Жанр: Детектив
Сыщик Гончаров 01-14.
...трашный шум западная
печать. Видите, мол, какой разбой чинят советские оккупационные войска,
средь бела дня на жатве убивают честных католиков, насилуют их жен. К
командованию, которое и не отрицало, что подобный поступок сам по себе
непростительный, шли депутации, требовали для виновника тягчайшей кары.
Все складывалось не в пользу Диденко. Страна шла навстречу своим первым
послевоенным выборам, страсти разгорались, и всюду на бурных предвыборных
митингах поступок солдата снова и снова оказывался притчей во языцех, о
нем кричали до хрипоты. Тщетно на одном из таких митингов в местечке, где
разные партии скрестили свои мечи, сама Лариса взяла Диденко под защиту,
крикнула в глаза лидерам: "Лицемеры вы, лгуны! Это мой грех, слышите, мой,
а не его!" Ее не хотели слушать, а разъяренные родственники и родственницы
мужа чуть косы ей не оборвали.
И оборвали бы, смешали бы с землей, если бы не вступился старый
священник, которому она перед тем исповедовалась.
- Omnia vincit amor! [Любовь побеждает все! {лат.)] - крикнул он
взбешенной толпе, и хоть его и не поняли, но это подействовало, как
заклятье, спасло Ларису от самосуда.
В такой атмосфере, день ото дня накалявшейся, когда сама жизнь Диденко
стала выглядеть как бы абстрактной, оказалась на гребне иной волны, иных
разбушевавшихся страстей, дело его рассматривал военный трибунал.
За содеянное убийство Диденко был приговорен к высшей мере наказания -
расстрелу.
Теперь только один человек в государстве мог помиловать его.
Дело пошло в Москву.
Пока ждали ответа, осужденного держали все в той же землянке на опушке.
Диденко, по-видимому, так еще и не постиг до конца, что его ждет. Вся
эта история с убийством, судом и приговором касалась как будто совсем не
его, все происшествие представлялось ему тяжелым, кошмарным
недоразумением, которое вот-вот должно развеяться.
И хотя теперь уже не слышно было его беззаботных напевов, однако духом
он не падал, держался со спокойным достоинством, только, правда, сон
потерял: с самого рассвета, задолго до начала занятий на плацу, он стоит и
неотрывно глядит сквозь амбразуру на плац, на виноградники.
Что ж, был хмель, а теперь похмелье.
Однажды утром, едва только заалела на востоке заря, а чащи огромных
виноградников все еще темнели, покрытые седой росой, подернутые нежнейшей
утренней дымкой, из этих росистых зарослей вдруг вышла... она. Появилась,
как будто вызванная силой его воображения, но не призрачная, а самая что
ни на есть настоящая, вынырнула из тумана, из тех виноградных джунглей. Не
пламенела только на ней кофтенка, одета она была во все темное, босая,
мокрая от росы, волосы небрежно лохматились. Очутившись на безлюдном
плацу, беспокойно огляделась и, видимо, зная ужо, куда ей надо,
направилась быстрым шагом прямо к гауптвахте.
Часовой, новичок из числа пополненцев, совсем не склонен был подпускать
незнакомку к гауптвахте.
- Стой!
Растрепанная, одичалая, она съежилась и в ответ лишь ускорила шаг.
- Стой! Стрелять буду!
Щелкнул затвором и так нахмурил брови, что нельзя было не остановиться.
Парнишка-часовой, несомненно, слышавший ужо о диденковской истории,
догадался, видно, кто она, стал прогонять; как она ни молила, как ни
заламывала руки, он все же прогнал ее прочь, за лагерную зону. Но и там
несчастной женщине, наверное, слышно было, как неистово колотит в дверь
обезумевший от любви к ней человек, как содрогается землянка от грохота
его страшных ударов, от ливня проклятий, вылетающих из его амбразуры...
А она! Весь день отгоняли ее часовые. Только отгонят в одном месте, она
вынырнет в другом, мечется, бродит, исчезает и снова появляется, как
призрак, как неистребимый дух этих буйно разросшихся виноградников.
