Жанр: Детектив
Агент сыскной полиции 4. Сибирская амазонка
...глядываться на каждый
шорох. Но, как назло, то и дело валились вокруг сухие шишки, с шумом взлетали из кустов
рябчики, с треском ломались под ногами сучки, отчего он всякий раз невольно вздрагивал
и виновато посматривал на Ивана. Вавилов же пробирался сквозь лес столь же быстро и
деловито, словно шел давно знакомым городским проходным двором, где все изведано
чуть ли не на ощупь, вплоть до количества веток на чахлом кусте сирени у входа в
дворницкую. Казалось, он ни на что не обращал внимания, но стоило Алексею застыть на
мгновение у коровьей лепешки, тут же остановился и заспешил к приятелю.
- Ну, что там?
- Смотри, - склонился над ней Алексей, - сама корова, видно, прогулялась дня два
назад, а тот, кто в нее наступил, - час назад, а то и меньше.
Иван присел на корточки и веточкой потрогал края следа, отпечатавшегося на
коровьей лепешке, и снизу вверх посмотрел на Алексея.
- А сапог-то казачий. С новыми подковками. Ишь, как хорошо отпечатались! - Он той
же веточкой измерил длину, ширину и глубина следа и, довольно улыбаясь, пояснил:
- Добрый казачок побывал. Не иначе Гаврила, а то и сам Никита. И, наверное, за нами
следили.
- С чего ты взял? - опешил Алексей. - Зачем им за нами следить? Скорее это ратники,
чем казаки!
- На поперечных воду возят, - усмехнулся Иван. - Ты что ж, мне не веришь? Я тебя
когда-нибудь обманывал?
- Нет, но... - Алексей пожал плечами, - как-то не вяжется...
- Ладно, гляди, - Иван жестом предложил ему присесть рядом на корточки. - У
ратников сапоги мягкие, без каблуков. А здесь на жесткую колодку сшиты, под шпоры, и с
каблуком. И подковы... Я такие у Гаврюхи заметил, когда его одежку еще в Североеланске
забирали на катране. А потом я его сапоги внимательно оглядел, уже после того, как они
мальчонку в баню поместили. На грядках все ж какие-никакие следы остались. Вот я и
проверил, какие из них принадлежали Гаврюхе.
- По-твоему, он побывал здесь недавно? А ты не ошибаешься?
- Я тебе удивляюсь, - уставился на него Иван, - а кого ж еще Никита мог снарядить за
нами проследить? Самому вроде не солидно, а кому он, кроме себя, больше всего
доверяет?
Ясно, Гаврюхе! Но откуда ж ему было знать, что нас с тобой на это самое дерьмо
нелегкая вынесет? - Он поднялся на ноги, огляделся по сторонам. - Наверняка уже,
шельмец, донес и про стрелы, и про то, что мы возвращаемся.
- А Сашка? Сашку они тоже использовали?
- Нет, малец тут ни при чем! Сашка по своей воле нам помогал. И, возможно, не зря на
выстрел кинулся.
- Ты.., полагаешь? - поразился Алексей.
- Не полагаю, а лишь предполагаю, - поправил Иван и, посмотрев на слегка
помутневшее небо, заторопил Алексея:
- Пошли, пошли, не дай бог, погода испортится.
Минут через десять они выбрались на опушку, но лагерь Корнуэлла обогнули стороной,
отметив для себя, что палатки уже убраны, а лошади завьючены. Корнуэлла,
чернобородого Ахмата и Глухаря в лагере не наблюдалось. Предоставленные сами себе,
индусы бродили по лагерю, а двое или трое сидели на берегу, опустив босые ноги в воду.
Казаки, которых привел с собой поутру Гаврила, тоже исчезли и обнаружились лишь у
станичного правления. Кони стояли у коновязи, а станичники сидели на длинном бревне,
истертом до блеска многочисленными казачьими задницами.
Они смолили цигарки и трубки и вяло переговаривались. Ни Гаврилы, ни самого
Никиты среди них не было. При виде Алексея и Ивана станичники несколько оживились.
Но внимание городских сыщиков переключилось уже на подводы, стоявшие рядом с
крыльцом. На одной из них валялась попона, покрытая бурыми пятнами, похожими на
кровь.
