Жанр: Детектив
Брайтон бич авеню
...ные.
Навестив же кладбище через три года, могилы приятеля он не
нашел - заросла, сровнялась с землей... Кладбищенский
служитель, потыкав пальцем в кнопки компьютера, сообщил, что
место захоронения существует и, конечно же, отыщется, но нужен
для могилы если не памятник, то хотя бы уж крест...
Крест стоил денег, но Алик, испытывая к умершему симпатию
и жалость, все-таки позвонил бывшей жене его и о кресте в канве
общего разговора упомянул.
Экс-супруга такую идею одобрила, но тяжести по
финансированию креста предложила нести Алику, так как покойнику
она вроде бы и никто, а Алик - друг; к тому же и второй мужик у
нее помер, ввергнув вдову в немалые расходы и хлопоты, а
посему, кроме благословения на подвижничество, дать она ничего
не может.
Алик в душе меркантильность бывшей подруги Григория
осудил, но спорить с ней не стал, рассудив, что лично свой долг
он исполнил, и даже дал себе торжественное обещание возвести на
могиле мраморный памятник, если, конечно, разбогатеет. А в
конце концо - с памятником, крестом или без них - какая
покойному разница? К такому мнению пришел он в итоге, и данный
поворот мыслей был для Алика характерен.
Разбогатеть же вскоре действительно привелось: один из
пассажиров такси, которого Алик зацепил в аэропорту, оставил в
машине портфельчик, и в нем обнаружил Бернацкий тридцать пять
тысяч долларов наличными, какие-то непонятные бумаги и вполне
понятные кредитные карточки разнообразных компаний.
По горячим следам Адольф покатил в торговый центр, где
буквально за час отоварился тысяч на пять, подставив в роли
покупателя, за ящик дешевой водки "Алекси", одного из
брайтонских алкашей, бывшего жителя города Львова.
После, перевезя груду товаров в квартиру к знакомой даме,
где оставил и портфельчик, порулил домой.
У квартиры его встретили двое испанцев. Из их
взволнованной речи Алик уяснил, что они - ребята серьезные,
работают на крутого босса и, если Алик не вернет кейс, его тут
же порежут.
Неверующий Алик божился, что ничего не знает, ничего не
видел, спустился вниз, к такси, где обследовал вместе со своими
потенциальными убийцами багажник и салон, но ни малейшего следа
портфеля, к своему великолепию разыгранному огорчению, не
обнаружил.
Испанцы Алику с трудом, но поверили. То есть как? - не
убили. Помахали ножами, располосовав новенькую кожаную куртку,
и дали время на раздумье до утра. А буквально через час
раздался звонок. Звонил склеротический (прилагательное Алика)
босс бандитов, подтвердивший слова своих подчиненных - дескать,
пусть Алик выкручивается, как хочет, но чтобы завтра к утру
портфель был возвращен, иначе с ним, Бернацким, произойдет то
же, что и с его такси. Отбой.
Справившись с долгой оторопью, Алик сбежал по ступенькам
вниз, к подъезду. У арендуемого им "желтого кэба" толпилась
публика. Автомобиль являл зрелище плачевное. Как утверждали
свидетели, автоматные очереди, раздавшиеся из проезжавшего мимо
"вольво", в считанные секунды изувечили машину до
неузнаваемости.
Алик просунул палец в одну из пробоин и всерьез
призадумался...
Вспомнил попутно о сегодняшних покупках по кредиткам еще
не ведающего об этом шефа разбойников...
Через два часа, информировав хозяина такси, что пришла
пора обратиться в страховое агентство, Адольф Бернацкий с двумя
чемоданами нажитого честным трудом барахла, цветным телевизором
и магнитолой выезжал из подземного гаража, находящегося в доме,
на своем восьмицилиндровом "олдсмобиле".
Он покидал печально известный своей преступностью город
Нью-Йорк, отправляясь на западное побережье, в Сан-Франциско, к
землякам, недавно эмигрировавшим туда из Союза. Земляки имели
влиятельных родственников в тамошней общине, и уж на что на
что, а на работу таксистом Алик мог рассчитывать. Жить ли на
берегу Тихого океана или Атлантического - принципиальной
разницы для него не представляло.
Уже стемнело, когда он подъезжал к Манхэттену - каменной
сказке с подсвеченными шпилями и куполами небоскребов,
миллиардами огней, отражавшихся в Ист-Ривер, перечеркнутой
мостами, - символу Америки, созданному великолепной фантазией
зодчих со всего света.
