - Лехин голос стал совсем глухим. - Вы
телефона его, случайно, не знаете?
Телефона женщина не знала. Но назвала адрес обыкновенной московской
больницы и добавила после паузы:
- Вы, я так понимаю, можете быть не в курсе... У Андрея теперь другая
фамилия. Сергиенко. Там были какие-то проблемы с родственниками жены, что-то
связанное с ребенком... Впрочем, неважно.
- Спасибо, - медленно проговорил Митрошкин и положил трубку, а потом,
подняв на меня изумленные глаза, спросил:
- Ты хоть что-нибудь понимаешь?
- Естес-ственно! - я к этому времени уже пришла в себя, поэтому моя
способность соображать частично восстановилась. - И не надо делать похоронную
физиономию!.. Можно было загружаться по поводу Марининой судьбы до того, как эта
женщина сказала, что у Андрея теперь другая фамилия. Он ведь был Говоров, а не
Таракашечкин какой-нибудь и не Хрюшкин. Разве не странно, что его фамилия так
категорически не устроила родственников второй жены?
- Странно. И что из этого? Есть куча вариантов. Она же сказала, что Андрей
женат на дочери какой-то "шишки", что проблемы возникли, вроде бы, из-за
ребенка... Может, её родители не хотели, чтобы внук носил фамилию "Говоров"?
- Ну, и на здоровье! Записали бы ребенка на фамилию матери. Зачем Андреюто
документы менять?
- А, может быть, опасались, что он сначала согласится, а потом права
отцовские качать начнет?
- Леш, - я села на тумбочку, поставила локти на колени и подперла обеими
кулаками щеки, - ты же сам не веришь в то, что говоришь. Это же так очевидно! То
есть, для нас очевидно, потому что мы многое знаем... Эта Оксана не видела его
жены, и никто, наверняка, не видел. Она видела просто Андрюшку Говорова, который
почему-то сменил фамилию. А почему, как не в связи с каким-нибудь сложным новым
браком? Самое логичное и простое объяснение... Он ведь не разводился с Мариной?
Как он мог жениться во второй раз? Только по поддельным документам. А не проще
предположить просто факт наличия поддельных документов? Тогда все становится на
свои места.
- Да, - проговорил он. Не вполне, впрочем, уверено. - Надо ехать в эту
больницу и выяснять все до конца...
На следующий день, сразу после утренней репетиции, не пообедав и не выпив
даже по чашечке кофе, мы рванули в метро и поехали на север Москвы. Гундосый
голос в телефонной трубке лениво сообщил, что доктор Сергиенко, вроде бы, на
работе, смена, вроде бы, его, и вообще - сплошные "вроде бы".
- Что мы ему скажем? Что мы ему скажем? - ныла я, вдруг впавшая в
состояние близкое к истерике, в то время как Митрошкин оставался монументально
спокойным. - Он же просто не станет с нами разговаривать. Вот так запросто
подойти к человеку и обвинить его в трех убийствах? Да ещё при этом пожать руку:
дескать, вы - молодец, мы вас вполне понимаем и даже где-то одобряем? И, вообще,
все получается как-то слишком просто. Слишком просто! Не может этого быть!
Леха выслушивал все это с видом достаточно флегматичным, но, в конце
концов, взорвался:
- Слушай, что тебе не нравится? Сначала ты целыми днями доставала меня со
своей дурацкой тенью, выступающей из темноты, потом верещала, что Андрей может
знать убийцу, а теперь тебя вдруг взволновало, что же мы ему скажем? Вовремя
опомнилась, нечего сказать! Просто очень к месту тебя деликатность заела. Других
слов у меня нет... И простота ей, видите ли, не нравится! Просто - аж удавиться! А
тебе чего бы хотелось? Чтоб мы сейчас приехали, и выяснилось, что Сергиенко -
это просто однофамилец? Что никакой Андрей в этой больнице никогда не работал?
Что Оксана Леонидовна Батурина - это фантом? Чтобы мы позвонили ей второй раз, а
в трубке раздался зловещий хохот и пояснение: "С вами разговаривает
автоответчик"? Этого бы тебе хотелось, да?
