Жанр: Детектив
Мэттью хоуп Румпельштильцхен
... мачете. Мужчины здесь носят характерные открытые комбинезоны, башмаки
к ним и большие шляпы, и еще они жуют табак и могут плеваться им с непогрешимой
точностью; женщины же одеваются в тот тип одежды из хлопчатобумажного полотна,
который моя мать обычно звала платьем для дома; встречающиеся по пути во всех
этих городках многочисленные ресторанчики и закусочные, все как один предлагают
"блюда домашней кухни", что означает неизменно собственного приготовления
ветчину и горох, зеленые бобы, мамалыгу, овощи, зелень, кукурузный хлеб - и
именно в этих краях - подаваемую здесь жареную рыбу. Пока мы ехали по прямой,
словно стрела дороге, окруженной по сторонам пастбищами, я поймал себя на мысли,
что мне просто не терпится узнать, а что мой компаньон Фрэнк сказал бы по поводу
расстилавшегося вокруг пейзажа, а также о людях его населяющими.
Дочь моя что-то задумала.
Я всегда могу с большой долей вероятности сказать, когда она должна вот-вот
признаться мне в чем-то таком чрезвычайно важном, судя по тому, как сперва она
будет сидеть в молчании примерно с полчаса или больше, закусив губу и мучаясь
размышлениями по какому-либо поводу, пока наконец проблема та сама не
выплеснется наружу. В такие моменты следует быть терпеливым. После тринадцати
лет отцовства я уже убедился в том, что никакими расспросами от Джоанны все равно
ничего добиться не удастся; но она и сама расскажет мне обо всем, когда это все будет
уже ею обдумано, и она уже готова для этого, и только тогда. И тут наконец-то
наступает долгожданный миг откровения, как это случилось и в это воскресение, по
дороге в Энанборг. Я болтал что-то о том родео, которое нам предстояло увидеть и о
родео вообще, и еще я сказал - и самому мне это показалось крайне остроумным
замечанием - что в мои жизненные планы как раз входит появляться на родео хотя
бы один раз каждые двадцать семь лет. И при этом мне почему-то не подумалось о
том, что прежде всего следовало бы, пожалуй, пояснить дочери, что сейчас мне
тридцать семь лет, а в последний раз я видел родео, когда мне было всего десять, но
тут дочь моя безо всякого на то предупреждения глубокомысленно изрекла:
- А вот как бы ты поступил, если бы один парень захотел с тобой переспать?
Я на секунду призадумался, и потом ответил вопросом на вопрос, да еще таким
образом, что, случись такое в суде, подобное наверняка вызвало бы протест у адвоката
другой стороны. В ответ я спросил:
- А кто парень?
- Ну... просто парень, вообще.
- Ты разве не имеешь в виду кого-то определенно?
- Да, я имею в виду кое-кого.
- И я его знаю?
- Ты его знаешь, и он тебе не нравится, - ответила Джоанна.
- Эндрю Жестокий, - догадался я.
Эндрю Жестокий был пятнадцатилетним оболтусом. Вообще-то звали его Эндрю
Краувел, а Жестоким окрестил его я, когда ему было четырнадцать, и он пообещал
как-то моей тогда еще двенадцатилетней Джоанне пригласить ее в школу Бедлоу, на
праздник с многообещающим названием "Весенние шалости", после чего в самый
последний момент он ей позвонил, чтобы поставить в известность, что отец поручил
ему одно дельце, и поэтому на танцы он не придет. Те выходные Джоанна проводила у
меня. Она проплакала с пяти часов вечера в пятницу, когда малолетний сукин сын
позвонил ей - за два с половиной часа до того, как заехать за ней - и до шести часов
вечера в воскресенье, когда мне наконец-таки удалось уговорить Джоанну выйти и
поужинать со мной, перед тем как я отвезу ее обратно к матери. И я не могу так
запросто взять и простить малолетнего ублюдка, который подобным образом
обошелся с моей дочкой. Джоанна же, со своей стороны, простила его практически
сразу же. Через две недели, когда она снова приехала ко мне на выходные, она
проболтала с ним по телефону почти столько же времени, сколько ушло у нее на
рыдания в своей комнате в день той неудавшейся вечеринки. И вот теперь Джоанне
хотелось узнать, что ей делать, если и когда, если не уже, Эндрю Жестокий пожелает с
ней переспать.