А через час столица мира сгинула за спиной и зарябила в
глазах Алика светящаяся в ночи выпуклыми пирамидками разметка
скоростной дороги, уходящей на запад. Рядом на бархате сиденья
тускло блестел натуральной крокодиловой кожей портфельчик с
тридцатью пятью тысячами зеленых...
Как оказалось впоследствии - фальшивыми, вот почему столь
и беспокоились о портфельчике бандиты, опасаясь, что
дилетантов-распространителей быстренько выявит ФБР... Но
печальную эту истину Алик узнает уже в Сан-Франциско, когда
хозяин бара, родственник тамошних Аликиных друзей, сунув первую
же сотенную в машинку для проверки купюр, возвратит Адольфу
деньги обратно, покачав укоризненно головой...
Ему-то, впрочем, Алик денежки и запродаст: по настоящей
пятерке за ненатуральную сотню. Сплавит ему же Алик по дешевке
и приобретенное по кредиткам испанца барахло...
С разочарований начнется бытие Бернацкого на западном
побережье.
ИЗ ЖИЗНИ БОРИ КЛЕЙНА
Боря Клейн являл собой образец истинного арийского
красавца. "Белокурая бестия" - про него. Мужественное лицо,
пронзительные голубые глаза, твердый подбородок, фигура атлета,
напор и жизнелюбие.
Отжаться от пола двести раз или пробежать по размытой от
дождя пашне тридцать километров не составляло для Бори никакой
трудности. О незаурядной физической силе его говорит один из
эпизодов, когда столкнулся Боря лоб в лоб на "Жигуленке" с
"КамАЗом", управляемым нетрезвым водителем, и попытался
водитель в ужасе прозрения с места происшествия скрыться, ибо
"Жигуленок" представлял из себя жестяное месиво, а уж что
случилось с водителем - описать мог лишь протокол
судебно-медицинской экспертизы; и скрылся уже, как думалось
пьянице, когда, сдав задом с односторонней улицы, куда в
дурмане заехал с обратной стороны, он ринулся прочь, но вдруг,
километра через четыре, притормозив на светофоре, увидел в
зеркальце размашисто бегущую фигуру с рулем от "Жигулей" в
руке. И прежде чем сообразить, что это и есть живой труп, был
извлечен из "КамАЗа" наружу, серьезно рулем бит и представлен
для разбора происшествия в ГАИ.
Помимо фантастической силы, присутствовал в Боре
логический, присущий немцам ум, но ум живой, гибкий, социально
отточенный, - видимо, оттого стал Боря в свое время кандидатом
математических наук, однако от стези преподавателя-доцента в
вузе отказался и, презрев зарплату в несколько сотенных,
подался в круги иные, близкие к теневой экономике, валютчикам и
спекулянтам автомобилями.
Комбинации на этих поприщах Борей выдумывались изящные,
прибывали деньги, появилась дача в подмосковной Малаховке,
"ауди", на которой, помимо бизнеса, ездил он в леса, где бегал
в снегах, а затем, разгоряченный, голышком купался в сугробах -
водилось за ним такое пристрастие, как у других, например, к
регулярным возлияниям.
Так бы и жил Боря не тужил, если бы к персоне его не стали
активно присматриваться милицейские власти да и запутался он в
великом множестве женщин, слепо его обожавших.
Четырех жен с девятью детьми содержал Борис. А кроме того,
познакомившись как-то с заезжей американкой-аспиранткой, завел
с ней нешуточный роман, получив впоследствии известие из
Америки, что там, в заокеанской дали, рождена его иностранной
подружкой дочь и зарубежная его семья ждет не дождется отца.
Вот и возникла у Бори мысль: а не свалить ли? От опасности
воздаяния за свершенные валютно-спекулятивные мероприятия, от
притязаний на него многочисленных супружниц, да и вообще... Не
нравилось Боре в стране трудящихся. С каждым годом
представлялась она ему все отчетливее и отчетливее в образе
некоего динозавра - огромного, с маленькой головкой и
прожорливой зубастой пастью; динозавра, пожирающего самого
себя: свою плоть, мозг, топчущего все вокруг... Взять хотя бы
экологию. Снега, в которых он бегал, становились подозрительны
в смысле чистоты, равно как и леса, где они лежали. А уж о
городах и говорить не приходилось. Радиация, смог, грязь все
нарастающей волной давили на здоровый организм Бори;
законодательство кололо, как выскочившая из матраца пружина,
напирал и личный фактор: прознав друг о друге, закружили
карусель со скандалами и угрозами обремененные здоровыми
Бориными отпрысками супружницы, и пришлось Борису на всякий
случай выкупить себе вызов на постоянное жительство из
государства Израиль, благо фамилия его арийская сходила в этой
стране за иудейскую.