Редкие, но внезапные приступы Митрошкинского красноречия меня всегда
пугали, поэтому я благоразумно заткнулась и до того момента, когда мы ступили на
двор больничного городка, хранила скорбное молчание. А больничный городок
оказался очень заурядным и ужасно похожим на аналогичное заведение в
Михайловске. Те же унылые серо-бурые корпуса, те же тусклые окна. Те же
утоптанные до опасного блеска асфальтовые дорожки, и те же санитары в
телогрейках, надетых поверх белых халатов. Так же каркали вороны, срываясь с
деревьев, так же дымила труба над домиком пищеблока.
- Ну вот и пришли, - констатировал Леха, останавливаясь для того, чтобы
выкурить сигарету. - С тобой свяжешься... А-а! - Он махнул рукой. - Все равно я
должен был бы с ним поговорить. Хотя бы ради Маринки. Только вот он меня и не
помнит, наверное?
- Главное, чтобы ты его узнал. Все-таки три года прошло. Да и потом, он
вполне мог не только фамилию поменять, но и усы с бородой отрастить. Или
прическу сменить? Или ещё что-нибудь?..
- "Что-нибудь еще" - это что? Пластическую операцию? Или смену пола? Или и
то, и другое? Был высоким темноволосым мужиком, стал крохотной белокурой
карлицей?
- Тебе охота острить? - с нервным интересом осведомилась я, чувствуя, что
коленки начинают слабеть от волнения.
- Нет, - признался он и, резко дернув меня за руку, скомандовал: - Пойдем.
А дальше все было до смешного просто: мы вошли в терапевтический корпус,
сунулись со своим вопросом сначала к нянечке из гардероба, потом к проходящей по
первому этажу медсестре. Нам объяснили, что, вообще-то, в больничном городке
карантин в связи с эпидемией гриппа, но если у нас личное дело доктору, то
тогда, конечно... Отправили куда-то в боковой коридорчик с указаниями "потом
направо, а потом налево". Потом мы семь верст тащились по лестнице и ещё столько
же по какому-то чудовищному лабиринту, заставленному сломанными кроватями и
стульями. И, в конце концов, очутились перед двустворчатой застекленной дверью с
предупреждающей табличкой: "Внимание! Карантин!" Толкнули её и чуть ли не нос к
носу столкнулись с мужчиной в белом халате, зеленоватых медицинских брюках,
такой же шапочке и приспущенном респираторе, болтающемся на шее. У него, в самом
деле, была аккуратная черная бородка и ровные черные усы. Нельзя сказать, чтобы
они меняли его внешность до неузнаваемости, но если бы я встретила доктора
Сергиенко где-нибудь на улице, не рассчитывая на то, что могу его встретить, то,
наверняка, не вздрогнула бы и не обернулась.
- Молодые люди, позвольте спросить: вы куда? - начал он было. Потом
вгляделся в Лехино лицо и удивленно склонил голову к плечу.
- Здравстуй, Андрей, - сказал Митрошкин, протягивая руку. - Ты ничего не
перепутал. Я, действительно, троюродный брат Марины. Все правильно...
Потом мы втроем сидели в маленьком посредственном кафе напротив
больничного городка, крутили перед собой чашки с остывающим кофе и не знали с
чего начать. Я молчала, потому что, вообще, чувствовала себя лишней, Леха
смущался и нервно покусывал то верхнюю, то нижнюю губу, Андрей Говоров (он же
Андрей Сергиенко) постукивал подушечками сильных пальцев по краю стола. У меня
из головы почему-то никак не шла глупая мысль о том, что он мог бы стать не
только врачом и ценителем живописи, но ещё и хорошим пианистом.
- Ну.., - проговорил Андрей, в конце концов. - Как там Марина? Как
девочка?
- Хорошо, - Митрошкин зачем-то достал из кармана носовой платок и тут же
засунул его обратно. - То есть, нормально. Иришка в школу ходит. Марина
работает... А ты... Ты не хочешь ничего им передать?