- Его зовут Эндрю Краувел, папа, - поправила меня Джоанна. Она может хоть
еще сто раз повторить мне, что его зовут Эндрю Краувел; для меня же он навсегда
останется маленьким засранцем Эндрю Жестоким. И мнение мое о нем ни чуть не
изменилось, даже когда совсем случайно мне довелось услышать от одной из
подружек Джоанны, которая некоторое время назад приезжала вместе с ней на
выходные, что скорее всего этот Эндрю приторговывает марихуаной и что то "дельце",
что заставило его пропустить танцы, вне всякого сомнения заключалось в том, что
скорее всего он должен был отправиться на какой-нибудь пустынный пляж и забрать
доставленную туда "травку". Но моя дочь упорно отвергает подобные обвинения.
Хотя, впрочем, она и не отрицает только то, что Эндрю Жестокий держит дома змей.
Как-то раз он предложил принести ко мне в дом своего питомца - удава-боа. Я
ответил ему на это, что старик-Фрейд многое мог бы порасказать о подобном
увлечении. Эндрю в свою очередь поинтересовался, кто такой Фред. И это
возлюбленный моей дочери: продавец наркотиков, содержатель зверинца и еще к тому
же дремучий невежда.
- И когда это у вас произошло? - спросил я.
- Когда что произошло?
- То, о чем ты мне говорила. - Я не говорила, что это уже случилось.
- Ну хорошо, тогда когда это ожидается?
- Наверное, уже скоро.
- Он что, уже предупредил тебя об этом?
- Не совсем так.
- Тогда как?
- Это было не предупреждение, вот что я имею в виду. Скорее обещание, вот, что
это было.
- А-а... ясно.
- Пап, ты только не волнуйся, ладно? Я просто хочу знать, как мне поступить.
Разобраться во всем этом. Я думаю, что ведь все равно чему быть, того не миновать.
- И он уже пообещал, что у вас с ним это будет, так?
- Да. Более или менее...
- Как это, более или менее?
- Ну, он сказал, что иногда... ну, знаешь... что вдруг иногда ему начинает
нравиться то, что... ну... это, что раньше вовсе даже и не вызывало у него чувства. Вот.
Он сказал, что когда-нибудь он может - как это? - ага, что когда-нибудь он "не
сможет удержаться от соблазна". Вот, он так сказал.
- Ему хочется вкусить запретного плода с Древа Познания, так ведь?
- Что? - переспросила Джоанна.
- Сопливый хозяин Библейского зверинца, вот он кто.
- Знаешь, пап, если тебе не нравятся змеи, то это уже твои трудности, а не
Эндрю.
- Мне определенно не нравятся змеи, это уж точно. Но вот этот Эндрю
раздражает меня даже в большей степени.
- Это я знаю.
- В таком случае, зачем ты у меня спрашиваешь о том, как тебе поступить?
- Потому что я уже спрашивала об этом у мамы, и она намекнула, чтобы я
сходила к доктору Бееру за рецептом на таблетки.
- Таблетки!
- Ага.
- Боже праведный!
- Вот так.
- Твоя мать что, из ума уже окончательно выжила? Тебе же всего тринадцать!
- В сентябре будет уже четырнадцать.
- Так до сентября-то еще целый год!
- Наверное, она думает обо всем заранее.
- Даже чересчур, ты спрашиваешь... Но я надеюсь, что ты не согласилась.
- Я сказала ей, что подумаю над этим. И все же, что мне делать с этим Эндрю?
- А как другие девочки твоего возраста поступают в таких случаях?
- Единственная другая девочка, которая постоянно гуляла с Эндрю...
- А ты, значит, гуляешь с ним постоянно?
- Ну да, похоже на то.
- Что значит это "похоже"?
- Мы встречаемся только друг с другом. И ни с кем больше.
- Джоанна, ты еще слишком мала, чтобы...
- Ну, началось...
