Жанр: Детектив
Сон сципиона
...тем, чтобы некоторые читали
лекции или возглавляли экскурсии, когда пароход причалит вблизи изучаемых ими
достопримечательностей, а другие слушали бы. Большинство составляли французы, хотя за
столиками сидели и представители других европейских стран, главным образом тех, которые
еще совсем недавно сражались вместе. Юлия Бронсен и ее отец были неясной национальности.
Привкус Франции в сложном рецепте, но эксперт различил бы в нем капельку итальянского, а
также намек на русскую кровь. Жюльен так и не узнал, насколько это было важно для его
любви к ней.
Собственно, познакомился с ним ее отец, Клод Бронсен, и Жюльен, как-то
присоединившись к нему и его дочери за обедом, вновь поразился, что такой несуразный
некрасивый мужчина оказался отцом столь красивой дочери. Он легко поддался тому, как
Бронсен разговорил его, задавая ему вопросы о нем, поздравив его с успехом, о котором он, все
еще по-юному тщеславный, успел упомянуть уже за супом, а затем принявшись рассказывать о
Париже, и Риме, и Лондоне. Отец и дочь внесли в мир Жюльена нюанс утонченности, ведь,
несмотря на войну, он почти не соприкасался с обществом. Он давно грезил о таком
окружении, о том, чтобы стать желанным гостем на приемах и суаре, о том, чтобы видеть в
своем кругу и писателей, и художников, и дипломатов, и просто влиятельных людей, или хотя
бы быть принятым в их кругу. Бронсены были его первым соприкосновением с этими сферами,
и он смаковал бы их, даже будь они менее приятными, интересными и приветливыми.
- Вы поедете в Рим, это так? - спросила Юлия.
- В сентябре, - ответил он. - В Эколь ди Ром на два года.
- Поздравляю вас с вашим успехом, - сказала она. - А я была там только раз. Когда
мне было всего четырнадцать. Но как знать? Быть может, я сумею убедить папу опять свозить
меня туда. И даже не исключено, что в один прекрасный день он отпустит меня одну,
перестанет все время " надзирать за мной.
Из других уст такие слова могли бы прозвучать саркастически или даже жестоко; Жюльен
на том этапе говорил бы о своем отце именно так. Но к упреку Юлии добавлялось любящее
снисхождение к отцовской слабости, которая, однако, не маскировала до конца, насколько ее
угнетала его нужда в ней. Ее ласковый бархатный голос был исполнен смирившейся, чуть
насмешливой любви дочери к обожающему отцу, разлученному с женой, когда девочке было
только шесть месяцев, и приложившему все усилия - согласно требованиям эпохи -
вырастить ее в одиночку. Он не женился во второй раз, никогда даже не думал об этом, Юлия
была для него и началом, и концом, и она принимала это в ущерб себе, с легким протестом.
- И что вы будете делать там, мсье? - осведомился отец. - Распуститесь и утонете в
безделии? Или будете транжирить время на честный труд?
У него была манера, унаследованная его дочерью, переворачивать фразы вверх ногами и
произносить их с юмором, который, если его хорошо проанализировать, говорил о многом. Был
ли Жюльен всего лишь книгочей? Или он чутко отзывался на внешний мир, умел воспринимать
время и место, ощущать историю в камнях и таким образом делать свой труд более тонким и
емким? Вы всего лишь педант, мсье? Или в вас таится живая искра? Вы сделаете что-то со
своей жизнью? Ответьте на мой вопрос со всем доступным вам остроумием, и мы увидим.
- Я не могу бездельничать, если не тружусь, - сказал Жюльен. - Постоянный надзор
над нами гарантирует, что меня сразу отправят восвояси, если я не покажу требуемых
результатов. Через девять месяцев нам разрешат жить в городе и работать более
самостоятельно - или нет, это уж как у кого. Но я вряд ли буду сталкиваться с особыми
соблазнами. Те, в Эколь, кто может стать моими друзьями, будут схожи со мной.