К вечеру вахту усилили, однако именно теперь, когда в наряде выпало
быть артиллеристам, лучшим друзьям Диденко, они, взяв перед разводящим
грех на душу, разрешили влюбленным повидаться.
Словно с креста снятая - такой была она, когда под взглядами часовых
подходила к гауптвахте. Часовым Лариса но показалась красавицей - просто
измученная, исстрадавшаяся женщина с ввалившимися глазами, горящими, как у
тяжелобольной, а вот для него, Диденко, была она, видно, совсем иная.
Припав к амбразуре, бедняга даже заплакал, когда она подошла,- заплакал от
счастья, что видит ее.
Лариса протянула ему сквозь амбразуру руки, темные, будничные руки,
знавшие, видимо, всякую работу, а он, схватив их, стал исступленно
покрывать поцелуями.
Часовые из деликатности отвернулись, но все равно до них доносился то
ее голос, лепетавший что-то нежно, то его, исполненный глубочайшего
чувства: просто не верилось, что те же самые уста, которые только что
извергали брань, посылали проклятия всему свету, теперь тают в любовном
шепоте, захлебываются соловьиной нежностью.
- Зоренька моя! Цыганочка! Ясочка! Ластонька! Моя горлинка! Счастье мое
чернобровое! Оченя мое каре!
Откуда только брались у него, грубого артиллериста, эти слова-ласки,
эти напевы души, песни ей, той единственной, которая как будто и в самом
деле принесла ему счастье, подняла своею любовью на какие-то доныне
неведомые вершины... Что знал он до сих пор, что видел, чем 'жил? Смерть
одну только видел, воронки, да грязь, да смрад войны, только и умел, что
снаряды фуговать, а вот появилась она, как с неба, солнечным духом снопов,
дыханием самой жизни овеяла тебя...
Часовые через какое-то время стали напоминать Ларисе, что уже пора
уходить, но она вроде и не слышала, вновь становилась на цыпочки, тянулась
всем телом к амбразуре, утопив в ней худое, увитое прядями волос лицо...
Что она видела там? Синие огоньки глаз, крутой солдатский лоб, теперь уже
остриженный, да широкие скулы посеревшие - вот и все, что могла она там
разглядеть, а никак не могла наглядеться: ведь, может, это и было то самое
для нее дорогое, один только раз отпущенное ей па земле...
Просунув руки в амбразуру, она гладила ладонями лицо любимого, трепетно
голубила, ласкала, и нестерпимо было смотреть часовым на эту нежность,
смотреть, как, приблизив лицо к лицу, уже плачут они оба - и он и она. Как
будто предчувствовали то, что уже недалеко было.
Ночью был получен ответ: приговор оставить в силе.
Подлежит немедленному исполнению в присутствии военных и гражданских.
Теперь спасти Диденко могло только чудо.
Моросило, и предосенние тучи облегали небо, когда батальоны хмуро
выстроились - не на плацу, а на другой глухой опушке над яром,- чтобы
вместе с гражданскими, родственниками погибшего, принять участие в
последнем
трагическом ритуале. Представители местных властей тоже прибыли сюда -
все в черном, как бы в знак траура.
В старых армиях (а может, где-то и теперь) перед казнью к осужденному
заходит священник или пастор на последнюю беседу. Тут таких не было, и
тяжесть этой миссии легла па комбата Шадуру, бывшего Диденкова командира.
Старый артиллерист, отмеривший, как и Диденко, полсвета со своими пушками,
на стволах которых уже и звездочки не помещались, вошел в землянку
понурый, с опущенными усами. Не зная, как вести себя, покашлял и, втянув
голову в костлявые плечи, присел с краю на холодном земляном лежаке. Не
знал комбат, с чего начать, как надлежит отпускать грехи этому несчастному
Диденко, которого он даже любил: ведь добрым был он солдатом. А теперь вон
как все обернулось: сгорбившись, стоит перед ним артиллерист, без ремня, в
безмедальной, неподпоясанной гимнастерке смертника. Неужели это прощальный
разговор? Комбату как-то и самому не верилось в реальную неизбежность
этого сурового приговора. Однако же он должен был что-то сказать... Что
им, смертникам, говорят в такой час?