- ...чтобы связывать себя чем-то с каким-либо мальчиком.
- Почти все девочки у нас в Святом Марке встречаются с парнями.
- И Роксана тоже?
Роксана была той самой девочкой, которая как-то раз сказала мне - я тогда как
раз поливал составом "Чарко-лайт" подготовленные для костра брикеты, в
предвкушении вечеринки с гамбургерами и хот-догами - что Эндрю Краувел скорее
всего занимается перепродажей наркотиков. Джоанна в это время плавала в бассейне,
ныряя и уходя под воду, словно акула. Я благоразумно не упоминал об этом разговоре,
пока отец Роксаны не приехал в воскресенье за ней. Оставшись наедине с дочкой, я
выдвинул перед ней довольно неординарное предположение, что Эндрю может
оказаться замешан в махинациях с наркотиками, на что она весьма раздраженно
заявила мне, что все это лишь досужие домыслы Роксаны. Перед самым Рождеством
Роксане исполнилось четырнадцать, что делало ее на целых девять месяцев старше
Джоанны. Роксана была невысокой и несколько полноватой девочкой, у нее были
вьющиеся черные волосы и умные карие глаза. Ее мать в свое время была
выпускницей Вассара, и теперь сама Роксана уже тоже когда-нибудь собиралась
отправиться туда, о чем она постоянно рассказывала всем, кому только можно. А пока
под видом приготовлений к этому событию, она старалась придать себе ученый вид,
постоянно нося для этого очки в черной оправе. Роксана очень обыденно рассказывала
мне о махинациях, которые Эндрю проделывает с марихуаной, как уже о давно
свершившемся факте, так же запросто, как все дети в Калусе - а возможно, что и по
всей Америке - говорят о наркотиках.
- Роксана гуляла с ним до меня, - сказала Джоанна.
- Роксана?
- Ага.
- С Эндрю?
- Ага.
Это неожиданное открытие, по крайней мере, было способно служить хоть какимто
обоснованием к необычайной осведомленности Роксаны в том, что кое-кто торгует
"травкой".
- Ну а когда она встречалась с ним, - не сдавался я, - она что, разрешала ему?
- Запросто, - ответила Джоанна.
- Что?
- И всегда.
- Хочешь сказать?
- Угу.
- Эта маленькая Роксана?
- Угу.
Я покачал головой.
- Тут нечему удивляться, - заметила Джоанна.
- Удивляться? Да я потрясен, ведь ей же всего четырнадцать!
- Все этим занимаются, - проговорила Джоанна.
- Все...
- Ну, почти все. По крайней мере, у нас в Святом Марке.
- Да, если все упирается только в это, то тебя наверное считают неполноценной.
- Вообще-то это так. В смысле того, что меня там именно такой и считают.
Честно говоря, когда я спросила у Роксаны... ну... это... дать ли мне Эндрю... чтобы он
сделал то, о чем он пока только лишь думает, она лишь посмеялась надо мной.
- Наверное ей показалось, что это очень забавно, а?
- Ага.
- Очень смешно.
- Ага. И все же, надо или нет? В смысле того, чтобы позволить ему?
- Нет.
- Нет?
- Не Эндрю.
- Почему не ему?
- Не теряй себе цену, - сказал я.
Я просто не мог представить себе, как еще можно было бы сказать об этом. Я
понимал, что лишь одной такой фразы здесь чертовски недостаточно, я чувствовал,
что вместо этого мне следовало бы дать какой-нибудь глобальный, всеобъемлющий
совет, который возможно смог бы помочь моей дочери выбрать свой, правильный путь
во взрослую жизнь, и может быть даже каким-то образом подготовить ее к первому
робкому прикосновению, а также дать ей понять каким должен быть ответный шаг. Но
все что я мог сказать ей, так это что с таким как Эндрю она просто-напросто будет
унижена, что ей придется допустить этого человека себе... в конце концов к себе в
душу, если уж на то пошло.