Они подошли ближе, и Иван выругался себе под нос.
В крови была даже солома на дне телеги, а борта и колеса - в ржавых подтеках.
Иван выразительно посмотрел на Алексея, и оба, не сговариваясь, оглянулись на
казаков. Вытянув шеи, те с любопытством взирали на полицейских.
- Что? Голдовского привезли? - спросил Иван и уточнил:
- Того переводчика, что украли ночью!
- Его, его, - закивали казаки и поднялись с бревна.
Они окружили кольцом Ивана и Алексея, и один из них, самый старший по возрасту,
степенно пояснил, тыча мундштуком трубки в сторону телеги:
- Только что доставили. Его хохлы с Полтавки нашли на дальних делянах за Кызыром.
Они там лес корчевали под картошку. В кедровниках, вишь, картошка шибко вкусная
родится.
- Живой?
- Откель, Иван Лександрыч? - удивился казак. - Крови вишь сколько? Больше, чем с
телка!
- Да уж! - Иван приподнял попону за край, оглядел ее и бросил на прежнее место. И
спросил:
- Где атаман?
- В правлении все, - ответил казак. - И хохлы там же. Вместе с Миколой, старостой
ихним. И эти, басурманцы...
В этот момент распахнулись створки окна, и Шаньшин высунулся наружу.
- Слава богу, вернулись! А то я собрался за вами казачков посылать. Уж не заплутали
ли где, думал!
- Долго ж ты собирался, - не сдержался и съязвил Иван. Они вошли в правление, и
острый глаз Вавилова тут же ухватил и Гаврилу, и трех лохматых мужиков. Самый
крупный из них в довольно чистом армяке, вероятно, и был Микола Перетятько - староста
соседней Полтавки. Корнуэлл сидел рядом с атаманом. Выглядел он встревоженным и на
приветствие сыщиков ответил лишь кивком головы. Глухарь и Ахмат Пристроились прямо
на полу у порога...
Алексей сел на лавку рядом с Гаврилой, а Иван подошел к столу атамана. Никита
Матвеевич был крайне расстроен.
- Гляди, Иван Лександрыч, - кивнул он на лежащее прямо на полу тело. Оно было
закрыто простыней, которая лишь по краям оставалась белой, настолько пропиталась
кровью. - Вот привезли!
Шаньшин поднял простыню за край. Корнуэлл сморщился и отвернулся. Алексей в
изумлении поднялся на ноги. Такое он видел впервые. Тело Голдовского напоминало
муляж в зале анатомического музея. Тот самый, который должен наглядно показывать
строение мышц... С переводчика, похоже, содрали кожу, ударила в голову первая мысль.
Тошнота подступила к горлу сильнее даже, чем в прошлом году, когда он доставал из
бурелома в Тесинске растерзанные медведем трупы преступников. Но он сумел
справиться со спазмом и даже не закашлялся.
- Вон оно что! - произнес Иван задумчиво и склонился над трупом. - Я про такое
слышал! Эх, Иннокентий Владимирович, Иннокентий Владимирович, разве ж ведали вы,
какую лютую смерть примете?! - произнес он укоризненно и посмотрел на Полякова. -
Алексей, подойди! Надо будет протоколом оформить осмотр трупа. Думаю, даже
фельдшера не придется приглашать, чтобы установить причину смерти.
Давай, занимайся, - он хлопнул Алексея по плечу, - а я опрошу хуторян. - Он
повернулся к Миколе:
- Ну, кто первый?
- Его собаки обнаружили! - пояснил угрюмо Перетятько. - Мы их завсегда вперед
подвод пускаем, чтоб зверь ушел, если что! А тут только Кызыр перевалили, они такой рев
подняли, да еще с подвывом, что мы даже не поняли, кого держат-то? Ружьишки
подхватили, и в тайгу. А он вот тебе, на березе висит. За руки и ноги его привязали. -
Староста перекрестился. - Что твой кусок мяса. На спине только кожи и осталось с
ладонь, не больше. - Он поднял глаза от тела, лежащего на полу. - Это что ж деется? Так
они всякого приговорят...
- Никита Матвеевич, где я тут могу свидетелей опросить? - прервал его тираду Иван. -
И желательно, чтобы никто нам не мешал!