- А именно?
- Серьезными, усердными и скучными, - ответил он. - Тут ничего не поделаешь.
Распущенность в учебную программу не включена.
- В таком случае, - сказал отец, - вы упустите самое прекрасное и поучительное, что
предлагает Рим. Нам следует приехать и спасти вас. Мне приходится посещать Италию по
крайней мере раз в год. И я предлагаю вам обмен. Вы покажете мне Рим, который, без
сомнения, за самый короткий срок узнаете лучше, чем я, а я познакомлю вас с римлянами. Их,
во всяком случае, я знаю хорошо.
- Согласен, и с большим удовольствием, - радостно ответил Жюльен. - И вы должны
сдержать слово. Я буду с нетерпением ждать вашего приезда и очень огорчусь, если не получу
от вас вестей. Могу ли я спросить, почему вы ездите в Италию?
После почти часового разговора он в первый раз осмелился проявить инициативу, в
первый раз попытался перевести разговор с себя на другую тему, отчасти почувствовав, что
должен выглядеть страшно эгоцентричным, но главным образом потому, что отец и дочь
вдохнули в него непринужденность.
Однако отец махнул рукой.
- Не имеет значения и неинтересно, - сказал он. - Просто работа. Потребуется жизнь
целого поколения, чтобы возместить то, что было разрушено за несколько лет. А может быть, и
больше, если политики и дальше будут транжирить на ветер время и деньги, насколько в их
силах. Моя обязанность - обеспечить, чтобы им не на что было ссылаться, кроме собственной
апатии. Но это малоувлекательно и не идет ни в какое сравнение с тем, что делаете вы.
Шутка на его счет? Да, решил Жюльен, но Юлия перевела ему:
- Папа - ученый manqu , - сказала она мягко. - Он всегда мечтал писать книги. Но
вместо этого разбогател, так что об этом не может быть и речи.
- А вы, мадемуазель?
- Она занимается искусством, - сказал Бронсен, улыбнувшись ему.
- Правда? - Он снова обратился к ней и заметил, что она внимательно что-то ищет в
нем. Притворного восхищения? Презрения к бездарной любительнице? Непонимания и легкого
неодобрения богемы? - Каким искусством?
- Я художница, - ответила она. Но ничего больше не сказала.
- Хорошая? - не отступал он.
- Да. На редкость, - вновь ответил за нее отец. Улыбка Жюльена, понимающая, но
слишком проницательная, заставила ее ответить подробнее.
- Нет, - сказала она, - пока еще нет.
Сказала она это с такой осторожностью, что Жюльен, который мог бы легко переменить
тему и заговорить о чем-нибудь не столь личном, решил копнуть глубже.
- Я замечаю тут некоторое расхождение во мнениях.
- Папа надеется, а я знаю. И я не недооцениваю себя. Я могу стать хорошим
художником. Или даже не просто хорошим. Но до этого мне еще далеко.
- Но что для этого требуется? Чего недостает?
- Труда, - сказала она. - Работы, пота моего лица. Великая картина - это не гений,
помахивающий кистью. Это годы сконцентрированных усилий. Путешествие без карт и лишь с
самым туманным представлением о том, куда направляешься.
- Она кривит душой, - вставил Бронсен с улыбкой, ласково потрепав ее по плечу. - Не
обманитесь ее скромностью. Собственно говоря, скромностью она не страдает. И прекрасно
сознает свои способности. Как и комитет Salon de Automne , отобравший для выставки три ее
картины.
- Теперь моя очередь поздравить вас. Хотя, не увидев своими глазами, я пока воздержусь
от суждений, - сказал Жюльен. - Мне очень хотелось бы посмотреть ваши работы, если вы
не против. Хотя, предупреждаю заранее, мое мнение ничего не стоит.
Юлия внимательно посмотрела на него.
