Жанр: Детектив
Обречен на победу
...опытства к этой чужой жизни тоже не было,
он не помнит ни одной фотографии на
стенах, а ведь они наверняка висели. Он приходил за топливом. Мебель и двери
необходимо притащить домой и превратить в
щепки, не имея топора, орудуя лишь молотком и стамеской. Вторая задача -
отоваривание карточек, материнская - служащая,
его - детская, отдельно - продуктовые, отдельно - хлебные. Без очереди в ту зиму
можно было получить только синяк от такого
же, как он, добытчика. В некоторые очереди записывались с вечера, тщательно
подрисовывая на ладони стирающийся
фиолетовый номер.
Борька столько отстоял в те годы очередей, что сегодня Борис Петрович даже
несколько человек у прилавка обходил
стороной.
В конце войны он начал зарабатывать - если так можно назвать спекуляцию.
Деньги хоть и ничего не стоили, но нужны
были. Предметом спекуляции являлись билеты в кино и папиросы. Отряд
единомышленников выстраивался у кассы за час до
открытия, билеты покупались обязательно парами. Вечером такая пара "уступалась"
офицеру с девушкой за пятнадцать рублей.
Для справки: килограмм хлеба на рынке стоил сто рублей, а то и больше. Еще
спекулировали папиросами; покупая у военных
пустые гильзы и табак, набивали папиросы и продавали поштучно. Скольку стоила
тогда папироса, Борис Петрович уже не
помнит.
Перед Новым годом зарабатывали на елочных базарах и честным трудом, и
воровством. Объединенная бригада человек в
десять около пяти утра собиралась во дворе дома напротив, сейчас там стоит
памятник Гоголю, который по неизвестным
причинам перевезли с его законного места в начале Гоголевского бульвара.
Говорили, мол, памятник пессимистичен, больно
Николай Васильевич голову наклонил, а в жизни был сатириком и весельчаком.
В войну памятник во дворе еще не стоял. Летом во дворе вдоль домов растили
брюкву, в середине был выкопан и
заасфальтирован водоем для тушения фашистских зажигалок. Зимой тут катались на
прикрученных веревками к имеющейся
обувке "снегурочках" и "гагах", перед Новым годом здесь располагался шумный
елочный базар.
Итак, бригада в сборе, зимой в пять утра холодно и темно. Фонари уличные,
как правило, не горели, и тьму кромешную
подсвечивала лишь белизна снега. Одежду, которую носили мальчишки, даже
вспоминать не хочется, а вспомнишь - не
объяснишь, таких слов в сегодняшнем лексиконе нет.
Приезжали грузовики с елками, часть бригады разгружала, несколько человек
находились за забором, ловили украденное и
незаметно переброшенное. Тогда никто это воровством не считал, и слова
"воровать" и "спекулировать" среди ребят не
употреблялись. За разгрузку полагалась елка официальная, все добытые елки
прятались в холодных котельных и продавались
тридцать первого утром.
Еще существовал святой заработок, именуемый "подноской". За елками
приходили только женщины, многие из них донести
покупку до дома не могли. Тогда десятилетний грузчик хватал дерево и шагал с ним
чаще всего в арбатские переулки, порой и
черт знает куда, платили от трех до пяти рублей. Стыдно признаться, но окончание
войны, канун победы Борис воспринял
спокойно. Девятого вечером его чуть не задавили на Красной площади. Жизнь
продолжалась без перемен, борьба за
существование начиналась ранним утром и заканчивалась вечером.
На школу времени совершенно не оставалось. Терпение кончилось у школы и у
Борьки Серова одновременно, сразу после
седьмого класса, расстались без фанфар и слез, спокойно и деловито. Так как
тройки в аттестате не соответствовали Борькиным
знаниям, он в техникум не пошел, начал работать. Паспорт ему еще не полагался, и
Борька перебивался то помощником
дворничихи, то грузчиком "по договоренности". Обмануть в послевоенные годы
пацана не могли: как ударили по рукам, так и
платили. В сорок девятом ему выдали паспорт, он устроился грузчиком на ткацкую
фабрику официально.