- А в канцелярию пройдите, - Шаньшин распахнул дверь в соседнюю комнату. - Там и
чернила, и бумагу найдете. Опрашивайте, сколько душа пожелает.
- Староста - со мной, остальные дожидаются, пока не позову, - приказал Иван
мужикам, которые покорно закивали головами и проводили их испуганными взглядами,
словно уже наперед определили себе место в арестантской.
На пороге Иван оглянулся.
- Никита Матвеевич, казаков отпусти, а сам останься.
Англичанина предупреди, чтобы из станицы до тех пор ни ногой, пока все до конца не
опишем. И ты, Гаврила, не уходи.
Разговор есть. - Он прошелся быстрым взглядом по фигуре молодого урядника и
скрылся за дверью канцелярии.
Алексей склонился над трупом. То, что ему показалось поначалу грязью, на самом деле
было мошкой, прилипшей к окровавленному телу.
- Надо же, сколько ее! - посмотрел он на атамана. - Выходит, даже у мертвого кровь
сосут?
- Оне его не сосут, Лексей Дмитрич, - усмехнулся Гаврила, - оне его сожрали!
- Как это сожрали? - поразился Алексей. - Такая мелочь?
- Мелочь, а жадная! - вздохнул атаман. - Мужики вон рассказывали, что он весь, как
под шубой, был, так мошка обсела. Часа четыре он, видно, голяком висел, да ему и двух бы
хватило. Шкура-то у него тонкая, городская...
- Постой, постой, - Алексей помотал головой, будто это могло прояснить положение. -
Объясните наконец, что произошло с Голдовским? И почему вы так уверены, что это он? -
Он с сомнением посмотрел на изъеденное, безобразно раздутое лицо трупа, слипшиеся от
крови волосы. Понять, какого они цвета, было невозможно, разве что голову помыть?
Атаман молча положил на стол очки. Их стекла и оправа тоже были в крови, но они
были явно те самые, с круглыми стеклами, которые Алексей лично видел на Голдовском
еще в Североеланске. Крыть было нечем... Перед ним лежал окровавленный труп
человека, принявший самую лютую смерть, с которой Алексею когда-либо приходилось
сталкиваться.
- Все-таки поясните мне, что произошло на самом деле? - попросил он и опустил
простыню на то, что несколько часов назад было мужским лицом.
- А что объяснять, - махнул рукой атаман, - тут испокон веку такое творится. В
последнее время, правда, редко... - Он вздохнул и перекрестился на образ Николаяугодника,
висевший в переднем углу. - Раздевают догола, если хотят с кем расправиться, и
привязывают к дереву. Мошка прилипает сразу. Рот у этого, - кивнул он на труп, - тряпкой
забили, чтобы криков не слышно было, а так человек, говорят, почище сохатого на реву
голосит. Мало кто больше часа выдерживает.
От боли сердце заходится. Да и сам посуди, Лексей Дмитрич, собака за ногу хватит, и
то заблажишь дурниной, а тут заживо кожу грызут... Мошка - тварь зловредная! Цапнет
раз, ранка с неделю не заживает, а чешется как! Страсть прямо!
Алексей недоверчиво покачал головой.
- Не может быть! Она ж, как мак, мелкая?
- А ты, мил-человек, перед дождем в тайгу сунься, - подал голос один из мужиков, -
только накомарник не надевай. Посмотришь тогда...
- Пока стрекоза на крыло не поднимется, спасу от нее нет, - чинно добавил второй, -
лишь к середине лета полегчает, и только в сентябре исчезнет насовсем.
Сэр Корнуэлл поднялся со своего места. Щеку его подергивал нервный тик, но всетаки
он держался молодцом и, вполне спокойно извинившись, объяснил, что ему нужно
уходить. Караван готов отправиться в путь...
- Нет, ваша экспедиция останется в станице до особых распоряжений, - сказал Алексей
по-английски и кивнул на дверь канцелярии. - Некоторые формальности, сами
понимаете, но завтра, я думаю, мы вам разрешим с утра отправиться по вашему маршруту.
- О да, конечно, - словно гусак, закивал головой англичанин, - конечно, нет проблем! -
Он склонил голову перед атаманом, затем кивнул Алексею и покинул станичное
правление в сопровождении своей верной стражи, которая за все это время не заявила о
себе ни единым словом.
