Жанр: Детектив
Инспектор Лев Гуров 1-6
Николай Леонов
Инспектор Лев Гуров1-6:
1. - Явка с повинной.
2. - Ловушка.
3. - Выстрел в спину.
4. - Еще не вечер.
5. - Бесплатных пирожных не бывает!
6. - Коррупция.
Николай ЛЕОНОВ
ЯВКА С ПОВИННОЙ
Инспектор уголовного розыска Лев Гуров облокотился на металлический
барьерчик и с любопытством разглядывал ипподром.
По кругу в легких игрушечных колясках проезжали наездники, они сидели
откинувшись, скорее полулежали, смешно задрав ноги. Лошади были
разномастные и, если можно так выразиться, разнокалиберные. Одни высокие,
мощные, с широкой грудью, другие миниатюрные, с тонкими хрупкими ногами.
Все без исключения удивительно красивые.
Гуров давно собирался выбраться на ипподром, все откладывал, сегодня
был здесь впервые и не ожидал, что лошади могут быть такими красивыми и
произвести на него, человека современного и рационального, столь сильное
впечатление.
Льву Ивановичу Гурову было двадцать шесть лет, и поэтому его отчество
упоминалось лишь в документах. Он окончил юрфак университета и четвертый
год работал в уголовном розыске.
Вчера начальник отдела полковник Константин Константинович Турилин
попросил Гурова остаться после оперативки и торжественно вручил ему
пустую, пахнущую конторским клеем папку, на которой было написано:
"Уголовно-розыскное дело по раскрытию убийства гражданина Логинова Б.А.".
Турилин, вручая пустую папку, порекомендовал почаще заглядывать и
советоваться, а сейчас немедленно отправляться к следователю прокуратуры,
получить от него указания и действовать, чтобы установить "неизвестное
лицо, совершившее убийство гр-на Логинова Б.А.".
Борис Алексеевич Логинов более тридцати лет работал наездником на
ипподроме; три дня назад он был найден мертвым в стойле всеобщего любимца
рысака Гладиатора. На виске Логинова была запекшаяся рана, на правой
задней подкове жеребца обнаружили следы крови. Составили все необходимые
документы, мол, произошел несчастный случай. Но на следующий день эксперты
научно-технического отдела дали заключение, что Логинов был убит не ударом
подковы. Все это Гуров узнал от следователя прокуратуры, который встретил
его вежливо, но без особого энтузиазма.
Гуров три раза перечитал протокол осмотра места происшествия и
протоколы допросов людей, работавших в конюшне вместе с Логиновым,
попытался разобраться в заключениях экспертиз, но тут же запутался в
терминологии.
Николай Тимофеевич, так звали следователя, довольно бесцеремонно
забрал у Гурова папку с уголовным делом, сел рядом.
- Вот что, Лев Иванович, - он вздохнул. - Можно называть вас Левой?
Вот и прекрасно. С врачами и экспертами я беседовал. Логинова убили,
знаменитый Гладиатор не имеет к происшедшему никакого отношения. Удар был
нанесен острым металлическим предметом сверху вниз. Такого острого края у
подковы нет, и на такую глубину в височную кость подкова проникнуть не
могла. Так что давайте искать убийцу. Вы знаете ипподром? Нет? Ваш Турилин
всегда удивлял меня. Отправляйтесь, Лева, к нему, составляйте ваш план
розыска, затем - на ипподром. Звоните, приходите в любое время.
Гуров взглянул на проезжавших мимо лошадей и направился в
административный корпус. Он прошелся по тихому прохладному коридору,
постоял у Доски почета, вынул из кармана сложенную вчетверо глянцевитую
бумагу, развернув, в который уже раз перечитал: "Редакция журнала просит
оказать содействие литератору Л.И.Шатрову, который работает над повестью,
рассказывающей о работе ипподрома". Фамилию Гуров на всякий случай
изменил, а имя и отчество оставил.
На двери, рядом с которой он стоял, раздумывая, красовалась табличка:
"Главный зоотехник М.Г.Бондарева". Решая, как расшифровываются эти "М.Г.",
он постучал и вошел в кабинет к сидевшей за столом крупной, уже немолодой
женщине, смутился, молча протянул письмо редакции.
- Бондарева, Мария Григорьевна, - прочитав бумагу, сказала она и
протянула руку.
Пожимая плотную сильную ладонь, Гуров замешкался и покраснел.
Наградили же родители именем. Представляться "Лев" смешно и претенциозно.
Яшин - тот действительно Лев. Говорить "Лева", так сразу хочется добавить:
"Из Могилева". Так дразнили его ребята в школе. Мамины Левушка и Левчик
вообще в счет не шли.
- Лев Иванович, - он скомкал отчество, почувствовал, что покраснел до
неприличия. Тоже милая черта краснеть по каждому поводу и без оного, это
удивительно помогает в работе с людьми.
Бондарева жестом предложила ему сесть, вздохнув, отодвинула лежавшие
перед ней бумаги, словно расставалась с недоеденными пирожными, ловко,
по-мужски закурила "Беломор".
- Ну-с, Лев Иванович? - Она внимательно оглядела Гурова, но он уже
оправился и ответил обезоруживающей улыбкой. Лева знал, что улыбка у него
отменная. - Что же вас интересует?
"Кто убил наездника Логинова", - мог бы ответить Гуров, но сдержал
столь естественный и правдивый ответ, задумался, рассудил, что ему только
двадцать шесть, литератор он начинающий, и искренне сказал, что пока точно
не знает, в основном, конечно, люди.
Бондарева откинулась в массивном кресле, одобрительно улыбнулась,
глядя поверх Гурова, тут же нахмурилась неизвестным ему мыслям и
неторопливо заговорила:
- Что же, мы, конечно, заинтересованы в прессе... - Она опустила
взгляд на Гурова. - У нас бывают художники, фотографы, журналисты. -
Бондарева замолчала, провела сильной ладонью по столу, в ее глазах
появились вопрос, сомнение, даже просьба. - Некоторым выдашь пропуск, а он
на конюшню не зайдет даже, толкается в призовые дни на трибунах, играет.
Упоминание о тотализаторе вернуло мысли Гурова к убитому наезднику.
Тотализатор. О нем говорили Турилин и следователь прокуратуры, а он,
Гуров, и не видел никогда этот тотализатор. Бондарева расценила молчание
посетителя как растерянность и продолжала увереннее:
- Люди вас интересуют. У нас, как и везде, люди разные: иной
оформится, думает, здесь золотое дно, проработает месяц и уволится. Есть
такие, которые через конюшню хотят попасть сюда, поближе к кассе.
Гуров украдкой оглянулся, кассового окошечка видно не было. Обычный
служебный кабинет, скромненькая мебель, никакого тебе тотализатора, даже
лошадьми не пахнет. А вот от слов Бондаревой деньгами запахло. Видно было,
что эти деньги раздражают главного зоотехника.
- Замечательные у нас люди. Замечательные! Фанатики конного спорта!
Лошади, лошади какие у нас! Поэма! Сказка! - Бондарева замолчала
неожиданно, как бы смутившись своего порыва. - Есть и людишки. Есть, к
сожалению.
- Я зайду и на трибуны, - сказал Гуров. - Меня интересует ипподром в
целом.
- Конечно, конечно, - согласилась Бондарева и взглянула вновь
подозрительно. - Можно дать вам пропуск дня на три-четыре.
- Нет уж, спасибо, - Гурова совершенно не прельщала перспектива
каждый раз брать билет и платить восемьдесят копеек, однако не отказаться
он уже не мог.
- Почему же, дадим, - виновато сказала Бондарева.
- Спасибо, - Гуров отрицательно покачал головой. - Я хотел бы
познакомиться с тренотделением Григорьевой, - излишне резко сказал он,
давая понять, что разговор о пропуске закончен, пришел он сюда работать и
пора начинать.
- Нина Петровна человек очень интересный, талантливый, но...
- Извините, - Гуров встал, - я хотел бы пойти именно к Григорьевой.
Бондарева хотела сказать, что здесь хозяйка она, но сдержалась и
промолчала. Гуров ждал. Высокий, худой и очень стройный, в изящном дорогом
костюме, глаза голубые, наивные, краснеет, как девица. Он, видимо, пришел
сюда по делу Не игрок, конечно, не игрок, думала Бондарева, разглядывая
Гурова снизу вверх. Однако Нине сейчас не до писателей.
Бондарева с Гуровым вышли из административного корпуса, Мария
Григорьевна указала на противоположную сторону ипподрома.
- Шестое тренотделение. Я позвоню.
- Благодарю, Мария Григорьевна. Извините за беспокойство. - Гуров
раскланялся, легко перепрыгнул через барьерчик и пошел полем.
"Ничего, сейчас Нина тебе работенку определит, хорош ты будешь в
отутюженном костюмчике да с манжетами", - не без злорадства подумала
Бондарева, глядя ему вслед. Она еще постояла немного, полюбовалась
лошадьми и вернулась в кабинет, чтобы позвонить Нине.
Гуров пересек поле. Длинные белого камня конюшни, у которых бегали
неизвестной породы собаки. Жарко, малолюдно и тихо, процокают подковы по
асфальту, выедет наездник на круг ипподрома - и не слышно его, лошадь
где-то фыркнет, звякнет ведро, и вновь тишина, даже не верится, что
находишься в центре огромного города.
После яркого солнца в конюшне темно, Гуров задержался у входа, ждал,
пока глаза привыкнут. Пахло лошадьми, но совсем не так резко, как он
ожидал. Гуров пошел по коридору, читая таблички: "Гиацинт", "Виринея",
"Кустанай". Красивые, немного загадочные имена. Гуров знал, что в пятом
стойле находится знаменитый дербист Гладиатор, у ног которого три дня
назад нашли тело Логинова. Лева не хотел подходить к этому стойлу,
успеется, да и на фотографии он все хорошо видел, сейчас там стоит
знаменитый жеребец, и все, трупа нет.
Гуров повел плечами, оглянулся. Никого. Виринея, тихо всхрапнув,
ткнулась лбом в прутья денника, потянулась к нему. Гуров погладил мягкую
теплую кожу.
- Известная попрошайка, - из соседнего денника вышел молодой парень,
хлопнул Виринею по морде. - Иди, иди, бегать научись сначала. Сахар потом.
Конюху было лет двадцать с небольшим, звали его Колей.
- Мария Григорьевна уже звонила, Нина Петровна сейчас на кругу,
тренирует Лотоса. - Все это он сообщил Гурову, вытирая белые веснушчатые
руки ветошью и глядя равнодушно в сторону, затем вернулся в стойло и,
опустившись на колени, начал бинтовать ноги вороной лошади по кличке
Роковая.
- Не брыкается? - после долгой паузы спросил Гуров и чуть было не
откусил себе язык. Ведь надо такой вопросик придумать. Парень-то считает,
что Логинов погиб от удара своей лошади.
- Привыкла, - односложно ответил Коля.
Гуров разозлился.
Тишина и уют, прохлада и приятные запахи, конюх Коля с веснушчатыми
полными руками. Кобыла с издевательской кличкой Роковая, а Логинова убил
якобы Гладиатор, на самом же деле убийцей может быть конюх Коля, такой
спокойный и флегматичный с виду.
Почему он так спокойно и беспечно сидит у самых копыт, если считает,
что Логинова пристукнул точно в такой ситуации?
Гуров изучил все анкетные данные как этого Коли, так и остальных
работников конюшни. Штат малюсенький, выбор невелик: мастер-наездник, она
же руководитель отделения, Григорьева, практически отпадает. И биография
ее безупречна, и не женское дело проламывать головы. Коля, как известно
Гурову, прошлой осенью демобилизовался, хочет стать наездником, второй
конюх - Рогозин Михаил Яковлевич, шестидесяти двух лет, работает здесь с
сорок шестого. Два молодых наездника, оба недавно из армии. Известно о них
крайне мало. Еще здесь бывает прикрепленный к отделению кузнец Петрушин.
Из этих и выбирай, Гуров. Если даже никто из них не убивал, все равно
хотя бы косвенное отношение к убийству иметь должен. Так ему вчера говорил
Константин Константинович. Анкетные данные всех работников тренотделения
Гуров выписал из протоколов допросов, подшитых в уголовном деле.
Результаты экспертизы им неизвестны, все, кроме убийцы, естественно,
считают, что произошел несчастный случай.
Тихо в конюшне, уютно, лошади шуршат в денниках, изредка всхрапывают
или трутся боком о перегородку. Идиллия. Человека убили, и все тихо,
спокойно. Мастер занят своим делом, конюх - своим, остальных вообще не
видно. Гуров прошел до конца конюшни, насчитал шестнадцать денников с
одной стороны, соответственно столько же - с другой.
Знаменитый рекордист и дербист Гладиатор от своих соседей внешне не
отличался - темно-гнедой, статный и выхоленный. Гуров взглянул на него
мельком, не стоило останавливаться рядом с местом убийства, ведь кто-то
может наблюдать за ним, "писателем", со стороны. Кто-то, имеющий отношение
к убийству, напряжен и нервен, он подозрителен, может элементарное
любопытство истолковать по-своему. Тогда легенда Гурова, конспирация и
весь план розыска полетят к черту. План? А в чем он, собственно, состоит?
Познакомиться с людьми, постараться понять их. Все было ясно и понятно в
кабинете Константина Константиновича. Здесь же с тобой и разговаривать-то
никто не хочет. Попробуй разберись.
В конце конюшни две расположенные друг против друга комнаты. В правой
отдыхают наездники. Гуров заглянул. Наездники отдыхали в полном смысле
слова, сладко спали, один даже храпел. На столе пакеты с молоком, мятая
газета, хлеб, колбаса. В комнате напротив пусто, резиденция начальства.
Григорьева Нина Петровна, двадцать восемь лет, незамужняя... Гуров вошел,
сел около круглого стола, покрытого красной плюшевой, кажется пыльной,
скатертью, огляделся. Говорят, вещи рассказывают о человеке правдивее, чем
он сам. Что же, начнем, слева направо, по часовой стрелке, как при обыске.
У стены, рядом с дверью, огромный деревянный сундук. Лет сундуку
столько, что его вполне можно назвать историческим. На сундуке стояли
вполне современные весы. В углу, по другой стене - комод. Не шкаф, не
сервант, а комод - дубовый, резной. Он брат, племянник, возможно, отец
сундука. Ну, еще вот стол, на который он, Гуров, облокотился. На нем
приемник, молодой сравнительно, сорока лет не будет. Вазочка с
очаровательной восковой розочкой, на лепестках пыль. Дорожка-половичок,
между комодом и шкафом половичок хорошо смотрится. Напротив двери окно,
при поверхностном осмотре - его не открывали и не мыли... в этом-то году
уж точно. Главное украшение комнаты - картина. Она висит на стене. На ней
изображен конь. Плоский, мертвый конь сундучно-комодного цвета.
Что же можно сказать о хозяйке такой комнаты? Конечно, Григорьева
здесь не живет, но ведь какое-то время проводит? Гуров сделал в блокноте
несколько пометок, услышал у входа в конюшню цокот подков, голоса, вышел
из комнаты. На фоне яркого проема распахнутых ворот были четко видны
лошадь, коляска и человеческие фигуры.
Лошадь, на которой приехала Григорьева, была вся в мыле. Наездница и
конюх быстро распрягли, Коля повел лошадь прогуливать, а Григорьева, даже
не взглянув на Гурова, сказала:
- Помогите мне.
Он понял, что надо откатить коляску, и тут же убедился, что она
совсем не такая изящная и легкая, какой выглядит со стороны. Григорьева
была невысокого роста, с чуть косолапой походкой, шлем закрывал волосы,
поднятые очки - лоб, лицо было грязное и злое. Гуров смущенно отвел глаза
и стал наблюдать, как конюх Коля подвел лошадь к расположенной неподалеку
площадке, в центре которой торчал столб с приделанными к нему параллельно
земле шестами. Сооружение напоминало детские карусели. Конюх пристегнул
лошадь к концу шеста, и она пошла по кругу, тряся головой, роняя хлопья
пены.
Наездница возилась со снаряжением и украдкой разглядывала гостя.
Чистенький, вылощенный, похож на эстрадного артиста. Лицо растерянное,
удивленное, а уж молод-то, двадцать два, двадцать три, не больше. Лева
действительно выглядел моложе своих лет и от этого еще больше стеснялся.
Нина оглядела свой покрытый пылью мужской костюм, который делал ее похожей
на водолаза.
- Эй! - умышленно грубо окликнула она Гурова. - Писать сюда пришли?
- Простите? - Гуров залюбовался лошадью, которую мыл конюх. Он вылил
на нее несколько ведер воды, теперь чистил, а она фыркала, раздувала
ноздри, блестела шелковыми боками, была нереально красива, будто
пожаловала сюда прямо из сказки.
- Неужели ее может кто-то обогнать? - забыв, что к нему обратились с
вопросом, пробормотал Гуров.
- Это Лотос. Ленька, - подчеркивая мужской пол, насмешливо сказала
Григорьева. - Ленька лодырь, еще не жеребец, а так себе. Кроме королевских
кровей и таланта, ничего нет.
- Чего ничего? Разве талант...
- На одном таланте далеко не уедешь, - Нина ударила хлыстом по сапогу
и рассмеялась. - Запомните и деньги на этого бездельника не ставьте.
Гуров задрал подбородок и высокомерно оглядел наездницу. Он мгновенно
забыл, что он инспектор уголовного розыска, "писатель", расследует
убийство, что ему нужны хорошие, доверительные отношения, что он
разговаривает с мастером-наездником, хозяйкой тренотделения, в котором ему
необходимо провести не один день. Он был уязвлен и ответил заносчиво и
глупо:
- Послушайте, как вас там, Нина Петровна, кажется?
Глядя на пылающие щеки юноши, Нина расхохоталась еще громче.
- Писатель! Знаю, знаю. У меня тут скульптор был, - давясь от смеха,
говорила она. - Эдакий мэтр, с трубкой. Не только лошадей, меня ваять
собирался. В соседней конюшне художник, к Василию фотокорреспондент
похаживал...
- У Прохорыча один журналист ден пять навоз убирал, - вставил
вышедший из конюшни молодой наездник.
В пылу гнева Гуров не заметил, что его окружили работники конюшни.
Проснулись и вышли на него посмотреть два молодых наездника, неизвестно
откуда появился старый конюх Рогозин. Все улыбались, смотрели на пришельца
с любопытством и насмешкой. Гуров пересилил себя, хотел тоже улыбнуться и
пошутить.
- Хватит! - Нина вновь ударила хлыстом по сапогу. - Михалыч, выводи
Риту.
Все занялись своим делом. Рогозин (видимо, его здесь звали Михалычем)
побежал выводить Роковую, вот почему Коля бинтовал ей ноги. Коля завел в
стойло Лотоса-Леньку. А он, вымытый и вычищенный, тут же упал на солому и
стал кататься, поджимая ноги, словно собака.
- Дурак, он и есть дурак, - ласково сказала Григорьева шедшему за ней
Гурову. - А вам работать надо, иначе ничего не узнаете.
- Не помешаю?
- Нам нужен любой человек, - сделав ударение на предпоследнем слове,
ответила Григорьева. Она остановилась, протянула руку. - Нина.
- Лев, - Гуров впервые назвал свое имя без запинки.
- Работайте, Лева, - она оглядела его костюм. - Мы начинаем в семь
утра.
- Буду стараться бывать почаще, - ответил Гуров и прижался к стойлу,
так как конюх выводил Роковую.
- Блокнотик положите, подержите лошадь, - сказала Нина, и он только
сейчас заметил, что все время держал в руке блокнот.
Гуров встал против морды лошади, принял от Нины узду. Рита смотрела
удивленно, мотнула головой.
- Осторожнее, кусается!
Гуров напрягся. Шутит или серьезно? Рита неторопливо тянулась мягкими
губами к правой руке, когда он протянул налево, Рита ткнулась мордой в
левую руку. Григорьева рассмеялась.
- Не дергайте, иначе Рита подаст назад. - И через несколько секунд
добавила: - Отпускайте.
Гуров опустил затекшие от напряжения руки, отскочил в сторону, Нина
выехала из конюшни и скрылась за поворотом.
Какими-то делами занимались наездники. Михалыч развешивал на крючках,
привинченных к наружной стороне стойл, мешочки с овсом, конюх Коля сидел
уже под другой лошадью и бинтовал ей ногу, значит, готовил к тренировке.
Григорьева уехала, и стало вновь тихо.
Однако именно здесь убили человека. С семнадцати до девятнадцати, как
утверждает эксперт. Убили и бросили под копыта жеребца, на котором
мастер-наездник Логинов за час до этого выиграл очередной заезд.
Гуров вздохнул и поплелся в комнату Нины Григорьевой. Что делать-то,
как убийцу искать? Как бы с людьми подружиться для начала?
Борис Алексеевич Логинов был убит в июньский воскресный день. В
шестнадцать часов он участвовал в заезде, выиграл его, вернулся на
конюшню. Гладиатора распрягли, выгуляли, вымыли и вычистили. Логинов в это
время находился в комнате начальника отделения. Комната была формально за
Ниной Григорьевой, фактически ее занимал Логинов. Став мастером-наездником
в конце сороковых годов, он получил конюшню и занял эту комнату. Как и
многие сегодняшние мастера, Нина была его ученицей. Когда после смерти
жены Логинов начал выпивать и, по выражению наездников, "засбоил и стал
сходить с круга", начальство отстранило его от руководства тренотделением.
Должность предложили Григорьевой. Она отказывалась, но Логинов ее
уговорил. "Ты умница и человек ученый, - объяснял он, - однако все равно
поначалу тяжело будет. Тут я рядом, подскажу чего, подмогу. Меня же,
старого, все одно снимут, так уж лучше я на привычном месте, рядом с тобой
буду". Нина согласилась, и они сначала формально, а затем и фактически
поменялись местами. Но комнату Нина ему оставила, заходила туда редко.