Серов не имел склонности к философствованию и самоанализу. Но память о
прожитых годах порой подбрасывала вопросы.
Иногда он от них увертывался, делал вид, что не заметил, в иных случаях, когда
это не помогало, он возвращался, вновь
становился Борькой Серым, пацаном сороковых годов, вспоминал.
Улица. Сверстники. Голод. Жестокость. Стая волчат в поисках пропитания,
драка за свое место. Дрались жестоко, лучше не
вспоминать. Существовал незыблемый авторитет взрослых. Старая, лет пятидесяти,
дворничиха крикнула, и они растаяли в
"сквозняках", хотя любой мог сбить ее с ног, и у каждого было, чем это сделать.
Девчонок не трогали, на них не обращали
внимания. Борька ни ростом, ни силой, ни смелостью не отличался, знал:
отступившего бьют - и бросался первым, если
успевал. Когда не успевал, залечивал раны, дважды отлеживался. Удивительно:
местами обмороженная кожа да кости, о
витаминах никто не слышал, но зарастало все, следов почти не оставалось.
Мать умерла, когда Борьке было четырнадцать. Врач и соседи что-то
объясняли, он не понял, да и не хотел понимать.
Кладбище, чья-то рука на его затылке. Участковый, какие-то разговоры о детдоме.
Борьку усыновила соседка, позже
выяснилось, что никаких документов не оформляли. Он просто стал жить в своей
комнате один, заходил к тете Клаве похлебать
горячего, однако не каждый день.
- Почему он ни разу не украл? В стае никто не воровал, но он отлично
помнит, как началось расслаивание, точнее, раскол.
Отошли в сторону мальчишки из семей обеспеченных, которых сегодня назвали бы
нищими. Двое исчезли из дворов, потом их
нашли на стадионе, где они за талончики на питание то ли бегали, то ли прыгали.
Борька и еще двое начали искать работу, во
дворе осталось трое-четверо.
Подполковник милиции Борис Петрович Серов, слушая застольные рассказы, как
втягивают в воровскую компанию,
отмалчивался. Его не втягивали, однажды провоцировали на "слабо". У
промтоварного магазина на Арбате - сегодня его
называют Старым - разгружали фургон. Борька проходил мимо, его остановил Сенька
Голова, угощая папиросой, кивнул на
машину. Однорукий инвалид и две тетки таскали небольшие тючки в бумажной
обертке, перетянутой шпагатом.
- Что, Серый, - сказал Голова, - слабо унести?
- Я работаю, - не задумавшись, ответил Борька.
- И правильно, - Голова хлопнул его по плечу, - иди работай, не отсвечивай.
Больше никогда никаких предложений Борька не получал. Проходя двором, он
прикуривал, угощался или угощал,
"деловые" молча ждали, пока он уйдет. Их жизни разошлись, ни дружбы, ни вражды,
как говорят сегодня - мирное
сосуществование.
Голова с дружками сели вместе, в одночасье, освобождались порознь и стали
садиться порознь, из Ворькиной жизни
исчезли.
Подполковник Серов не воевал, но сороковые годы забыть не мог.
Некоторых своих привычек он не то что стеснялся, а пытался их от семьи
спрятать. Так, он раздражается, если жена готовит
суп, когда не съеден вчерашний, незаметно доедает с тарелки дочери, которая лишь
ковырнет и оставит. Он же не может
усадить жену и детей на диван, водрузиться на стул напротив и сказать: "Слушайте
и запомните, ваш отец жил вот так..."
Когда в Москве открыли коммерческие магазины, стая еще не раскололась, и
они ходили на улицу Горького в
Филипповскую булочную смотреть пирожные. Они стоили более тридцати рублей, это,
конечно, были "те" деньги, и у Борьки
наторгованный тридцатник имелся, однако купить никто и не помышлял, и они
приходили смотреть. Сын уже женат,
выделился, а дочке двадцать, пока с родителями. Недавно приятель привез из-за
границы туфли, они в его семье не подошли, и
Серов туфли у приятеля купил и подарил дочке. Замшевые лодочки на высокой
шпильке Дочь хлопнула в ладоши, чмокнула
отца в щеку, надела туфли и отправилась в институт. Серов пошел в ванную и начал
второй раз бриться. Трамвай, булыжная
мостовая... Во что эти замшевые шпильки превратятся через две недели? Он,
вернувшись из гостей, сразу снимает новый, лет
пять назад купленный костюм, а то брюки на коленках вытягиваются.