Разрешение на выезд в условиях начинающейся демократизации
было получено холостяком Борей быстро, но с отъездом он не
спешил, зарабатывая валюту и изыскивая способы ее переправки за
пределы оставляемой родины.
Однако накал страстей, бушевавший среди супружниц, достиг
пика, и одна из них, по имени Галя, проведав о планах отца ее
незаконнорожденного дитяти и, осознав, что обещание жениться -
подлая ложь, решилась на крайнее, добровольно рассказав
заинтересованным органам правопорядка кое-что из жизни Бориса
Клейна.
Ах, логика женщины: не мне, значит, никому... Даже если
пострадаю сама.
Да, шла Галина на риск, ибо не только была посвящена в
таинства Бориных махинаций, но и сама принимала в них активное
участие: работая в ГАИ, выписывала разные документики на
нечестные машины с перебитыми номерами кузовов и двигателей.
Однако ангел-хранитель, курировавший Борю, был бдителен,
да и Борис не плошал.
Памятным вечером, возвращаясь после спортивной пробежки из
лесопарка и неся в авоське спортивные трусы, майку и кило
купленных по пути к дому помидоров, узрел Боря у своего
подъезда желтую милицейскую машину и две черные "Волги" и
замедлил шаг, тревожно прищурившись.
После позвонил по своему адресу из телефона-автомата.
- Алло? - ответил голос супружницы номер пять, и сказал
Боря в ответ со вздохом:
- Понял.
"Алло", а не обычное "да", означало нахождение в квартире
неизвестных лиц известной милицейской масти.
То, что виною всему Галина, Боря понял мгновенно, он умел
выкристаллизовывать истину из сумятицы обстоятельств, а истина
была хреновой: светило Боре с учетом следственных и судебных
игр, двенадцать лет.
Отставив в угол кабинки телефона авоську со
спортпринадлежностями и овощами и, косясь в сторону желтой и
черных машин, Боря осмотрел бумажник. Тысяча триста рублей,
техпаспорт "ауди", водительское удостоверение и - виза на
выезд, ее он постоянно носил у сердца.
Далее прикинул Боря: завтра - воскресенье. Замечательный
денек, когда отдыхают практически все граждане, включая
сотрудников милиции и даже КГБ...
Рой смутных мыслей поднялся в голове Бори, всплыло
американское лицо далекой будущей жены, вышки с часовыми,
виденные им не раз, хотя и издали...
Сложно и путано мыслил Боря в сей момент, однако - верно.
И, подхватив авоську, неспешно двинулся по улице прочь от дома
обетованного с зареванной супружницей под номером пять, покуда
не остановил такси.
- Шеф, "Шереметьево-два".
Истинно говорю вам: так было. То ли Борю любили женщины,
то ли опять-таки подсобил Ангел-хранитель, так или иначе, но
всего за пятьдесят советских смешных рублей и букет роз
уговорил красавец Боря некрасивую кассиршу продать ему билет
"Москва - Вена", и был билет продан.
Продремав ночь в зале ожидания, предстал Борис перед
таможенниками. В спортивном костюме, с авоськой.
- А имущество? - спросили строго.
- Это и есть имущество, - прозвучал кроткий ответ.
Мальчик-пограничник в стеклянной будке принял равнодушно
визу и уткнулся в компьютер, проверяя подлинность документа.
Боря, испытывал слабость в тренированных ногах,
вглядывался в лицо солдатика, постигая с несвойственным ему
страхом, что ложится на это румяное лицо тень какой-то ненужной
озабоченности.
Солдатик поднял на Борю холодные глаза и потянулся рукой
куда-то в сторону, нажимая, видимо, на хитрую кнопочку, и тут
же к будке подлетели еще два солдатика и капитан погранвойск,
оттеснили Бориса от турникета, и, сладко улыбаясь, капитан
поведал, что, дескать, произошло кое-какое недоразумение, а
потому - пройдемте...
"Вот и начинаются мои двенадцать лет", - подумал Боря, но
капитану сказал иное. Сказал, что на руках у него валютный
билет, предупредил офицера об ответственности, о возможности
разжалования и прочих бедах, но не смутился капитан, а,
заулыбавшись еще милее, ответил, что за билет погранвойска
заплатят, а за действия - ответят.