Итак, в то воскресенье конюхи, приняв от Логинова Гладиатора,
приводили его в норму, а старый наездник направился в свои апартаменты,
где, как всем было известно, у него имелась четвертинка и бутылка пива.
Через полчаса, когда Гришу, так звали на конюшне Гладиатора, заводили уже
в стойло, Логинов, улыбчивый, с блестящими глазами и подозрительно
оттопыривающимся карманом, появился в коридоре. Через десять минут, то
есть в семнадцать часов, начинался очень интересный заезд, конюхи хотели
его посмотреть и торопились, а надо было еще снять с жеребца бинты.
Логинов покровительственно усмехнулся, сказал, чтобы ребята топали на
круг, он, старый, сам посидит с Гришей и сам разбинтует ему ноги Конюхи
отлично знали, что Гладиатор любимец Логинова. Наездник вместе с Ниной
вытренировал жеребца и поднял его на высшую ступень лошадиной славы. В
руках Логинова жеребец выиграл в прошлом году дерби, а Нина привела его
первым на больших международных соревнованиях с новым всесоюзным рекордом.
В общем, конюхи знали, что наезднику побыть с Гришей одно удовольствие, и
заторопились на круг.
Заезды шли на редкость интересные, от конюшни Григорьевой больше
никто не участвовал, все чувствовали себя вольготно, смотрели соревнования
до конца. Григорьева тоже следила за состязаниями до последнего заезда, а
затем, то есть в девятнадцать часов, вернулись все на конюшню.
Логинов лежал в стойле Гладиатора, на виске старого мастера запеклась
кровь.
Начальник отдела уголовного розыска полковник Константин
Константинович Турилин встретился со следователем прокуратуры лишь через
двое суток после убийства - происшествие было зарегистрировано как
несчастный случай. Он ознакомился с протоколом осмотра, фотографиями,
заключением врача и эксперта научно-технического отдела; следов волочения
на обуви, одежде, теле и на полу конюшни обнаружено не было. Турилин
сделал естественный вывод, что Логинов либо был убит прямо в стойле, либо
принесен туда после убийства. Посоветовавшись со следователем, Турилин
решил факт убийства гласности не предавать, пусть преступник считает, что
инсценировка несчастного случая обманула следствие. Сотрудников
тренотделения допросили, выяснили, что в период с семнадцати до
девятнадцати часов все они следили за соревнованиями и находились в поле
зрения друг друга. Следователь вел допросы таким образом, словно он
пытался установить, не виновен ли кто в пьянстве Логинова, не было ли у
него собутыльника, напоминал о Постановлении по усилению борьбы против
пьянства. Нет, никто не уходил, все стояли недалеко друг от друга. Сначала
возникла версия, что Григорьева ушла с круга на несколько минут раньше
всех. Так заявил конюх Рогозин, которого допрашивали первым, но затем все
остальные и сама Григорьева это категорически отрицали. Рогозин же при
повторной беседе, сославшись на память, признал ошибку и взял свои
показания назад. Ни следователь, ни Турилин не верили, что подобное
убийство могла совершить женщина, да и врач категорически утверждал, что
удар был нанесен очень сильной рукой.
Итак, предстоял розыск убийцы. Турилин долго думал, кому из
сотрудников его поручить, и остановился в конце концов на кандидатуре
Гурова.
Когда три с лишним года назад Лев Иванович Гуров пришел в отдел,
Турилин встретил его крайне сдержанно. Папа - генерал, мама - врач, сам
мальчик, а иначе Леву тогда и назвать было нельзя, производил впечатление
существа инфантильного и избалованного. Во время получасовой беседы с
Турилиным он несколько раз краснел. Константин Константинович не считал,
что работа в розыске требует недюжинной физической силы и отчаянного
мужества, однако определенная специфика имеется. Льву Ивановичу Гурову, по
мнению полковника Турилина, работавшего в розыске с сорок седьмого,
профессия сыщика была противопоказана.
"Дурью мучается. На романтику потянуло, - сказал тогда Турилин
начальнику управления кадров. - Не возьму, простите, товарищ генерал, у
меня и без вашего Левы забот хватает". Генерал посмеялся вместе с
полковником, однако не согласился, объяснил, что парнишка окончил
университет с отличием, серьезно увлекается психологией, мама у него в
данной области классный специалист, в общем, Гурова настоятельно
рекомендуют, согласие начальника городского управления получено.
Льва Ивановича Гурова зачислили приказом, лейтенант, инспектор
Управления уголовного розыска начал свою деятельность в отделе по борьбе с
особо опасными преступлениями. Турилин отнесся к новому подчиненному
подчеркнуто беспристрастно, направил его в самую сильную группу, где было
у кого поучиться, мол, послужи, голубчик. Быстренько тебе надоест,
уволишься, устроит тебя папа портфельчик по ковровым коридорам таскать, не
волнуйся, все будет ладушки.
Группа, в которую пришел Лева Гуров, считалась в отделе лучшей.
Руководитель - пятидесятилетний подполковник Трофим Васильевич Ломакин -
единственный человек в группе, не имевший высшего образования. Семь лет он
заочно учился в высшей школе, закончил лишь три курса, однако специалистом
был классным, асом розыскного дела. Были в группе два брата-близнеца Коля
и Толя Птицыны. Майоры тридцати четырех лет, в розыске двенадцать, оба
закончили университет, и фамилия им скорее подошла бы Орловы, Соколовы, а
злые языки утверждали, что и Стервятниковы тоже. Когда в группе появился
Лева, братья, глазом не моргнув, свалили на новичка всю грязную работу.
Лева "не плакал", "пахал", молчал и в группе прижился. Турилин давно
собирался поручить Гурову самостоятельное дело. Соответствовал Гуров и еще
одному требованию - был абсолютно не похож на сотрудника милиции. Жена
Турилина как-то на торжественном вечере сказала: "Только не уверяй меня,
Костя, что тот вон голубоглазый высокий юноша с руками Клиберна тоже у
тебя работает". Турилин отшутился, что этот артист, конечно, не работает,
но высказывание жены запомнил.
Дело по убийству на ипподроме Турилин взял под личный контроль,
определив группе Ломакина три основные линии работы.
Первая. Месть из-за женщины, какая-либо ссора в личной жизни.
Вторая. Преступник воевал вместе с Логиновым. Что-то компрометирующее
о преступнике Логинов знал.
Третья. Преступление связано с деньгами, которые преступник получил
либо собирался получить на ипподроме.
Так Турилин с Гуровым и назвали версии: личная, военная и ипподром.
Опыт розыскной работы подсказывал, что реальнее всего третья версия, но
работа в розыске почти всегда основана на принципе: обнаружить искомое
можно, лишь отбросив все ненужное. Ведь сказал кто-то: статую создать
крайне просто, надо взять глыбу мрамора и отколоть все лишнее.
Версии личную и военную Турилин поручил отработать братьям Птицыным.
Они выслушали полковника с улыбкой, братья были сыщики из настоящих,
поэтому прекрасно понимали, что они убирают шлак, очищают подход Гурову,
так как вгрызаться в настоящую породу досталось именно ему. Братья
работали серьезно. Они на своем опыте прекрасно знали, сколько раз Леве
станет казаться, что он идет по ложному следу. Если все боковые версии
будут вымощены безукоризненно, он станет упорнее, увереннее, от его
уверенности зависит успех.
Турилин выслушал Левин отчет о первом дне, передал ему рапорты
Птицыных и спросил:
- Кто он такой, этот убийца? Расскажите мне о нем, Лева.
Гуров облокотился на стол, очень по-детски подпер ладонью щеку, так
малыши готовятся слушать вечернюю сказку, долго молчал, наконец, задумчиво
глядя куда-то вверх, проговорил:
- Зависит от мотивов, Константин Константинович. Грубо рассуждая,
последних может быть два. Месть, расплата за неудачу. Второе - захват
добычи. В первом случае убийство совершено с заранее обдуманным
намерением, заранее обдумана инсценировка несчастного случая. При втором
варианте убийство могло быть совершено спонтанно. Неудача. Вспышка.
Состояние аффекта. Удар. Осознание, испуг, инсценировка. Отсюда - две
разные модели человеческой психики.
- Я запрошу справку о результатах всех заездов за последний месяц и о
денежных выплатах. Вам же следует в кратчайший срок установить круг лиц на
соседних конюшнях, которые могли находиться на улице с пяти до семи вечера
и могли видеть проходившего человека. Следователь их допросит. Главное же.
Лева, вот в чем: нам с вами не разобраться в тонкостях бегов,
тотализаторных делах и за год. Вы должны найти на конюшне человека,
которому можно довериться. Вам нужна помощь профессионала. Он объяснит вам
психологию заездов того дня, вы сделаете соответствующий вывод и доложите
о нем мне. Что-то произошло, чего нам с вами не дано понять. Что? Найдите
человека, который вам ответит на этот вопрос, и вы очень продвинетесь.
На следующий день была пятница, в восемнадцать начинались бега, они
проводятся по воскресеньям, средам и пятницам. Лева подошел к ипподрому
около четырех кассы еще не открывались, однако у главного входа уже
собирались завсегдатаи, шелестели программками, обсуждали результаты
проходивших в среду и прошедшее воскресенье заездов. Позднее Гуров узнал,
что настоящие игроки судят не только по родословной лошади, наезднику и
последнему результату, но придают большое значение разминке.
Все это Лева узнал через несколько дней, сегодня же с удивлением
смотрел на людей, стремящихся попасть на трибуны за два часа до начала. У
многих из присутствующих на груди болтались полевые бинокли, а у иных даже
секундомеры. Лева не курил, однако сигареты и зажигалку всегда имел при
себе: угостить сигаретой или попросить спичку - простейший способ
знакомства. Так и сейчас, слоняясь между собравшейся у центральной
колоннады публикой и слушая русские, но почти непонятные слова и
выражения. Лева неторопливо достал пачку сигарет, зажигалку, медленно
вынув сигарету, стал ее разминать.
- Брось мне заправлять, все не так было, - говорили рядом. - В
середине дистанции повел Секрет, после посыла хлыстом плохо сбился,
закинулся и съехал.
- Веселая сегодня в хороших шансах считается.
- А я говорю, что второй подошла Пихта.
- Капитальный жеребец или нет? Ты мне скажи, скажи?
Никто никого не слушал, на вопросы не отвечали, каждый говорил свое.
На Левину сигарету не обращали внимания, он сунул ее назад в пачку. Слушая
разговоры знатоков, Лева убеждался, насколько прав Константин
Константинович, самому разобраться в бегах невозможно. Однако совет
Турилина открыться перед кем-нибудь в тренотделении Григорьевой Леве тоже
не нравился. Наставника следует искать здесь, среди завсегдатаев.
В стоявшей неподалеку группе мужчин кто-то громко сказал:
"Гладиатор". Лева, услышав знакомую кличку, подошел ближе.
- Не так проходил заезд, не так, - доказывал какой-то шикарно одетый
мужчина с огромным золотым перстнем на пухлой руке. - С первого номера
повела Веселая. При выходе из поворота ее перехватил Гастролер. Гладиатор
шел третьим, на втором повороте он выдвинулся и с поля вступил в борьбу с
Веселой. А по бровке ее захватывал Гастролер, и Веселая сбилась. Тут
Борис, - Гуров догадался, что рассказчик говорит о покойном наезднике
Логинове, - в сильном посыле удержал Гладиатора на полкорпуса впереди
Гастролера.
- Зачем мудрить-то было? - спросил неказистый мужчина и бесцеремонно
взял из пачки Гурова сигарету (Лева забыл, что все еще держит ее в руках).
- Нина на Гладиаторе как на противоположную прямую выходит, выезжает
вперед на два корпуса, так и привозит их за милую душу.
- Верно, что Логинова зарезали?
- Ну, трепачи. Сегодня хоронили, я сейчас с кладбища. Поддал Борис,
упал, виском об железяку...
- Говорят, его Гладиатор стукнул...
- Разве Гладиатор может ударить наездника, ты что, ошалел?
- Да спился Борис. Видал, как ипподром в него не верил? За Гладиатора
дают три целковых. Нина ехала бы, так за Гладиатора в одинаре рупь
тридцать давали бы. Борька ехал, против и играли, считали, проиграть
может.
- Кто-то крупно играл против Гладиатора. Сотенную поставил, верно
говорю?
- Сто? - мужчина с перстнем рассмеялся. - Больше, гораздо больше.
- Когда едет Гладиатор, я вообще не играю, - сказал маленький
мужичонка, все одобрительно закивали. - Он выиграет - копейку получишь,
против него играть - дураком надо быть.
- Вот-вот, а кто-то против него такие деньги зарядил. На что человек
рассчитывал?
Открылись кассы. Разговоры прервались на полуслове, и все устремились
на ипподром. Лева пошел в обход, к конюшням.
Обогнув ипподром, он оказался у служебного входа, ведущего
непосредственно к конюшням, достал свою бумажку из редакции, гадая,
возымеет ли она необходимое действие. На него никто не обратил внимания,
точно так же, как и на конюшне, где все было иначе, чем вчера. Ни тишины,
ни покоя, все чем-то заняты, если и отвечают на приветствия, то лишь
рассеянным кивком. Леве все-таки удалось переброситься несколькими фразами
с конюхами, он узнал: кормят лошадь за четыре часа до езды, за полтора
проминают, затем вытирают пену, перебинтовывают ноги. Лева записал все в
блокнот.
У конюшни прогуливались люди, обстановка свободная, внутрь может
войти кто угодно. Прогуливаются жены наездников и конюхов, проявляют
интерес к результатам заездов, знают лошадей по именам, иногда держат их
при мытье.
Приехала с разминки Нина, отдала лошадь, пересела в другую коляску и
вновь уехала. На Гурова она даже не взглянула.
Вокруг все - в непрерывном движении: распрягают, моют, поят,
прогуливают, выводят, вновь запрягают.
- Что же ты такой дурак? Когда ездить научишься? - слышался
укоризненный голос Нины. Гуров стоял в стороне, понимая, что она проиграла
и сейчас ей не до разговоров.
Снова все убежали на круг, Гуров один бродил по конюшне, старый
Рогозин вилами ворошил сено. Очки, сползающие на потной переносице, делали
его похожим скорее на бухгалтера, чем на конюха. Гурову стало стыдно своей
праздности и никчемности, он предложил конюху помощь.
- Не надо. Мне помогать не надо, - раздраженно ответил Рогозин, почти
крикнул, воткнул вилы и ушел в темноту конюшни. Леве казалось, что оттуда,
из темноты, стекла очков сердито поблескивали в его сторону. Рогозин
переживает смерть Логинова? Они были ровесниками. Присутствовал Рогозин
сегодня на похоронах или нет? И ему, Гурову, не мешало бы сходить. Шляпа.
Первое самостоятельное дело, надо работать, он же топчется здесь без
толку.
- Молодец. Только что ты на дорожке выделывал? - к конюшне подъехала
на взмыленной лошади Григорьева. - И чеку порвал зачем? И что это за
лошадь такая несуразная? Стой, говорю.
Коля уже выпрягал, излишне суетился, сиял веснушками. Нина пыталась
сохранять серьезность, однако улыбка светилась в глазах.
- Молодец, Нинок! - крикнул, направляясь в соседнюю конюшню тоже на
взмыленной лошади, наездник. Гуров услышал, как он говорил своему конюху:
- Как выиграла, как выиграла, стерва.
- Так ведь дочка Петра Степановича, - распрягая, отвечал конюх. -
Кровь одна. Династия.
А Нина, присев у ворот конюшни на какой-то ржавый каркас,
прихлебывала из пакета молоко в смотрела, как Коля и Рогозин запрягают
гнедую кобылу. Лошадь перебирала ногами, казалось, ей доставляют
удовольствие многочисленные ремни, железный мундштук она взяла охотно, при
этом все время косилась на Нину, отлично понимая, что эти двое сейчас
уйдут, а Нина сядет сзади, возьмет вожжи и хлыст.
- Нина Петровна, - уныло заговорил Коля, и Гуров понял, что конюх
сейчас начнет просить. - Нина Петровна, - повторял он еще протяжнее,
поглаживая лошадь и выглядывая из-за нее, как из засады.
- Да черт с тобой, делай, как желаешь, - Нина смяла пустой пакет,
вытерла ладонью лицо и взяла у Рогозина вожжи. - Балуешь парня, Михалыч.
Он же этого абсолютно, - произнесла она длинно, нараспев, - не стоит.
Только она отъехала, как Коля обратился к Рогозину:
- Классный мастер, скажи! Как Алмаза привела?
- Топай, топай. Связал Алмаза с Верочкой? - Рогозин взглянул в
сторону ипподрома. - Может приехать, вполне может, - пробормотал он и ушел
в глубь конюшни.
Коля через приятелей поставил деньги, хотя работникам конюшни играть
категорически запрещалось. Он поставил на дубль Алмаз-Виринея. На Алмазе
Григорьева выиграла, теперь Колин успех зависел от резвости Верочки и
мастерства наездницы. Конюх стряхнул с себя ковбойку, направился к крану и
только сейчас заметил Гурова. Смотрел на него долго, решая, слышал или
нет, коли слышал, то понял ли? Гуров спокойно выдержал взгляд конюха,
открыл блокнот и записал: "Конюх Коля играет".
- Пишешь? - Коля начал мыться, брызгаясь и фыркая, продолжал: - На
час раньше ухожу, а разговоров-то, будто Михалыч один Верочку не примет и
не умоет. Последняя от нас пошла, понял? Так ты зря тут стоишь.
- А бега еще не кончаются? - спросил Гуров.
- Шесть заездов осталось.
- Строгая у вас начальница, - поддерживая разговор, сказал Гуров. -
Наверно, при Логинове легче жилось?
Коля сосредоточенно мылся, Гуров решил уже, не дождавшись ответа,
идти на круг, когда конюх прополоскал рот и сказал:
- Я у него не работал, пришел, уже эта заправляла, - взглянув на
Гурова, он неожиданно рассмеялся и подмигнул. - А ведь кто-то ее... а?
Целует кто-то, говорю, а?
- Думаю, что это неинтересно, - ответил Лева. Ему не понравился такой
оборот разговора.
- Чего? Нинка не интересна? - Коля поперхнулся от возмущения. - Ты
чего понимаешь, писатель? - Со стороны поля донеслись частые удары гонга,
Коля плюнул Гурову под ноги и убежал внутрь конюшни.
Гуров пошел к трибунам. Он один пересекал широкое поле, казалось, все
зрители только на него и смотрят. Наконец поле кончилось, у калитки стояла
женщина с повязкой, Лева представил, как бы на его месте поступили
Птицыны, и вместо уже почти слетавших с языка: "Здравствуйте, извините,
пожалуйста", коротко обронил: "Пресса" - и прошел на трибуны. Они
напоминали трибуны стадиона, только публика здесь в основном не сидела, а
стояла, ходила, даже бегала. Под ногами - настил брошенных билетов
тотализатора. Совсем недавно все эти картонные квадратики были рублями.
Гуров выбрал одиноко стоявшего мужчину, который нетерпеливо поглядывал на
электрическое табло, и, протянув пачку сигарет, сказал:
- Простите, пожалуйста, у вас спички не найдется?
Мужчина взял сигарету, чиркнул зажигалкой, они закурили.
- Простите, я в первый раз...
- Молодец, и не ходи сюда, - перебил Гурова мужчина. - Дурачково
поле. Помнишь, Буратино золотые закапывал?
- Кот Базилио, лиса Алиса. Помню, - Лева рассмеялся.
- По кругу ездят коты и лисы, а мы здесь деньги закапываем и ждем.
- Я не играю, - сказал Гуров.
- Молодец, - ответил мужчина, не сводя глаз с электрического табло.
Наконец там появились цифры, мужчина выругался. - За Нину полтора
целковых, - он показал Леве несколько билетов. - Играл ее пятеркой.
- Теперь семь пятьдесят получите?
Мужчина вздохнул и отвернулся, воспользовавшись случаем, Лева
выбросил сигарету. Неожиданно мужчина схватил его за рукав.
- В первый раз здесь? Не играл никогда? - Лева кивнул, мужчина сунул
ему мятую, исчерканную карандашом программу. - Кто в следующем заезде
выиграет?
Лева растерянно перелистнул программку, догадался, что прошел
седьмой, значит, нужен восьмой заезд. Десять лошадей, указаны наездники,
какие-то цифры. Лева понимал, что мужчина верит в счастье новичка, и
выбрал кобылу с красивым именем Лесная Бабочка. Мужчина вздохнул и лишь
махнул на Леву рукой, затем долго рассматривал программку и свои записи,
сходил к кассам, сделал ставку и вернулся. Лева за это время съел пирожок
с неизвестной начинкой. Мужчину, как выяснилось, звали Сеня, о бегах знал
абсолютно все. Не глядя в программку, Сеня без запинки называл отца и мать
любого рысака, знал, из какого рысак тренотделения. Он с гордостью
сообщил, что посещает "дурачково поле" (иначе ипподром он не называл)
третий десяток лет.
На табло появились новые цифры: семь и три, напротив - двенадцать.
Сеня дал пояснения: Алмаз ехал под седьмым номером, Верочка под третьим,
выиграла комбинация семь - три, двенадцать - сумма выигрыша.
- Простите, я вам надоел, возможно, - Лева виновато улыбнулся. - Как
же могло получиться, что в прошлое воскресенье, мне здесь рассказали, за
Гладиатора в одинаре три рубля платили? Он же известный жеребец. Дербист и
рекордист. Почему на него не ставили?
- Смысла нет, - ответил Сеня. - Если все на одну лошадь ставят,
выигрывает лишь ипподром.