- Увидим. Быть может.
Примерно на половине круиза Жюльен дружески и без всякой цели разговорился с
человеком средних лет, жизнерадостным, добродушным, приятным субъектом из тех, что сразу
вызывают симпатию. Они только что покинули Афины и направлялись к Палестине, погода
стояла прекрасная, и все предались беззаботному удовольствию общих впечатлений.
- Меня удивляет, что вы столько времени проводите с этими двумя евреями, - услышал
он. - Если не поостережетесь, вас могут счесть тоже евреем. Сам я считаю, что их присутствие
на борту портит атмосферу.
Случайное, небрежное замечание без задней мысли или злости. На долю секунды оно
угнездилось в сознании Жюльена, но слепящий гипнотический блеск волн был слишком
великолепен, чтобы тревожиться, и он скоро забыл эти слова. И он ничего не сказал в ответ, ни
в свое оправдание, ни в похвалу своим корабельным знакомым. Он только пожал плечами с
притворным безразличием и посмотрел на море; он понял эти слова позднее и осознал, что это
был момент, суммировавший все его существование в едином мгновении, подобно миру,
отраженному в крохотной бусине воды, пока она падает на землю.
Юлия сидела на земле, скрестив ноги, делая наброски среди холмов над Иерусалимом, где
они остановились с ночевкой. Загорелые руки и сосредоточенность настолько абсолютная, что
даже оса - единственное, что приводило ее настоящий ужас, - могла бы спокойно ползать у
нее по ноге, оставаясь незамеченной. Жюльен смотрел, очарованный ее самообладанием,
распознавая в ней нечто, пробудившее в нем чуть заметную тревогу.
Этот образ запечатлелся в его мозгу, как фотография, и остался с ним до самой его
смерти. Такое бывает. Весь круиз, чудеса, которые он видел - столицы и городки, руины и
пирамиды, храмы и церкви, - медленно стерлись в его памяти или превратились в
воспоминания, которые всплывают, если потребуются, но подавляющую часть времени
покоятся нетревожимые. Однако эта виньетка обладала собственной жизнью. Она преследовала
его, взывала к нему, навязывалась. Когда он засыпал, когда покупал газету, или шел по улице,
или сидел, читая, у жаркого огня, - его мысли мешались, возвращали его именно к этому
моменту, всегда неизменному, всегда точно такому же.
Каждому дано в жизни мельком увидеть рай. А это был рай Жюльена. Ему было бы
достаточно протянуть руку.
Позднее он решил, что его удержали нравственные понятия и робость буржуа из
провинции; человек, который уехал из Рима в 1927 году, не испытал бы подобных сомнений и
колебаний, он стал бы любовником Юлии тогда же и там же и облек бы магическое мгновение
плотью. Однако он знал, что такое объяснение было ложью, предназначенной замаскировать и
разуверить. Он не опасался быть отвергнутым, скорее он боялся получить согласие. Он знал,
что она была единственной в мире, с кем он не смог бы расстаться. И боялся полюбить ее.
Несколько секунд спустя она вздохнула и принялась укладывать листы назад в этюдник.
Она не понимала, почему вздохнула, с ней это случалось редко. Быть может, она тоже осознала,
что в этот момент что-то было упущено.
Жюльен ушел с этим осколком памяти, навеки сверкающим в жарких лучах
средиземноморского солнца, как напоминание о чем-то предложенном, но отвергнутом. И оно
оставалось с ним, пока он не узнал больше и не был готов. А до того у него взамен был этот
миг, это выражение на ее лице, когда их глаза встретились.
Он объезжал Средиземноморье, чтобы смотреть и узнавать - идея, которая даже в голову
бы не пришла людям эпохи Оливье де Нуайена: у них не хватало ни энергии, ни денег, ни
времени для траты на любые излишества такого рода, а уж растранжирить сразу все три - о
подобном они и помыслить не могли. Да и природу они не находили столь уж чудесной, они
были хорошо с ней знакомы и не питали никаких сладостных иллюзий о ее благотворности.