Через две минуты Борис уже находился на личном досмотре, а
через час - в камере. Затворил дверь камеры тот же самый
капитан, причем на лице его улыбка уже не светилась, улыбался
он там, в праздничной суете аэропорта, а здесь, в своей стихии,
вел себя естественно.
Каждая минута из последующих двух часов стоила Борису
седого волоса. Думы одна мрачнее другой сталкивались в его
голове, не высекая ни малейшей искры надежды.
А через два часа в камеру вошел полковник погранвойск и
еще один тип в летной форме, но ясно, что не пилот.
- Ваша виза, - заявил полковник, - аннулирована.
- Почему? - возмутился Боря простодушно.
- Вот об этом мы вас как раз и хотели спросить, - заметил
тип в летной униформе. - Ваша виза аннулирована... ОВИРом.
- А вы, наверное, командир корабля? - спросил Боря. - Что,
рейс задерживается?
- Рейс улетел, - сказал тип в летном раздраженно. - Так
может, вы соблаговолите объяснить, почему...
- Я?! - возмутился Борис повторно. - Объяснить? Я из-за
вас потерял все... Билет, новую родину... и должен еще
объяснять вам почему? Не угодно ли вам объяснить это мне?
Боря театрально гневался, сам же соображая: расчет на
воскресный день оказался верен, комитетчики попросту не сумели
созвониться с нужными людьми из милиции.
- Езжайте в ОВИР по месту жительства, - произнес
полковник, возвращая Борису авоську. - И разберитесь там... Мы
ни при чем.
"Благодарю за совет", - едва не сорвалось у Бори с
сарказмом, но - удержался.
- А виза? - строго спросил он. - Не вижу визы.
- Зачем вам недействительная виза? - в свою очередь
осведомился полковник.
- Это для вас она такова, - ответил Боря. - Для меня же
виза - основной документ. Там фото с печатью, прочие атрибуты
моей неповторимой личности. Вот выйду сейчас я на улицу, а ко
мне - милиционер... - Он козырнул собеседникам. - Ваши
документики, гражданин! Что, я ему буду рассказывать об
аннулированной визе, а он будет меня слушать, тем более и
слов-то таких не знает?.. Визу - вернуть! - закончил
категорически.
Люди в разных форменных одеждах очень одинаково
переглянулись. Во взглядах их читалась мысль: все равно
документу грош цена...
И через пятнадцать минут, извлекши остаток денег из-за
общественного аэрофлотовского унитаза, Боря бежал к стоянке
такси, вынашивая на ходу спасительную, хотя и рискованную
крайне идею.
Впрочем, о риске он теперь не думал. Игра пошла
беспощадная, будь что будет! Так решил он, мчась на такси в
центр Москвы, к одной из своих случайных знакомых дам,
профессиональной машинистке, разглядывая возвращенный ему
документик. На документике было, в частности, напечатано:
"Выезд через Шереметьево-2".
Дама оказалась, к Бориному счастью, на месте, и под
искомой формулировкой о выезде через "Шереметьево-2" Боря,
воспользовавшись ее машинкой, подпечатал: "или через Брест".
Машинописный шрифт несколько разнился, но... Боря уповал на
ангела-хранителя.
Расцеловав подругу и обещая ей обязательно звякнуть не
следующей недельке с целью свидания, Боря ринулся в поджидавшее
его около подъезда такси, не забыв, правда, переговорить из
телефона-автомата, находившегося в подъезде, с дружком Мишей
Авериным, у кого держал все свои ценности, ибо супружницам
доверия не было. Наказал Мише ценности хранить.
А через несколько часов Борис Клейн предъявлял
пограничному стражу в городе Бресте свою замечательную визу.
Страж недоуменно разглядывал документ, впервые, видимо,
встречаясь с отраженной в нем формулировкой выезда; порывался
звонить начальству, совершая незаконченные телодвижения в
сторону аппарата связи, но Боря попросту деморализовывал его
наглыми выкриками с хамской, заметим, интонацией. Мол, и тут
бюрократия... что, виз не видел, служивый? Или там роман
детективный напечатан?
На остаток денег был Борей уже приобретен дефицитный
железнодорожный билет "Брест - Вена", и все имущество беглеца
ныне состояло из авоськи, широкой души и стремительно седеющих
волос.
- Проходите, - процедил пограничник со злобой.
Свершилось! Боря оказался за границей, пока, правда, в
сотрудничающей с советскими органами правопорядка Польше.