- Однако платили три за рубль, - рассуждал Лева. - Сколько же людей
против него играло?
- Ну, лишнего не заплатят, дорогой, - уверенно ответил Сеня. Услышав
частые звуки гонга, сзывающего лошадей на старт, он повернулся к Леве
спиной, смотрел, как лошади по двум бровкам друг за другом медленно
направились к старту, развернулись к стартовым столбам. Перед лошадьми
ехал "Москвич", сзади у него были развернуты как бы самолетные крылья,
которые удерживали лошадей в одной шеренге. "Москвич" разогнался, убрал
свои крылья, раздался гонг, лошади понеслись. Лева хотел еще поговорить с
новым приятелем, однако Сеню сейчас ничто не могло отвлечь от бега.
Лева взглянул на "великого лошадника" Сеню, решив вернуться к их
разговору несколько позже. Он чувствовал, что получил ценную информацию,
обрабатывать ее следует в спокойной обстановке.
Он шел под трибунами, вдоль ограды, решил подняться, взглянуть на
поле и бегущих лошадей сверху.
- Писатель! - крикнули из ложи, он повернулся и увидел конюха Колю. -
Иди к нам, писатель.
Коля, одетый франтом, с еще мокрыми от недавнего мытья волосами,
занимал с компанией целую ложу. Лева раскланялся, назвал себя, в ответ
услышал: Аня, Наташа. Какой-то мужчина, лет около сорока, сидел,
облокотившись на парапет, чуть привстав, он учтиво наклонил голову, имени
не назвал, но улыбнулся открыто, покосился на Колю, вновь улыбнулся,
словно извиняясь перед Левой за своего приятеля, который столь
бесцеремонно окликнул его, отодвинул стоявший рядом с ним пустой стул и
жестом пригласил "писателя". Только когда Лева сел, мужчина представился:
- Крошин Александр Александрович.
- Очень приятно, - ответил Лева и повернул свой стул так, чтобы не
сидеть к девушкам спиной.
Александр Александрович положил ему на плечо руку и вновь улыбнулся.
- Бросьте, Лев, здесь на такие мелочи не обращают внимания. - Имя
Гурова прозвучало у него очень естественно, Лева не уловил насмешки. -
Слышал, собираетесь писать. Статья, очерк или что-то более серьезное? -
глаза у Александра Александровича были лукавые и очень молодые. "Он не
намного меня старше, - подумал Лева, - только держится не в пример мне
очень уверенно и солидно.
- Журнал заказал очерк, - ответил он после небольшой паузы.
- Как здоровье Кирилла Петровича? - спросил Александр Александрович,
делая какую-то пометку в программке.
Лева очень скверно запоминал имена и фамилии Кто такой Кирилл
Петрович? Он, вероятно, работает в журнале, на бланке которого была
отпечатана бумажка, открывшая Леве ворота ипподрома. Не главный редактор,
с которым Лева познакомился, получая задание. Может быть, зам? Или
ответственный секретарь? Кто он, этот Кирилл Петрович? Как его здоровье?
Может, неделю назад у него был инфаркт или он попал в автомобильную
катастрофу? Или вопрос о здоровье Кирилла Петровича дежурная шутка в
редакции, так как он какой-нибудь чемпион?
Александр Александрович сложил программку, смотрел Леве в глаза и
ждал ответа.
- Спасибо, на здоровье он мне не жаловался, - ответил Гуров, считая,
что инфаркты и катастрофы - вещь довольно редкая, а на все остальные
случаи жизни ответ годился. Во избежание дальнейших осложнений Лева решил
перехватить инициативу. - Я второй раз на ипподроме, очень интересно и
совершенно непонятно.
- Я здесь почти каждый игровой день, - ответил Александр
Александрович. - Тоже разбираюсь слабо.
Кто-то из девушек хихикнул, Александр Александрович взглянул строго,
затем улыбнулся, не выдержал и рассмеялся. Хорошо он смеялся, мягко,
искренне.
- Меня считают асом, - пояснил он Леве, - только потому, что, играя
регулярно, я не оставляю здесь зарплату.
Начинался очередной заезд. Лошади приняли сразу, Лева увлеченно
следил за бегом. Вперед сразу вырвалась гнедая лошадь, наездник был в
красном камзоле и красной шапочке, он ярким пятном выделялся среди
зеленых, синих и белых соперников. На повороте разрыв увеличился, на
трибунах одобрительно шумели. Лева, заглянув в программку Александра
Александровича, спросил:
- Какой это номер?
- Второй, Ринг, - ответил Александр Александрович, - едет на нем
Виталий Тенин. Ринг отличный рысак, почти равный Гладиатору.
На последней прямой разрыв между лидером и ближайшими конкурентами
составлял метров тридцать, наездник ослабил вожжи и неторопливо
финишировал под дружные аплодисменты. Ринг нес славу достойно, бежал,
скромно опустив голову, как бы впечатывая стальные копыта в дорожку.
- Красавец, - сказал Лева, поворачиваясь к девушкам. - Верно,
девчата?
Как зовут девушек, Лева не помнил, но, взглянув, понял, что недавно
смеялась, конечно, брюнетка. Хрупкая, изящная, она быстро, как-то
по-мальчишески курила, ей, безусловно, хотелось говорить и двигаться,
однако она сидела молча, закинув ногу за ногу. Лева сидел на ступеньку
ниже и, повернувшись, почти ткнулся лицом в обтянутые ажурными чулками
колени. Девушка быстро оглядела свои ноги, насмешливо взглянула на Гурова,
как бы спрашивая: "Здорово, верно?"
Уши у Левы уже пылали, всегда начиналось с них. Конюх Коля о чем-то
шептался с двумя подошедшими ребятами. Вторая девушка была мягкая и
женственная, сидела, свободно откинувшись, полулежала, вытянув ноги. У нее
были каштановые длинные ухоженные волосы, девушка смотрела на Леву
неприятно равнодушно и цинично. Сдерживая зевок, девушка отвела взгляд и,
видимо, на какой-то знак Александра Александровича, ведь больше сзади
Гурова никого не было, капризно надула губы и, лениво выговаривая слова,
спросила:
- Простите, вы что-то сказали?
В некоторых случаях Лева умел быть злым и решительным. Он легко
поднялся, поклонился Александру Александровичу, который тоже встал,
пытаясь удержать Гурова.
- Благодарю, очень приятно было познакомиться, - сказал Лева, не
подчеркивая, однако и не скрывая насмешки. - Всего доброго, - поклонившись
девушкам, он вышел из ложи.
Он действовал импульсивно, не отдавая себе отчета, почему так резко
распрощался и ушел. Ему не понравилась атмосфера в компании.
Остался один заезд. Интересно, Григорьева еще на конюшне? Хорошо бы
ее застать. Гуров шел быстро, почти бежал, однако конюх Коля догнал его,
остановил и, задыхаясь, спросил:
- Ты чего? Обиделся, что ли?
- Я? - Гуров сделал шаг назад, оглядел Колю. Хорош. Джинсы, замшевая
курточка, фирменная рубашечка. Он взял растерявшегося конюха за лацкан,
взял грубо, а заговорил очень мягко. - Старайтесь быть вежливым, Коля.
Старайтесь, вежливость вам в жизни не повредит. - Лева вновь торопливо
зашагал к конюшне.
Коля трусил рядом, торопливо говорил:
- Извините, не хотел обидеть, думал, можно по-простому. Поймите, Лев,
простите, не знаю вашего отчества, у нас не разрешают ходить на трибуны.
Нина Петровна может меня выгнать.
Лева понял, что конюх не отстанет, хотел спросить: зачем же ты меня
окликнул? Я шел и не видел тебя. Лева не спросил, остановился, вздохнув,
медленно произнес:
- Идите, Коля. Идите, я даже в школе не ябедничал.
Коля отстал, Гуров прибавил шагу и вскоре оказался у конюшни.
Навстречу шли три женщины и Рогозин. Плотная, однако стройная молодая
женщина с русыми коротко стриженными волосами строго спросила у Гурова:
- Вы где были? - лишь по голосу Лева узнал Григорьеву. - Не
расслышали? Я спрашиваю, где вы были?
- На трибунах, - ответил Лева, совершенно не понимая, почему
отчитывается.
- Я вас прошу, - приказным тоном сказала Нина, повернулась к
спутникам. - Минуту, - и пошла назад к конюшне, не сомневаясь, что Гуров
идет следом. Он действительно шел. - Я вас прошу, - входя на конюшню,
повторила наездница. - Либо здесь, либо там.
- Меня интересуют не только лошади, но и люди, - Гуров остановился у
стойла Гладиатора, Нина прошла дальше одна, повернулась и громко
повторила:
- Либо здесь, либо там. Вы наверняка достаточно побывали на трибунах,
- она остановилась у висевшего на стене ящика, где в разных
отделениях-ячейках лежали подковы, персональные для каждой лошади.
Тоненькие точеные подковы, согнуть такую, пожалуй, сумеет любой мужчина.
Нина придирчиво оглядывала какую-то пару, Лева подошел и спросил:
- Простите, Нина, почему вы считаете для себя возможным разговаривать
со мной в подобном тоне?
Нина резко повернулась, тряхнула влажными волосами, нахмурилась.
Гуров смотрел сверху вниз, смотрел твердо, он знал, что, если сейчас
проиграет, его выставят с конюшни. Ведь ей легко и просто зайти в дирекцию
и попросить перевести писателя в другое тренотделение. Гуров чувствовал:
чаша весов колеблется, сейчас Нина ответит, ответ станет окончательным.
- Нехорошо, - добавил Лева, и его чаша перетянула.
"Нехорошо". Лева любил это слово, часто им пользовался. Простое,
мягкое, оно, никого не обижая, касалось чего-то сокровенного, возвращало в
детство. Лева часто наблюдал, как люди, не реагировавшие ни на какие
слова, услышав, что поступают нехорошо, вспыхивали, смущались, пытались
объяснить, что жизнь штука сложная, затем понимали, что прячутся за слова.
Нехорошо.
- Писатель. Психолог, - Нина наклонилась к подковам, вновь
выпрямилась, подняла голову. Она доставала Леве лишь до плеча. - Я вас
очень прошу: в тот день, когда вы работаете на конюшне, не ходите на
трибуны. Хорошо? Выберите для этого, пожалуйста, другой день.
- Постараюсь, - уклончиво ответил Гуров, заговорщицки глядя на руки
наездницы, которые перебирали подковы Лева вспомнил, как она держала
лошадь. Натянутые вожжи, натянутые вожжи - и так день за днем, день за
днем. Какая же сила должна развиться в руках у молодой женщины? Как ловко
она держит подкову, а ведь она лишь в передней части округлая, а концы у
подковы острые. Лева вспомнил строчки из заключения экспертизы: "Удар
нанесен острым металлическим предметом. Удар был очень сильным, и
маловероятно, что его могла нанести женщина".
- Смотря какая женщина, как вы считаете, Нина Петровна? - неожиданно
спросил Гуров.
- Вы о чем? - Нина все возилась с подковами, и Гуров незаметно взял
одну из подков, сунул в карман.
- Не понимаю, о чем вы? - Нина бросила подковы, отложив свои заботы,
смотрела на Леву, ждала ответа.
- Вы очень меняетесь, когда снимаете свою рабочую форму. - Лева был
уверен протяни он руку, тотчас получит полновесную затрещину. Он стоял не
двигаясь, как это делает каждый, входя в чужой сад, где к нему подбегает
здоровенная овчарка.
Нина немного оттаяла и с сарказмом спросила:
- Начнете ухаживать?
- Обязательно, как я могу устоять? - чистосердечно ответил Лева.
- Ну, ну! - Нина рассмеялась, направилась к выходу. - Я люблю розы,
только обязательно на длинном стебле, шашлыки и кататься на такси.
- Запомнил, - ответил Лева. - Вас подвезти?
- Спасибо, - ответила Нина, направляясь к ожидавшим ее подругам.
Гуров остался у конюшни, хотел было туда вернуться, но ему преградил
дорогу седой старик с ведрами в руках. Старика этого Гуров раньше никогда
не видел на конюшне.
Кирилл Петрович оказался фотокорреспондентом журнала. В прошлом году
он делал фоторепортаж с ипподрома. Стало ясно, откуда Александр
Александрович его знает. Лева составил список всех сотрудников журнала,
выучил имена, отчества и фамилии, как дети учат иностранные слова. Была
суббота, познакомиться с сотрудниками было невозможно. Заучив имена,
отчества, фамилии и должности сотрудников редакции, Лева спрятал список и
вытащил из сейфа справки, рапорта - в общем, все материалы, которые
раздобыли братья Птицыны, изучая личную жизнь покойного наездника Бориса
Алексеевича Логинова.
Некоторые полагают, что сотрудники уголовного розыска с удовольствием
работают без выходных. Это несколько не соответствует действительности. В
субботу и воскресенье люди идут на работу лишь в случае необходимости,
причем крайне неохотно.
Однако бега состоятся в воскресенье. Следует подготовиться, поэтому
Лева в субботу загорал в кабинете, а не на пляже.
Материал на Логинова не представлял ни малейшего оперативного
интереса. Воевал, два ордена, четыре медали, затем двадцать семь лет
работал на ипподроме. Тридцать восемь различных наград и семь выговоров,
последние три за появление на работе в нетрезвом виде.
Жил Логинов в маленькой двухкомнатной скромно обставленной квартире,
жильцами дома характеризовался как исключительно скромный, порядочный
человек. Бывало, у него занимали, реже он занимал деньги, суммы все
незначительные - десять, двадцать рублей. После смерти жены жил одиноко,
изредка сестра зайдет. Порой Логинов не приходил ночевать - болел ночной
конюх, и старый наездник дежурил за него.
Все материалы аккуратно подшиты и пронумерованы, сверху приложена
записка: "Левушка, ты на правильном пути. Ты кузнец нашего общего счастья,
честь, знамя, светоч группы. Долгих лет жизни и удачи. Твои верные
подданные братья Птичкины. P.S. Лева, это хорошо или нехорошо?"
Издеваются, черти. На песочке сейчас нежатся. Нет, скорее свою
любимую клубнику на даче собрали, сидят в качалках, выбирают из блюдечка
сначала какие похуже, самые сочные оставляют под конец. Хорошо.
"Кузнец и светоч" отложил бумаги, повертел в руке подкову, которую
взял вчера на конюшне.
Нина Григорьева, молодые наездники Василий Жуков и Петр Семин, конюхи
- Михаил Яковлевич Рогозин и губошлеп Коля. Один из них либо убийца, либо
пособник. С наездниками Лева еще не познакомился, сказать о них ничего не
мог. Коля робок и добродушен, убийцей, конечно, быть не может, а в
пособники умный преступник такого парня не возьмет. Нина и старый Рогозин.
Рогозин? Что он, Лева Гуров, знает о старом конюхе? Мало, до смешного
мало. С него и следует начать, изучить, понять, разобраться в его
психологии. Нет, начать следует с мотива преступления. Мотив даст
возможность определить психологическую модель личности преступника. А это
чуть ли не больше, чем словесный портрет. Тогда ненужное отпадет,
останется один, максимум два человека.
Итак, мотив.
Убийство с целью обогащения, видимо, отпадает, так как ни денег, ни
иных ценностей у Логинова не было. Убивать из мести? За что? Женщина?
Несерьезно. Логинов обманул убийцу, нанес ему ущерб? Возможно.
Лева составил список подозреваемых, отнес в картотеку, вернулся в
кабинет и задумался о Нине Григорьевой. Двадцать восемь лет, наверное,
замужем была. Почему была? Нет, сейчас точно незамужняя, чувствуется в ней
свобода и независимость. Жены, они все с сумками, пакетами, вечно домой
торопятся, озабоченные.
За что Нина могла мстить Логинову? Мотив? В своих рассуждениях Лева,
описав окружность, вернулся к отправной точке, взял подкову, покрутил,
приложил к виску, она оказалась холодной. В понедельник Лева отнесет
подкову экспертам. Категорического заключения: мол, таким и только таким
предметом нанесли смертельный удар, конечно, он не получит. А вот в
следующей формулировке Лева не сомневался: "Рассмотрев... сравнив...
тщательно исследовав... удар мог быть нанесен острым концом конской
подковы".
Лева положил подкову на стол, все свои рассуждения расставил по
местам.
Удобное место конюшня, ситуация предельно подходящая. Время убийства?
Идут интереснейшие заезды, все свободные от работы наездники и конюхи
находятся в трехстах метрах, на кругу. Вновь Лева представил: длинные
белые здания конюшен, ленивые собаки, пропасть собак. У тренотделения.
Григорьевой никого, но от соседних конюшен участвовало в последних
заездах, если верить воскресной программе, восемь лошадей. Значит,
шестнадцать раз пробежали конюхи и шестнадцать раз проехали наездники.
Графика никакого составлять не стоит, непрерывное движение прямо мимо
ворот, через которые надо войти, а затем и выйти. Страшно, очень страшно,
как же он рискнул? Неужели нет лучшего времени, чем с семнадцати до
девятнадцати? Уйма. Такого времени уйма. Любой день, когда нет
соревнований. Сколько он, Лева, бродил по конюшне, и никто не обращал на
него внимания.
Рассуждая о времени преступления, Лева натолкнулся на вопрос, который
у любого здравомыслящего сыщика должен возникнуть едва ли не первым:
Почему Логинова убили в праздничный шумный день чуть ли не на глазах у
изумленной публики, а не тихой ночью, когда наездник дежурил вместо
заболевшего конюха? Та же конюшня, тот же рысак, та же инсценировка. Все
то же. Только тихо, спокойно, безопасно. Труп находят окоченевшим, работа
эксперта затруднена. Умный, хладнокровный убийца, все его действия
доказывают это, не станет без нужды рисковать. Так почему же не позже и не
раньше, а именно в самое опасное время?
Гурова лихорадило, как он ни уговаривал себя не торопиться, мысли
суматошно подталкивали друг друга.
Другого времени у убийцы не было. Почему? Ответ напрашивался сам. До
воскресного дня отсутствовал мотив. Что же сделал Логинов в воскресенье
днем?
Лева раскрыл дело и перечитал все протоколы допросов. Дотошный
следователь прокуратуры максимально точно установил, где и когда находился
Логинов в воскресенье.
Что же произошло в десятом заезде, который, как и полагалось,
Гладиатор выиграл? Лева вспомнил Сеню, который вчера объяснял ему законы
игры и правила оплаты выигрышей. За фаворита Гладиатора неожиданно платили
непомерно высокую цену. Объяснение только одно: кто-то очень крупно играл
против фаворита. Если бы Логинов на Гладиаторе проиграл, то кто-то загреб
бы кучу денег. Может быть, Логинов обещал проиграть, а затем передумал и
выиграл? Кто-то разорился в прошедшее воскресенье, этот кто-то и убил
Логинова. Убийца мстил не только за обман, за потерянные деньги, он убил,
чтобы Логинов молчал о предложенной сделке. Если бы убийца мстил лишь за
проигрыш, он бы выжидал, пришел бы ночью! Убийца, увидев результат заезда
и оценив ситуацию, сразу явился на конюшню. Старый наездник ехал честно,
он мог разоблачить махинацию, почти наверняка так бы и поступил.
Лева попробовал нарисовать портрет убийцы. Хорошая реакция. Мгновенно
сориентировался и принял решение, инсценировка, почти импровизация, так
как на тщательное продумывание нет времени. В конфликтной ситуации спокоен
и решителен. Физически силен.
Сразу отпадают все, кроме Нины Григорьевой. Конюх Коля, Рогозин,
мальчики-наездники не подходили ни по одной статье. Ну разоблачил бы
Логинов. Увольнение. Все. Откуда у них деньги для подобной операции? Лева
попробовал вернуться к изначальной позиции, затем вновь пройти по всей
цепи рассуждений и выводов. Видимо, одна из основных посылок была ложной.
Лева откинулся на спинку стула, решил отвлечься и отдохнуть. Он никогда не
предполагал, что от работы за столом можно так уставать.
Лева взглянул на свое логическое построение со стороны. Ошибка
возможна только в основании, в посылке, в предположении, что убийца
работает на конюшне. Кто, кроме работников тренотделения, мог знать, что
Логинов находится в конюшне один? Никто. Утверждение, что все они стояли
на кругу, наблюдая за заездами, липа. В первых показаниях Рогозин говорил,
что Григорьева ушла с круга на полчаса раньше. Завтра надо попробовать
проверить их алиби. Выяснить, где действительно находился каждый из них во
время убийства. В понедельник, решил Лева, он доложит все свои соображения
Константину Константиновичу.
Турилин устных докладов, тем более пространных рассуждений, не любил.
Лева переставил с тумбочки на свой стол машинку, снял с нее чехол, заложил
два экземпляра и уже начал печатать, когда раздался телефонный звонок.
"Мама", - решил Гуров и снял трубку.
- Гуров, - автоматически - сказал он.
- Лева, спуститесь в картотеку, ваши справки готовы.
Лева мигом скатился на третий этаж, схватил со стола голубенькие
листочки, перевернул. На обратной стороне одинаковые фиолетовые штампики:
"Не значится", "Не проходит". Значит, никто из работников конюшни никогда
органами милиции не задерживался.
Лева благодарно улыбнулся дежурной, которая говорила по телефону и
лишь кивнула в ответ.
Он снова сел за машинку, и снова зазвонил телефон. "Теперь уж точно
мама, больше некому, интересуется, когда приду обедать".
- Гуров, - привычку называть свою фамилию по телефону он перенял у
Трофима Ломакина. Коротко и ясно, слушает вас Гуров, и все тут.
- Здравствуйте, - услышал он незнакомый женский голос.
- Здравствуйте, - ответил он, пытаясь вспомнить голос и понять, кто
говорит.
- Не узнавать своих знакомых невежливо, - девушка рассмеялась.