Порой в лирических стихах мы улавливаем одобрительный намек, когда легкий ветерок
пробуждает влюбленное сердце или облетающие листья знаменуют умирание любви, но, в
общем, письменные памятники той эпохи обходят молчанием красоту природы, кроме как в
уподоблениях.
Даже Оливье считал, что совершает свои бесчисленные крест-накрест путешествия по
нынешним южной Франции, Италии и Швейцарии ради конкретной цели. Есть даже указание,
что один раз он посетил Англию в свите епископа Винчестерского в 1344 году, хотя весомых
доказательств нет. Да и вообще это выглядит маловероятным. По всей очевидности, он
отправлялся в эти поездки с неофициальными дипломатическими или административными
поручениями, которые умел выполнять с такой ловкостью и пользой - передавал известия,
возносил хвалу, собирал сведения, - или разыскивал древние манускрипты, что стало для него
почти манией.
Однако Жюльен не просто налагал собственные ценности и мнения, когда воображал, что
Оливье извлекал удовольствие из самого путешествия помимо его конечной цели и что он
нередко избирал кружной путь и без всякой нужды останавливался в местах ничем не
интересных, кроме своего очарования. Опять-таки многое сводилось к предположениям: точно
засвидетельствованы были только две поездки поэта: одна в Дижон, прославленная его великим
аллегорическим письмом о святой Софии, и еще в Бордо. Тем не менее, безусловно, были еще и
другие, поскольку список приобретенных им рукописей указывал на многократные
путешествия.
Конечно, Оливье видел мир по-новому, непривычно. Манлий созерцал пейзаж и подгонял
его к условностям эклог Вергилия, превращая его в подтверждение литературной традиции,
почти исчезнувшей к его эпохе, и наполняя его меланхолией ностальгического бессилия.
Жюльен откликался со всей ортодоксальностью человека, вскормленного на Руссо, но реакция
Оливье была более непосредственной и самостоятельной. Он чувствовал, что испытывает
тайное, доступное только ему наслаждение, и то, что никто еще не мог - да и не желал -
разделить его восторги, составляло самую суть его счастья.
Случайно оброненная фраза заставила его сделать крюк после поездки к бургундскому
двору в 1346 году. В двух днях пути от Авиньона, отдыхая в доме, чьи хозяева были в долгу у
кардинала, он услышал, как кто-то упомянул часовню Святой Софии к востоку оттуда на
расстоянии длинной прогулки.
- Очень священное место, - сказал его радушный хозяин, - обладающее великой силой
благодаря заступничеству благословенной святой. Особенно женщины отправляются туда,
когда им приходится принимать трудные решения. И там есть маленький скит, если не
ошибаюсь, очень древний, где живут люди, присматривающие за святилищем.
Оливье тотчас заинтересовался, и одного имени святой оказалось практически
достаточно, чтобы он отменил все свои планы на следующий день, оставил там небольшую
свиту из слуг и друзей - к большой досаде радушного хозяина, которому теперь предстояло
кормить их два лишних дня, - и на следующее утро отправился в путь. Возможно, этому
решению способствовало и то, что часовня находилась неподалеку от его родного городка, а он
не видел родных почти два года. Кроме того, всем известно, сказал он в свое оправдание, что
подобные места хранят много сокровищ.
Но все это было лишь частью причины: остальную часть, в которой он почти не отдавал
себе отчета, составляло блаженство идти, вдыхая свежий деревенский воздух, в полном
одиночестве, не зная, что ждет за следующим поворотом. Посидеть на полдороге на теплом
склоне, залитом солнцем, слушая птиц, съесть кусок хлеба с луковицей, вздремнуть в тени, а
проснувшись, увидеть солнечные блики в густой листве над головой. В безмятежном покое. Не
слышать человеческих голосов, не вести разговоров, позволять мыслям воспарять все выше и
выше.