- Никита Матвеевич, - Иван появился на пороге канцелярии, за ним виднелось красное
и потное лицо Перетятьки.
Видно, шевелить мозгами в разговоре с полицейским оказалось гораздо тяжелее, чем
корчевать пни на своем участке, - распорядись насчет трупа. Надо отправить его в
губернию, а пока определи его в ледник, если таковский имеется.
- Имеется, - вздохнул Шаньшин, - у меня на рыбозаводе. - И справился:
- Долго ему лежать?
- Пока не получим распоряжений от начальства, - пояснил Иван. - Если нет
родственников, возможно, позволят здесь похоронить. - Он смерил взглядом мужиков,
потом повернулся к старосте:
- Ладно, с вами все понятно! Езжайте домой, но далеко не отлучайтесь из деревни,
вдруг еще какие вопросы появятся.
- Да мы ничего... Да мы завсегда... - Перетятько вытер ладонью пот со лба и приказал
мужикам:
- Поехали! - и поклонился Ивану. - Храни вас бог, Иван Лександрыч! А то мы сперва
всполошились, вдруг не поверят...
- Что ж не поверить, поверим, - заметил глубокомысленно Вавилов, проводил взглядом
хохлов и взял из рук Алексея несколько исписанных листков бумаги - протокол осмотра
тела, пробежался по нему глазами, крякнул многозначительно и посмотрел на Шаньшина.
- А теперь побеседуем с тобой, Никита Матвеевич, и с тобой, Гаврила Никитович!
Гаврила подошел и сел рядом с отцом, а Иван опустился на соседний с Алексеем стул.
Теперь они сидели друг против друга - хозяева и гости, два сыщика и два подозреваемых,
если не в убийстве или в соучастии, то в укрытии некоторых важных обстоятельств,
которые могли бы предотвратить это преступление...
Иван заявил об этом прямо, без обиняков, отчего Гаврила опустил глаза в пол, а
Шаньшин побагровел.
- В чем ты нас подозревать, Иван Лександрыч? - произнес он с вызовом. - Государеву
службу мы исправно несем! Только награды имеем, ни в чем скверном отродясь
замешаны не были!
- Никита, я тебя безмерно уважаю. - Иван смотрел атаману прямо в глаза, и тот не
выдержал, отвел взгляд. А Вавилов продолжал:
- Неужто я бы приехал к тебе погостить, если б знал, что ты негодяй?
Отец и сын молчали.
- Ты вот скажи мне, Гаврила, - обратил Иван свой взор на Шаньшина-младшего, - где
ты сегодня сподобился в коровье дерьмо залезть? Глянь на сапоге...
Гаврила с недоумением уставился на Вавилова.
- А я почем знаю?
- Почем? - передразнил его Иван. - А мы вот с Алексеем Дмитричем точно знаем, где
ты отметился! Сымай сапог, - приказал он внезапно.
И когда окончательно растерявшийся Гаврила подал ему сапог, язвительно усмехнулся.
- Помнишь, Никита, сам рассказывал, как вы по сакме врага выслеживаете? Твоя наука
нам изрядно пригодилась. - Он показал Алексею подошву. - Что я тебе говорил. Подковка
один в один... - Он щелкнул пальцем по колодке. - И след один в один, даже проверять не
надо, у меня глаз, что алмаз... - Он полез в карман и вынул сплющенный кусочек свинца. -
Одно только смягчает вашу вину, господа хорошие, что зла нам не желали, и в нас ты,
Гаврюха, стрелял не по злобному умыслу, а чтоб припугнуть городских баглаев.
Чтобы по тайге не шастали! Так ведь, или я ошибаюсь?
Отец и сын переглянулись. Иван ухмыльнулся и пояснил Алексею:
- Я ведь сразу понял, что это их рук дело, когда Сашка примчался как оглашенный.
Наверняка он видел, как старший братец крался по тайге с ружьем, но думал, что он нас
пришил по ошибке. Или все ж решили нас укокошить и на ратников все списать,
любезный Никита Матвеевич? Только нам доподлинно известно, что они больше
стрелами обходятся, потому как пули на таких, как мы, жалеют.