Писатели-фантасты любят порассуждать, как состоится встреча с иной
цивилизацией и на каком языке мы начнем общаться.
Борис Петрович не читал Тургенева, разве что рассказы, и не задумывался над
проблемой отцов и детей. Он знал: его жизнь
рассекла война и словно дольками нарезала поколения. Особняком стояли
фронтовики, некоторые из них старше Серова всего
на восемь - десять лет. Они были на "ты" и во всем ровня, пока рядом не
оказывались другие фронтовики и ненароком не
возникал разговор о войне. Серов сразу замолкал и отстранялся. Они знали, чего
он не знал и что объяснить нельзя, о чем с
посторонними и говорить невозможно.
Затем следовала долька серовских ровесников и тех, кто моложе, но успевших
в детстве хлебнуть.
С родившимися в последние годы войны, к примеру, с женой Настенькой, хотя
уже не во всем, но язык общий найти
можно.
В силу своей профессии Серов не работал на целине и БАМе, имел дело с
молодежью специфической и редко
встречающейся. Слова "бабки", "телки", "кошелки", "фирма" и прочее подполковник
понимал, а произносивших эти (Глова
понять не мог, хотя и очень старался. Однажды, когда он собственной дочери
несколько раз напомнил, что, мол, надо
разморозить холодильник, она раздраженно ответила:
- Папка, ты такая зануда, сил никаких нет. Я доживу до пятидесяти, потом
застрелюсь.
Голова и его дружки пропали в лагерях, не разобрались в себе, в жизни,
Серов их не оправдывал, но понимал: они посвоему,
но боролись за существование, пытались выжить за счет других людей. Так
ведь выжить, а сегодняшние? Ткнуть
ножом человека за джинсы, "фирму", чтобы лишний раз сходить в кабак? Обмануть,
взять в долг и не отдать? Во времена
Борьки Серова за такое свои бы прибили.
Борис Петрович не знает, как он будет общаться с инопланетянами, он с
"редко встречающимися" и собственной дочерью
разобраться не может.
Итак, Борис Серов, получив паспорт, устроился на работу грузчиком. В
положенный срок его призвали в армию. Служил
нормально, не отличник, но и не из разгильдяев, получил шоферские права и
сержантские нашивки, вернулся на гражданку.
В милиции Борис Серов начал работать в двадцать один год шофером. Улицу он
не только знал, понимал, он улицу
чувствовал, почти любая уличная ситуация была ему хорошо знакома. Стоило
взглянуть на подворотню, он знал: проходной
двор или нет. Жизнь подготовила Бориса Серова к оперативной работе, он из окна
машины мог в проходящем по тротуару
парне определить карманника и удивлялся, как другие этого не видят. "Да вы
взгляните, как он идет, как голову держит, точно
щипач, не сомневайтесь". За рулем он просидел всего три месяца, после пяти
задержаний его зачислили в опергруппу
отделения милиции. Потом была школа милиции. Серов обладал еще одним редким и
очень ценным для оперативника
качеством: мог, не предъявляя удостоверения, не надрываясь в свисток, унять
любого пьяницу и скандалиста, хулигана и вора
в законе. Стоило Серову у пивного ларька, где начиналась драка, сказать
несколько фраз, как ситуация разряжалась. Это
происходило примерно так: "Деретесь? Неумело деретесь. Ты, парень, солидный вор,
а ведешь себя как сявка. Стыдно за тебя.
А у тебя и есть-то на одну кружку, у жены спер, сейчас прольешь. А ты выдохни,
иначе лопнешь. Зайди ко мне в десятую
комнату завтра поутру. Адрес сказать? Знаешь? Ну и молодец".
И "клиенты" затихали и провожали Серова уважительными взглядами.