- Простите, мы с вами незнакомы, - уверенно ответил Лева. Голоса - не
имена, на голоса память у него отличная.
- У вас плохая память, Лева. Ах вы, голубоглазый донжуан.
- Извините, вы ошиблись. Меня зовут Николай, глаза же у меня -
темно-карие.
- Простите, - девушка рассмеялась и повесила трубку.
Лева аккуратно положил трубку на стол, доносившиеся из нее частые
гудки звучали как сигнал бедствия.
Номер служебного телефона знали дома да три приятеля. Даже если бы
они и решили его разыграть, то такую глупость о донжуанстве никто говорить
не стал бы.
Он позвонил по другому телефону дежурному по управлению.
- Еще раз здравствуйте, Юрий Федорович, Гуров говорит. Номером моего
телефона у вас не интересовались?
- Пять минут назад, Левушка. Однако не твоим. Позвонил какой-то
мужчина, спросил, есть ли кто на месте из отдела Турилина.
- Вы назвали мое имя-отчество? - стараясь говорить сдержанно, спросил
Лева.
- Нет, Лева, не назвал. Дал номер, сказал, что старший лейтенант
Гуров. Ты ведь теперь у нас старший? А по какому поводу пожар?
- Позже, Юрий Федорович. А сейчас не сочтите за труд, выясните,
пожалуйста, с каким номером соединен мой аппарат: восемь-девять-шестьдесят
четыре.
- Слушаюсь, Левушка. Не клади трубку.
Теперь перед Гуровым лежали две телефонные трубки, одна тревожно
гудела, другая молчала.
Если звонили из автомата, значит, Левины предположения верны, звонили
по поручению преступника. Пока Лева сидел тут, выстраивал свои
предположения, подгонял кирпичики, убийца...
- Лева? Алло! - Гуров взял трубку. - Должен тебя огорчить, звонили из
автомата.
- Спасибо, Юрий Федорович, извините за беспокойство.
- Брось ты свои "извините", "пожалуйста". Что-нибудь не так? -
встревожился дежурный. - Понимаешь, спросили не тебя, а отдел Турилина, я
уже знал, что ты на месте.
- Хорошо, хорошо. Спасибо, Юрий Федорович. - Гуров положил обе трубки
на место.
Убийца забеспокоился. Появление на конюшне молодого писателя
взволновало его. Видел преступник Леву лично или узнал о его визитах через
кого-то? Знает, какой отдел занимается розыском убийцы, знает фамилию
начальника.
Лева взял полученные в картотеке бланки с результатами проверки. "Не
значится". "Не проходит". "На учете не состоит". Никто из тренотделения не
подходит. Нина тоже, даже теоретически, не подходит. Вот здорово, Лева
облегченно вздохнул и рассмеялся. Будем дарить цветы, угощать шашлыками,
ездить на такси. Опять у отца занимать? Только расплатился, вновь долги.
Отец Левы - генерал-лейтенант, мама - доктор наук, семья жила очень
обеспеченно. Его восемьдесят рублей, которые он отдавал домой ежемесячно,
как говорится, в семейном бюджете погоды не делали. Когда он учился,
стипендию ему позволяли оставлять на карманные расходы, начал работать -
будьте любезны, мужик обязан деньги в дом приносить. Все считали такой
порядок правильным. Нужно тебе? Возьми. Заработаешь, положишь на место.
Дисциплина. Отец, вечно всем одалживающий, забывал, кто ему сколько
должен, но копеечные долги сына он помнил отлично. Теоретически Лева с
отцом соглашался, практически денег вечно не хватало.
Лева уложил бланки проверок в дело. Турилин говорил, что необходимо
открыться кому-то из профессионалов конного дела, получать
квалифицированные консультации. Он уже представлял, как вместе с Ниной
ведет расследование, находит и изобличает убийцу. Лева повеселел, однако
ненадолго, мысли вновь вернулись к телефонному звонку. Какую
дополнительную информацию получил преступник? Фамилия - Гуров. В письме
редакции Лева проходит как Шатров. Голос. Если убийца с Левой
разговаривал, то мог узнать голос. Каким образом? Звонили из автомата,
значит, параллельный телефон исключается. Девушка во время разговора
передавала трубку? Нет, она говорила без пауз, а если слушать одну трубку
вдвоем, не очень-то разберешь голос.
Что нового узнал он, Лева Гуров? Убийца видел его либо узнал о нем -
следовательно, очень близок к конюшне. Данный факт и ранее сомнений не
вызывал. Преступник подозрителен и обеспокоен. Мало. Он опытен, знает
структуру аппарата управления, фамилию начальника. Кое-что. Он умен, раз
сумел просчитать вариант: сотрудник, занимающийся розыскам убийцы, должен
в субботу, перед воскресным днем, когда вновь состоятся заезды, находиться
в кабинете, просматривать материалы, которые выносить из стен управления
не разрешается. Умен - также не ново. А вот способность к логическому
мышлению - уже характеристика. Такой склад ума значительно чаще
встречается у мужчин, чем у женщин. Все это хорошо, плохо другое. Потерпев
неудачу в Управлении внутренних дел, преступник, проверяя писателя,
займется редакцией журнала. Писатель Л.И.Шатров не штатный сотрудник
журнала, он лишь собирает материал для повести, одни его знают, другие -
нет.
Семья Гуровых жила в большой четырехкомнатной квартире в самом центре
города. Папа, мама, Лева и Клава, которая не считалась, а была на самом
деле членом, если не главой семьи. Клава была значительно старше и
генерал-лейтенанта и доктора наук, а Левчика Клава вырастила, так как
Александра (Левина мать) после войны все училась и на воспитание сына
времени не оставалось. Сколько Клаве лет, кажется, никто не знал. Лева
утверждал, что у нее и паспорта нет и никогда не было. Звали эту маленькую
сухонькую женщину Клавой совсем не панибратски, а в таком тоне, как
говорят: мать или - хозяйка. Клава и была в доме хозяйкой, полновластной и
довольно грозной. Все, не исключая отца, Клаву побаивались. Только в одном
вопросе ее власть была сильно ограничена - в воспитании Левы. Воспитанием
сына занимался сам генерал. Отец не собирался делать из него военного, был
довольно сух, но внимателен и справедлив. Все его требования сводились к
одному: будь человеком и мужчиной. Отметки и замечания в дневнике отца не
волновали. Спросит лишь, за что, пожмет плечами, мол, тебе жить, думай
сам. Держи слово, не будь трусом, не лги, не подводи друга, в общем, все
то же: будь человеком и мужчиной. Приспосабливаясь к требованиям отца.
Лева усвоил два основных понятия: хорошо и плохо. Так они и остались с
Левой, простые и всеобъемлющие слова-символы. Отец не признавал полутонов,
утверждая: все рассуждения о сложностях человеческой природы, которая
якобы не может делиться на элементарные половинки, не что иное, как
попытка плохое выдать за хорошее. От подобных рассуждений мама Левы
хваталась за голову и говорила: "Ваня, Ваня, какой же ты дикий,
невежественный человек". Мама Левы, отец звал ее Сашей, а Клава -
Александрой, была по профессии психиатром. Занимаясь исследованием
человеческой психики, познавая сложность ее организации и
противоречивость, она любила человека очень категоричного, не признающего
ничего, кроме черного и белого.
Когда Лева был маленький, категоричность отца ему нравилась своей
простотой и доступностью. Затем в какой-то период она его страшно
раздражала.
Когда Лева учился в старших классах, мама начала подсовывать ему
различные книжки по психологии. Книжки он с интересом или без оного
прочитал, после чего поступил не в медицинский, а на юридический
факультет. Мама расстроилась, а отец - нет. "Жизнь Левку определит,
поставит на нужное место, - считал он. - Если нет, то грош ему цена, а нам
с тобой, Саша, - три копейки".
Еще в университете Лева понял, насколько его родители самобытные
люди. Осознав это, Лева долго взвешивал: хорошо это для него, Левы, или
плохо? Существовали свои "за" и "против". "За" понятны, самым существенным
"против" являлось стремление Левы к самостоятельности. Как-то сложилось,
что вокруг него все время вращались сыновья и дочери, которые хвастались
не собственными успехами, а положением отца или матери. Лева же хотел
стать Львом Гуровым. Ведь никто не интересуется, кто папа у Льва Яшина?
Чтобы стать Львом Гуровым, необходимо стать личностью. Вот и решай: хорошо
это или плохо, когда рядом папа - генерал-лейтенант, а мама - доктор наук
и к ней чуть не со всей страны приезжают советоваться. Как ни крути, а ты
всего лишь их сын, иначе к тебе никто и не относится.
Когда Лева пошел работать в милицию, мама сказала: "Ужас. Я иногда,
как следователи выражаются, с их "клиентами" сталкиваюсь. Почти
стопроцентная патология". Папа же, пожав плечами, сказал: "Не артиллерия,
однако работенка мужская". Клава посмотрела на папу, затем на маму и
сказала: "Довоспитывались? В приличном доме милиционер будет жить".
В доме существовал установленный отцом обычай - делиться радостями и
держать при себе неприятности. Попавшего в переплет деликатно опекали и
никогда не расспрашивали. Каждый гордился своей сдержанностью, считал себя
чуть ли не йогом, в крайнем случае - индейцем-команчем, по лицу которого
невозможно определить, что именно он в данный момент чувствует.
Едва глянув на пришедшего с работы, Клава безошибочно ставила
диагноз. Если следовало ворчание на остывшие котлеты, значит, все в
порядке. Если Клава ставила еду молча, значит, так себе. Когда же она
начинала суетиться и на столе появлялись неизвестно откуда извлеченные
любимые человеком блюда, значит, плохо, "дело наперекосяк".
Логинова убили в воскресенье. Розыскное дело Лева завел во вторник, а
в среду вечером Клава подала ему на ужин бутерброды с черной икрой. Лева
очень любил черную икру. Клава ходила по квартире на цыпочках, шипела на
Ивана и Александру, словно кобра. В четверг она их предупредила, что
"милиционер" в пятницу, конечно, на дачу не поедет.
"Неожиданно", "так уж получилось", у отца накопились дела в городе, у
мамы организовался "непредвиденный" консилиум. Клава заявила, что у нее
давление, клубнику пусть черти собирают. Таким образом, на субботу и
воскресенье вся семья осталась в городской квартире. В будни все ели в
разное время и, конечно, на кухне, в выходной обедали обязательно в
столовой, причем стол без всякой нужды раздвигался, будто их было не
четверо, а двенадцать, покрывался белоснежной скатертью, доставался
парадный сервиз, хрусталь. Лева называл такие обеды - парад-алле.
Когда Лева вернулся с работы, стол уже сверкал хрусталем, мама
поставила в центре вазу с цветами, затем, решив, что цветы будут мешать,
перенесла вазу на сервант.
- Добрый день! - крикнул Лева, направляясь в ванную и снимая на ходу
пиджак. Умывшись, приведя себя в порядок перед зеркалом, Лева остался
доволен, полагая, что выглядит нормально. Молодости свойственно ошибаться,
за последние три дня Лева осунулся, под лихорадочно блестевшими глазами
появились темные круги.
Мама вновь переставила цветы, постучала в кабинет мужа.
- Ваня, кончай работать. Обед!
Генерал-лейтенант захлопнул "Три мушкетера", которые читал последний
час, сунул книгу на полку и, потирая руки, вышел в столовую.
- Ну, Клава, берегись! - заявил он воинственно.
Лева вошел в столовую из других дверей. Сегодня все было особенно
торжественно, мама надела вечернее платье, выглядела в нем моложаво, отец
- в строгом костюме, удивительное дело, на отце любая вещь сидела
безукоризненно, приобретая сразу дорогой вид.
Родители, стоя у серванта, что-то озабоченно обсуждали, их серьезные
лица не вязались с праздничной одеждой, цветами, парадно накрытым столом.
У отца с матерью какие-то неприятности, подумал Лева, задерживаясь в
дверях. Он представил себе, что произошло какое-то несчастье у мамы в
институте, и следователь прокуратуры возбудил уголовное дело. Инспектор
уголовного розыска икс начал работать и недрогнувшей рукой вписал мамино
имя в круг подозреваемых, так как она в такое-то время отсутствовала, в
показаниях разночтения. А.М.Гурова человек, безусловно, сильный, властный
и решительный. Психиатр А.М.Гурова проводила специальные экспертизы,
неоднократно имела дело с различными преступниками, накопила определенный
опыт. Мотив? Нужно обнаружить мотив. Что могло толкнуть Гурову на
убийство?
- Ну-ка, Левчик, пропусти старуху.
Он не заметил, как из кухни с подносом вышла Клава, а он загораживает
ей проход. "Левчик? Дела! Дома какие-то неприятности", - как и подобает
инспектору уголовного розыска, Лева обладал незаурядной проницательностью.
Он мгновенно принял решение развлечь родителей.
- Отец, ты умный и многоопытный, так ответь мне, пожалуйста, почему
мы профессиональную преступность ликвидировали, а профессиональные
преступники у нас остались? - спросил Лева, когда все садились за стол.
- Преступность - явление социальное, наше общество данную социальную
проблему разрешило, - ответил отец, - преступник же, как личность, предмет
исследования психолога. Вопрос к Саше, она у нас специалист.
- Личность не в Сахаре рождается и формируется. Люди, определенная
среда выпестовывают личность, - Лева взял у мамы тарелку, стал накладывать
закуску. - Саша, тебе золотую рыбку положить?
- Спасибо. - Последний год Лева порой называл маму по имени, ей это
нравилось. - Кого конкретно ты называешь профессиональным преступником?
Человека, который, кроме преступлений, ничем не занимается?
- Узко мыслишь, Саша, - ответил несколько покровительственно
инспектор. - В наших условиях ему приходится работать, хотя работа у
такого человека лишь ширма, профессия же у него - совершение преступлений.
Отец решил подогреть разговор несколько с другой стороны, взяв со
стола графин с водкой, спросил:
- Ты больше не работаешь сегодня?
- Налей, отец. Коньяк в доме есть?
- Коньяк? - отец поставил графин, пожал плечами. - Давай выпьем
коньяку.
Клава сегодня уже не командовала и сидела за столом тихо, словно
мышь. Она поднялась и поставила на стол коньяк.
- Мне завтра на работу к семи утра, я лягу пораньше. - Лева протянул
отцу большую рюмку. - Надо пить коньяк, отец, сейчас это модно. Твой сын
обязан шагать в ногу со временем.
Утро было свежее, даже прохладное. Лева рассчитывал провести целый
день на солнце, поэтому надел дакроновый костюм, сшитый словно из
блестящей папиросной бумаги. Зябко передернул плечами. На стоянке
безнадежно выстроились такси. Лева, чувствовавший себя крезом, решительно
направился к головной машине.
Вчера вечером мама, заговорщицки подмигнув, принесла конверт и
положила перед каждым по сто рублей. Она получила какую-то
сверхнеожиданную премию, "деньги свалились с неба", и решила разделить их
поровну. Отец сказал, что купит себе наимоднейший спиннинг, Клава заявила,
что наймет садовника, который станет выхаживать "чертову клубнику", мама
решила разориться на французские духи, Лева же чистосердечно сказал:
истрачу на вино и женщин.
Все рассмеялись и не поверили, между прочим, зря не поверили, так как
Лева говорил абсолютно искренне. Когда же около девяти он ушел спать,
Клава и отец вернули маме деньги, она присовокупила к ним свою долю,
"премия" вернулась в домашнюю кассу.
У конюшен, как обычно, бродили добродушные собаки, доносился стук
копыт, катились коляски, перекликались наездники. Свернув в узелок
нехитрое свое хозяйство, ушел ночной сторож. Рогозин Леве лишь кивнул, а
вот подошедшая почти одновременно с ним Нина поздоровалась громко и
весело:
- Привет писателям! Какое утро! Ночь дождило, сейчас подсохнет,
дорожка будет легкая. - Она улыбнулась Леве открыто и дружелюбно, глаза у
нее были карие, с яркими желтыми блестками.
- Легкая? - пожимая ее сильную руку, удивился Лева.
- Запишите. Есть у нас такое выражение: легкая дорожка.
Нина вбежала в конюшню, достала из сумки пачку сахара, пошла от
денника к деннику, ласково разговаривая с лошадьми, угощала их.
Двигалась Нина легко и свободно, ступая на носки, отчего казалась
выше, стройнее, чистые линии сильных рук и ног делали ее похожей на
породистых скакунов. Сквозь легкое платьице просвечивали тонкие полоски
белья. Лева хотел отвернуться и не мог, смотрел и смотрел.
Лошади благодарно кивали, аппетитно хрупали сахаром.
- Умницы вы мои, дурашки любимые. Да, да, сейчас работать начнем. -
Нина смеялась. - Понимаете, писатель, они конюхов любят, а наездников не
очень. Конюх чистит, моет, кормит и холит, а наездник гоняет, работать
заставляет.
- Понятно, - севшим от волнения голосом ответил Лева, подошел ближе,
протянул руку, хотел погладить наездницу по обнаженному плечу. К его
счастью, она не заметила, перешла к следующему деннику.
- Видали дурака? Я его, бездельника, вчера настегала, вот он морду и
воротит, Нина вновь рассмеялась, похлопала жеребца по крупу. - Не хочешь,
глупый, не надо. Ты сегодня, между прочим, выходной.
Жеребец понял ее, повернулся, взял с протянутой ладони сахар, затем,
решив выдержать характер, обошел в дальний угол.
- Видали? Весь в отца. - Нина взглянула на часы, заторопилась,
крикнула: - Василий, Петр! На разминку! Михалыч! Где Колька? Нет, уволю,
уволю, уволю вас всех! - она убежала в свою комнату переодеваться.
В коридор вошли молодые наездники. Лева и не подозревал, что они уже
на конюшне. Рогозин выкатил коляску. Лева уже знал: тренируются в одной
коляске, на соревнованиях же едут в другой, более легкой и изящной. Он
переложил удостоверение в брюки, повесил пиджак в комнате наездников,
засучил рукава и, не спрашивая, что именно делать, начал вместе со всеми
выводить, держать, даже затянул два каких-то ремня, в которые ткнул
заскорузлым пальцем Рогозин.
Нина и наездники уехали. Лева достал сигареты и зажигалку, конюх
пробормотал, мол, трава, однако закурил.
- Нравится стерва-то наша? Вижу, нравится, - Рогозин сильно
затянулся, прищурившись, глянул на Леву. - Молодой. К девкам тебя как
магнитом тянет.
- А вы, Михаил Яковлевич, в молодости девчат гнали от себя?
Рогозин хмыкнул, вновь оглядел Леву снизу вверх, туфли осмотрел,
затем брюки, рубашку, уперся в глаза. Леве хотелось повернуться на
каблуках, разглядываешь, так уж валяй со всех сторон. Когда же он
встретился с Рогозиным взглядом, у Левы охота шутить пропала, инспектор
уголовного розыска почувствовал - сейчас конюх скажет важное, самое
главное. Лева напрягся, пытался взглядом подтолкнуть Рогозина, говори,
дорогой, говори.
Старый конюх в две затяжки прикончил сигарету, погасил о каблук и,
сунув окурок в карман, пошел по каким-то делам, словно не стоял рядом
человек, с которым он сейчас разговаривал. Ни полслова не обронил Рогозин,
думал же явно об убитом, хотел что-то сказать, раздумал. Все прошедшие дни
Лева удивлялся: никто не вспоминал погибшего наездника, ни разу не назвал
его имени, даже косвенно не упоминали о нем. Ведь он ходил здесь, ел с
ними и разговаривал, смеялся и ссорился. Вечер воскресенья и понедельник
они все провели в прокуратуре, во вторник Лева уже был здесь. Допрос у
следователя для любого человека потрясение, возникает естественное желание
поделиться, спросить, о чем спрашивали приятеля, что он ответил. Обычно
коллектив, где произошло несчастье либо преступление, несколько дней почти
не работает, все говорят и говорят, повторяя одно и то же, сочиняя и
придумывая новые подробности. Естественно, часто говорят о покойном,
вспоминают, какой душевный он был человек, даже если ругались с ним целыми
днями. Здесь же царила деловая, будничная атмосфера. Логинова здесь как
будто никогда не существовало. А ведь он здесь жил несколько десятков лет
- в последней комнате с левой стороны, где каждая вещь принадлежит ему.
Вот почему Лева не мог угадать характер и привычки Григорьевой по
обстановке: каждый предмет там принадлежал покойному.
Лева подошел к комнате мастера-наездника, толкнул приоткрытую дверь.
В лицо ему ударил яркий свет, который через вымытое до блеска окно заливал
просторную чистую комнату. Ни одной старой вещи в комнате не осталось.
Потолок побелен, под ним изящная современная люстра, стены оклеены обоями,
на месте коричневого коня висит фотография: группа вытянувшихся в
стремительном беге лошадей. Снимок прекрасный, сделан, безусловно,
профессионалом. В углу аккуратный шкаф, рядом небольшой диванчик, на столе
белоснежная скатерть, вазочка из чешского стекла, а в ней роза.
Полураспустившийся гордый цветок на длинном стебле. Пахнет чистотой и
чуть-чуть кофе. Обследовав комнату вторично, Лева заметил на полке
кофеварку и электрическую кофемолку.
- Намедни покрутила все, - сказал незаметно подошедший Рогозин. -
Дождалась своего часа. Добилась, девонька, - последнее слово он произнес
как ругань.