- Вы за этим меня нашли? Чтобы узнать, не хочу ли я чего-нибудь передать?
- Нет, - Леха начал едва заметно краснеть. - Ты мне вот что скажи: ты
женился во второй раз?
- А какое это имеет значение?
- Так "да" или "нет"?
- Послушайте, ребята, это не смешно. Мы с вами - достаточно взрослые люди,
чтобы позволить себе говорить без экивоков... Вас Марина прислала?
- Марина не знает, где вы и что с вами, - ответила я, подумав, что, в
самом деле, уже пора переходить от намеков к прямому, конкретному разговору. -
Она знает только то, что вы живы, и любит вас до сих пор. Сейчас, наверное, ещё
больше... Вы вполне можете передать для неё какое-нибудь письмо. Никто об этом не
узнает. Мы в курсе дела - больше никто.
- Значит, вы в курсе? - в его взгляде промелькнула какая-то печальная,
горькая усмешка. - И больше никто? Что ж, отрадно... Я даже знаю, что вы сейчас
спросите или скажете.
Повисла пауза. Митрошкин под столом тронул коленом мою ногу. Я вдруг
ощутила что-то похожее на тревогу и ещё мучительное, необъяснимое желание уйти
отсюда прямо сейчас, пока ещё ничего, в общем, не сказано, и точки над "i" не
расставлены. Потом Леха предположит, что это были предчувствие, женская интуиция
и моя обычная трусость вместе взятые. Но это будет потом... А пока за соседними
столиками обедали и перебивались пивком граждане мелкобуржуазной и студенческой
наружности, барменша за стойкой покачивала головой в такт незатейливой песне,
льющейся из магнитофона, а мы трое смотрели куда угодно, только не в глаза друг
другу.
- Я знаю, о чем вы сейчас спросите, - повторил Говоров, но уже без усмешки
и как-то деревянно. - Имел ли я право убивать этих людей? Стоит ли обожженное
лицо Марины четырех человеческих жизней?..
При слове "четырех" я напряглась и вскинула тревожный, недоумевающий
взгляд на Леху.
- ... Решал ли я для себя вопрос про "тварь дрожащую" и что, в конце концов,
надумал? Кто мне дал право, в конце концов?
- Тише! - глухо попросил Митрошкин. - Мы не собираемся ни о чем таком тебя
спрашивать. Это - твое дело, ты так решил - ты сделал... Я, например, не возьмусь
тебя судить. И никто никогда не узнает. По крайней мере, от нас... Мы не об этом
хотели тебя спросить...
- Почему же не об этом? - почти обиделся Андрей. Он снова усмехался.
Только теперь в прищуре его темных глаз, в улыбке, больше похожей на оскал,
проступало что-то шутовское. - Спросите для начала об этом, и я вам отвечу: я не
у-би-вал э-тих лю-дей! Ни одного из этих людей! Понятно? И даже если за мной
придет милиция, а не вы, они очень быстро убедятся в том, что у меня есть алиби.
- О, Господи! - только и вымолвила я, проводя ладонью по лицу. Леха же
подался вперед и чуть не опрокинул локтем свою чашку с кофе:
- Подожди! Что ты говоришь? Тогда при чем тут алиби?
- При том, что я тоже смотрю "Криминал", при том, что я - не идиот. Я знаю
про этих убитых людей и знаю, что не одна Марина, в конце концов, догадается и
подумает на меня!.. Да, я - мелкая, трусливая сволочь, я запасся алиби. Честно
говоря, я просто чуть с ума не сошел от радости, когда понял, что у меня есть
алиби на тот день, когда убили Большакова, и потом, когда кончили Найденову.
Алиби, которое может подтвердить с десяток человек!.. Хотите проверить?
- В Михайловске убили не четверых, а пятерых человек, - я отвела ладонь от
лица и двумя пальцами отодвинула от себя чашку. - Еще одну женщину - совсем
недавно, в ночь с шестого на седьмое января.
- Да? - все ещё в запале ерничанья, с каким-то вызовом спросил Андрей,
потом опустил голову и едва слышно выдохнул: - Боже...