Когда же поезд пересек границу СССР с Чехословакией, Боря,
трясшийся от страха и вагонных вибраций на верхней полке,
всерьез раздумывал: а может, спрыгнуть? Может, на следующей
границе с демократической Австрией его снимут с этого чудного
рейса? Ведь кто знает этих чехов... А так - спрыгнул и - по
лесам и пашням... Бегать Боря умеет, никакая овчарка не
догонит.
Однако оборвал Боря безумные мысли, закусил подушку
крепкими зубами и вновь доверился ангелу-хранителю. И правильно
сделал, ибо вскоре гулял уже по прелестной Вене с товарищами по
общему счастью эмиграции.
Большая удача сопровождалась удачами малыми: в частности,
удалось Боре наткнуться в столице расчетливого
капиталистического государства на бесплатный, а вернее,
дефектный уличный телефонный аппарат, из которого позвонил в
столицу покинутого отечества подлой предательнице Галине.
- Боря? - послышалось испуганное. - Где ты?
- В Орехово-Кокосово*, - сказал Боря.
-----------------------------------------------
* Имеется в виду район Москвы Орехово-Борисово.
- Такое ощущение, будто ты тут, в Сокольниках, - сказала
Галина. - Надо же, как хорошо слышно.
- Тут, в Орехово, импортная АТС, - поведал Боря.
- Борис, - начала Галина раскаянно, - нам надо поговорить.
Что случилось, то случилось, но я была у следователя, он
хороший мужик...
- И щедрый, - заметил Боря. - Целых двенадцать лет мне
подарит.
- Нет... От силы - восемь... И еще он сказал: ты
скрываешься, а это бессмысленно...
- Ты когда болеешь, к врачу идешь? - спросил Боря. - А я,
когда меня ищут, бегаю... Тут тоже своя логика.
- Но если придешь с повинной, вообще могут дать пять...
- Сильная перспектива, - согласился Борис, а дальше
продолжил, надеясь на запись разговора и последующее
прослушивание: - А может, твоему начальнику ГАИ денег дать? У
него связи большие, договорится. Я ведь ему, удаву, через тебя
ну... сорок тысяч за все про все точно отдал... А за "Волгу"
последнюю - ту, серую - так ведь только за нее трешник...
Неужели добра не помнит человек, откажет?
- Да он сейчас сам дрожит, - вяло отвечала подруга,
поддаваясь на провокацию. - Самому бы живу остаться...
Борис развивал диалог в надлежащем ключе, млея от
предвкушения мести.
В итоге назначили встречу у следователя через день, в
десять часов утра.
Разговор, следует заметить, Боря провел впустую. Что
случилось с Галей в дальнейшем, было ему неизвестно, однако
беседу их если и записали, то явно не прослушали, ибо минул
год, а Борю все еще искали милицейские власти по просторам
Союза...
В назначенные же десять часов утра Боря действительно
стоял навытяжку перед официальным лицом - консулом посольства
США в Италии. Рассказывал Боря консулу о своей невесте,
проживающей в Нью-Йорке вместе с его малолетней дочерью, о
своем математическом образовании, безусловной своей полезности
для Америки...
Консул, глядя на спортивный костюм Бориса, несвежую
тенниску, спросил как бы между прочим:
- А... какое везете с собой имущество?
- Вот. - Боря предъявил авоську, где находилось спортивное
бельишко и единственный мятый помидор.
- Да вы действительно... беженец! - сказал консул
сочувственно.
- Еще какой! - подтвердил Боря. - Я бежал... от
большевиков, как лань от кодлы пантер...
Итальянские каникулы вскоре минули, и старая столица мира,
Рим, сменилась новой его столицей - Нью-Йорком, где началось
для Бори новое летосчисление его непростого бытия.
МИХАИЛ АВЕРИН. КЛИЧКА "МОРДАШКА".
Утро для Миши Аверина издавна начиналось одинаково: звонил
телефон, бесцеремонно врываясь в сон своей трелью, палец
механически тянулся к стоящему на полу аппарату, нажимал
кнопку, пикал сигнал, означающий включение громкой связи, и
голосом, полным недовольства и страдания, Миша бурчал:
- Утро еще не наступило, а в стране дураков уже кипела
работа... Ну?
Затем, часто после смешка, в динамике раздавался голос
звонившего, и нес этот голос, как правило, ценную
оперативно-коммерческую информацию, упустить которую Миша не
мог.