Понурился Шадура-комбат. Вынул кисет с табаком, взял себе щепотку и
Диденко подал, и они молча закурили, как будто где-то на огневой между
двумя боями.
- Ну вот, Диденко. Воевали мы с тобой, брат, добрый ты солдат был. Я
помню, как там, под дотами... и под Верблюжкой... и под Бартом... под
Эстергомом,- все помню.
Там пуля миновала, а тут... Что же это получается? На смерть за Отчизну
шел, а теперь сам ее запятнал?- Он взглянул на Диденко, ожидая возражений,
но тот стоял молча, сгорбясь под накатом землянки, трещал цигаркой.
- Что же ты молчишь?
- А что говорить?
- Тысячу раз жизнью рисковал ты за нее в боях, тысячу раз мог за нее
голову сложить. Так разве ж теперь испугаешься? Если в самом деле запятнал
и только кровью и можно пятно это смыть,- разве не смоешь?
И снова ждал ответа.
- Эта женщина... Кто хоть она такая? Это у вас серьезно?
Диденко с жадностью, раз за разом затягиваясь, дотянул цигарку до огня,
потом сказал вполголоса, твердо:
- Я люблю ее.
Комбат вздохнул, кашлянул, и снова они помолчали.
- Если любовь, тогда другое дело, Диденко... Но сложилось плохо...
- Вы ведь меня знаете, товарищ комбат. Родину, самое святое у
человека... разве ж я хотел опозорить... И раз уж так получается... Раз
выходит, что только смертью и можно то пятно смыть... Так что ж: я готов.
Спустя полчаса осужденный уже стоял перед войсками над яром, и темные
косматые тучи плыли над ним. Дочитывались в суровой тишине последние слова
приговора, когда внезапно пронзительный женский крик всплеснулся, как
выстрел, над виноградниками и разорвал тишину до туч.
Что можно добавить к этой истории! Как чудо произошло? Как вздрогнули
сердца от ее вопля-крика безоглядной тоски и любви, и как опустились дула
винтовок, и как улыбнулись те, что пришли сюда быть свидетелями казни? И,
наконец, как он, помилованный, шагнул от своей смертной ямы навстречу
товарищам, друзьям, командирам, навстречу ей, своей бесконечно любимой,
которая, раскинув руки для объятий, бежала-летела в счастливых слезах к
нему? И как после этого целую ночь веселились войска, и виноградное
местечко, и счастливейшие в мире - он и она?
Только чуда не произошло. Вскрик был, и минутное замешательство, и
женская в лохмотьях фигура в самом дело выбежала из виноградников,
мелькнула перед ошеломленными войсками, да только на миг... Нарушенный
порядок быстро был восстановлен.
Тучи над нром плыли, как и плыли. Свершилось все, что должно было
свершиться.
1964. Рангун - Киев
Олесь Гончар
Перевод Л. Вышеславского
ПОЗДНЕЕ ПРОЗРЕНИЕ
Серое низкое небо. Дюны, валуны. Где-то в субтропиках золотые
диковинные плоды родит земля, а здесь она родит камни. Всю жизнь люди
собирают их: в этом году соберут, очистят от них поле, а на следующую
весну камни вновь наросли, повылазили гололобые из-под почвы. Говорят,
морозами их тут выдавливает из земли.
Над заливом - рыбачьи поселки да сосны кое-где.
Скупая природа, суровый край. Однако и он, этот суровый, когда-то
ледниковый край, способен, оказывается, рождать поэтов! Способен
вдохновлять нежных избранников муз...