И тут Лева совершил поступок, о котором и не думал секунду назад: он
молча протянул Рогозину свое удостоверение. Конюх поправил очки, прочитал,
пощупал мягкую кожаную обложку, словно его убедила кожа, а не гербовая
печать и фотография. Вновь, как совсем недавно, он осмотрел Левины
ботинки, брюки, рубашку, заглянул в глаза, казалось, сейчас оттянет
заскорузлым пальцем губу и проверит зубы. Рогозин не выразил удивления,
вообще не проявил никаких эмоций, вернул документ и сказал:
- Значит, не дураки. Конешно, разве ж Гладиатор может человека
зашибить? Убили Лексеича, мешал он тут, торчал, как старый дуб, посередь,
- он не нашел подходящего слова, лишь указал на Нинину комнату и,
сгорбленный, длиннорукий, зашагал по коридору между стойлами.
Услышал Лева, как звякнуло пустое ведро, еще какие-то звуки, темная
фигура конюха мелькнула в ярком проеме ворот конюшни и исчезла. Лева
остался один, в конюшне тихо, лишь изредка всхрапнет лошадь, стукнет
копытом о перегородку.
Он подошел к конюху, который возился у полки с подковами.
- Черт бы их побрал, - сердито бормотал он. - Теперь Рогозин подкову
потерял.
Лева насторожился. Одну подкову вынес он сам, конюх сказал: "Теперь".
Значит, не первая подкова пропала?
- Теперь две придется Ивану заказывать. Григорию и Розке, - конюх
оглядел непарную подкову. - Правая передняя, а Григорию левая задняя
требуется.
Лева вспомнил - кровь обнаружили у Гладиатора на левой задней ноге.
Убийца учел даже такую мелочь. Времени же согласно разработанной версии у
преступника на подготовку и обдумывание не было. Вернулся Рогозин.
- Михаил Яковлевич, вы где в то время находились? - Лева не уточнял,
какое "то время"; они понимали друг друга. - На кругу вас не было. Не
ходите вы туда.
- Не хожу, - согласился Рогозин, взял две подковы и пошел к воротам.
Лева понимал, конюха говорить не заставишь, захочет сам, дело иное, а
нет, так хоть весь уголовный розыск с прокуратурой вместе приводи, упрется
- и конец.
Обливаясь потом, скидывая на ходу модную куртку, подбежал конюх Коля,
затравленно взглянул на Леву и Рогозина.
- С первой разминки не вернулась? Я уже час здесь. Час назад пришел,
- толстыми непослушными пальцами он расстегивал пуговицы, испуганно
поглядывая в сторону поля, переодевался.
На взмыленной лошади подъехала Нина.
- Умница, умница, - говорила она лошади, - хорошо работала сегодня.
Коля схватил кобылу под уздцы, сунул ремни Леве, начал быстро
распрягать и говорить:
- На одно мгновенье опоздал, Нина Петровна. Вы еще на поле не
въехали, и побежал. За вами дернулся, да разве догонишь. Верно, писатель,
а? Вот и писатель видел, Михалыч подтвердить может.
Нина не отвечала. Коля быстро повел лошадь выгуливать. Подъехали
молодые наездники, работа закипела.
Лева же занялся своим делом. Ну, хорошо, Коля и молодые наездники тут
без году неделю, разбираются в лошадях слабо. Нина же понимает, мог Гриша
ударить человека или нет? Наверняка знает, не Гладиатор убил наездника,
человек убил. В прокуратуре она ничего не сказала. Мало того, утверждая,
что Рогозин находился на круге, она лгала. Лева вспомнил ее стройную
приподнятую на носки фигурку, мягкие законченные движения, в рыжих
блестках карие глаза. Ложь - противного, какого-то химического цвета, она
корявая, хромая, кособокая, если и округлая, то липкая, вонючая.
Представления Левы о Нине и лжи никак не сочетались. И все-таки, как
подсказывала ему интуиция, Нина лгала, Нина лгала в данной истории все
время, по крайней мере - много. Значит, неправильно он Нину видит, неверно
оценивает, красота ее лишь прикрытие.
- Парень! - издалека донеслось до Левы. Он слышал и не слышал, к себе
данный возглас не отнес точно. Лишь когда повторили громче, Лева поднял
голову.
- Парень! - Рогозин стоял в воротах конюшни, манил пальцем.
Лева вошел, щурясь, никак не мог он привыкнуть к резкому переходу от
света к тени, остановился, затем поспешил за Рогозиным, который был уже в
дальнем конце, у комнаты Нины.
- Сядь, - Рогозин указал Леве на стул, посмотрел в окно и потом в
течение всего своего рассказа смотрел на клочок видневшегося в окне неба.
- Ты не отстанешь, мне же скрывать не дело. Было все так. Ехать в тот день
на Григории должна была она, - Лева уже отметил, что Рогозин Нину по имени
не называет, либо - она, либо ругательно. - Накануне предложила Лексеичу,
мол, ты давай, я прихворнула вроде. Точно врала, здоровая по конюшне
шастала. Лексеич, конешно, обрадовался, на Григории ехать всегда почетно.
Ну, день тот был как день, воскресенье, одним словом, сам теперь видишь.
Лексеич с утра пришел чистый, бритый, без вчерашнего духу, он на заезд
всегда такой являлся. "Маленькая" у него была и пиво, так то после езды.
Если бы ему каждый день ездить давали, он бы ее в рот, зеленую, не брал.
Рогозин говорил трудно, с паузами повторялся, отворачивался к окну.
Леве все это мешало, но он твердо знал: перебивать вопросами нельзя. Может
замолчать Рогозин, тогда пиши пропало.
- Заявился Лексеич с утра в новой рубахе с галстуком. Я его с
галстуком в жизни не видел и удивился. Он мне, точно не помню, вроде того:
мол, мы с тобой, Михалыч, покажем, кто мы такие есть. Подзабыли некоторые,
так можно им мозги прочистить. Сильно взъерошенный он был. Я молчу, знаю,
отойдет, сам расскажет. Промял он Григория, как положено, сам прогулял,
сам протер. Я ему подсобил, запряг, перед ездой он мне вдруг и шепни: "За
меня сегодня деньги в одинаре платить будут". Я понял, шутит. Он открытый
фаворит, цена ему по кассе рупь с гривенником.
Уехал. Тут дела, дела. Подчищаем. Григорий от нас в тот день
последним ехал. Двухлетки (так Рогозин молодых наездников называл)
прихватили своих барышень и ушли. Она тоже переоделась, убралась на круг.
Мы с Колькой приборку кончаем. Слышу, шум у соседей, вернулись, значит.
Лексеич подкатил, смеется, как малый, таким веселым я после смерти его
Сани и не видал. Прямо заливается. Григория обнял, в морду поцеловал и
пошел, знаю, принять стаканчик. От Семеныча, сосед наш, приходят, говорят:
Лексей чудом, концом выехал. Молчу, не верю. Веселая - классная кобыла.
Гастролер - тоже слов нет, стоящий жеребец. Однако не с Григорием же им
равняться. Он таким фору завсегда даст. Лексеич здесь недолго пробыл,
вышел, глазки поблескивают...
Рогозин замолчал, глядя в окно, будто видел там смеющегося
помолодевшего Логинова.
- Колька, шалапут, переодеваться пошел, я Григория прогулял, в
порядок привел. Колька заявляется, гляжу, пьяненький. Где, думаю, хлебнул,
крепко хлебнул? Лексеич ему в жизни не даст. Чтобы припасти на конец дня,
- этого за Николаем не водилось. Ну, пьяный мне ни к чему. Говорю,
сматывайся, она увидит, выгонит. Колька топчется рядом, выпил, поговорить
ему охота, ведет со мной Григория на место. Тут как раз Лексеич вышел.
Кольку шуганул, меня просит: "Сходи в ресторан, возьми красненького. По
дороге глянь на табло, сколько нынче за Логинова платят". Я отказываюсь,
он - свое и дает мне двадцать билетов, все в одинаре, все на второй номер,
на Григория, то есть на себя, Лексеич деньги поставил. Удивился я, третий
десяток работаем тут, - Рогозин кивнул в окно, - каждый друг про друга все
знает, мне с ним говорить не надо. Он в жизни рубля не поставил, презирал
это. Вдруг такое! Видит, я рот открыл, объясняет: мне сегодня полагается,
жулье учить надо. Забрал я чертовы билеты, знаешь уже, по три за рубль
платили. Получил деньги, купил вина, назад тороплюсь, невтерпеж мне у
Лексеича все выведать. Не было меня, - Рогозин на секунду задумался, но
Лева видел, что у него все учтено заранее. Конюх все время в окно, в одну
точку смотрит, чтобы не отвлечься, не сбиться. - Ушел я без нескольких
минут шесть, вернулся к семи. Концы, видите, немалые, то да се. Уже наши
ворота видно, меня пацан у шестой конюшни перехватил, конюхом он там.
Вижу, она из конюшни вышла, спокойно вышла, руки за спиной держит. Она
меня не заметила и к полю пошла, в руке держит что-то, газету, кажется. Я
к конюшне тороплюсь, враз наперехват она, пацаны с барышнями своими, еще
кто-то. Кончилось, значит, идут, обсуждают, спорят, как положено.
Чувствую, мне с Лексеичем сейчас не поговорить, придержался, сравнялись,
вошли вместе. Остальное, как там, - Рогозин кивнул на окно, явно имея в
виду прокуратуру, - записано. Лексеич еще теплый лежал.
- Затем? - впервые спросил Лева.
- Ваши понаехали. Она вызвала, - Рогозин опустил голову, медленно
поднял глаза. Лева увидел в них и горе, и едва заметную насмешку.
- Николай где находился? - как можно беззаботнее спросил Лев.
- Черт его знает. Говорю, пьяный был, - ответил Рогозин, хотел
подняться. Лева положил ему на плечо руку.
- Друга убили, вы уж извините меня, Михаил Яковлевич, а вы убийцу
покрываете. Или жалко ее?
- Кого? - Рогозин досадливо сморщился. - Кого ее-то?
- Григорьеву. Вы же сами говорили.
- Дурак ты. Двухлеток, - Рогозин резко поднялся, распахнул дверь
ногой, послышался глухой удар. За дверью кто-то стоял.
Лева выскочил в коридор и столкнулся с Колей, который, широко
улыбаясь, потирал лоб. Рогозин уже находился у выхода, в светлом проеме
ворот виднелся силуэт лошади. Смешно взвизгнув, Коля опрометью бросился на
улицу, успел вовремя принять у подъехавшей Григорьевой лошадь. Началась
обычная работа. Лева в ней участия не принял, сел в сторонке на
перевернутую бочку, достал блокнот. Писать он ничего не собирался, помнил
все отлично. Из работников тренотделения алиби имели лишь молодые
наездники, или, как они здесь назывались, помощники. Один был с женой,
второй - с невестой. Где находились Николай и Рогозин, неизвестно,
Григорьева с круга ушла раньше, в какое время, тоже пока не ясно. Рогозин
отпадает. Лева убежден в этом, рассказанное им - правда. Оговорить Нину он
мог, очень уж не любил ее, а вот придумать такую историю ему явно не по
силам. Теперь Лева убежден, она приказала говорить следователю, что все
стояли вместе, что никто не уходил с круга. Она, безусловно, знает:
Логинов убит, конечно, не убивала, видела либо труп, либо убийцу. Может,
не мучиться, рассказать все следователю, пусть он всех официально
допросит? Как ни упрям Рогозин, показания в прокуратуре ему дать придется.
Коля заговорит обязательно. С Ниной сложнее, она может заупрямиться. Лева
прошел на трибуны, без труда отыскал ложу Крошина.
Поздоровавшись, Лева сел на предложенный стул.
Тот факт, что в ложе имелся свободный стул, объяснялся просто -
Александр Александрович Крошин состоял в элите завсегдатаев. Он
принадлежал к новой волне "корифеев", обладал хорошим зрением, поэтому не
пользовался биноклем и не щелкал секундомером. Зная резвость лошадей и
оценив посыл наездника, мог определить время на четверти с точностью до
секунды. Играл он расчетливо, не зарывался, не искал мешка с деньгами, то
есть на "темных" лошадей не ставил.
Встретили сегодня Леву как старого знакомого. Девушки, Лева с трудом
усвоил, что черненькая - Анна, а светленькая - Наташа, подшутили над его
вспыльчивостью. Получилось это у них очень мило, Лева даже не покраснел.
Сан Саныч, так девушки называли Крошина, сказал, что сегодня день
интересный, и Лева пришел исключительно вовремя, ему пора приобщаться, так
как настоящий мужчина должен получить зачеты на ипподроме, у стойки и за
карточный столом.
Лева почувствовал себя не в пример прошлому разу свободно и,
инструктируемый Сан Санычем, начал играть. Играть оказалось очень
интересно. Лева не считал себя человеком азартным, но, как и многие, он
ошибался в оценке своей персоны. Сан Саныч понимал в бегах. Лошади, на
которых Лева делал ставки, либо выигрывали, либо приходили в первой
тройке. Лева все время был близок к победе. Ставить Сан Саныч разрешил
лишь рубль. Проиграв пять рублей, Лева получил массу удовольствия. Вот
тогда Крошин сказал:
- Сейчас вы отыграетесь, Лева. Идите в кассу, ставьте на три - пять.
Лева еще ни разу не делал ставку в кассе, он передавал свой рубль Сан
Санычу, а тот еще кому-то, вскоре им приносили билеты. Чтобы Лева не
заблудился, с ним пошла Аня. Высокая, изящная, даже хрупкая, она легко
двигалась среди многочисленной публики и быстро привела Леву в кассовый
зал. Узнав, что Ане восемнадцать, Лева занял очередь в восемнадцатую
кассу. Не ожидая вопросов, Аня быстро сообщила, что живет она с матерью,
учится на втором курсе факультета журналистики и уже печаталась в
центральной прессе. Заразительно, как-то по-мальчишески расхохотавшись,
она подняла мизинец, показывая размеры своих статей. Леве она нравилась,
только вот губы и ногти у Ани были, пожалуй, ярковаты, да сигарета,
которую она почти непрерывно курила, делали ее чуть-чуть вульгарной.
Поставив на комбинацию три - пять два рубля, они вернулись в ложу.
Третий номер, гнедой жеребец по кличке Ринг, выиграл легко, как говорится,
водил от столба до столба, на финишной прямой он шел впереди соперников на
несколько корпусов. Публика наградила его аплодисментами. Лева понял -
Ринга "играли" многие.
- Конечно, - согласился Сан Саныч, - Виталий (так звали наездника)
здесь не должен проигрывать. А вот если я прав и выиграет пятый, народ
засвистит. - Он взглянул на окружающих и озорно улыбнулся.
Лева заглянул в программку и прочитал: "Гугенот, гнедой жеребец, под
управлением мастера-наездника Н.П.Григорьевой".
Он взглянул на противоположную сторону, конюшни еле виднелись, к ним
и от них бежали маленькие лошадки, катили игрушечные коляски. Леве стало
тоскливо, захотелось уйти. Мысль о деле, ради которого он сюда пришел,
факты и фактики, предположения, словно прятавшиеся последние два часа за
шумом толпы, суетой, бегом лошадей, разом вынырнули, обрушились на него.
Нина находилась в конюшне непосредственно после убийства? Видела убийцу?
Видела только труп? Или сама нанесла удар? Сейчас, когда Нина далеко,
где-то на той стороне, подобное предположение уже не кажется абсурдным.
Сил у нее больше чем достаточно. Логинов и смещенный с должности стоял ей
поперек пути, мешал работать. Да что он, Лева, знает об их действительных
отношениях? Что могла Нина вынести завернутым в газету? Подкову? У нее не
хватило времени смыть кровь, положить подкову на место. Нина держала в
руке газетный сверток и ушла. Однако, как утверждает Рогозин, она тут же
вернулась с молодыми наездниками.
- Простите, я скоро вернусь, - Лева поднялся, не взглянув на девушек
и Сан Саныча, выскочил из ложи.
Он пробрался сквозь толпу, выскочил на улицу, побежал вокруг
ипподрома к конюшням. Нина вернулась без свертка, значит, она бросила его
где-то неподалеку. Она не могла его бросить, должна спрятать. Куда?
Он проскочил через проходную, перед самой конюшней, отдуваясь,
вытирая пот, перешел на шаг. Коля умывался, Рогозин выгуливал лошадь. Лева
решил пройти по маршруту от конюшни до поворота к кругу ипподрома. Где
Нина могла спрятать сверток?
- Наша-то, слышал? - брызгаясь под краном, спросил Коля.
Лева не обратил на него внимания, встал спиной к конюшне. "Она шла
неторопливо", - вспомнил он слова Рогозина. Лева медленно направился к
кругу, когда Коля, обрызгав водой, схватил его за рукав.
- Не поехала Нина на Горе, шансов-то выиграть нет, она и посадила в
качалку Петьку. - Лева хотел освободиться, но Николай не отпускал. Он тряс
мокрыми волосами, шлепал губастым ртом, неприятно дрожали его жирные,
похожие на женские груди. - Вот ты напиши, напиши. Как, значит,
выигрывать, так мастер едет, а как шансов нету, так помощник. Порядок, а?
Лева наконец отцепил от своего рукава Колину пятерню и пошел к полю.
С трибуны ипподрома давно доносился свист, увлеченный своими
рассуждениями, Лева не обращал на него внимания. Восстановить путь,
которым шла Григорьева из конюшни, найти место, куда она могла спрятать
сверток. Лева чуть не столкнулся с выехавшим с круга взмыленным жеребцом.
Гугенот ронял пену, на его черном от пота боку болталась бирка с
пятым номером. Нина шла рядом с коляской, держала наездника за руку, Петр
то ли всхлипывал, то ли смеялся и монотонно, как пьяный, повторял одно и
то же:
- Значит, могу. Значит, могу. Значит, могу.
- Молодец, умница, Петенька, - Нина смеялась. Увидев проезжавшего
мимо наездника, она крикнула: - Извиняй, Сергей Трофимович! Пыли не
наглотался?
Наездник, лишь сердито буркнув в ответ, прикрикнул на свою тоже еле
трусившую лошадь:
- Шагай, безногая! Чай домой идешь, не к столбу!
- Верно ехал, Петруша, - Нина теребила совсем очумевшего наездника. -
План бега изменил мастерски. Как ты его после первой четверти перехватил?
Мастер. Тихая езда тебе ни к чему, он бы тебя концом задавил.
- Я так и подумал, Нина Петровна, - ответил, изображая смущение,
наездник. Он явно уже кокетничал, ведь выиграл, теперь все можно. - Думаю,
не убьет меня Нина Петровна, что я после первой четверти водить начал.
Тут Нина заметила Леву и спросила:
- Красивая езда была, не правда ли?
- Возможно, - уцепившись за свои последние рассуждения, Лева не хотел
отвлекаться и, взяв Нину под руку, повел ее назад, к кругу, дорогой,
которой она уходила с конюшни в день убийства Логинова.
- Потерял я тут кое-что, - говорил он на ходу, продолжая исследовать
газон рядом с ездовой дорожкой. - Куда мог запропаститься, проклятый?
- Что потеряли? - Нина высвободила руку.
Они свернули к ведущей на ездовое поле прямой. Лева увидел решетку,
закрывающую водосток. Рядом с решеткой виднелся четкий отпечаток, ее явно
вынимали, клали на землю рядом. Лева нагнулся, легко вынул чугунную
решетку, положил в ее собственный след. Яма не глубже метра, на дне
обрывок газеты.
- А сверток где? - Лева смотрел, на босоножки наездницы, он покраснел
до неприличия, не мог поднять глаза. Полагается в таких случаях смотреть
пристально, в лицо.
- Какой сверток? - голос у Нины зазвенел, она хотела вернуть ему
естественный тембр и спросила: - О чем вы?
- Сверток в газете, клочок вон остался, - продолжая завороженно
разглядывать босоножки, ответил Лева. - Вы его бросили сюда в день
убийства Логинова. Что в нем находилось, Нина Петровна? Куда вы его
перепрятали?
- Чушь какая-то, - ответила Нина.
Лева сорвался.
- Сверток, который вы спрятали здесь в день убийства, - он хотел
достать из кармана удостоверение. - Вы, женщина...
Что-то сверкнуло перед глазами, шарахнулись конюшни, земля рванулась
из-под ног, ударила по затылку. Он не потерял сознание, наоборот, думал
очень четко, пытаясь увернуться от второго удара, покатился по земле,
услышав над головой мужской смех, вскочил.
Нинино платье мелькнуло за поворотом, рядом, в качалке, сидел
незнакомый наездник, натягивая поводья, хохотал.
- Ниночка преподнесла? Она может! А ты не лапай, ишь франт какой
объявился! - Он показал Леве хлыст. - Видал? Прими рысью отсюда.
Лева отскочил, грязный, взлохмаченный, с саднившей скулой - он никак
не походил на франта.
Когда наездник, еще раз хохотнув, уехал, Лева подвинул решетку на
место, кое-как отряхнулся и пошел на конюшню. Теперь, как никогда более,
он отступать не собирался. Да, впрочем, уже и некуда было отступать-то.
Мастер-наездник Нина Петровна Григорьева на конюшне отсутствовала. По
словам Коли, который усердно мыл гнездо Гугенота, Нина мигом собралась и
уехала.
На следующий день, в понедельник, Лева расхаживал перед кабинетом
Турилина. Коридор был пуст.
Ежедневно, в девять сорок, все собираются в кабинете у Турилина.
Три-четыре минуты выясняют, кто отсутствует: одни ведут срочные допросы,
кто-то на месте происшествия. Затем Турилин, как полководец, оглядывает
оставшихся в строю и, повернувшись к дежурившему ночью, говорит: "Прошу
вас". Дежурный встает и медленно, монотонно, словно читая псалтырь,
сообщает о зарегистрированных за сутки преступлениях. Если дело по своему
характеру и общественной опасности заслуживает внимания управления,
Турилин смотрит на сотрудника, которому предстоит им заниматься, тот
отвечает кивком, мол, понял, сводка читается дальше.
В понедельник в сводке записаны преступления двух дней, двух
нерабочих дней. Люди же проводят свой досуг различно, в уголовном розыске
данный факт известен давно.