- Господь с тобой, Иван Лександрыч! - произнес глухо атаман и высморкался в носовой
платок. - Даже в мыслях не имели вас убивать. - Глаза его виновато забегали. - Было дело,
хотели припугнуть, но для того лишь, чтобы вас сберечь.
Вы ж сами того не понимаете, в какую кутерьму влезли. - Он тяжело вздохнул и
перевел взгляд на простыню, прикрывавшую труп Голдовского - Дозвольте распорядиться
унести тело в ледник. А то дух от него...
- Распорядись, но только живо! - согласился Иван и приказал уже другим тоном:
- И снаряди казаков, которые наше донесение в губернию доставят. Сроку тебе
двадцать минут. А мы пока с Алексеем Дмитричем письмецо соорудим для начальства.
Шаньшин почти выбежал из комнаты. Гаврила поднялся следом, но Иван погрозил ему
пальцем:
- Но, но! Сиди где велено, пока батя не вернется! И не вздыхай! Мешаешь нам писать!
Гаврила пересел на лавку к окну и вперился тоскливым взглядом в носки своих сапог, а
сыщики, склонившись голова к голове, принялись что-то обсуждать, затем писать, после
опять обсуждать и даже, судя по слегка повышенным тонам, ссориться. Но как Гаврила ни
прислушивался, так ничего и не понял. Он все же сделал вывод, что для него самого
встреча с коровьей лепешкой может оказаться более плачевной, чем для сапога, который в
нее угодил ненароком.
Глава 17
- Ты, Никита Матвеич, словно дите малое! - Иван уставился на атамана усталым
взглядом. - Неужто не понимаешь, что чем больше запираешься, тем больше у меня к тебе
вопросов? Я ведь понял, почему ты молчишь. Думаешь, короткий язык - залог
спокойствия и тишины? Нет, шалишь, брат! Я все равно до всего докопаюсь, только
дружбе нашей тогда конец, и коль попадешь в заварушку, на помощь мою не рассчитывай.
Атаман сидел на лавке у окна, расставив ноги, и смолил одну цигарку за другой. На
Ивана он почти не смотрел, на вопросы отвечал неохотно, устремив хмурый взгляд в пол.
Гаврила дожидался своей очереди в канцелярии.
- Учти, - продолжал Иван, - мы ведь не уедем отсюда, пока не узнаем, кто убил
Голдовского, кому и по какой причине он помешал? Ты ведь понимаешь, что мы обязаны
будем доложить начальству о творимых здесь безобразиях. А оно непременно спустит
отчет генерал-губернатору. А тот вызовет на ковер войскового атамана. "А что там у тебя
творится в станице Пожарской? - спросит у него генерал-губернатор. - Почему
станичники службу не справляют должным образом?
Или станичный атаман слаб? Захворал? Перестарался на государевой службе? Значит,
пора ему на покой! - Иван вдруг вскочил на ноги и, перегнувшись через стол, ухватил
Шаньшина за грудки. - Говори, кому служишь, Никита, государю или темным людишкам,
что в тайге хоронятся? Не замечал я раньше, чтобы ты труса праздновал! Говори как на
духу!
Атаман оторвал его руку от чекменя, поднял на Вавилова тяжелый взгляд.
- Никто в роду Шаньшиных труса не праздновал, заруби это на носу, Иван Лександрыч!
И государю я, почитай, тридцать годков верой и правдой... И здесь пекусь не о
собственной заднице, а о тех, кто за моей спиной... Бабах, ребятишках... Мы все здесь
тайгой живем, поэтому ее законов не нарушаем. - Он перекрестился на образа и как-то
обреченно произнес:
- Ладно, отвечу я вам, но только то, что знаю.
Многое мне неведомо, это уж как перед господом.., - Он опять перекрестился. - Мне
теперь все едино...
Иван помолчал некоторое время, рассматривая атамана.
Лицо у того потемнело и осунулось, а глаза утратили былую озорную живинку. Даже
усы поникли. Алексею стало его даже жалко, но он вспомнил, что непомерное упрямство
Шаньшина уже сослужило всем плохую службу, и перевел взгляд на бумаги: Иван поручил
ему записывать показания атамана.
- Во-первых, объясни нам, наконец, что это за ратники такие? Откуда они здесь
взялись? И почему все их так боятся?