Мы помолчали. Только теперь молчание было тяжелым и пугающим, как туча с
шаровыми молниями, зависшая непосредственно над головой. Митрошкин что-то
мучительно соображал, я даже и не пыталась привести свои мозги в хоть скольконибудь
рабочее состояние. Говоров же явно, с болезненным напряжением ждал
дальнейших вопросов.
- И ты, конечно, понятия не имеешь, кто это мог сделать? - спросил,
наконец, Леха, глянув на него исподлобья.
- Почему же? Я знаю, кто это сделал. Знаю даже зачем и почему. Только не
знаю, когда это закончится... И вы догадаетесь, если подумаете. Ты, Леша, по
крайней мере, должен понять. Это же очень просто. Можно сказать, элементарно!
Вспомни о Марине: она ведь, наверняка, просто счастлива тем, что это делаю я? А
до этого и не жила вовсе - так, существовала еле-еле. Зато теперь счастлива и
горда? Правильно? Потому что есть мужчина, который любит её до безумия, который
мстит за нее, и которому она дороже всего на свете. Не какое-то мелкое говно,
которое то ли потонуло, то ли всплыло и сбежало, а мужчина, благородный рыцарь!
Зорро! Робин Гуд!.. Она ведь теперь счастливая женщина? Я не прав?
- Марина?! - пробуя имя на язык, в каком-то суеверном ужасе проговорила я,
но ещё прежде чем до конца поняла, что несу неимоверную чушь, что все, на самом
деле, гораздо проще и логичнее, Говоров устало произнес:
- Ольга Григорьевна Луцик. "Добрейшая тетя Оля"...
И все... И мы не попадали со стульев, не замерли с вытаращенными глазами и
раскрытыми ртами. Наверное, потому что это, и правда, было очень просто и
логично. И объясняло все с начала и до конца. Почти все.
- Вы, наверное, когда ехали сюда, хотели пожать руку благородному Айвенго?
- Андрей, словно скинув с плеч тяжкий груз, потянулся к остывшему кофе и сделал
несколько мелких, быстрых глотков. - А вышло вон как! Только знаете, ребята,
когда речь идет о подрасстрельной статье, не больно-то рыцаря из себя
поизображаешь. Молчите?.. Ну, и не надо ничего говорить. И осуждать меня тоже не
надо. Ни к чему. Я для себя все решил. Пусть я сволочь, но я живу так, как сам
себе приказал. И меня все устраивает... Марину, конечно, жаль. И Иришку. Но им без
меня лучше. Тем более без такого - меня. У Марины другой "Андрей" есть - тот
который убивает её мучителей направо и налево! Всем так лучше.
- Значит, Ольга Григорьевна специально сделала все так, чтобы подумали на
вас? - я расстегнула два верхних крючка на полушубке. - Чтобы Марина подумала на
вас?
- Вот именно, "чтобы Марина"... Не думаю, что бы "тетя Оля" хотела подвести
меня под "вышку". Она, вообще, странная тетка, я в ней сильно ошибался... Конечно,
рано или поздно выйдут на меня, начнут проверять, убедятся, что есть алиби. Мать
почти наверняка скажет Марине, что я - не просто сволочь и подонок, но ещё и
убийца, что я просто выкрутился. Она её убедит. Ольга Григорьевна всегда умела
убеждать... Надо же! Чего только не сделаешь ради счастья любимой дочери?! Даже
над ненавистным зятем ореол святости собственноручно подрисуешь!
- Ольга Григорьевна умерла, - глухо проговорил Митрошкин. - Надо
надеяться, что она умерла. Она ушла из больницы, из онкологии, и пропала. Ей
оставалось жить несколько недель, а потом погибла эта девушка - Катя, и женщина
в профилактории. Последнюю женщину задушили в профилактории...
- Вон оно значит как? - Говоров, казалось, нисколько не удивился. -
Онкология... Ну что ж, это многое объясняет. Значит, она, наверняка, знала, что
умрет, когда все это делала. Знала, что ей хватит оставшейся жизни ровно на то,
чтобы убить этих людей и постараться сделать счастливой Марину... А я, кстати,
понял, что она серьезно больна. Сразу же, как только увидел её возле корпуса.