Лева явился сегодня на работу около восьми, написал обширную справку,
где подробно изложил свои соображения по делу. Сейчас он ожидал вызова к
начальнику, который обычно принимал сотрудников сразу, а вот сегодня
мариновал Леву в коридоре, уже около часа.
Константин Константинович прочитал справку, теперь сидел за столом и,
отвечая на телефонные звонки, давая указания, выслушивая доклады,
размышлял, что же ему делать с инспектором Гуровым. В целом молодой
инспектор работал неплохо. Полученная информация обработана
профессионально, рассуждения логически связаны, интересны, хотя многовато
фантазерства, к примеру, в отношении "проверочного" телефонного звонка.
Правда, сыщик без фантазии что всадник без лошади: кричать "ура!" может,
да скакать не на чем. Довольно покашливая, прочитал Турилин справку до
последнего абзаца, то есть до эпизода с наездницей Григорьевой. Выходит,
рано радоваться.
Поведение Гурова с Григорьевой перечеркивало все его достоинства. Его
поступок мог очень усложнить расследование, поиски доказательств. Это
беда, однако поправимая. Розыск убийцы, человека расчетливого, жестокого,
требует в первую очередь осторожности. Преступник, безусловно, осведомлен,
что убийство из корыстных побуждений с заранее обдуманным намерением может
привести к высшей мере наказания. Защищая собственную жизнь, когда терять
уже нечего, он может и убить не моргнув глазом. Существует много
профессий, где риск является их составной частью. Люди этих профессий
обязаны безукоснительно соблюдать правила безопасности. Минер не ударит
кулаком по неизвестному предмету, лишь бы убедиться, мина это или нет.
Хирург не тыкает скальпелем в поисках аппендикса. Электрик не хватается за
обнаженные провода, проверяя силу тока.
Гуров допустил серьезнейшую ошибку. Турилин не знал, как поступить, и
злился. Отстранить от ведения дела? Тогда мальчишка потеряет веру в себя,
всю жизнь останется исполнителем. Пропесочить и оставить? Предположим, он
извлек урок на всю жизнь: подробный откровенный доклад, в общем-то,
свидетельствует об этом. Григорьева, конечно, не убивала, убийца,
безусловно, мужчина. Есть преступления мужские и женские. Порой их можно
спутать, чаще, - нельзя. Логинова убил мужчина. Турилин не сомневался.
Однако Григорьева могла быть невольной пособницей. Она может рассказать
убийце о Леве Гурове, сумасшедшем "писателе". Убийца поймет: на него
"выходят". Из мести, позерства, мании величия: плевать я хотел на весь
уголовный розыск, где-нибудь за той же конюшней он может проломить Леве
голову, обрывая ведущую к нему нить, может зарезать Григорьеву.
От этих мыслей Турилина отвлекла секретарша генерала, сообщившая по
селектору, что Константина Константиновича просят к начальству. Турилин
обрадовался вызову - решение можно отложить. Лева подскочил к полковнику,
как только тот вышел из кабинета.
- Разговор наш, коллега, отложим на завтра, - говорил Турилин
вышагивающему рядом Гурову. - Поезжайте в прокуратуру, доложите все
следователю. На ипподроме я вам пока появляться запрещаю. - Он вошел в
приемную генерала, слышал за спиной невнятное бормотание подчиненного,
повернулся и добавил: - Только вы уж, коллега, пожалуйста, обойдите
молчанием полученную оплеуху. Разрешаю соврать, скажите: оттолкнула и
убежала. Ваше ползанье по навозу не делает чести ни отделу, ни мне, его
руководителю.
Лева выскочил в коридор, добрел до кабинета, плюхнулся в кресло.
Главное, от дела не отстранили, остальное поправимо. Он сложил второй
экземпляр справки, положил в карман. Что еще? Вспомнил вчерашний вечер, о
нем он не сообщил Турилину. Лева не собирался ничего скрывать, он
несколько раз пытался изложить все события на бумаге, получался рассказ,
эдакое эссе, но никак не деловая справка. Однако...
Вчера Лева ушел с конюшни и вернулся на ипподром. В ложе ничего не
изменилось. Это для Гурова прошла чуть ли не вечность, а здесь - лишь два
заезда. Аня насмешливо заметила, что из-за денег мужчине так нервничать не
пристало. Наташа, томно улыбнувшись, сказала: "Ничего, Анка, он привыкнет,
скоро станет пай-мальчиком". Сан Саныч кивнул на табло и спросил:
- Вам нравится?
Только теперь Лева вспомнил о лежавших в кармане билетах. На табло
горели цифры: три и пять, чуть дальше - двести тридцать четыре.
- Сколько же я выиграл? - растерянно спросил Лева.
- Четыреста шестьдесят восемь, - ответил Сан Саныч и вопросительно
указал взглядом на Левину уже опухшую щеку.
Лева пренебрежительно махнул рукой, кивнул на шумевшую за спиной
публику и, пытаясь замять щекотливый вопрос, заговорил:
- Потрясающе, почти пятьсот рублей. Мне тут внушали, - он вновь
указал на зрителей, - Гугенот не имеет шансов, придет Титан либо Гвоздика.
- Педагоги, - Сан Саныч усмехнулся. - По сто лет на бегах провели.
Анекдот. Ну, не будь на свете дураков, умным бы жилось скверно.
- Как же вы угадали? Секрет?
- Логика и психология. - Сан Саныч развернул перед Левой программку.
- Здесь написано, что едут мастера. По радио же объявили изменения. На
Титане вместо мастера-наездника Харкина едет наездник второй категории
Кузьмин, а на Гугеноте едет не Нина, а Петька Семин, - Сан Саныч говорил
тихо, проникновенно, в то же время казалось, что он говорит с трибуны и не
для профана Левы, а поучает многочисленную квалифицированную аудиторию. -
Титан жеребец в компании сильнейший. Теоретически. Практически живой рысак
с четырьмя ногами может разладиться, перетренироваться. Харкин, как мне
известно, человек паршивый, и лошадь, которая должна выиграть, помощнику
не отдаст. Раз Харкин не едет, значит, шансы Титана невелики. Григорьева?
Гугенот впервые участвует по четвертой группе, должен ехать мастер. Нина
сажает в качалку помощника. Она знает, что Титан разладился, он и встал на
третьей четверти, а Трофимовича на Гвоздике можно взять ездой. Семину пора
получить первую категорию. Нина отдает ему Гугенота. Пусть молодой
дерзает.
- Все просто, - Лева потер распухшую щеку.
- Очень, - согласился Сан Саныч. Глаза же его смотрели насмешливо. -
По законам ипподрома с вас причитается, дорогой новичок.
Лева засуетился, предложил пойти в ресторан. Сан Саныч брезгливо
поморщился.
- Пата, ты приглашаешь нас в гости. Отметим успехи Гугенота,
Григорьевой, пацана Семина и связанную с ними нашу скромную удачу.
- Рада, только у меня нет даже хлеба, - ответила Наташа.
Решив все купить по дороге, они вышли с ипподрома. Лева получил
выигрыш, вместе с мамиными у него теперь имелось более пятисот рублей, и
он чувствовал себя как-то непривычно, Стараясь не думать о завтрашнем дне,
полковнике Турилине, Лева с радостью уцепился за возможность забыться,
принял приглашение "выпить по чашечке кофе и послушать приличную музыку".
Впрочем, его никто не приглашал. Сан Саныч ни о чем не спрашивал
окружающих, не предлагал, не советовался, он сообщал им, где и как они
проведут ближайшее время, У него была "волга", старая модель, но в хорошем
состоянии. Проехав несколько кварталов, он остановил машину и сказал:
- Командуйте, Лева.
Лева понял, его отправляют за спиртным и закуской. Он взял сидевшую
рядом с ним Аню за руку и шепнул:
- Спасайте, я абсолютный профан, - и очень предусмотрительно сделал,
так как Сан Саныч остановил машину не у гастронома, а около шикарного
ресторана.
Лева знал, лучше всего на людей, к которым ты обращаешься с просьбой,
воздействует правда. Особенно если она просителя слегка принижает либо
делает чуть смешным. По дороге в зеркальный вестибюль Лева быстро выложил
девушке свою правду: он никогда не заходил в этот ресторан, не имеет
понятия, как здесь следует разговаривать. Анна назвала его прелестью,
взяла уверенно под руку, провела через весь зал, усадила за свободный
столик, который явно никем не обслуживался. Затем она взяла у него десять
рублей и подозвала официанта. Он начал объяснять, жестикулировать, Анна
положила ему в нагрудный карман десятку, и официант затих. Лева перестал
удивляться, со скучающим видом осматривал зал, девушка же разделывалась с
официантом, как опытный следователь с задержанным с поличным воришкой.
- Икра есть? Десять порций. Рыба? Я не про селедку спрашиваю,
оставьте кету шеф-повару. Десять порций. Коньяк - две бутылки, шампанского
две бутылки. Шашлыков восемь...
Официант стоял смирно, вперив глаза в потолок.
- Пять минут, - закончила свой монолог девушка.
- Шашлыки жарить надо, - безнадежно сказал официант.
- Ихние принесешь, - Анна указала на соседний стол. - По мордам
видно, шашлыки ждут.
- Они час с лишним...
- Час или два, какая разница? - перебила официанта Аня.
Пытаясь сохранить видимость достоинства, официант отошел к соседнему
столу, до Левы донеслись обрывки разговора, официант объяснял, что шашлыки
оказались на редкость скверные, подавать стыдно, сейчас приготовят новые.
Лева уже изучил весь зал, пересчитал все столики, занялся люстрой. Он
чувствовал, девушка смотрит на него, ему же смотреть ей в глаза очень не
хотелось.
- Сколько вам лет, Левушка? - спросила Аня и, не дожидаясь ответа,
продолжала: - Двадцать пять, двадцать семь. Как же вам удалось сохранить
невинность?
Злить Леву не стоило, в отделе это знали, знали и некоторые из его
бывших "клиентов".
- Я не люблю наглые вопросы, - медленно сказал он и посмотрел Анне в
глаза.
- Подумаешь! - она пожала плечами. - Много о себе...
- Не надо, - перебил Лева. - Людей унижать нехорошо. - Он встал
навстречу подбежавшему официанту, принял от него огромный пакет, заплатил
двести с лишним рублей по счету и, не оборачиваясь, пошел к дверям.
Аня секунду помедлила, затем бросилась догонять Гурова. К машине они
подошли вместе.
Наташа жила в однокомнатной квартире. Впуская гостей, нарочито
ужаснулась дарившему беспорядку, ленивыми движениями переложила несколько
вещей. Неубранная двуспальная тахта, разбросанные везде предметы женского
туалета, пепельницы, полные окурков. Лева выбрал единственное кресло, на
котором ничего не валялось, осторожно сел, взял с кровати книжку с
глянцевитой обложкой. Кукольная блондинка, томно закатив глаза и обнажив
грудь, изображала испуг, а существо с когтями и клювом, склонившееся над
ней, готово было вот-вот задушить ее. Других картинок Лева не нашел, а
английского он не знал, книжку пришлось отложить.
Хозяйка исчезла и, судя по доносившемуся шуму воды, находилась в
ванной. Сан Саныч с Аней, перебрасываясь шутками, ловко накрывали на стол.
Ходили по квартире они уверенно, знали, какой ящик серванта открыть, где
что взять. Аня избегала смотреть на Леву, казалась или пыталась казаться
смущенной.
Сан Саныч выглядел в домашней обстановке значительно моложе и проще,
чем в ложе ипподрома. Исчезла монументальность, солидная, чуть ленивая
медлительность. Он двигался быстро и легко, порой с мальчишеской
порывистостью, явно хотел казаться ловким. Когда он сидел, то производил
впечатление крупного, даже полноватого мужчины, когда стоял или ходил,
казался среднего роста, стройным. Волосы он носил длинные, но не
битловские, а красивые, вьющиеся. Лева пытался отгадать, чем он занимается
в свободное от бегов время, когда Сан Саныч сел рядом, налил две рюмки и
сказал:
- Выпьем, писатель. - Он сделал два бутерброда с икрой, приподнял
свою рюмку.
Лева кивнул и выпил. После второй рюмки кресло стало мягче и глубже,
комната просторнее. Сан Саныч тоже молчал, Лева, бесцеремонно в упор
разглядывая его, понял, почему он, сидя, выглядит старше. Вблизи можно
разглядеть в шевелюре седину, главное же - глаза, серьезные, глядевшие
чуть устало и насмешливо. Умные глаза, красивые. Он не скользил взглядом,
смотрел, точно показывал пальцем.
Вернулась из ванной Наташа, опустилась на стул, сбросив тапочки,
поджала босые ноги. Лева наконец понял, что все ее медленные ленивые
движения, позы и театральные повороты она скопировала с Сан Саныча. Таким
он был в ложе ипподрома. Только у него, как выражаются киношники, четко
проступал второй план, он действительно о чем-то напряженно думал, от
этого у него не хватало энергии на движения, Наташа же казалась позеркой,
плохой актрисой.
Точно угадав мысли Левы, Сан Саныч сказал:
- Настасья Филипповна из местных.
Лева согласно кивнул. Наташа явно не была знакома с Настасьей
Филипповной и, томно зевнув, сказала:
- Мальчики, хочу шампанского.
- Как прикажете, - Сан Саныч вскочил, начал суетливо открывать
бутылку.
- Служить завсегда рады-с, - поддержал игру Лева, тоже вскочил и
занялся приготовлением бутербродов. - Икорка свежая, не сомневайтесь,
сегодня от Елисеева.
- Семужка нежнейшая, так и тает, - вторил Сан Саныч, - по
специальному рецепту.
Включили музыку. Лева любил и умел танцевать. Девушки приглашали его
по очереди, посмеиваясь над Сан Санычем, который танцевал скверно.
Около двенадцати Лева собрался уходить. Дня, подхватив свою сумку,
тоже направилась к дверям. Сказав, что нетрезвым машину не водит. Сан
Саныч остался в квартире. Не спросил разрешения, просто сказал:
- Ната, организуй раскладушку, я останусь.
Какое дело инспектору Гурову до их отношений? Мало ли почему, кто и
где остается спать?
Лева отвез Аню домой на такси. Она жила в старых переулках, в
трехэтажном неказистом доме.
Потом он шел домой пешком и думал, думал, вспоминал и вспоминал, и
чем дальше, тем больше накапливалось вопросов. Многое было неясно, одно не
вызывало сомнений: Лева Гуров чем-то заинтересовал Сан Саныча. Чем?
Экспромт с вечеринкой умело и тонко подстроен. Почему? Лева выиграл по
подсказке, выигравший угощает. Естественно, Лева запутался, когда же
попытался изложить свои соображения на бумаге, получилась полная ерунда.
Предупрежденный звонком, следователь прокуратуры ждал Леву в своем
кабинете. На огромном старинном столе громоздились, папки с делами.
Следователь, крякнув, поднялся из кресла, протянул Леве руку. Как и в
прошлый раз, Левины пальцы потонули в широкой мягкой ладони. Следователю
было около шестидесяти, он был очень крупным, полным мужчиной. В кабинете
все большое - стол, кресло, не сейф, а необъятный железный шкаф, даже
папки на столе неправдоподобно пухлые. Следователь прошелся, разминая
затекшие ноги, тяжело дышал, сопел, словно перед приходом Левы не писал,
камни ворочал.
- Ну что, господин инспектор? - Он выпил подряд два стакана воды, тут
же стал вытирать платком лицо и шею. Увидев, как Лева достает свою
справку, следователь запротестовал: - Ой, бумаги надоели. Словами,
русскими простыми словами, пожалуйста. - Лева сел в кресло для посетителя,
начал было говорить, хозяин остановил: - Подожди. - Он кряхтел, долго
усаживался в кресло, попытался сложить разбросанные по столу папки в
стопку, безнадежно вздохнул - словом, готовился слушать многочасовой
доклад. - Ну, давай, - обреченно сказал он.
Лева начал резво, следователь его тут же остановил:
- Стой! - Подумав, сказал: - Давай!
Весь доклад Левы своими "стой" или "давай" следователь разбил на
логически законченные куски, даже точнее, чем они были разделены абзацами
в справке. Когда Лева закончил, следователь ему подмигнул и сказал:
- А чего? Ты ничего. - Он с любопытством разглядывал Леву, словно тот
сию минуту вошел без стука.
Лева не любил, когда к нему обращались на "ты", терпеть не мог порой
употребляемые интеллигентами простонародные выражения, которые сегодня и в
деревне-то не услышишь. Толстенький, утирающий пот следователь Леве
нравился. 'Ты" у него звучало естественно, без упрощения и панибратства,
"чего" - он выговаривал вкусно, видно, нравилось ему слово. Следователь
закончил осмотр Левы, поворочался в кресле, хотел подняться, лишь вздохнул
и сказал:
- Шкафчик открой, пожалуйста, сделай любезность, - он указал на свой
огромный, во всю стену, сейф-шкаф.
Ключи торчали в замке. Лева отодвинул тяжелую дверцу, пахнуло
сыростью и лежалой бумагой.
- На нижней полке сверточек в газете, дай-ка его сюда, дружок.
Лева взял лежавший на нижней полке перевязанный шпагатом, заклеенный
сургучными печатями пакет, положил на письменный стол. Следователь
подвинул пакет к себе, накрыл ладонями, хитро улыбнулся.
- Даю одну попытку, отгадывай.
- Пакет принесла Григорьева, - ответил Лева. - Она прятала его в
водостоке, перед этим нашла у тела Логинова.
- Ну, - протянул следователь, - с тобой неинтересно. - И быстро
спросил: - Что в пакете?
Лева протянул руку, хотел пощупать пакет, следователь не разрешил.
- Ты его уже держал.
"Подкова", - подумал Лева, тут же отказался от мысли. Пакет тяжелее,
главное, больше по объему.
- Ну, ну, - следователь усмехнулся. - Ведь верно все здесь излагал.
- Билеты тотализатора, - как бы шаря впотьмах, сказал Лева.
- Верно. Сколько?
- Пятьсот, - рубанул сплеча Лева.
- Чертенок. Пятьсот тридцать, - следователь вновь достал огромный
платок, как бы признавая свое поражение. Когда же Лева собрался влезть на
пьедестал, следователь тихо, как бы между прочим, спросил: - Когда
Григорьева принесла их?
- Григорьева ждала вас сегодня в девять, у кабинета, - уверенно
сказал Лева.
- Шиш! - Лева увидел шиш такого размера, какие и в мультфильмах не
показывают. - Вот так-то, - следователь говорил уже серьезно, без тени
юмора: - Возьми, поработай немножко. - Он протянул Леве бумагу, на которой
столбиками были выписаны цифры. - Номера билетов, покупали их в разных
кассах, но, может, кассирши что-нибудь подскажут. Они же знают
завсегдатаев. - Понимая, что Лева ждет от него другого разговора,
следователь смилостивился. - Дружок, ты сам здесь очень хорошо, точно,
главное, логично доказал: Григорьева и Логинов люди хорошие, от данной
печки и плясать следует. Доказал одно, а бросился в обратную сторону.
Решил, так не сворачивай, хуже нет метаться. Григорьева принесла мне
данный сверточек в четверг. Спрятала она его сгоряча, думала, обнаружат
рядом с мертвым наездником билеты тотализатора, запачкают билетики
покойного с ног до головы, дело ее любимое измажут, товарищей-наездников,
всех. Я вам в пятницу звонил несколько раз, - перешел на "вы" следователь.
- Мне сказали, вас не будет. Я и отложил до понедельника.
Лева слушал следователя, не зная, радоваться ему или огорчаться. Нина
ни в чем не виновата. Все его выкладки оказались верны, кто-то играл
против Гладиатора. От этого непомерно высокая выплата за фаворита. Есть
билеты тотализатора, можно побеседовать с кассирами. Смогут они вспомнить,
кто делал такие крупные ставки? Судя по списку, ставки делались в двадцати
пяти кассах. Этим займутся братья-разбойники, Леве на ипподроме
расшифровываться нельзя.
- Молодой человек! - следователь смотрел на Леву сердито. - Я,
кажется, разговариваю с вами.
- Извините, задумался, - Лева улыбнулся, он видел, следователь лишь
напускает на себя сердитый вид.
- Слушай, ты случаем не Ивана Гурова сын? - спросил следователь.
"Началось, - подумал Лева, - хоть фамилию меняй. Куда ни придешь,
один вопрос: сын или не сын".
- Нет, - ответил он.
- Врешь, - следователь хитро подмигнул. - Запамятовал, сейчас
вспомню. Иван мне как-то в горкоме встретился и рассказывал, мол, отпрыск
по сыскной части трудится. Да ладно. Не сын ты, личность. Признаю. -
Вспомнил что-то смешное, искорки забегали в глазах, потом нахмурился и
засопел.
Лева приготовился, ясно, сейчас разыгрывать его начнет.
- Да, вспомнил, - сказал следователь. Лева даже приподнялся в кресле.
- Что-то ты про звонок в кабинет рассказывал? Интересно, интересно, -
пытаясь сдержать улыбку, он хрюкнул, получилось ужасно смешно, тогда он
расхохотался вовсю. Непонятно, над кем он смеется, над Левой или над
собой. Вообще, как уже отметил Лева, старший следователь прокуратуры по
особо важным делам оказался непозволительно возрасту и положению смешлив.
Лева из вежливости тоже улыбнулся, потом, вспомнив известную фразу:
"Платон мне друг, но истина дороже", сказал:
- Простите, однако под всем мною сказанным могу расписаться.
- Фантазер, фантазер. Оставим это.
- Простите, - Лева начал краснеть. - Свою версию я готов отстаивать.
- Каким образом? - чтобы не видеть Левиного румянца и вновь не
рассмеяться, следователь начал перекладывать разбросанные на столе дела.