- Почему боятся? - усмехнулся атаман. - А потому и боятся... - Он кивнул на темное
пятно на полу. Там полчаса назад еще лежал труп Голдовского. - Они разрешения не
спрашивают. Раз - и готово!
- Я одного не понимаю, неужто с ними невозможно справиться? - удивился Иван. - У
тебя ж такая сила, контрабанде хвосты крутите, хунхузов бьете, а доморощенных
разбойников к ногтю прижать не можете. Или мне летучий отряд из губернии вызывать?
Они ребята резвые, живо этих жуликов в бахотне переловят!
- Они не жулики, - посмотрел исподлобья атаман, - и себя называют ратниками веры.
За Шиханом, говорят, у них скит, вернее, чуть ли не крепость выстроена. Еще при бате.
моем туда военную команду посылали, но они человек десять солдат потеряли и
вернулись ни с чем. К крепости не подойти.
Ловушки, западни... Да и сами ратники - люди отчаянные.
Один против пяти дерется и побеждает.
Алексей и Иван переглянулись. Уж они-то видели, как эти ратники сражаются. Вернее,
ратница, а что тогда говорить о мужиках?
- Выходит, они здесь давно появились?
- Дед рассказывал, еще в прошлом веке. Оне тоже из старообрядцев. Якобы пришли то
ли с Урала, то ли с Тобола.
Старцем у них был Никодим Галанин. А до него Паисий-Сибиряк. Его Екатерина и
Священный Синод вне закона объявили.
Велено было травить, как волка. Поначалу оне на Тоболе да в Тюменском уезде
скрывались. Там лесов и болот тоже немерено. Народу в скитах да на заимках много
собралось из тех, кто за веру Христову гореть готовы были. Тогда много гарей полыхало.
Целыми деревнями в огонь шли. Военные команды так и шныряли вокруг, все пытались
главного "лаятеля"
Паисия изловить. Дед сказывал, что старец Паисий человеком был отчаянным, а
Никодим и того больше, самого тобольского митрополита халдеем обозвал. Тот и
взъярился.
- Из-за слова взъярился? - поразился Иван. - Оно, что ж, срамное для них?
Атаман пожал плечами, и тогда Алексей счел своим долгом объяснить гнев
митрополита.
- Усвятов, секретарь Чурбанова, рассказывал мне про этого Галанина и как раз
упомянул этот случай, за который старца чуть было не повесили за язык в тобольском
каземате.
Оказывается, "халдей" - самое позорное слово для тех, кто чтит Ветхий Завет.
- Выходит, они здесь скрывались от гонений? - уточнил Иван. - И насколько я
понимаю, гореть за веру теперь не желают, а предпочитают сражаться с теми, кто
пытается влезть в их дела? С чего вдруг они так осмелели? - Он покачал головой:
- Распустил ты, смотрю, Никита, староверов.
Везде они тише воды ниже травы...
- Никого я не распускал, - возразил угрюмо Никита. - Только ратники - дело особое!
Оне никого к себе не подпускают, даже из других скитов. Никто не знает, сколько их.
Может, тыща, может, сотня, а может, десяток всего... Да и с остальными староверами
они только по редким случаям общаются...
- По каким случаям? - быстро спросил Иван.
- Это нам неведомо, - произнес уже в который раз атаман, и Алексей заметил, как понедоброму
сверкнули глаза Вавилова, а его рука, лежащая на столешнице, сжалась в
кулак.
Алексей усмехнулся про себя. Ванюша едва сдержался, чтобы не запузырить атаману в
ухо. Честно сказать, кулаки у него самого тоже чесались, а последняя фраза Шаньшина,
повторенная уже не единожды за этот день, очень к подобным действиям располагала.
На правой щеке у Ивана явственно проступил желвак, но все ж он сдержался и
добродушно улыбнулся:
- Никита, не темни! Все ты знаешь! Но не хочешь говорить, не говори! Надо будет, мы
без твоей помощи все, что нужно, разузнаем! Скажи только, кто у них предводитель?
Шаньшин словно подавился дымом и закашлялся.
Иван торопливо ждал.