В двадцать четыре года он впервые оказался на юге. В гагринском парке у
чебуречной познакомился с Настенькой. Они
влюбились друг в друга сразу, живут вместе двадцать девять лет и еще не успели
серьезно поссориться. Настенька родилась и
жила в Городе. Она, как и Борис, была сирота и жила с престарелой бабушкой.
Оставить ее одну Настенька не могла, а
переезжать в Москву бабушка не желала. "Тут, на энтом кладбище, мои отец с
матерью, дочь, место мне определено. Схороните
и куда хотите езжайте". Так лейтенант Борис Серов появился в Городе. Сначала о
переезде в Москву поговаривали, потом
перестали. Борис Петрович уже стал дедом, Москву вспоминал, но ностальгией не
мучился. Здесь он считался своим, отцы
Города его знали, и, если бы не характер, был бы он давно полковником и как
минимум заместителем начальника управления.
Но через себя не перепрыгнешь, какой человек к тридцати годам есть, таким и
помрет. Для восхождения по служебной
лестнице Борис Петрович обладал серьезнейшим недостатком. Он к месту и не к
месту говорил то, что думает.
Странное дело, слыл подполковник лукавым хитрецом, таковым и являлся.
Однако хитрил он и лукавил только в вопросах второстепенных и только с
подчиненными. Ну, к примеру, убедить человека,
что неинтересное и второстепенное дело является наиважнейшим, а отпуск в ноябре
куда интереснее, чем в июле.
Стоило Борису Петровичу оказаться в кабинете с ковром, как подполковник
разительно менялся, становился прямолинеен,
порой дерзок. Недостатки свои он знал, даже пытался перевоспитываться. Порой ему
удавалось промолчать, но получалось в
результате только хуже. "Видели, даже рта открыть не желает, вся рота идет не в
ногу, один Серов в ногу либо просто не идет,
на месте стоит, как памятник себе". Когда данное качество Серова сформировалось
окончательно и он его осознал, то поначалу
пытался с собой бороться, но очень быстро устал и бессмысленную затею бросил.
Большинство руководителей Серова ценили, некоторые даже любили, но, как
есть он начальник отдела и подполковник, так
пусть и будет, лучше его мы не найдем, а выше ему подниматься ни к чему, с ним
не договоришься, ждать от него можно
невесть чего.
Вот с таким человеком и свела жизнь старшего инспектора Гурова. Вчера Серов
позвонил в Москву генералу Турилину,
беспокоить начальство он никогда не боялся.
Константин Константинович выслушал его и сказал коротко:
- Хорошо. Он останется. До свидания.
Сегодня Серов пришел в кабинет еще раньше обычного, написал на Гурова
аттестацию по ликвидации группы, мучился над
вторым рапортом. Что в министерстве майора Гурова серьезно отметят, Серов не
верил. Ну, похлопают парня по плечу, в
лучшем случае объявят благодарность, на этом все и кончится. Работает парень на
дядю, но решение свое Серов считал
правильным и менять его не собирался. Бумага у Серова не получалась, слова
выползали то напыщенные, то безликие,
подслеповатые. Он маялся, смотрел на часы, решал: может, машину за Гуровым
послать? Недописанный рапорт он наконец
спрятал в стол, позвонил на квартиру следователю Фирсову:
- Здравствуй, Олегович. Серов говорит. Кончай кофейничать или чаевничать,
приходи ко мне, помощь твоя нужна.
- Слушай, Борис, - ответил Фирсов. - Я еще не в курсе дела. В папке полно
мусора, главные свидетели не допрошены.
- Мне твое знание дела пока ни к чему, - перебил Серов. - Ты мне сейчас сам
как свидетель нужен. И нечасто я тебя прошу.
- Хорошо, через полчасика явлюсь. - Фирсов сухо рассмеялся. -
Непредсказуемый ты мужик, Борис! - И положил трубку.
Хотя от "Центральной" до управления можно дойти не торопясь минут за
пятнадцать, Серов послал за Гуровым машину.
Следователь прокуратуры Николай Олегович Фирсов пришел даже раньше чем
через полчаса. Поздоровавшись, он спросил:
- Борис Петрович, вы, конечно, знаете, что я сухарь и буквоед?
- Ведомо. А мы давно на "вы" перешли?