Собственно, поэт, или, вернее, растущая слава его, и позвала сюда Ивана
Оскаровича, человека по горло занятого, перегруженного бесчисленными
обязанностями, буднечнои текучкой, хлопотными делами, которые в конце
концов к нежным музам не имеют ни малейшего отношения. Пол-Арктики на
твоих плечах. Каждая секунда на учете. А вот, поди ж ты, бросил все,
приехал. Даже сам, немного удивленный собственным решением, слегка
иронизирует над собой: вот ты и в роли "свадебного генерала", в роли гостя
на чествовании того, кто из всех участников твоей экспедиции был, пожалуй,
самым нерасторопным, личностью почти курьезною. Порою просто беспомощным!
Даже при ничтожном морозе умудрился отморозить свой птичий нос.
Вспоминается щуплая, хилая фигура, которая, торопясь на вызов, комично
и неловко путается в каком-то меховом балахоне (товарищи все-таки
позаботились, чтоб не обморозился), из-под съехавшего набок полярного
башлыка встревоженно смотрит худое, посиневшее от холода, всегда будто
сконфуженное лицо... Требуешь объяснений, скажем, за самовольную отлучку,
а он, поблескивая слепыми от солнца стеклами очков, что-то бормочет,
шепелявит, не в состоянии толково слепить даже то, что имеет за душой.
Ходил, мол, на пингвинов смотреть... "Да ты лучше под ноги себе смотри:
там трещины такие, что незадолго до тебя несколько тракторов проглотили!
Провалишься, кто за такого гения отвечать будет?" Стоит, ухмыляется
смущенно, ничего уж и не лепечет в свое оправдание.
И вот ты здесь "в связи с ним", ради него, вместе с многочисленными его
друзьями из разных республик (честно говоря, ты и не подозревал о такой
его популярности). Ивана Оскаровича тоже пригласили в качестве почетного
гостя, и вот прибыл, ведь не откажешь этим рыбачьим поселкам, которым ты
должен рассказать о своем содружестве с поэтом во время вашей общей
полярной экспедиции. А так ли все это было, как теперь представляется, так
ли уж вы были близки в тех полярных испытаниях? Для него ты один из
командиров грандиозной экспедиции, непосредственный его начальник, чья
власть практически безгранична, тот, кто отвечает за людей, технику,
ледоколы, а он... Да кем он в конце концов был для тебя?
Лишь один из многих твоих подчиненных, почти ничем не занятый, не
приспособленный к полярным условиям, какой-то нахлебник с
корреспондентским билетом, ходячий балласт при тебе - этим, собственно, и
исчерпывались ваши взаимоотношения. Откуда было тебе знать, что под
невзрачной внешностью, под тем неуклюжим меховым балахоном трепещет
нежная, легкоранимая, поэтическая душа... Та самая, что столь тонко,
проникновенно, с такой страстью сумеет .потом воспеть людей экспедиции,
отдаст должное также и тебе, твоей энергии, воле, личной стойкости... Об
этом первыми и вспомнили здешние пионеры, встретив тебя с цветами.
Какая-то девчушка, смешно шепелявя (точь-в-точь как тот се земляк), все
допытывалась:
- Скажите, вы - прообраз? Это вас он вывел в образе главного героя
"Полярной поэмы"?
- В образе того белого медведя, от которого вся экспедиция стонала? -
попробовал было отшутиться Иван Оскарович, но шутка его не дошла до
школьников, они взялись его еще и успокаивать:
- В поэме вы вполне положительный, это совершенно ясно! Воплощение
железной воли, силы. Это же вы с тракторным поездом пробиваетесь сквозь
пургу, спешите на помощь тем двоим?
Стрекочут кинокамеры, запечатлевая твое прибытие, вот ты уже среди
родственников поэта и невольно оказываешься таким, каким тебя хочет видеть
этот рыбачий край.
Для всех собравшихся здесь ты не просто бывалый полярник, арктический
командарм, гроза подчиненных - в представлении этих людей ты еще и
задушевный друг поэта, тот, кто поддерживал его в необычных условиях
экспедиции, не раз его подбадривал, облегчал его существование, и он тобе,
быть может, первому доверительно читал свои вдохновенные строки... "Но
ведь он тогда как поэт совсем еще для меня не существовал,- хотелось Ивану
Оскаровичу внести ясность.- В своем творчестве поэт, земляк ваш, раскрылся
позднее, а тогда был просто чудаком с корреспондентским билетом, посланным
сопровождать экспедицию, был одним из тех неприспособленных,
необязательных при тебе людей, которых порой не знаешь, куда и приткнуть".