Идея, которую собирался высказать Лева, появилась у него, когда он,
ожидая Турилина, расхаживал по коридору управления. Методом исключения
Лева пришел к выводу, что если он знает звонившую девушку, то это может
быть только Аня, приятельница Сан Саныча. Почему бы и не проверить. Номер
телефона у него имеется.
- Вы мне на слово поверите? - спросил Лева.
Следователь ответил жестом, означавшим: "Как тебе не стыдно, старик!"
- Прекрасно, нужен параллельный телефон и молодая женщина.
- Аппараты параллельные, - следователь указал на телефон на столе и
аппарат, стоявший на столике в углу кабинета, - а молодая женщина, - он
взглянул на часы. Лева отметил, что хозяин часто на них поглядывает,
расценивал это как предложение закругляться. - Молодая женщина
задерживается, - следователь выбрался из-за стола, приоткрыв дверь,
выглянул в коридор. - Здравствуйте, я вас жду.
- Я слышала голоса и считала, вы заняты, - Лева услышал женский голос
и встал.
- Обычно на работе я всегда занят, Нина Петровна. Проходите,
пожалуйста.
Нина была в строгом, почти вечернем костюме, в туфлях на высоких
каблуках, видимо, только что из парикмахерской, так как Лева почувствовал
запах лака, каким обычно покрывают волосы после укладки.
- Здравствуйте, - Лева поклонился.
Нина глубоко вздохнула, будто собиралась прыгнуть с вышки, зачем-то
переложила сумочку в левую руку. За спиной закашлялся следователь, и Нина
опомнилась.
- Пишете? Доносы пишете! - громко сказала она. - Мерзкий вы
человечек!
- Сядьте, Григорьева, - спокойно сказал следователь. От его тона даже
Лева поежился.
Нина села, демонстративно отвернувшись к стене. Лева продолжал
стоять, следователь начал расхаживать по кабинету, ходил и молчал, молчал
и ходил. Было совершенно ясно, говорить здесь сейчас имеет право он один.
Следователь молчал долго. Нина перестала смотреть в стену и опустила
голову, только тогда следователь заговорил:
- В этом кабинете доносов не писали. Когда вас, Нина Петровна, на
свете не было, в те времена доносы здесь тоже не писали. Вы меня поняли?
- Простите, вас я не хотела обидеть, - ответила Нина.
Леве хотелось сказать: ну, хватит, хватит, все понятно. Он даже
откашлялся. Следователь наградил его таким взглядом, что Лева еще раз
кашлянул и промолчал. Неужели этот человек несколько минут назад был
смешливым толстяком, жаловался на жару, хлопал себя по груди и кряхтел в
кресле? Хозяин, большой и массивный, расхаживал по кабинету легким
стремительным шагом. Леве казалось, пожми сейчас ему следователь руку - и
ладонь у него немягкая, железная.
- Я вас в прошлый раз пожалел, зря пожалел, оказывается. Вы
понимаете, что означают эти билеты тотализатора? Их оставил убийца,
возможно, на билетах были его отпечатки пальцев. Вы самовольно собрали
билеты и все испортили. (Это был блеф, на картонных билетиках могли
оказаться сотни отпечатков). - Лев Иванович Гуров - советский офицер, -
следователь вновь сделал паузу. - Все должны усвоить, что значит советский
офицер. Гуров - один из лучших сотрудников уголовного розыска, ас, можно
сказать. - Лева не знал, куда деваться, сесть, что ли? А то стоит, как
памятник самому себе. Следователь почувствовал его состояние, взял под
руку, заставил ходить рядом и, уже не обращая внимания на Нину, спросил
своим обычным тоном: - Так что у тебя за идея, дружок? Есть у нас
параллельный телефон, есть молодая женщина.
Лева приходил в себя.
- Ты хочешь позвонить своей незнакомке? Значит, ты кого-то
подозреваешь и имеешь номер телефона? Почему не рассказал раньше? Кто? Как
познакомились? Какие основания подозревать? Хорошо, хорошо, позже
расскажешь. - Не давая Леве вставить ни слова и продолжая говорить,
следователь подвел "советского офицера" к креслу, усадил. - Предлог для
звонка? Тема разговора? Не получится, что вы нас проверяете, а мы вас
перепроверяем?
- Не получится, я продумал, - ответил Лева. Передышка,
предоставленная ему следователем, вернула спокойствие. Во всем
происходящем увидел даже комическое, когда же хозяин из-за спины Нины
подмигнул ему, Лева заулыбался. - Я запишу, чтобы Нине было легче
говорить.
Лева записывал для Нины текст, следователь негромко объяснил ей:
- Нам нужно послушать один женский голос. - Нина кивнула, следователь
хотел предварительно разговорить ее и спросил: - Как здоровье Гладиатора?
- Гриша? Спасибо здоров. - Нина сразу оживилась. - Он вообще у нас
крепыш, не жалуется, веселый, порцию свою сегодня хорошо поел. Скоро в
Европу едет.
- Вас возьмет?
- Возьмет, - Нина улыбнулась. Разговаривая о лошадях, она
преображалась, от всей ее сдержанности не оставалось и следа.
- Пожалуйста, - Лева протянул Нине лист.
Нина читала, морщилась, удивленно спросила:
- Костюм стоит рубль двадцать?
- Нет, но она вас поймет, - ответил Лева.
Вчера он слышал, как Аня говорила Наташе, что оставила продавщице
комиссионного магазина свой телефон, хочет купить брючный костюм. На этом
Лева и собирался сыграть. Нина перечитала текст несколько раз, следователь
поставил ей телефон на колени и сказал:
- Сядьте свободнее, легче говорить будет.
Нина послушно откинулась на спинку кресла, набрала номер. Снимая
параллельную трубку, Лева вспомнил, как вчера у него постепенно появилось
ощущение, будто голос Ани ему хорошо знаком. Когда они ехали в машине.
Лева спросил у девушки номер телефона, она почему-то соврала, сказала, что
телефона нет. Он запомнил адрес и по справочному узнал: в доме, где живет
Аня, телефон есть только в ее квартире.
В трубке звучали длинные гудки. Нина вопросительно взглянула на
следователя, и в это время резкий женский голос ответил:
- Да. Говорите.
- Позовите, пожалуйста, Аню, - сказала Нина.
- Я на проводе.
Лева не узнавал ни голоса Ани, ни голоса незнакомки.
- Добрый день, - читала по бумажке Нина. - Я слышала, вы
интересуетесь брючным костюмом.
- Да, да. Вы от Ксюши? - голос подобрел, и Лева узнал Аню.
- Нет, но мне сказали... - сообразила ответить Нина.
- Верно. Не имеет значения, - Аня заговорила веселее. - Что вы можете
предложить?
- Италия, - ответила Нина, - цвет морской волны, брюки с манжетами,
карманы накладные.
- Что вы хотите?
Нина растерянно взглянула на Леву, тот, закрыв трубку рукой,
подсказал:
- Сколько стоит.
- Рубль двадцать, - чуть запнувшись, ответила Нина.
- Надо взглянуть. Какой размер?
- Сорок шесть - сорок восемь.
Лева умышленно написал размер больший, чем Ане нужно, чтобы удобнее
было прервать разговор.
- Милочка, - разочарованно протянула Аня, - я не доярка колхоза
"Красный богатырь". Сорок четыре. Это максимум.
- Сорок шестой вполне приличный размер, - обиделась Нина. - Или вы
балерина?
- Не балерина, - передразнила Аня, - но задница у меня сорок
четвертого размера, и я не кормящая мать.
- Не подходит? - решительно спросила Нина.
- Сорок четыре, милочка, очень прошу...
- Оревуар, - Нина положила трубку, но Лева ее не положил и слышал,
как Аня продолжала говорить:
- Минуту, милочка. Если у вас будет сорок четвертый...
Лева опустил трубку. Самое обидное, что эксперимент не дал ни
положительного, ни отрицательного результата. Лева и узнавал и не узнавал
голос незнакомки.
Хозяин кабинета сочувственно спросил:
- Не понял, Лев Иванович?
- Не понял, - согласился Лева. - Оставим как версию?
- Оставим, - следователь повернулся к Нине. - Спасибо за помощь, Нина
Петровна. А сейчас вот вам журнальчик, - он взял с журнального столика
несколько экземпляров, протянул Нине, - посидите в коридорчике. Мы тут
кое-что обсудим, затем Лев Иванович вас проводит.
- Благодарю, мне пора на работу, дорогу я найду. - Нина смотрела
независимо.
За последние сорок минут у следователя в третий раз изменился голос.
- Оставьте, Нина Петровна. Я вам сказал - подождите, и вы подождете.
Лев Иванович вас проводит, купит по дороге цветы, я хочу, чтобы ваши
сослуживцы видели, как он за вами ухаживает. В дальнейшем ни он, ни я не
станем вам объяснять свои поступили. Помощь следствию не благодеяние, а
священный долг каждого нормального советского человека. - Он четко
выговаривал каждое слово, Нина стояла перед ним и выслушала все до конца.
- Мы защищаем социалистический правопорядок. Жизнь человека священна,
убийца должен быть выявлен и наказан. Один раз вы нам помешали, больше
мешать не будете. - Следователь взял Нину под локоток, подвел к двери,
открыл ее. - Сидите и ждите.
Лишь только закрылась за Ниной дверь, следователь будто потолстел,
обрюзг. Тяжело вздохнув, он спросил:
- Понял, какие слова знаю? А ведь то не слова, - он взялся за графин,
выпил два стакана подряд и извлек из кармана свой платок-полотенце.
Усаживаясь в кресло, он вновь сопел, охал, морщился, в общем, страдал,
словно великомученик.
- Женщины - публика тяжелая, - сказал он. Лева хотел улыбнуться, но,
встретив серьезный взгляд, воздержался. - Ты, братец, умен, возможно, даже
талантлив, да вот чувства собственного достоинства тебе не хватает. Что
это ты девочке так с собой держаться позволяешь? Там, в вашей оперативной
обстановке, ты можешь клоунаду разыгрывать, фигли-мигли разные. А уж коли
здесь встретились, обязан держать себя достойно. Она ведь тебя чуть ли не
ударить собиралась. А ты знаешь, кого бьют? Бьют только человека, который
разрешает себя ударить.
- Не понимаю, - смущенно пробормотал Лева.
- Вижу. То и плохо, раз не понимаешь. Тебе доверено охранять людей.
Доверено. Вдумайся. Ты не Лева Гуров, ты - это полковник Турилин, друзья
по работе, вся наука, которая на нас работает, все - ты. Так и держись.
Если убежден, что нельзя тебя ослушаться, убежден - хамить тебе
невозможно, любыми глазами на человека гляди, он точно поймет, что ему
позволено, что - нет. Силу за собой чувствуй, другие ее вмиг почувствуют.
- И вдруг без всякого перехода спросил: - Как дальше-то жить будем? Что
предпримем, товарищ инспектор уголовного розыска?
Лева хотел изложить свой план, вовремя вспомнил указание Турилина и
сказал:
- Мне Константин Константинович запретил пока на ипподроме
появляться.
- Костя? Испугался за тебя, значит? - Следователь снял телефонную
трубку, начал набирать номер. - Сейчас мы с ним посоветуемся.
Лева не удивился, что следователь называет Турилина по имени. Все
старики друг друга знают. Кости, Вани, Васи. Либо они вместе строили и
копали, либо воевали. Все друг другу обязаны по гроб жизни. Если не один
другого вытаскивал из-под огня, значит, тот вытаскивал из иного места его
брата. Почему-то по служебным вопросам они разговаривали всегда сугубо
официально, и Лева не удивился, когда, соединившись с полковником,
следователь сказал:
- Константин Константинович? Здравствуйте. Из прокуратуры города...
Нина работала на кругу. Двухлетний жеребенок, которого она водила по
дорожке шагом, поступил на ипподром с завода в апреле, сейчас июль,
жеребенку пора участвовать в бегах, а он рысь как следует не освоит.
Четверть круга пройдет - запрыгает, галопом ему хочется. Не понимает, что
он рысак, да еще королевских кровей, должен осенью по своему возрасту
выигрывать, он же все балуется, даже по седьмой группе проигрывает. Сейчас
опять, словно впервые услыхал воробья, закосил, зафыркал, прыгать его
потянуло. Нина строго одернула жеребенка, заставила идти шагом.
Как всякая женщина, Нина мгновенно почувствовала внимание к себе
писателя. Ей нравились его фигура, изящный костюм, нравились
стеснительность, постоянный вопрос в глазах, голубых, мальчишески наивных.
Когда там, на аллее ипподрома, Лева поднял решетку, посмотрел на Нину с
отвращением, начал говорить обидные слова, она потеряла голову. К
сожалению, ей часто приходилось давать отпор мужчинам, особенно в первые
месяцы работы на ипподроме. Но те, прежние, ждали от нее удара, даже
признавали ее право на физическое сопротивление, встречали его
подготовленными, с шуткой или пьяней руганью, защищались. Лева упал, так
как не ожидал ничего подобного. Она бежала, бежала и плакала. В глазах его
она увидела презрение. И этот взгляд больнее всего оскорбил ее. Бессонной
ночью эмоции постепенно утихли, уступили место рассудку. Писатель что-то
разузнал, значит, выведывал за ее спиной. Кто-то из работников мог видеть
ее у этого люка. Писатель теперь собирает материал для газеты, то есть
собирается сделать то, чего Нина более всего боялась - огласки,
тенденциозной, обывательской, грязной оценки происшедшего. Вновь увидев
его в кабинете, Нина снова захотела поднять руку, следователь за спиной
вовремя закашлялся, а то быть бы беде.
Она послушно сидела в коридоре прокуратуры и ждала. Журналы лежали у
нее на коленях, она их даже не развернула. Лева все не выходил, она
радовалась отсрочке, ведь необходимо подготовиться. Как теперь вести себя
с ним? Значит, она ударила не рыскающего в поисках сенсации писаку,
ударила офицера, инспектора уголовного розыска, человека, который искал
убийцу, старался ей, Нине, помочь. Что же теперь делать, как вести себя с
ним? Инспектор уголовного розыска. Ас, сказал следователь. Но ведь в
уголовном розыске работают либо самбисты, либо боксеры, на худой случай,
штангисты. Худенький юноша, если бы не рост, жокеем мог бы стать. Как он
бандитов и убийц выслеживает и арестовывает? Где холодный взгляд, тяжелые
плечи, уверенная поступь? В прокуратуре тоже сидит какой-то дачник,
пенсионер, опившийся чаем. Инспектор на эстрадного гитариста похож, разве
что прическа поприличнее. Нина с ужасом ждала появления Левы. Он вышел из
кабинета веселый, улыбающийся, протягивая ей руку, сказал:
- Нина, я давно хотел вам предложить, - мимо проходили какие-то люди,
он наклонился к ее уху и тихонько поцеловал, - маленькую сделку: за каждый
ваш удар - два поцелуя, договорились?
...Воспоминания не мешали Нине работать. Она чувствовала шаг
жеребенка, слышала его, копыта ударяли ритмично. Выйдя на прямую, Нина
решила пустить жеребенка в резвую, надо выяснить в конце концов, почему он
так "сбоит" на испытаниях. Жеребенок послушно принял посыл, копыта
застучали чаще. Нине не нужен был секундомер, она знала, едет четверть в
тридцать шесть секунд, то есть может пройти дистанцию примерно за две
минуты двадцать пять секунд. Для двухлетки, участвующей в испытаниях по
седьмой группе, просто отлично. Сколько он в таком темпе может выдержать?
Миновали вторую четверть, вошли в третью, неожиданно сзади раздался стук
копыт. Нина не оглядывалась, вслушивалась в настигающий их шаг, как в
музыку, хотя никакой мелодии не было Такая неумолимая печать шага рысака
лучшая музыка для наездника. Нинин жеребенок все держался в свои тридцать
шесть. По тому, как мощно настигал их соперник, Нина определила, что он
бежит в тридцать одну. Так ровно и четко идти мог только Григорий, но он
сейчас в деннике. Рысак проплыл мимо, будто Нина не ехала, топталась на
месте, жеребенок ее, желая догнать нахального соперника, запрыгал,
наездница осадила его, взяла в руки, сама смотрела на удаляющегося
гнедого. Она мгновенно узнала и наездника, и рысака. Ехал мастер Тенин,
только он умел в качалке сидеть как на троне, расправив плечи и гордо
откинув голову. Его гнедой жеребец Ринг бежал великолепно, еще недавно он
показал две минуты двенадцать, сейчас был готов на две ноль пять.
Нина успокоила своего двухлетка, заставила шагать. Она видела гнедого
Ринга лишь мгновение, но ей и этого было достаточно. Готовность и
классность рысака наездник определяет с одного взгляда. Нина заторопилась
на конюшню взглянуть на Григория, она не видела его уже часа полтора.
Осталось чуть больше недели, держись, Гриша, у тебя появился достойный
соперник. Нина не знала, радоваться ей или огорчаться.
У конюшни Рогозин с Левой возились с "американкой", правили у нее
колеса, "восьмерило" чуть-чуть. Нина бросила жеребенка на попечение
встретившего их Николая, даже не взглянув на Леву, о котором думала
последние часы, прошла к денникам. Гладиатор заржал.
- Выводить, Нина? - спросил подошедший Рогозин.
За последние дни он впервые назвал ее по имени. Нина, оторопев,
кивнула и радостно ответила:
- Выводите, выводите, Михаил Яковлевич.
Гладиатор выбежал на солнце, играя, делал вид, что пугается тени от
столба, описал вокруг конюха круг и замер. Он отлично понимал - людям
необходимо полюбоваться на него. Ну что ж, пусть любуются, ему не жалко.
Он стоял свободно и в то же время картинно изогнув шею, раздувал ноздри,
не двигаясь, перекатывал под лопатками мощные мышцы. Черный шелк кожи был
так тонок, что просвечивали голубые вены. Нина провела полотенцем по
крупу, смахнула опилки, кожа, до этого блестевшая, засверкала.
- Не воображай, грязнуля, - Нина протирала жеребца полотенцем, ласка
ее рук никак не сочеталась с нарочито серьезным тоном. - Я сейчас покажу
тебе одного товарища, ты лишь взглянешь и поймешь, не зря он тебе через
бабушку родственничком приходится. Он с тебя спесь собьет.
Коля уже подкатил качалку, Рогозин запрягал, жеребец взял железный
мундштук, будто сахарный. Нина заняла свое место, конюхи отскочили, рысак
стоял. Выдержав солидную паузу - ведь необходимо напоминать, кто здесь
главный. Гладиатор медленно двинулся. Он не жеребенок, не какой-нибудь
заштатный рысачок-трехлеток, ему не пристало бежать на круг рысью.
Медленно, медленно, каждый шаг - в историю, он еще сдерживался, бежать-то
все-таки хочется.
- Понял Григорий, все понял, - скупо улыбнулся Рогозин. - Видал,
Виталий на Ринге проехал, зацепил Нинку, зашебуршилась девочка. Хорош
Ринг, спору нет, капитальный жеребец, класс, школа, все при нем. А
Григория ему все равно не объехать.
Когда Нина с букетом алых гвоздик появилась у конюшни, Рогозин
зыркнул из-под нависших бровей и, как жук, уполз в темноту. Он не
поздоровался, молча ушел, пока наездница переодевалась, так же молча
запряг Нине жеребенка. Только когда она отъехала, повернулся к Леве.
- В хахали решил запрячься? На этой дорожке тебе не проехать.
Николай увел трех жеребят на выводку. Лева скинул пиджак, засучил
рукава, схватил ведро, может, воды принести? Рогозин ушел в денник, молча
начал колдовать над копытом серого жеребца по кличке Вымпел. Лева упрямо
вошел в денник, сел в углу на опилки, это в своих-то блестящих дакроновых
брючках. Он уже понял, молчание старого конюха прочно. Плетью обуха не
перешибешь, решил он, надо подойти с другого конца. Лева честно, без
утайки рассказал Рогозину все. Рассказал свою версию убийства Логинова, о
билетах, о подкове, сознался, что одну подкову унес он, Лева. Последний
факт особенно подействовал на Рогозина, ведь действительно пропали две
подковы, а не одна. Конюх перестал привязывать компресс, сел, обнял ногу
лошади, прижался к ней, слушал Леву уже внимательно и смотрел на него.
Слукавил Лева только в одном месте: он сказал, что Нина якобы сама заявила
о найденных билетах тотализатора. И будто бы она сказала: без помощи
настоящего специалиста вам не разобраться. Лучше Рогозина Михаила
Яковлевича на всем ипподроме конюха и человека вам не найти. Откройтесь
Михаилу Яковлевичу, не пожалеете, он один помочь может.
В этом месте конюх не выдержал и сиплым голосом пробурчал:
- Врешь, как двухлеток скачешь.
Все грехи человеческие Рогозин приписывал двухлетним, поступающим с
завода жеребятам. Лева уже привык, не обиделся, доказывая, что он
значительно обогнал в хитрости не только жеребят, но и взрослых призовых
рысаков, напомнил конюху, как он, инспектор уголовного розыска, без
сомнений открылся Рогозину.
- Скачи, скачи, - сказал Рогозин, выходя из денника.
Лева поплелся следом, Рогозин расхаживал у конюшни, скреб в затылке,
думал. Лева присел в сторонке, не мешал. Рогозин выкатил качалку, начал
снимать колесо. Лева молча стал помогать. Несколько минут они трудились
молча, наконец Рогозин спросил:
- Чего же ты хочешь, нескладеха?
Лева объяснил, что покойного мастера не знал, не может понять, почему
он так странно вел заезд перед смертью. Кто и чем мог его так рассердить?!
Рогозин вновь задумался, они молча трудились, один размышлял, другой ждал,
В это время подъехала Нина.