- Я, Борис, к тому тебе напоминаю, чтобы ты свои просьбы соразмерял с моим
скверным характером. Какого свидетеля ты
собрался из меня сделать?
И как в театре, на прозвучавшую реплику открылась дверь, и вошел Гуров.
- Здравствуйте, - он поклонился Фирсову, повернулся к Серову, но тот его
опередил. Оттолкнув кресло, вышел из-за стола и
заговорил громко, словно с трибуны:
- Ну, виноват! Виноват! А ты прости меня! Я не со зла, а для пользы дела! Я
не трус и не самодур!
Гуров приготовил речь, но от такого напора растерялся, да и Серов не давал
ему слова вставить:
- Убийца сидит в биографии Астахова. У тебя с Павлом контакт, которого не
установить ни мне, ни тем более прокуратуре.
Следователь каждое слово записывает, а тут надо часами разговаривать, необходимо
по жизни Павла на четвереньках ползать,
во все тайные уголки заглянуть и к каждому его знакомому принюхаться. И лучше
тебя это никто сделать не может. И не
потому, что ты гений, а так жизнь легла. Я старше тебя и по возрасту, и по
званию. При свидетелях, вот прокуратура сидит,
извиняюсь! Все! Ты доволен?
- В восторге! - Запал у Гурова пропал, надо бы ему благодарно промолчать,
не сумел, слишком тщательно готовился. - Борис
Петрович, а вы слышали, что Земля круглая и вертится?
- Ходят слухи. - Серов взглянул на следователя Фирсова, удобно
расположившегося в партере.
Фирсов перекинул ногу на ногу, скрестил руки на груди и старался все
запомнить дословно, чтобы с юмором разыграть всю
сцену перед прокурором. Он посмотрел на Гурова, даже чуть кивнул - мол, валяй,
сейчас твоя реплика.
- В один прекрасный момент, - Гуров склонил голову, казалось, заглянул под
стол, словно именно там находился сей
прекрасный момент, - Земля повернется так, что предоставит мне возможность с
вами посчитаться за ночной звонок генерала
Турилина.
- Ну-ну, - тихо сказал Фирсов, но его не услышали.
- Когда ты чужими руками удавил Астахова, то можно. Когда я тебя чуть
прижал чужими руками... Так больно?
- Я спасал Астахова! - вспылил Гуров.
- А я спасаю тебя. - Серов победил, развеселился и уже не просить, а
поучать начал:
- Сейчас отступишь, через годы станешь краснеть, себя не уважать... Ты
мужик.., ты должен.
- Насчет долга звучит очень свежо, - сказал Гуров. - Может, перестанем
выяснять отношения и поработаем для
разнообразия?
- Чтобы не забыть, коллеги... - Фирсов улыбнулся Гурову. - Целесообразно
организовать по телевизору короткое интервью с
Астаховым. Скромное, деловое. Уймутся разговоры, а убийца, возможно, засуетится,
возможно, и подбросит нам что-нибудь.
Как?
- Молодец! - Серов вернулся к столу, сделал в блокноте запись.
- Маевская из бегов вернулась, - сказал Фирсов - Сегодня я ее допрошу
подробнейшим образом, хотя особых надежд на нее
не возлагаю. Допрошу тренера Краева, Веру Темину, естественно, передопрошу
Астахова - Он взглянул на часы:
- Мне уже нужно идти. Если мы берем как рабочую версию, что убийство
совершено с заранее обдуманным намерением и
имеет своей целью компрометацию Астахова, подумайте, почему оно совершено в
данный вечер. Если причиной тому ссора
Астахова с Лозянко у аэровокзала, то мы можем максимально сузить круг
подозреваемых. Теоретически можно предположить,
что убийца ссоры не видел, а узнал о ней от третьего лица. Я вам рекомендую
заняться в первую очередь очевидцами; если это
ничего не даст, начните расширять круг. Если у меня появятся хотя бы малейшие
новости, незамедлительно сообщу.
Следователь ушел, розыскники остались вдвоем.
- Пожалуйста, Борис Петрович, попросите ваших ребят составить списки
очевидцев ссоры, - сказал Гуров. - И
характеристики на каждого.