Никита вытер рот рукавом чекменя, кашлянул еще раз, прочищая горло, и с неохотой,
но пояснил:
- Поначалу был старец. Ефремий. Строгий, его вся тайга боялась. Еще с моим батей
они сговорились, что казакам за Шихан ходу нет, зато они помогли нам банду
разбойников извести, что с Урянхая в наши земли хаживала. Целые деревни, бывало,
вырезали, скот угоняли. А ратники их под Абазом в ущелье зажали, никому не дали уйти...
- Вот оно что! - протянул задумчиво Иван. - Ловко у вас выстроено: ты - мне, я - тебе!
- А тут без этого не прожить, - усмехнулся Никита, но глаза его смотрели тревожно, и
он опять закурил уже которую по счету цигарку.
- Хорошо, я тебя, Никита Матвеевич, понял! Хочешь ты мира и спокойствия в своем
околотке и потому этих ушкуйников не трогаешь и даже где-то покрываешь!
Предупреждаешь, когда солдаты появятся или полиция, даже если они просто тайменя
приехали словить... Скажи, насчет нас с Алексеем Дмитричем вовремя предупредил или
как?
Шаньшин поднял на него угрюмый взгляд и тотчас увел его в сторону. Иван огорченно
посмотрел на Алексея и развел руками. Дескать, видишь, с кем имеем дело?
Вавилов привалился спиной к стене. Ладони его лежали на столе, а пальцы выбивали
медленную дробь на столешнице.
Весь его вид показывал, что он в величайшем раздумье и, кажется, не знает, что
предпринять дальше. Но Алексей понимал, что и это раздумье, и несколько скучающий
вид всего лишь игра. На самом деле Иван уже крепко вцепился в атамана и не отстанет,
пока не выпытает у него все, что ему требуется.
- Выходит, из баб среди них только Евпраксия мелькает? - Иван зевнул и посмотрел в
окно. - А другие бабы, детишки? Их, что ли, совсем никто не видел? А старики?
Что ж, они все в крепости обитают?
- За Шихан нам ходу нет, - повторил еще одну свою коронную фразу атаман, но совсем
уж устало и как-то обреченно.
- Ладно, - прихлопнул ладонью по столу Иван. - Это не суть важно. Только чем они
живут? Где хлеб берут? Соль?
- Оне, кажись, скот разводят, а после его на хлеб меняют... - пожал плечами атаман. -
Мы в эти дела не встреваем.
- Чудесно, - расплылся в улыбке Иван, - час с тобой, Никита Матвеевич, маемся, а
сыску с тараканью сиську! Ох, и мастер ты арапа заправлять! - Он вздохнул. - Что ж,
начнем опять от печки танцевать. - Его взгляд вмиг налился строгостью. - Давай, милдруг,
быстро и четко отвечай на мой вопрос. Почему все староверы живут тихо и даже
идут в огонь, если их начинают прижимать, а ратники, наоборот, ведут себя нагло,
похоже, никого не боятся и сражаются, как настоящие солдаты? Скажи, что или кого они
защищают?
- Ты, Иван Александрович, ошибаешься, сами оне на рожон не лезут, разве когда
припечет! Мы их иной раз по два-три года не видим, не слышим. Думаем, видно, дальше в
горы скочевали. Но когда бабки погорели, в станице Евпраксия появилась. Верхом по
улице проскакала, и все. Будто показала, что здесь они, неподалеку. А еще по тайге слух
прошел, что они из староверской деревни, что недавно тоже погорела, мальчонку забрали,
год у себя держали, а после
вернули и велели беречь как зеницу ока, пока ему десять годков не исполнится.
- Того самого, что сиганул в реку с моста?
Атаман молча кивнул.
- Это его вы в бане прятали?
- Его! - ответил атаман и перекрестился на образа. - Мои казачки из дозора
возвращались и на отмели его заметили. Думали, помер, а когда поднимать стали,
мальчонка застонал. Они ж когда кольцо увидели, дюже перепугались и живехонько ко
мне...
- Что за кольцо? - в один голос спросили Алексей и Иван.
- Здесь, на пальце, - вытянул вперед указательный палец левой руки Никита. - Это знак
особый у ратников. На нем буквами старинными выбито "Спаси и сохрани". Поэтому тот,
кто кольцо увидит, должен непременно этому человеку
...Закладка в соц.сетях