Джоанна молчала сравнительно долго. За открытыми окнами "Гии" мелькал
унылый сельский пейзаж. До Энанбурга оставалось еще минут двадцать пути, а
стрелки на часах показывали уже почти половину второго. Большой Парад участников
родео должен был начаться ровно в два. Я знал, что сказал совсем не то, и совсем не
так, и что единственным моим утешением может быть только то, что Сьюзен дала
нашей дочери еще более идиотский совет. Предложила принимать таблетки! Боже
мой!
- Вообще-то, - заговорила Джоанна.
Я затаил дыхание.
- Вообще-то, я еще даже не уверена, что мне самой хочется, чтобы он это сделал.
Я думаю, что ты был прав насчет него, пап. Я не знаю точно, но возможно, ты
действительно прав. И я думаю, что если я позволю это ему, то значит я позволю ему
отнять у меня что-то такое очень личное, что-то такое, что мне вовсе не хочется ему
отдавать. Да уж... это было бы просто пошло, - заключила Джоанна и согласно
кивнула.
Я промолчал. Я внимательно следил за дорогой.
- Спасибо, пап, - проговорила Джоанна, будучи весьма довольна собой.
А очень скоро она начала напевать какую-то мелодию из Элтона Джона, которую
знал даже я.
На Большой парад участников мы опоздали, но тем не менее мы все же заняли
места на теневой стороне арены как раз во время исполнения национального гимна.
Первое состязание проводилось по выездке без седла, и сидевший рядом с нами
мужчина сообщил, что с одним необъезженным жеребцом по кличке Гроза-Деннис и
участвующего в жеребьевке под номером 18, никто из ковбоев не хотел иметь дело.
"Сами увидите, когда кому-нибудь наконец достанется этот восемнадцатый, -
повторял он. - Этот конь сбрасывает с себя любого седока всего через несколько
секунд". И третьим из стойла был выведен именно Гроза-Деннис, и конечно же ковбой
смог удержаться у него на спине не больше трех секунд, полностью подтвердив тем
самым прогноз нашего соседа по трибуне. Потом мы еще посмотрели, как ковбои
арканили и связывали телят, а также стали свидетелями скачек на необъезженных
лошадях. Потом я поинтересовался у Джоанны, а не хотелось бы ей съесть хот-дог или
еще чего-нибудь, и она призналась, что ей действительно хочется есть, и вообще, она
уже проголодалась - чувство голода - это обычное состояние Джоанны - но ей все
же не хочется, чтобы я пропустил шоу с быками, о котором наш всезнающий сосед по
трибуне сказал, что после скачек на быках - это самый захватывающий и к тому же
последний номер программы. Я сказал Джоанне, что скоро вернусь, и начал
пробираться к выходу с трибуны мимо сидевших в нашем ряду зрителей, обратив
внимание на то, что почти все они, как мужчины, так и женщины были в больших
шляпах, и я пожалел о том, что это не я являюсь владельцем того одногоединственного
на весь Энанбург галантерейного магазина. В то время, как я наконец
выбрался с трибуны и направился к расположенным примерно на расстоянии
пятидесяти ярдов лоткам, которые торговали едой, церемониймейстер объявил через
микрофон и мощные динамики, что как раз в этот момент ковбои работали в паре, и
"хейзер" направляет бег молодого бычка, а сам "булдоггер" в это время свешивается на
скаку со своей лошади, стараясь крепко ухватить быка за рога и повергнуть его на
землю. На вывеске, прибитой над маленькой деревянной постройкой значилось "ХОТДОГИ,
ГАМБУРГЕРЫ, ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫЕ НАПИТКИ". Среди примерно десятка
или поболе стоявших в очереди мужчин и женщин был и Джим Шерман.
Я не сразу сумел узнать его, потому что поначалу он стоял спиной ко мне, да и по
одежде Джим ничем не отличался от большинства зрителей - джинсы и ботинки,
рубашка-ковбойка с перламутровыми пуговицами, шляпа. Все же более обычными для
меня было созерцать его в костюме в качестве одного из хозяев "Зимнего сада", или же
в сильно облегающих плавках, прогуливающимся по пляжу, выставляя на всеобщее
обозрение свой великолепный загар. Делая заказ, Джим повернулся ко мне в профиль,
и я тут же узнал его по аккуратному лисьему носу и по совершенным линиям
покрытого бронзовым загаром подбородка. Как раз в это время он говорил девушке за
прилавком, чтобы она завернула ему пару гамбургеров и что еще он возьмет две Кокаколы.