- С привоза, - сообщал голос. - Дека "Иваси", с
примочками, навороченная, лонг-плей, четыре башки, стерео, туда
- семерку.
Сие означало, что только что из-за границы прибыл
видеомагнитофон "JVC" - двухскоростной, с четырьмя головками,
множеством вспомогательных систем управления и контроля, и
непосредственный продавец просит за магнитофон семь тысяч
рублей.
- А тебе?.. - спрашивал Миша посредника, не отверзая вежд.
- Ну... единичку кинешь - спасибо, - отвечали смиренно.
То бишь сто рублей за сделку.
- Неинтересно, - отзывался Миша, с неудовольствием
чувствуя, что просыпается уже бесповоротно. - Никакого
"коридора".
"Коридор" означает перспективу выгоды от последующей
перепродажи.
- Да брось... Ты его за семь с полтиной спулишь - делать
нечего... Цены какие - каждый день в гору!
Голос вещал правду: цены действительно росли, причем
безудержно, хотя Мишу этот факт не смущал. Рост цен не влиял на
прибыли Миши, профессионально занимавшегося спекуляцией
импортной радиоаппаратурой. Более того - благодаря рыночному
ажиотажу имелась возможность существенной наценки за товар, чей
рыночный номинал возвращался к Мише, конечно же, неизменно.
Другое дело - взять товар ниже конъюнктурного номинала,
это удача, счастье. В данном же случае лукавит Миша с
перекупщиком: твердая цена магнитофону семь с половиной тысяч,
но четыреста рублей наживы Мишу не устраивают, появилась у него
привычка с каждой сделки урывать по крайности полтысячи, такова
минимальная ставка.
- Подвинь клиента на сотню, - говорит Миша. - Сторгуешься!
- Не двигается! - лживо горюет голос.
Миша знает: не "единичка" - гонорар перекупщику,
перекупщик берет аппарат тысяч за шесть с половиной, а Мише
объявляет больше, у него те же интересы... И перекупщик знает,
что сие Мише известно, но таковы правила игры, таков принцип, и
дело вовсе не сотне, а в ритуале коммерческой пикировки, и
часто ускользает из-за пикировки амбиций явная выгода, и жалко
ее, ускользающую, но принцип все равно главнее, каким бы
разорительным ни был. Уступить - значит сбить руку. А Миша
суеверен.
- Давай-давай, души хозяина! - советует он. - Пусть
прогибается, крохобор!
- Ну... хорошо, - сдается перекупщик. - Попробую. Часам к
двум буду у тебя с аппаратом. Жди.
Следует отбой.
Миша удовлетворен. Выигрыш явный. Магнитофон он продаст за
восемь тысяч, "пассажир", то бишь покупатель, имеется, а
значит, девятьсот рябчиков, считай, в кармане.
За первым звонком лавиной обрушиваются последующие. Миша
поэтапно ведет разговоры из уборной, ванной и кухни - благо
есть у него радиотелефон. Телефонов же таковых у Миши
множество. Последний приобретен за восемь тысяч - этот
перезванивает по памяти в другие города или же - по тем
адресам, куда хозяин временно отлучается, имеет системы
автоответа, антиподслушивания, различного программирования,
цифровой дисплей и массу иных занимательных и полезных функций.
Связь в бизнесе - первейшее дело, денег на нее жалеть глупо.
Связь это и есть деньги. Зачастую - прямо из воздуха. Тем более
круг знакомых Миши разнообразен, хотя одинаково состоятелен:
вопросы к Михаилу возникают ежедневно, и он охотно всем
помогает.
Звонок. Просят устроить номер в Дагомысе. Заблаговременно,
на июнь. Миша твердо обещает. Услуга - шестьсот рублей.
Положить в клинику. Три тысячи. Достать черную икру. Мебель.
Состыковать кооператоров согласно их интересам. Надежно
пристроить краденое.. Отмазать от милиции или же от рэкетиров.
Часто Миша отвечает лапидарно: "Запиши номер телефона. Скажи -
от меня. Деньги можешь завезти на неделе".
Великое изобретение - телефон. Звонок, стыковка двух
заинтересованных сторон и... ах, если бы еще по проводам
пересылались купюры...
Денег между тем у Миши мало. Миша любит пожить широко,
погулять на морских и горных курортах, устроить бардачок
раз-два в недельку, пообедать и поужинать каждодневно в
ресторане, а если перекусить дома - то продуктами исключительно
дефицитными. Капитала у Миши -
...Закладка в соц.сетях