Белки глаз, цвет лица, худоба ненормальная. И ещё взгляд...
... Он сразу же понял, что она серьезно больна. Белки глаз, цвет лица,
худоба ненормальная. И ещё взгляд. Она смотрела на проходящих мимо людей с
тоскливой завистью и странным, затаенным страхом. Вот мужчина с женщиной выходят
из роддома с кулечком, обмотанным голубой лентой, в руках. Вот старушка
прогуливается под руку с молодой женщиной - наверное, дочерью. Вот молодая
медсестра перебегает из корпуса в корпус прямо в халате и тапочках... Ольга
Григорьевна пока ещё его не видела, и он вполне мог зайти обратно, выйти через
вторую дверь, через приемный покой, в конце концов. Но Андрей почему-то стоял на
месте, как приклеенный, и по-идиотски улыбался, не в силах согнать с лица эту
нелепую ухмылку. В голове у него вертелся бородатый анекдот про зятя, который со
словами: "Я - добрый! Я тебя отпускаю", отпустил любимую тещу вниз головой с
седьмого этажа.
В конце концов, она обернулась. Она должна была обернуться. Смерила его
своим обычным, презрительным взглядом и обыденно сообщила:
- А я всегда знала, что ты не утонул. Любящая жена вот поверила в то, что
тебя нет, а я знала, что ты живой. И не ошиблась... Мне однокурсник твой твои
координаты дал.
"Соловьев!" - подумал он с бессильной злобой. - "Или Болдырев... Черт, да
теперь уже, наверное, половина выпуска знает. Надо было ожидать, что меня, в
конце концов, найдут. Хорошо хоть она, а не Марина".
- Пойдем, поговорим, что ли? - предложила "тетя Оля", переложив старую
некрасивую кожаную сумку из правой руки в левую. - Найдешь для меня полчаса?
Больше мне не надо.
- Вы хотите, чтобы я вас к себе домой пригласил?
- А у тебя и дом теперь в Москве есть?.. Видишь, все получилось, как ты
хотел: Москва, квартира, карьера. Жена, наверное, есть? Какая-нибудь
генеральская дочка?
Жены у Андрея не было. Как, впрочем, и квартиры. Была комната в общежитии
типа "малосемейки" и женщина с двухкомнатной на Соколе. Женщине нравилось, когда
он подходит к ней на кухне и опускает её лицом на стол. А ещё когда в окне дома
напротив в этот момент появляются соседи. Всего этого теще он, понятное дело,
говорить не стал.
- Какая вам разница? Если бы мы были с Мариной в официальном разводе, вы
бы стали лезть в мою жизнь со своими расспросами?.. Впрочем, вы бы, наверное,
стали. Давайте! Я вас слушаю!
Ему уже почти удалось успокоиться. Что, собственно, произошло? Да, ничего!
Ну, выследила теща, ну, расскажет бывшей жене, и что дальше? Марина -
интеллигентный человек, она поймет. Ей многое можно объяснить, ничего не
объясняя - просто посмотреть в глаза. А те люди?.. Они тоже поймут, даже если
что-то и узнают. Они поймут, что прошло три года, и раз он сидел все эти три
года, как суслик в норе, значит, уже не опасен.
Интересно, это только у "тети Оли" такая достойная восхищения интуиция,
или они тоже обо всем догадались ещё три года назад? Наверное, да... Это только
Маринка поверила - святая душа. (При такой внешности, такое чистое детское
сердечко!)... Когда Андрей шел к тому мостику в новых ботинках из нубука и черной
вязаной шапке, держа в руках пакет со старой "ондатрой" и старыми ботинками, он
представлял, как все это увидит она... Толстый слой снега. Серый лед, у проруби
кажущийся голубоватым. Острые края, сколки. Руки, изрезанные в кровь. Это ведь
инстинкт. Нормальный инстинкт самосохранения. Прыгнуть в реку добровольно, чтобы
потом с захлебывающимся, судорожным стоном вынырнуть из воды, ломая пальцы,
сдирая кожу и кроша вокруг себя лед, как огромный старый сухарь... У Маринки
пронзительное воображение. Она представит и прилипшие к его лбу волосы, и
закатывающиеся глаза, и искривленный судорогой рот. Только бы, чего доброго, не
подумала, что его убили (Зря, идиот, столько на эту тему говорил!). Подымет шум,
поставит на уши милицию. Найдут, вернут. И что дальше?..