Должно быть он краем глаза увидел меня; Джим Шерман обернулся в ту
сторону, где я стоял на несколько человек позади него, и - каким-то отрешенным
голосом - сказал: "Привет, Мэтью". Взяв свой заказ и расплатившись, он
пристроился рядом со мной, прошептав мне при этом:
- Мне нужно с тобой поговорить.
- О чем? - спросил я.
- Об этом не здесь, - ответил Шерман, - давай лучше встретимся с тобой
минут через десять. Я как раз за это время успею отнести все это Брэду.
- О'кей. А где?
- Здесь, у билетных касс.
- Конечно, - согласился я и посмотрел ему вслед, в то время как он направился
обратно к трибуне.
Когда я принялся объяснять Джоанне, что мне нужно кое с кем поговорить, она
заявила, что я могу идти, но только в том случае, если позволю ей принять участие в
скачках на телятах, которые должны были начаться непосредственно после шоу с
быками, большую часть которого я все равно уже пропустил. Скачки на телятах, как
объяснил нам наш сосед по трибуне, представляли из себя такой номер родео, когда
любая девочка или мальчик, пришедшие на родео, могли спуститься вниз, на поле,
куда предварительно выпускалось где-нибудь около десятка или поболее телят, и там
нужно было отловить одного теленка, влезть ему на спину и уже таким образом
добраться до финиша. Победителя ожидал денежный приз. "Но обычно в такого рода
состязаниях победителями оказываются мальчики," - завершил он свой рассказ, и
Джоанна недовольно надулась. Я оставил на ее попечение два хот-дога, упаковку
картофельных чипсов и апельсиновый напиток, а сам отправился на поиски Джима
Шермана.
Он стоял, прислонившись к прилавку и билетной кассы и попыхивая сигаретой.
Увидев, что я направляюсь в его сторону, Джим вытащил сигарету изо рта и бросив ее
на землю, растер каблуком ботинка. После этого он снял с головы шляпу и протер
пришитую к ней изнутри кожаную тесьму, точно так же, как это делал Миллер во
время нашей с ним встречи в его апельсиновых зарослях. Шерман снова водрузил
шляпу на прежнее место.
- Ну и в чем же дело? - поинтересовался я.
- Я рад, что мне удалось случайно встретиться с тобой здесь, - заговорил
Шерман. - Я все равно собирался завтра утром зайти к тебе в контору. А теперь не
придется лишний раз куда-то выбираться, - с этими словами он вытащил еще одну
сигарету из нагрудного кармана своей ковбойки, вытянув лишь сигарету, не вынимая
все пачки, а затем он зажег спичку о собственную задницу, обтянутую голубыми
джинсами, и прикурил, выпустив изо рта струйку дыма и прищурив глаз, совсем как
Гарри Купер или какой-нибудь другой герой-ковбой, какого Джим Шерман сегодня
изо всех сил старался сегодня изобразить из себя здесь, в Энанбурге, штат Флорида. -
Ко мне наведывались из полиции.
- По поводу?
- Они допытывались, не угрожал ли я Викки расправой?
- А ты что сказал?
- Естественно, что не угрожал.
- Ну и в чем же дело?
- А в том, что по-моему они мне не поверили.
- Ты с кем говорил? С детективом Блумом?
- Нет, с полицейским по фамилии Кенион. Рыжий парень похожий на ирландца,
с веснушками по всей физиономии.
- А почему он считает, что ты ей угрожал?
- Мне кажется, что тебе-то это, как ни кому, известно, - проговорил Джим,
глядя на меня в упор.
- Да, известно, - не стал отрицать я.
- И ведь это ты настучал на меня в полиции, не так ли?
- Я передал им информацию, которая возможно имела отношение к
преступлению. Да, в этом ты прав.
- Тебе не следовало бы так поступать.
- Это был мой долг. За сокрытие аналогичной информации Никсон чуть было не
подвергся импичменту.
- Никсон был президентом Штатов. А ты пока что...