И какой это был рай! Ведь если эта область Франции восхищала сердце Жюльена Барнёва
и он спешил туда всякий раз, когда нуждался в утешении, то Оливье она восхищала вдвойне -
до того, как строительные работы и сведение лесов изменили пейзаж, лишив холмы их деревьев
и почвы. Хотя люди жили там уже две тысячи лет, они еще очень немного воздействовали на
ландшафт; большая его часть оставалась нетронутой и не замечала их присутствия.
В конце его пути стояла часовенка - на выступе склона над долиной Увеза, распаханной
лишь частично, а в остальном сохранившей Дремучий лес. Со временем деревья на западной
стороне будут выкорчеваны и заменены виноградными лозами и оливами, как было и в дни
Манлия. Сама часовня была каменной, и более образованный глаз, чем у Оливье, определил бы
ее как романскую, построенную на более древнем фундаменте. Дверь обрамляла полукруглая
арка с пространством для барельефа, так и не изваянного. У крыши тоже был незаконченный
вид, между каменными ее плитками пробились кустики и деревца, но ее незавершенность
ничуть не смутила Оливье; куда больше его поразило то, как вокруг нее разрослись деревья,
укрывая ее от солнца и осенних ветров, как уютно она угнездилась там. Едва он ее увидел, как
почувствовал радость, и именно это чувство он попытался поймать и претворить в свою первую
прозу, а затем в стихи.
Прогулка эта заняла два дня и - поскольку даже поэты склонны сводить испытанное ими
к общепринятым, а часто и литературным формам - в ретроспективе превратилась в
паломничество. Жюльен об этом знал, так как Оливье описал свою поездку в письме к патрону,
и клерикальные бюрократы подшили даже его. Письмо отчасти послужило предлогом для
объяснения, почему простая доставка послания его патрона заняла пять месяцев и обошлась в
небольшое состояние, но и в нем внимательный читатель мог уловить первые проблески
чего-то нового. Оливье прибегнул к аллегории, и описывая долгое путешествие как
странствования его души, взбирание на холм - как восхождение к Богу, приближение к
часовне - как приобщение к истине. Эта форма - не роман - допускала реализм описаний,
не имеющий параллелей ни у Данте, ни у Петрарки, ощущение природы, которое другие
сводили к общепринятым. Путаница, тогда во многом присущая сознанию Оливье, создала
поразительный эффект - смесь паломничества и туризма, духовной жажды и физического
желания, и все это было облечено в форму, отчасти в традиции трубадуров, а отчасти -
возрожденно-классической, и в результате абсолютно новую. Жюльен перевел письмо и
опубликовал в приложении к своей "Histoire" , хотя грозные события того времени помешали
его труду привлечь к себе внимание.
Во что бы ни верили окрестные жители - а многие и по сей день считают, что святая
пришла туда с Магдалиной и прожила остаток жизни отшельницей, после того как обратила
край в христианство, - часовня Святой Софии имела куда более простое происхождение, что
Жюльен установил впервые, когда заметил совпадение имени святой с именем проводницы в
рукописи Манлия. Ибо София действительно доживала свои последние годы там, но отнюдь не
как проповедница христианства; а наоборот, ее там поселил Манлий Гиппоман, когда спешно
увез из Марселя, становившегося слишком опасным. Без его поддержки ее будущее было бы
беспросветным. У нее никогда не было сколько-нибудь солидного семейного состояния -
ничего, кроме арендной платы за два-три дома и столько же лавок и земельного участка в
глуши, но теперь она почти не получала с них дохода. Население уменьшалось, торговля
хирела, и арендные взносы почти прекратились. Только налоги остались прежними.
Положение ее стало настолько тяжелым, что София впервые узнала настоящую нужду.