В большой экспедиции почти всегда находится несколько таких, будто и
нужных для порядка, но больше путающихся под ногами, налипших, как морская
мелюзга на тело корабля, и ты должен их нести на себе. При первой с ним
встрече Иван Оскарович даже не скрыл удивления: как мог такой хилый,
болезненного вида человек очутиться в экспедиции, где нужны люди
двужильные, сто раз закаленные...
Потом уже станет известно, сколько настойчивости проявил сей субъект,
добиваясь права участвовать в полярном вашем походе, когда могучая страсть
вела его, побуждала преодолевать множество препятствий, пока он в конце
концов, вооруженный корреспондентским билетом, едва держась на ногах после
шквалов и штормов, после приступов "морской болезни", все-таки ступил
вместе с вами на вечный лед, перешел, смущаясь собственного волнения, с
обледенелого судна в мир слепящих, еще, наверное, в детстве грезившихся
ему снегов, самых чистых снегов на планете!..
До смешного застенчивый, деликатный, совсем беспомощный в практических
делах, тот шепелявый любимец муз не вызывал с твоей стороны серьезного
интереса. Нечего и говорить про какую-то глубокую между вами дружбу: ты
для него Зевс-громовержец, скорее всего с замашками самодура, а он для
тебя... Впрочем, что теперь вспоминать...
Был он каким-то неприкаянным в нашем походе. Казалось, он чувствовал
себя лишним, неприспособленным - и от этого еще больше смущался, пробовал
угодить товарищам, да все как-то невпопад. Незлобиво над ним подтрунивали,
что, мол, наш корреспондент и при плюсовой температуре умудрился
обморозиться. Тебе он тоже рисовался фигурой почти анекдотической. А
получилось, вишь, так, что именно ему суждено было стать певцом
экспедиции, творцом знаменитой "Полярной поэмы" - поэмы, ставшей для ее
автора лебединой песней. Вложил он в нее всего себя, щедро, самозабвенно.
Сгорел сравнительно молодым, на протяжении одной инфарктной ночи, и теперь
- по местному обычаю - только свечка горит, мигает бледным лепестком
пламени, поставленная на камне среди простых венков из вечнозеленых веток
хвои. Почти в диком месте он похоронен - на опушке, среди камней и
зарослей низкорослого можжевельника. Неказистый, скромный этот кустарник
тоже воспет в одном из его произведений.
Поистине народным поэтом стал он в этом краю. Вот где чувствуешь, как
любят здесь его, как дорожит им это рыбачье, от природы сдержанное, не
щедрое на признания побережье. Теперь Иван Оскарович мог лишь пожалеть,
что так и не подружился с поэтом по-настоящему при его жизни, не сумел
проявить к нему чуткость, бережность, не сделал всего, что мог, а ты
многое мог сделать, когда в экспедиции он очутился непосредственно под
твоей рукою.
Многое в его полярной судьбе зависело тогда от тебя! Не особенно
заботился о том, чтобы его оберегать - это факт...
А в их глазах, в их представлении сложились совсем другие отношения
между тобой и поэтом, считают, что связывала вас та характерная для
полярников товарищеская близость, для которой нет служебных барьеров.
Предполагается, что в трудностях экспедиции вы взаимно раскрылись
сердцами, ведь не случайно же он так щедро воспел наряду с другими и тебя,
твою энергию, мужество, размах, эти совершенно реальные твои качества,
которые, перейдя в поэму, приобрели еще более высокий, значительный смысл,
вроде бы породнив тебя с античными мореплавателями.