- Я адвокат. И я тоже давал клятву, что буду оказывать всемерное содействие
закону.
- И ты, значит, подхватил служи...
- Если ты сказал Викки, что ей не жить...
- Но, черт возьми, ты же знал, что я имел в виду! Я говорил ей, что если из-за нее
ресторан разорится, то я попру ее оттуда в шею! Коротко и ясно!
- Это было сказано тобой в порыве гнева, и поэтому могло быть расценено, как
настоящая угроза жизни. Будь ты на моем месте, Джим, я думаю, ты бы поступил так
же.
- Нет уж, Мэтью. Ты меня, конечно, извини, но мне кажется, что настоящие
друзья не бросаются со всех ног к легавым, когда...
- Но ведь Викки тоже была другом.
- Ты доставил мне массу неприятностей.
- Не думаю. Блум сам говорил мне, что ты скорее всего грозился просто уволить
ее.
- А тогда зачем он отправил ко мне своего фараона?
- Ему нужно было убедиться. Ведь никто же не арестовал тебя, ведь так?
- Но это еще вовсе не означает, что они не сделают этого в дальнейшем, -
заметил Джим. - Кто на меня донес тебе? Мэтью, скажи мне: кому так не терпелось
рассказать о том, что я угрожал Викки расправой?
- Я не могу.
- Кто-нибудь из наших прошмандовок-официанток?
- Джимми, это бесполезно, я все равно...
- Это Мелани Симмс? Ну да, эта фрейлина королевы! Та, что при каждом
удобном случае старалась расцеловать всю задницу великой рок-звезды. Это она была
у тебя, да, Мэтью?
- А что? Ей теперь тоже уже не жить?
- Почти, - сказать Джим и улыбнулся.
Я привез Джоанну в дом ее матери, где и сам я когда-то жил, не раньше семи часов
вечера. Машина Сьюзен была припаркована рядом с домом, но это еще вовсе не
означало того, что она уже вернулась домой; перед отбытием на Багамы Джорджи Пул
заехал за ней не своем "Мерседесе Бенц" 450 SL. Я попросил Джоанну пойти и
посмотреть, дома ли ее мать, а сам тем временем направился туда, где Реджинальд
Соамс, бывший некогда моим соседом, поливал в темноте кусты азалий. Старик-Регги
был немного туговат на ухо; он не слышал, как я подошел к нему. И лишь только когда
я находился уже всего в трех футах от него, он совершенно случайно взглянул в мою
сторону, и вздрогнув от неожиданности, сказал:
- Фу ты! Ты же меня до смерти напугал, сынок. Чего это ты рыскаешь здесь в
потемках?
- Хочу узнать, дома ли Сьюзен.
- Собираешься помириться?
- Я всего лишь дочку с выходных привез.
- А почему бы тебе не войти в дом, как это принято у цивилизованных людей?
- Ты это лучше у Сьюзен спроси.
- Обязательно, при первой же возможности, - пообещал Регги. - Я слышал, ты
имеешь какое-то отношение к убийству, а?
- Не совсем.
- По телевизору сказали, что ты последний видел ее живой.
- Это так.
- Если тебя упрячут за решетку, - продолжал Регги, - я пошлю тебе туда
сигарет, - она рассмеялся, но почти тут же снова посерьезнел, а затем вдруг ни с того
ни с сего добавил, - Вообще-то говорят, что ночью не следует поливать. А я тебе
скажу, если поливать днем, тогда на солнце все испарится. А вон и твоя дочь, -
проговорил он, взглянув через мое плечо.
- Она дома, - сообщила Джоанна. - В ванной. Она сказала передать тебе
спасибо. - Скажи ей, что не стоит благодарности, - ответил я, и обнял Джоанну за
плечи.
- И еще, пап...
Джоанна отстранилась от меня и заглянула мне прямо в глаза.
- Огромное спасибо, - сказала она. - По-настоящему огромное.
- О'кей.
- Понимаешь, о чем я?
- Понимаю, - ответил я.