- Не беспокойтесь, Лев Иванович, я своих ребят очень попрошу, и к
четырнадцати часам все материалы окажутся на вашем
столе - Благодарю вас, товарищ подполковник. - Гуров кивнул и пошел к дверям -
Брось дурака валять, давай, Лева, поговорим.
- А кто же станет на четвереньках ползать по жизни Астахова?
- Павел сейчас в прокуратуре - А он мне пока не нужен. - Гуров вышел.
- У каждого самолюбие, норов! - сказал Серов закрытой двери. - Только у
меня ничего нет! - Он позвонил дежурному:
- Вызвать весь оперсостав - живых, ходячих, больных, отпускников, не
успевших смотаться из Города. Даю на все тридцать
минут! Я их просить буду!
СТАРШИЙ ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ МАЙОР МИЛИЦИИ ЛЕВ ИВАНОВИЧ ГУРОВ
Есть бородатый анекдот о пьянице, который ищет монетку под фонарем не
оттого, что там потерял, а потому, что под
фонарем светлее.
Когда не знаешь, с чего начать розыск, лучше направиться в место посветлее,
там хотя бы лоб не расшибешь.
Лева отыскал кинооператора Игоря Белана и тренера Кепко Анатолия Петровича.
Может, все это и бессмысленно, но с
обоими легко говорить откровенно, а в оперативной работе такое не часто
случается.
Вскоре они собрались в просмотровом кинозале и начали крутить фильм. Белан
таким вниманием к своей работе был
польщен, Анатолий Петрович глядел на экран насупившись. Он очень переживал
проступок своего любимого ученика и был
огорчен предательством друга - другого определения для Олега Краева он не
находил.
Гуров попросил оператора отобрать максимальное количество пленки, где сняты
бытовые сцены, зрители. Как Астахов
бегает, старшего инспектора не интересовало. Он сидел в кинозале рядом с
Анатолием Петровичем и больше следил за
выражением его лица, чем за происходящим на экране.
Большая группа молодежи шла по празднично убранной улице. Белые, черные,
желтые и коричневые лица. Улыбки, смех,
веселье. Астахов раздавал автографы, махал рукой, что-то кричал звавшим его
друзьям. Наконец он вырвался из окружения и
побежал догонять их...
Говорила по телефону Нина Маевская. Она тоже улыбалась, кивала.
И наконец прорвался звук:
- Я в тебя верю. Люблю. Целую. Жду...
И снова развернулась тартановая дорожка. С первой позиции были видны
пригнувшиеся фигуры соперников. Вытягивая
левую руку назад, они словно вымаливали эстафету.
И вот сорвался кудрявый негр, ринулся вперед... За ним рванулся блондин...
Метнулся под ногами тартан. Спины противников замерли, начали медленно
приближаться, поплыли мимо. Впереди была
лишь финишная ленточка...
Астахов сидел в салоне самолета. Отстранился от окна, болезненно
поморщился, потер ладонью бедро и поднял голову.
Над дверью горела надпись: "Не курить. Пристегнуть ремни".
- Стоп! - громко сказал Гуров. Игорь вскочил, замахал руками, экран погас.
- И не то мы смотрим, и не так мы смотрим. Последнее касается вас, Анатолий
Петрович.
Кепко не ответил, лишь пожал плечами.
- Игорь, покажите нам забег, когда Павел проиграл. Там он еще поднимает
бутылку и опускает в урну.
- Сейчас! - Белан побежал к механикам.
- Давно работаете тренером?
- Да уж дольше, чем вы живете, - огрызнулся Кепко. Его бесило, что милиция
не оставляет Павла в покое.
- А это хорошо или плохо? - Гуров на грубость не реагировал.
- Не понял.
- Ну, с годами не только накапливается опыт, но и усталость, и чувства
притупляются.
- Вы это к чему? - Кепко смотрел раздраженно.
- К тому, что если быть до конца честным, то мы с вами слишком часто
говорим: мол, работаем для блага людей, а работаемто
мы для себя. Ради сознания, что ты человек, ты нужен, тебя ценят... Мы очень
себя любим. Вы сейчас переживаете не
столько за Павла, сколько за себя.