Он присел на корточки, положил на мост шапку, рядом поставил ботинки.
Носком правого придавал записку. Для верности закрепил её края комочками мокрого
снега. Поднялся, отряхнул брюки и быстро пошел прочь, почти физически чувствуя,
как тает, испаряется страх...
- Прямо здесь будем говорить? - "тетя Оля" попыталась взглянуть на него
насмешливо. Такая нелепая в своих растоптанных сапогах, полосатом вязанном
берете, да ещё и с морковной помадой на губах!
- Если хотите, я могу пригласить вас в ординаторскую. Там сейчас,
наверное, свободно. Вас устроит?
- Устроит, - она спокойно кивнула.
Они зашли в корпус, поднялись в ординаторскую. Андрей взглянул на чайник,
на недоеденный вафельный торт, лежащий в коробке на подоконнике. Начать сейчас
угощать её тортом? Сложно придумать что-нибудь более нелепое! Обойдется и так.
- Ну, я вас слушаю.
Теща уселась на кушетку, сдвинув вместе ноги и поставив себе на колени
сумку, словно благородная пенсионерка в поезде. Даже спину выпрямила, как
выпускница Смольного.
- Как ты живешь, Андрей?
- Спасибо, ничего. Здоров, - он почувствовал, что сейчас расхохочется,
нервно, зло, прямо ей в лицо. - Можно узнать, чем обязан? И в чем, собственно,
цель вашего визита?
- Ты знаешь, что Марине облили кислотой лицо?
Андрей вздрогнул. Он не знал.
- Как? Когда?
- Ты лучше спроси, кто?.. Хотя, ты, наверное, уже догадался...
Да, он догадался и снова почувствовал животный страх. Нельзя! Нельзя
возвращаться! Бедная, глупая Маринка!.. Но что за люди! Тупые, безжалостные, как
животные. И тоже боятся. Отчаянно боятся! Поэтому их и надо опасаться, как
землетрясения, как смерча, как ползущего с гор грязевого селя. Страшное,
лишенное всякой логики и нормальной мотивации поведение... Они уже не способны
соображать, они могут только бояться и огрызаться, как загнанные в угол крысы.
Бессмысленно, глупо, дико...
- ... А когда? - теща устала сидеть прямо и согнулась, чуть ли не
навалившись на свою уродливую сумку грудью. - Так уж давно. Три года назад.
Сразу же после того, как ты утонул.
- Но почему... Почему вы говорите мне об этом сейчас?
- А если б я сказала тебе об этом три года назад, что-то изменилось бы?
Андрей снова покосился на чайник и с запоздалым сожалением подумал о том,
что чай надо было все-таки согреть. По крайней мере, с чашкой в руках "тетя Оля"
не казалась бы такой неживой, ненастоящей и напрочь лишенной чувств. Впрочем,
она, наверняка, не прикоснулась бы к этой чашке. А, тем более, к торту...
- И как она теперь? Марина...
- Нормально. Живет, работает. Растит дочку. По-прежнему тебя любит. Но это
у неё как болезнь.
- Она верит в то, что я умер?
- Верит. Она всегда думала о тебе лучше, чем ты того заслуживал.
- Что ж. Пусть так... Вы, кстати, зря на меня смотрите зверем, Ольга
Григорьевна. В итоге, я сделал так, как вы хотели. Я всегда вас не устраивал, по
всем пунктам. Теперь меня нет, она может снова выйти замуж. За достойного, на
этот раз, человека. Родит себе ещё одну Иришку. Будет счастлива.
- Но она не выйдет больше замуж, - "тетя Оля" произнесла это с
...Закладка в соц.сетях