Напрасно, конечно, было бы идти против представлений, сложившихся
здесь. Если отвели тебе именно такую роль - ничего не остается, как только
принять ее и выступать в ней. А может, ты и сам в себе что-то
недооцениваешь? Может быть, то, что объединяло вас во время экспедиции,
все те преодоленные трудности и все прочее, было куда значительней, чем до
сих пор тебе казалось? Возможно, что поэт со своим детским ясновидением,
со своей пылкой увлеченностью вами, людьми полярного закала, был намного
ближе к истине, к подлинной сути вещей? Вот и перестань казниться и
спокойно принимай как должное почет, оказываемый тебе этими людьми,
земляками поэта. Где-то здесь он рос, среди этих можжевельников... Так
рано ушел из жизни, и так поздно ты открыл его для себя. Теперь ты сам
ощущаешь его отсутствие. Чем дальше, тем острее возникает чувство большой
и невосполнимой утраты. Ведь он мог бы еще жить и жить. Еще долго,
наверно, полярный люд не будет иметь такого певца. А может, и вообще
такого больше не будет? Ровно и безжизненно горит свеча среди вороха
свежей хвои. Лепесток пламени вместо человека.
Несколько месяцев не дотянул до юбилейного рубежа...
Однако земляков не особенно, как видно, угнетает его физическое
отсутствие. Неспешно собираются на митинг к памятнику, открываемому
сегодня. Целыми семьями стекается степенный рыбачий люд, изредка блеснет в
толпе даже улыбка: Ивану Оскаровичу объясняют, что кто-то пошутил по
адресу островитян,- одна из метких шуток, во множестве оставленных поэтом
своим землякам.
В толпе выделяется колоритная фигура старого рыбака:
кряжистый, исхлестанный ветром, стоит впереди, лицо смелое, даже будто
немного сердитое; трубка в зубах, бакенбарды рыжие, почти огненные. Мог бы
сойти за морского разбойника для кинофильма.
- Вот тот был тоже его другом,- указывают Ивану Оскаровичу на старика.
"Тоже, тоже,- с горечью замечает он про себя.- Тобой уже и других здесь
мерят".
Указывают еще на острова, низкой полоской едва виднеющиеся далеко в
заливе:
- Наши Командорские,- так он их шутя называл...
Это потому, что в детстве казались они ему очень далекими, достичь их
было мечтой всех мальчишек побережья. А оттуда тоже в кои веки добирались
до материка - за керосином или за солью...
Повторяют его меткие афоризмы, и они на самом деле очень своеобразные,
ни на какие другие не похожи. Иван Оскарович с удивлением открывает это
для себя: "Каждый народ мудр, но мудр по-своему, его мудрость одета в
такую одежду, которая наиболее ему к лицу..."
Митинг должен состояться на окраине поселка, где у огромного, торчком
поставленного валуна работают приезжие студенты, тоже выходцы из здешних
мест: ни на кого не обращая внимания, они завершают заботы - высекают на
глыбе камня профиль поэта. Это и будет памятник. Иван Оскарович находит,
что у студентов получается совсем неплохо: имеется сходство и одновременно
нечто большее, чем сходство,- порывистость, юность, стремительность...
И то, что высекают именно в валуне, тоже удачно: сама природа
предоставила им материал для этого наскального рисунка.
Когда Иван Оскарович в сопровождении хозяев осматривал глыбу, его
представили художникам:
- Знакомьтесь, ребята: это друг поэта по экспедиции, известный
полярник...
На минуту парни отрываются от работы, смотрят на гостя-: конечно, они
слыхали о нем. Один из резчиков, молодой бородач, спрашивает, кивнув на
глыбу:
- Ну как? Таким он был?
Требуют оценки. Да еще так резко спрашивают. И хотя со стороны своих
подчиненных Иван Оскарович уклончивости, неопределенности не терпел, но
тут почему-то и его самого стал водить лукавый:
- Да как вам сказать... Каждый из нас воспринимает ближнего своего
субъективно...
- Нет, вы без дипломатии. Нам необходимо знать: схвачена ли его суть?
Его глубинное, характерное?
- Здесь нужен специалист, я вам не судья,- тянет Иван Оскарович.