- А ты не молод, чтобы?..
- Нет, я в самый раз, - перебил Гуров. - Вы говорили о благодарности и о
помощи. Так вы на экран смотрите и думайте, а не
переживайте. Вам на Лозянко наплевать, он не те секунды показывал. Вашего
Астахова чужой смертью хотели угробить, и
убийца на свободе.
- Я вас не понимаю, товарищ майор! - Кепко повысил голос.
Лев Иванович Гуров, несмотря на свои бесконечные "будьте любезны" и
"пожалуйста", мог и жестким оказаться.
- Хотите понять, так слушайте, и не себя, а меня! Убийца на свободе,
возможно, озлобится от неудачи еще больше, возьмет
рогатку или кирпич, и Павел Астахов не побежит, он даже ходить перестанет. -
Гуров смотрел тренеру в глаза, пока тот не
отвернулся.
Вернулся Белан, тихонечко сел рядом, зашептал:
- Этот ролик у меня дома оказался, сейчас привезут.
- Спасибо, Анатолий Петрович, сейчас вы сосредоточьтесь и, как говорят
киношники, мы отмотаем ленту назад. Вы
встретитесь с Пашей Астаховым в одна тысяча девятьсот таком-то году. Я вас
слушаю.
Кепко взглянул на Гурова строго, оценивающе, покашлял, покрутился в кресле,
сказал:
- А ты ничего, ты мог бы даже тренером работать. Характер имеешь и удар
держишь. Ну, что Паша?
И Анатолий Петрович начал рассказывать Ф. Павле Астахове. Как старший
инспектор и ожидал, ничего интересного для
себя он не услышал. Секунды... Поражения... Победы... Травмы... Работа...
Работа...
В каждой профессии есть свои секреты, и не только секреты, но и приемы,
техника. Гурова не интересовали объемы и
тренировочные нагрузки, психологические стрессы, его пока не интересовал даже
сам Астахов. Майору нужен был Анатолий
Петрович Кепко, его настрой, душевное состояние, погружение в жизненный мир
ученика. Тренера надо было превратить в
Астахова, вспомнить его досконально, заставить жить его чувствами.
Анатолий Петрович говорил и говорил; когда называл имя Краева, морщился,
словно от зубной боли.
- Павел Маевскую любит? - осторожно спросил Лева.
- Нет, - ответил Кепко. - Он хочет жениться. Ему нужен сын. Паша полюбит
позже, сейчас в нем места для любви нет.
Любовь в человеке очень много места требует.
- Кто был чемпионом области до Астахова?
- Разные были, менялись. - Кепко пожал плечами. - Смирнов Володька...
Усольцев... Калинин Саша год сверкал. Его даже в
сборную приглашали.
- А Лозянко?
- Перестаньте. - Кепко улыбнулся. - Игорь четыреста и не бегал.
Гуров старался подстроиться к тональности Кепко.
- Паша быстро бежал вперед, кого-то обгонял, невольно вытеснял с дорожки,
занимал чужое место.
- Паша всегда занимал свое место. Если сейчас он уйдет, то останется пустое
место. В команде-то кто-то будет... Только этот
кто-то не займет место Астахова. Я понимаю ход ваших мыслей, вы на неверном
пути, его не пытались выбить из обоймы,
этого сделать нельзя, так как он не в обойме. Он сам по себе. Он Павел Астахов,
и все! Непонятно? Ну, вот был Валерий
Борзов. Сейчас тоже выигрывают первенство страны, могут выиграть Европу, даже
Олимпийские игры, дай им бог здоровья.
Но никто не станет Валерием Борзовым, как и Виктором Санеевым, и Игорем ТерОванесяном.
Личность такого калибра, когда
она появляется, никому не мешает, ничьего места не занимает, она просто
объективно существует.
- Вот-вот, мы подплываем, - сказал Гуров и на удивленный взгляд Кеп-ко
пояснил:
- Вы сказали очень точно: объективно существует. Объективно. Однако
подавляющее большинство людей в своих
суждениях и оценках су
...Закладка в соц.сетях