Что подобная женщина, некогда всеми почитаемая и даже внушавшая страх силой своей мысли
и благородством души, была низведена до такого положения, глубоко поразило Манлия, когда
он услышал об этом, хотя и не видел ее уже несколько лет. Обрести возможность помочь ей
было самым великим, самым гордым моментом в его жизни, который доставил ему больше
радости, чем даже минуты, когда он встал держать речь перед всеми сенаторами Рима и был
вознагражден за свои слова церемониальным высоким званием. И пока он не осуществил эту
помощь, ничто другое не занимало его мыслей.
Известие доставил еврейский купец Вейзон, явившийся к нему на виллу сообщить о ее
беде. Скромный, с мягкой речью, человек этот был почти достоин, чтобы с ним обошлись как с
гостем, оказали ему гостеприимство, если бы только он его принял.
- Ты знаешь госпожу? - спросил Манлий, когда угощение было подано. Еврей вежливо
и неподчеркнуто отказался от всего и пил только воду. Невысокий чистоплотный человек с
четкими движениями и лицом, почти никогда не менявшим выражения. Более невозмутимый,
чем осторожный. Манлий нашел бы его интригующим, будь он ближе ему по положению.
- О ней я знаю уже несколько лет, - ответил тот. - Хотя, конечно, не могу сказать, что
знаю ее.
- Ты говоришь, она нуждается.
- Ей еле хватает на еду, и она одевается в лохмотья, хотя не придает этому значения. Но
здоровье ее плохо, беды подкосили ее дух. Она там одна, и у нее нет родных, чтобы искать у
них помощи. Некоторые люди старались помочь, но, - он безнадежно развел руками, - с
каждым днем людей, способных помочь, становится все меньше. Она гордая и надменная
женщина, господин мой, и внушает страх простым людям. Я думаю, она не попросила бы о
помощи, пока не оказалась бы в поистине отчаянном положении, и все же она просила меня
передать тебе эту весть.
Манлий не стал обдумывать, что делать. В этом не было нужды. Обязательства,
связывавшие его с ней, не утратили силы с течением времени, а его положение особенно
подходило, чтобы помочь. Не то чтобы это было просто. Дни, когда письмо властям сразу
привело бы все в порядок, ушли безвозвратно. Властей почти не осталось. А чиновники,
сохранившие свое положение, были не способны что-то сделать.
Но он все еще располагал огромными возможностями.
- Ее надо устроить в безопасном месте, чтобы ей больше не о чем было беспокоиться, -
сказал он. - Я у тебя в долгу, почтенный, за то, что ты был так добр и доставил мне это
известие. Когда ты вернешься туда?
- Примерно через две недели, если с моим делом не будет помех.
- В таком случае, уповаю, ты окажешь мне большую любезность и, быть может,
исполнишь несколько моих поручений ради нее.
Еврей охотно согласился и ушел. Вернулся он, как и сказал, ровно через тринадцать дней,
и Манлий вручил ему письмо и кожаную сумку.
- Письмо для госпожи, а сумка на ее налоги. Мне бы хотелось, чтобы ты позаботился обо
всем об этом для меня, и, конечно, ты будешь вознагражден за свою доброту.
- Благодарю тебя, господин мой.
- Письмо все ей объяснит, но на случай, если она откажется принять то, в чем так
очевидно нуждается, я объясню суть и тебе. Будь добр, выполни указания, каким бы ни было ее
мнение о них. Найди откупщика налогов и уплати все ее долги, какими они ни были бы. Продай
ее собственность как можно выгоднее, тогда я приеду со всей быстротой и увезу ее на мою
виллу. Я буду там через три недели.
Еврей кивнул и направился к двери.
- И последнее, - сказал Манлий. Еврей обернулся.
- Да?
- Как тебя зовут?
Тот улыбнулся.
- Странно, как редко меня спрашивают об этом, - сказал он. - Меня зовут Иосиф,
господин мой.
- Благодарю тебя за твою доброту, Иосиф.