Тем временем памятник ужо покрывают белым полотнищем.
Вот так. Порыв, вдохновенность - это для них главное в его образе. А
ты-то сам видел его таким? Что-то не замечал. Но все ж, наверное, в нем
это было, коль другие заметили?
Гостей уже просят к трибуне. Трибуна импровизированная, из свежих
досок, оплетенная со всех сторон еловыми ветками. А народу! Стоят под
дюнами и на дюнах женщины, мужчины, с любопытством осматривают прибывших;
взгляды многих нацелены на твою крепкую, с глыбистой отливкой плеч фигуру.
Сдержанно-приветливые, а некоторые даже суровые. Хотят услышать твое
слово, Иван Оскарович: что же ты им скажешь? Нет, здесь надо без
лукавства, здесь режь только правду-матку. Все, как было, все, как
виделось... Не выдумки слушать собрались они сюда, ты им без прикрас
поведай эпопею полярного похода, со всей откровенностью поведай, даже если
правда ваша была жестокою,- в тех условиях без суровости попробуй
обойтись! Именно с этого и начал Иван Оскарович, когда его пригласили к
микрофону. Рыбачий люд, притихнув, внимательно слушает гостя, самых
дальних достигает его сильный, на ветру натренированный голос. Оратор
позволил себе в несколько грубоватой простодушно-веселой манере
изобразить, как впервые встретился с их земляком, прибывшим с последней
партией для пополнения экспедиции. Неказистый он имел тогда вид - здесь,
как говорится, из песни слова не выкинешь. "Среди людей важнейших полярных
профессий - еще один корреспондент, мерзляк, балласт, хорошо, если хоть
анекдоты умеет рассказывать",- вот кем он был для тебя, по крайней мере во
время той первой встречи. Тысячи забот на плечах, а тут должен думать еще
и о нем, позаботиться о его ночлеге, чтобы где-то приткнуть этого
окоченевшего типа в перенаселенных ледяных пещерах. Для вящей правдивости
Иван Оскарович не утаил даже того, как он посоветовал было ему кочевать по
добрым людям, по очереди занимая место того из полярников, который станет
в эту ночь на вахту. То у радистов, то у метеорологов, то еще у
когонибудь, одним словом, гонял ты, всемогущий, его, как соленого зайца,-
ведь досадить корреспонденту а подобных ситуациях, чего там греха таить,
люди твоего ранга считают для себя своеобразным шиком... Исповедался Иван
Оскарович, как на духу, с этой елочной трибуны, во всем признавался без
дипломатии, совершенно искренне. Видел, мол, что по состоянию здоровья
следовало бы освободить горемыку поэта от авральных работ, но с льготами
нс спешил, да к тому же и сам он оказался человеком самолюбивым, поблажек
не искал, от всевозможных неудобств защищался больше юмором, незлобивой
шуткой. Когда и не звали - по собственному почину шел со всеми, оказывался
там, где труднее всего. Разгружать трюмы, тащить ящики, выкатывать грузные
бочки - ничто его не обходило, ни от чего он не уклонялся. Брался за
работу даже непосильную, становился рядом с самыми крепкими, точно хотел
проверить себя, убедиться, чего он сам стоит... И все это с твоего
молчаливого согласия.
- Вы можете сказать: чем ты хвалишься? - раскатисто громыхал Иван
Оскарович.- Тем, что имел возможность уберечь и не уберег? Что
безжалостным оказался?
Такое нежное создание не пощадил? Но вы ж и меня поймите, друзья: в тех
условиях пожалеешь одного - на соседа взвалишь двойную ношу. Бывает так,
когда щадить не имеешь права. В самом деле, чем он там был лучше других?
Что чаще нос отмораживал? Что музы были к нему благосклонны? Но об этом я
тогда даже не подозревал...
Зато вот разных курьезов с ним хватало...
Дальше эпизод был такой, что слушатели волей-неволей должны были бы
заулыбаться, однако лица у всех каменные, и только еще напряженнее смотрят
с самых дальних дюн н
...Закладка в соц.сетях