Я смешал себе мартини, и подойдя к столу, включил автоответчик. В доме, где мы
раньше жили все вместе, со Сьюзен и Джоанной, у меня был (и он все еще есть там)
свой кабинет, где раньше и стоял этот самый автоответчик. Больше у меня нет
кабинета. В доме, что я снял на материке, есть две спальни, гостиная, она же столовая
и все. Ну и бассейн еще. Правда, маленький, но все же и его достаточно для того,
чтобы освежиться в конце душного августовского дня, хуже которого мог быть только
знойный день в сентябре. Первым в мое отсутствие позвонил Марк Голдман, который
хотел услышать от меня, будем ли мы как и прежде играть с ним утром по четвергам в
теннис. Второй звонок был от моего клиента по имени Артур Кинкаид, сказавший, что
он раздумывает над тем, как можно получить льготы в налоге на угольную шахту, и
поэтому он хочет, чтобы я просмотрел бы саму брошюру. Следом за ним звонила Дейл
О'Брайен и попросила меня перезвонить ей, как только я вернусь домой. Я выключил
автоответчик, так и не выяснив, звонил ли еще кто-нибудь после Дейл. Я набрал номер
ее телефона в доме на рифе Виспер (я уже почти запомнил его наизусть) и после
третьего гудка Дейл сняла трубку.
- Привет, - сказала она, - а где ты был сегодня целый день?
- Мы с Джоанной ездили на родео. Тебе мы тоже пробовали дозвониться, я
думал, что ты могла бы поехать туда вместе с нами.
- И с превеликим удовольствием, - заметила Дейл. - А когда ты звонил?
- Около полудня.
- Я тогда на пляже была.
- Значит, теперь доследующего раза, - сказал я. - А следующий раз ожидается
ровно через двадцать семь лет, считая с сегодняшнего дня.
Дейл рассмеялась в ответ, хотя она и не могла понять смысла подобного
объяснения.
- А что ты сейчас делаешь? - спросила она.
- Я только что вошел. В руке у меня бокал с мартини, который я собираюсь
неспешно потягивать, пока буду дослушивать записи звонков на автоответчике. Если
там вообще что-нибудь еще есть.
- А почему бы тебе вместо этого не приехать сюда? - спросила у меня Дейл. -
У меня здесь тоже имеется мартини.
- Но ведь у меня мартини с "Бифитером".
- Может быть все же согласишься на "Тэнкерей"?
- Я скоро буду, - ответил я.
Дом Дейл стоял почти в самом конце рифа Виспер, где узкий пролив вел к Стимбоат
пасс, где и находился мост, соединявший Виспер с Фэтбаком. В результате
недавнего голосования городским советом Калусы было принято решение, что все
мосты будут подниматься для прохода под ними судов только один раз в полчаса, а не
как это было раньше, когда от капитана требовалось лишь дать гудок, служившим
одновременно и уведомлением о его приближении, и требованием немедленно
поднять мост; сейчас было около половины девятого, и суда, скопившиеся к этому
времени в проливе, готовились к проходу под мостами. На столбике ограждения,
обозначавшего границу собственности Дейл и начало пляжа, восседал, словно
утонувший в собственном оперении пеликан. Все небо было усыпано звездами.
Дейл уже подготовила мартини, а также подогрела целый противень слоек с
сыром, и мы с ней сидели в уютном внутреннем дворике, а неподалеку шумел прибой.
Из дома доносилась музыка - финал Второй Симфонии Эльгара. Кот Сассафрас,
огромный кошак, по величине ничуть не уступающий тому коту, что когда-то жил у
меня, дремал, растянувшись у горшка с кактусом, и ему вовсе не было дела до прибоя,
до нашего с Дейл разговора или до разных там кларнетов, арф и вторых скрипок.
- Мне было очень хорошо с тобой в Новом Орлеане, - проговорила Дейл.
- Боюсь, что на этот раз из меня получился не слишком удачный собеседник.
- Дочка твоя тоже мне очень понравилась.
- Спасибо.
Еще какое-то время мы сидели молча. Из колонок проигрывателя звучала вторая
тема произведения Эльгара, плавно переходившая во вновь повторяемую первую тему.
Я слушал, как с прибой с оглушительным грохотом разбивается о камни и ждал
в
...Закладка в соц.сетях