- Странно, - сказал он позднее Луконтию, рассказав про эту встречу, - что от него
зависит весь мир.
- А я и не знал.
- О да! Мои глубокие розыски в христианстве совершенно ясно мне это показывают. Все
полностью согласуется. Воскрешение тел, которое, как я понимаю, составляет ступень во
втором пришествии, не может произойти, пока все евреи не придут к Христу. Так, мне кажется,
говорит святой Павел. Судя по моему другу Иосифу, наступление этого желанного дня
откладывается весьма надолго. Он явно не имеет такого намерения.
- А ты не указал ему, что он немного эгоистичен, заставляя всех ждать?
- О нет. Он прекрасный малый - честный, добрый и трудолюбивый, хотя чувство
юмора различить в нем трудновато. Возможно, он не находит тут ничего смешного. И, сказать
правду, христиане так истово верят в эту нелепость, что бывали случаи, когда их стремление
убеждать не ограничивалось только доводами. Мой милый друг, это наводит на меня тоску.
- Что наводит?
- Лицезреть торжество чего-то столь грубого и тупого. Подумай о Софии, о мудрости и
изяществе того, чему мы у нее научились. Подумай о красоте ее философии и совершенстве
созерцательного идеала. О сложной глубине ее понятий и проявлений Бога. А потом подумай о
смрадной черни и ее верованиях. Несчастных евреев поносят только потому, что
невежественный сброд видит в этом способ попасть на небо.
- Ты едва ли сумеешь растолковать ее постулат о душе своим христианам, - ответил
Луконтий. - И тем более приобщить к формальной природе ее логики.
- Знаю, они требуют результатов. Они ждут кого-то, кто придет и скажет: "Повторяйте
за мной и живите вечно. Чем меньше вы знаете, тем лучше".
Он улыбнулся.
- Не то чтобы я собирался пригласить Иосифа на обед. В конце-то концов, он купец, да и
в любом случае приглашения не примет. Но я немного побеседовал с ним, и он кажется
достаточно приемлемым, хотя странным, как большинство его сородичей. Во всяком случае, он
не утверждает, что его спасение зависит от поведения кого-то другого. Он просто верит с
безупречной вежливостью, что все другие глубоко ошибаются относительно всего.
Он встал и взял чашу у слуги.
- И пусть он как можно дольше остается таким, говорю я, потому что оно стоит того,
чтобы увидеть праведное возмущение на лицах христиан при одной только мысли о подобных
людях.
И иронично улыбаясь, они выпили за здоровье Иосифа, еврея.
Манлий тщательно все обдумал до приезда Софии и приготовил для нее один из своих
домов в Везоне, поблизости от форума и в той части города, которая оставалась плотно
населенной и полной деловой суеты. Дом был компромиссом: таким простым, как хотела она, и
таким внушительным, как требовалось ему - ведь она будет находиться под его протекцией и
не должна ставить его в неловкое положение своей экономностью. Однако она настояла, чтобы
рабов убрали.
- У меня есть мой раб, и для меня этого достаточно, - сказала она. - Что я буду делать
с десятком?
Он попытался ответить.
- Я знаю, ты встревожен. "Вон идет протеже великого Манлия, и он дал ей только
одного раба!" Тебя заботит твоя репутация. Забери их, мой мальчик. Наверное, для них
найдется более полезная работа.
И он послушался. Кроме того, он приказал забрать почти всю мебель, запер почти все
комнаты, закрасил фрески (и тем сохранил их для реге Сотеля, когда тот начал свои раскопки) и
предоставил ей жить по-своему.
Затем она снова пришла к нему.
- Городская жизнь меня утомляет, - сказала она. - Он давит на меня, этот
провинциальный городишко.
- Ты говорила мне, что философия может существовать только в обществе людей.
- В больших городах, а не в городишках. И уж конечно, не в городишках настолько
съежившихся, что они уже по
...Закладка в соц.сетях