Лева заметил перемену в Рогозине - старый конюх подобрел, повеселел,
даже улыбнулся невзначай. Хотя говорил о вещах, никакого отношения к делу
не имеющих, Лева слушал внимательно, боясь слово пропустить. Случается,
люди зазорным считают помочь следствию, обронят самое главное, словно
случайно, а дальше твое дело, подобрал важную информацию или валяться
оставил.
Ровно в шестнадцать часов Гуров вошел в кабинет Турилина. Отменив
свое запрещение появляться на ипподроме, полковник попросил Гурова прибыть
к этому времени. Кабинет начальника отдела уголовного розыска ничем
особенным не отличался, лишь сейф в углу да телефонов многовато.
Турилин пригласил Леву к себе, хотя вполне мог дать ему указания по
телефону. Под нажимом следователя прокуратуры полковник разрешил Леве
вернуться на ипподром, но отнюдь не был уверен в правильности своего
решения. Преступник опасен, работать рядом с ним следует крайне осторожно
и быть готовым к прямому столкновению. Оружия Гуров, конечно, с собой не
носит, правильно делает. Что ему сказать, как еще раз предупредить? Либо
верить, что он готов к такой работе, либо отстранять.
- Поезжайте в редакцию, - Турилин мельком взглянул на подчиненного. -
Нехорошо получается, Лева, бумажку в журнале мы получили, а очерк не
пишем. Некрасиво. Сейчас главный редактор совещание проводит, вы у дверей
подождите. Вы меня поняли?
- Да, Константин Константинович, - Лева кивнул. - Показаться
сотрудникам журнала. К редактору заходить?
- Естественно. Валя вас ждет.
- Вместе учились или воевали? - поднимаясь, осведомился Лева.
Полковник что-то искал в ящике стола и рассеянно ответил:
- С Валькой? С Валькой мы Гамлета на пересменку... - он поднял на
Леву взгляд, резко захлопнул ящик. - Какое вам дело, собственно? Главный
редактор журнала - Валентин Сергеевич Краснов. Марш отсюда, сыщик, видите
ли, выискался.
"Быть или не быть", - напевал Лева по дороге в редакцию. Интересно на
полковника в роли Гамлета посмотреть. Лева уже представил, как
рассказывает в отделе о юношеском увлечении начальника, даже руки потирал.
В редакции на дверях не хватало досок крест-накрест и плакатика: "Все
ушли на фронт". Лева подергал холодные никелированные ручки, заглянул в
приемную. Секретарша пила чаи, не ожидая вопроса, сказала:
- Редколлегия.
- Извините, - Лева прикрыл за собой дверь, давая понять, что уходить
не собирается.
Стремясь сохранить губную помаду, секретарша пила чай, смешно
складывая губы буквой "о". Леве захотелось дунуть в этот перламутровый
кружочек. Он попытался представить, как журналисты знакомятся с
секретаршами. В уголовном розыске, когда требуется подлизаться к
секретарше, существует испытанный прием. Следует потереть глаза, зевнув,
намекнуть, мол, ночка сложилась непростая, бандит уходил, отстреливаясь.
По правилам игры можно рассказывать все, кроме правды, хвастаться
настоящими делами считается дурным тоном. Инспектор сочиняет, а секретарша
знает, что он сочиняет. Однако такие мелочи не лишают никого удовольствия,
опытный рассказчик за ерундовую новеллу может получить почти невозможное,
к примеру, ему отпечатают справку для начальства не завтра, а до обеда.
У Левы имелось в запасе несколько погонь, пара перестрелок, даже один
прыжок с самолета, но, глядя на перламутровый ротик, он боялся оказаться
непонятым. Пока он колебался, дверь в кабинет редактора открылась, и
оттуда, из клубов дыма, начали медленно появляться люди. Кабинет был
довольно обычным, на столе - несколько тарелок с окурками. В любом
кабинете главного определить легко, следует подойти к переднему торцу
стола и громко поздороваться. Лев так и сделал. Широкоплечий, с большой
головой и седой почти до самых бровей шевелюрой человек, перекрывая гвалт,
сказал:
- Здравствуйте, Лев Иванович. Мы сейчас заканчиваем.
- Как здоровье, Валентин Сергеевич? - в тон главному, усаживаясь
рядом, спросил Лева.
- Витя! - крикнул главный. - Познакомься, Лев Иванович согласился
написать для нас очерк об ипподроме. Женя, у тебя найдется две полосы в
одиннадцатом номере?
Лева жал чьи-то руки. Кто-то его предупреждал, что две полосы ему не
выбить даже ценой жизни. Другой убеждал, лучше резать себя самому сразу,
чем кромсать в последний момент по живому. Третий, ткнув Леву в бок,
советовал вычеркнуть этот год из жизни, забыть его раз и навсегда. Лева
держался битым воином и не повел бровью.
Как ни странно, через час все ушли, главный шире распахнул окна,
ловко собрал разбросанные по столу бумаги и быстро заговорил:
- Как я вас узнал? Здорово! Костя сказал, что вы похожи на Славу
Коноваленко, взглянул, вы точная копия. Славка у нас играл королеву-мать.
Вы случайно не сынок Вани Гурова? Нет? Жаль, прекрасный парень.
Лева любил разговаривать с людьми, которым не обязательно было
услышать ответ на свои вопросы. Главный говорил и читал какую-то статью,
чиркал карандашом, вздыхал и говорил:
- Напишите нам об ипподроме, очень интересный и нужный материал.
Ничего не знаю, я Костю предупредил. Что? Писать не умеете? Удивили,
старик. Чехов умел. Толстой, еще двое-трое. Достоевский не умел! Гений, а
писать не умел. Очерк к первому августа, пожалуйста. - Валентин Сергеевич
сделал очередную пометку на статье, отложил, взял другую. - Косте
кланяйтесь, кланяйтесь, кланяйтесь, - задумчиво повторял он, читая
материал.
- Спасибо. До свидания, - Лева попятился, осторожно приоткрыл дверь и
выскользнул в приемную, затем в коридор.
Здесь он снова столкнулся с Виктором.
- Старик, сигареты есть? Как тебе наш главный? Мамонт! - с гордостью
сказал Витя, как понял Гуров, заведующий отделом, в который следовало
принести очерк.
- Мамонт, - согласился Лева.
Вите, как и большинству сотрудников журнала, было около тридцати, и
седой гривастый редактор выглядел среди них действительно мамонтом.
- Заговорил, слова не дал вставить, - Витя улыбнулся нежно и
покровительственно. - Только не надейся, он ничего не забудет. Когда
притащишь свой опус?
- К первому августа, - ответил Лева, чувствуя, что заходит в
лабиринт.
- Не подведи, отец с меня спросит. И я тебя прошу, старик, -
продолжал Витя доверительно, - не трогай ты этот чертов тотализатор.
В дальнем конце коридора Лева увидел Аню, девушка остановилась у
первых дверей, с кем-то заговорила.
- С тотализатором вечный скандал. Одни говорят: закрыть, другие - не
закрывать. Лошадки нам нужны, лошадки.
- А люди? - наблюдая на Аней, спросил Лева. - Я хотел бы рассказать о
человеке, по-настоящему влюбленном в свое дело.
- Прекрасно, старик! Только не рассказывай, а покажи нам его.
Поступки, старик, действия, словам сейчас никто не верит.
С дальнего конца коридора крикнули, Аня увидела Леву, махнула рукой и
подошла.
Лева собрался познакомить Аню с Виктором, однако они прекрасно
обошлись без формальностей, пожали друг другу руки и заговорили как старые
знакомые. Через несколько минут Лева с Аней вместе вышли из редакции.
...Лева шел рядом с Аней и молчал, обдумывая ситуацию. Если он не
заболевает шпиономанией и девочка действительно выполняет чье-то задание,
она, естественно, ничего не знает. Ее, конечно, используют втемную: сделай
то, не делай это. Она ничего не знает. Кто ее мог послать? Только один из
двух - либо Сан Саныч, либо конюх Николай. Конюх все больше
заинтересовывал Леву. Многое в его поведении не вязалось с дурашливой
губошлепостью. Или конюх абсолютный простак, или он человек хитрый и
предусмотрительный. Предположим, удастся выяснить у Ани, кто именно ее
послал? Почему преступником должен быть конюх или Сан Саныч? Почему не
икс, пока Леве невидимый, но который отлично видит "писателя" и через
третьих лиц проверяет его. Мешала думать виснущая на его руке Аня. Нина
рядом не шла, однако тоже мешала. Стоило хоть приблизительно построить
свои рассуждения, как Нина оказывалась рядом, заглядывала в глаза и
шептала: "Левушка, я прошу вас, Левушка. Это для меня важно". Так она
шептала ему по дороге из прокуратуры. Для нее, видите ли, важно, а для
него нет. Для мертвого Логинова не важно? Для людей, которые радуются,
трудятся, любят и не желают жить рядом с убийцей, не важно? Лева в который
уже раз начинал этот спор, злился от его бессмысленности, своей
беспомощности... Когда он, взяв себя в руки, возвращался к конкретному
делу, все собранные логические конструкции, расставленные по местам
вопросы и вопросики валялись бесформенной кучей. Он начинал эту кучу вновь
терпеливо разбирать. Нужное, только недавно очевидное, не находил. Так он
занимался самостоятельно первым серьезным делом.
Следователь прокуратуры убежден, что установить преступника даже не
четверть дела. Найти ты его найдешь, говорил он утром Леве, где мы
доказательства искать будем? Очаровательный у нас организуется натюрморт:
преступник и рядом два дурака в колпаках с бубенчиками. Один старый и
толстый, другой молодой и стройный. Колпаки у нас будут одинаковые. Лева
пытался объяснить, что способен восстановить всю картину преступления до
мельчайших деталей. Следователь ответил: дружок, картины - бесценный
материал для мемуаров, а не для суда. Главное у нас впереди. Учти, дружок,
когда будешь искать преступника, не забывай о доказательствах, тащи их
вместе. Он даже упрашивал Леву, уговаривал, словно маленького:
- Хоть самую малость откопай, детальку крохотную, фактик, но
железный, чтобы не лопнул, не обломился. У меня хватка бульдожья, дай
уцепиться, старый все вытащит.
Во время этого разговора следователь выбрался из-за стола, встал
перед своим сейфом-шкафом на колени и извлек из его недр две толстые
папки. Он обтер с них пыль.
- Видишь это дело? Он двух девочек убил, а я его безнаказанным
оставил. Не просто убил, издевался. Отец у них на фронте погиб, мать потом
с ума сошла, умерла вскоре. Убийца со мной на одной улице жил.
Лева посмотрел на обложку дела, еле прочитал фиолетовые выцветшие
цифры - сорок шестой год. Следователь съежился, щеки у него обвисли, он
вдруг сразу постарел.
- Мне эта картина преступления каждую ночь снилась. Вот так, дружок,
не хватало доказательств. Убийца остался на свободе, шляпу при встрече со
мной снимал, он в эдакой широкополой шляпе ходил.
Лева не выдержал, спросил, где преступник сейчас.
- Зарезали его свои же, - ответил следователь. - А я по их делу
самоотвод взял. Мне строгача влепили. Я к тому рассказал, дружок, чтобы ты
картинами преступлений не увлекался. Суд не выставочный зал, понятно,
дружок?
А Нина шептала: "Левушка, я прошу вас, Левушка". В голове все
путается, рядом эта девочка шагает, Аня. И от нее духами резкими пахнет.
Нина пахнет водой и чуть-чуть лаком для волос.
- Я сдаюсь! - Дня дернула Леву за рукав, остановила. - Слышишь,
сдаюсь, писатель! - она кричала, почти плакала.
Он нахмурился, не понимая происходящего, какой-то прохожий
остановился, молодая женщина покатила детскую коляску быстрее и сказала:
- Вот так они нас доводят, молоко пропадает.
Лева подхватил Аню под руку, повел на другую сторону.
- В чем дело? Почему истерика? Кому ты сдаешься? - сердито спрашивал
он.
- Не кричи на меня! - Аня разрыдалась. Горе ее было искренним,
девушка даже забыла про тушь на ресницах. Размазывая ее по лицу скомканным
платочком, Аня объяснила Леве, что решила его перемолчать, теперь сдается.
Они ходят по городу уже час, она проголодалась и устала, он на нее не
обращает ни малейшего внимания. Худенькая и жалкая, даже клеши поникли
мятыми фалдами, Аня продолжала всхлипывать, поглядывала на Леву
нерешительно, то ли ей плакать дальше, то ли прекращать.
- Прекрати истерику, или я сейчас уйду, - сказал Лева, подтолкнул
девушку в подворотню. - Приведи себя в порядок.
В конце концов, разговаривать с ней моя работа, уговаривал себя Лева.
Надо разобраться, какое она место занимает в компании. Что собой
представляет Наташа? Насчет ее квартиры ответ в управлении дадут завтра.
Лева дал задание проверить обеих девиц и, конечно. Сан Саныча по всем
картотекам, учетам, задержаниям в отделениях милиции.
Из подворотни появилась Аня: носик воинственно поднялся, ресницы
свежо поблескивают. Она несколько пренебрежительно взглянула на Леву и
сообщила, что собирается зайти в "кабак".
- В ресторан я с тобой не пойду, ты не умеешь себя вести, - ответил
Лева. - Хочешь есть - рядом кафе.
Девушка не ответила ни словом, ни взглядом, резко повернувшись, пошла
прочь. Лева облегченно вздохнул и направился домой. Сейчас он примет душ,
уляжется на тахту и спокойненько все обдумает. Если девочка его разыскала
из чисто амурных соображений, то все прекрасно, если ее послали к нему, то
в среду, на ипподроме, она станет ниже травы. Возможно, ей поручили его
привести в определенный ресторан или вновь к Наташе. Лева сумеет
подогревать интерес компании к своей особе, пусть они ищут подходы, он
может подождать. Ему суд не грозит, у него нервы в порядке. Возможно, он в
среду даже не зайдет на трибуны, а ведь им надо вытерпеть сегодняшний
вечер, весь завтрашний день и среду. Вот он позднее и решит, встретиться
им в среду или нет. Мы станем решать, вы - ждать.
Нина медленно подходила к ипподрому, миновав проходную, постояла у
угла. Она ждала Леву, хотела увидеть его пораньше, побыть вместе несколько
минут, ведь затем рысью побежит вокруг ипподрома новый день. Смерть
Логинова сейчас казалась давно прошедшим, Нина стеснялась себе признаться
в этом. Убили ее учителя, друга отца, прекрасного тихого человека, она же
вспоминает о нем лишь на мгновения, тут же думает о молодом инспекторе. Он
придет на конюшню, начнет неумело помогать конюхам, бродить, молчаливый,
между денниками, удивленно поднимая брови, разглядывать лошадей и украдкой
смотреть на нее, Нину. Она чувствовала на себе мужские взгляды с момента,
как осознала себя женщиной. Мужчина либо маскирует свой интерес,
прикидывается безразличным или насмешливым, либо смотрит восторженно.
Главное же, все они торопятся, спешат объяснить, какие они необыкновенные,
какие нестандартные, возвышенные или циничные, никогда не влюблявшиеся или
прошедшие огни, воды и медные трубы, причем им безразлично, какими быть,
лишь бы выделиться, лишь бы их не спутали с соседом. И от этого они
действительно стираются. Нина забывает их имена, не помнит, кто из них
любит безумно и впервые, кто устал от поклонения кинозвезд, решил
отдохнуть, приволокнуться за наездницей, устроить себе эдакий месяц в
деревне. Инспектор смотрел влюбленно, лишь краснел порой, смущенно
улыбался, как бы спрашивал взглядом: вы не сердитесь? Не надо, я вот
взгляну еще разок и больше не буду. Лева ей понравился сразу, как появился
на конюшне, хотя в тот день Нине абсолютно было не до него. Высокий,
стройный, изящно одетый, он привлекал не внешностью, был обаятелен своей
непосредственностью и искренностью. Узнав, что он за ней следит, Нина
словно получила удар и ответила ударом, так она привыкла, считала, в жизни
иначе нельзя. Там, в прокуратуре, он мог отыграться сполна. Она бы на его
месте... Нина даже зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела в конце
улицы высокую, быстро приближающуюся фигуру.
- Нина, - последние метры он пробежал. - Вы ждали меня? Я так рад.
Он мог и не говорить. Нина видела это. Но она заметила тревогу,
чем-то он был огорчен. На ее вопрос он ответил:
- Дома напортачил. Отцу нагрубил, нехорошо.
Нина взяла его под руку, они шли некоторое время молча.
- Лева, а вы моложе меня, - неожиданно сказала Нина, подняв голову,
посмотрела ему в лицо.
- Знаю, но это пройдет, - он рассеянно улыбнулся, думая уже о чем-то
своем, тут же нахмурился своим мыслям, отвел ее в сторонку, к росшему у
забора огромному платану.
- Вы только не сердитесь. Вы мне мешаете, Нина, - он торопился,
боялся, что Нина обидится и уйдет. - Я думаю все время о вас, мне же
следует заниматься делом. Людей нельзя убивать. Мне верят, мне поручили
мои товарищи, люди. Нина, - он указал ей на идущую по другой стороне улицы
женщину с кошелкой, - эта тетенька, даже не зная о моем существовании,
верит мне.
Нина, отлично понимая свою несправедливость, сказала:
- О чем вы, Лева? Оправдываетесь, будто должны и не отдаете.
Занимайтесь-ка своим делом.
- Нехорошо, - Лева покраснел. - Но я не обиделся, - он кивнул и ушел.
Лева работал на конюшне весь день рядом с Рогозиным и Николаем. Он
уже научился держать лошадь спокойно, когда ее запрягают, прогуливать
после тренировки, ему даже доверяли мыть двухлеток. Работать - одно,
думать, видеть, чувствовать - другое. Он видел, что Николай нервничает,
следит, старается все время держать его в поле зрения. Пиджак Гурова висел
между замшевой курткой Николая и потрепанным пиджаком Рогозина. Есть
тысяча предлогов, чтобы войти в комнату и опустить руку в карман
собственной куртки, а заодно проверить и чужие карманы. Как все просто.
Когда Лева держит лошадь, между ними и комнатой отдыха больше пятидесяти
метров. Даже если он все бросит и побежит, Николай успеет обшарить карманы
его пиджака, взять в своей куртке папиросы и выйти из комнаты. Как все
просто. Два часа, три, четыре, пять часов Николай не может сделать такой
Простой вещи. Пиджак притягивает, как мощный магнит. Лева чувствует
страдания Николая, к сожалению, помочь не может. Сегодня инспектор
уголовного розыска оставил удостоверение в пиджаке, не переложил, как
обычно, в брюки. Уже два дня Николай обыскивал его пиджак, сегодня Лева
"забыл" удостоверение. Вчера Лева мог убежать на круг, у Николая было
время обыскать не только пиджак, всю вселенную. Но вчера в пиджаке не было
удостоверения.
Пять часов два человека страдают, мучаются одной навязчивой идеей.
Лева не выпускает из поля зрения коридор и дверь в комнату, стоит Николаю
приблизиться к ней. Лева находит предлог, идет следом. Когда Лева держит
лошадь, Рогозин распрягает или запрягает, Николай свободен. Но Лева
обязательно становится так, чтобы видеть коридор насквозь. Николай возится
у денника, смотрит на четкий силуэт писателя и проклинает его.
Приезжала, меняла лошадей и уезжала Нина с помощниками,
сосредоточенно занимался своими делами Рогозин. Долговязый парень из
милиции нравился старому конюху. Надо же, ведь сопливый совсем, однако
обстоятельный, думает, не принимает с места, есть в парне уверенность. Не
понимает конюх его скачки, мастера же в любом и незнакомом заезде видно, у
мастера повадки особые, класс всегда чувствуется. Лева нервничал, Николай
топтался вокруг да около, приманку взять боялся. Помогать ему Лева не имел
права. Если конюх хоть на секунду заподозрит, что инспектор "подставился",
весь Левин план полетит к черту. День кончается, сейчас Нина с помощниками
вернется, лошадей обработают, и все. Завтра все сначала.
Принимая от приехавшего наездника последнюю лошадь, Лева чувствовал
на себе взгляд Николая, который, стоя у второго денника, возился со
сбруей. От комнаты Николая отделяло шагов пятьдесят. Лева поставил лошадь
у ворот конюшни, упрямо встал лицом к Николаю. Либо так, либо никак,
помощи от меня ты не дождешься. Хотя? Лева дернул повод, лошадь пошла
боком, он, пытаясь ее удержать, с силой потянул в обратную сторону, рысак
резко принял назад, Рогозин успел его выпрячь, жеребенок, взбешенный
грубостью человека, взбрыкнул, рванулся уже вплотную, и Лева полетел в
пыль.
- Ну, ну, балуй, - Рогозин положил ладонь жеребенку на круп,
погладил, повернулся к Леве. - Вставай, чего разлегся?
- Нога, - Лева медленно поднимался, на ногу не ступал. - Подвернул,
кажется.
- Нога не голова, - философски ответил Рогозин. - Вот и думай башкой
своей, жеребенок ведь не трактор.
Жеребенок стоял рядом с Рогозиным, сердито косился на Леву. Инспектор
посмотрел на жеребенка с симпатией и, сдержанно охая, заковылял к комнате,
где висел его пиджак. Николая он встретил по дороге, хотел хлопнуть конюха
по плечу и спросить: "Ну как, друг? Решился наконец? Не зря же я здесь в
пыли валяюсь, комедию выламываю?" К сожалению, в жизни порой говоришь не
то, что хочется. Поравнявшись с Николаем, Лева охнул, взял конюха за
плечо.
- Простите, Коля, - и, опираясь на его рыхлую влажную руку, допрыгал
до комнаты отдыха.
Боясь выдать себя взглядом, Лев в лицо Николая не смотрел,
устроившись на стуле, стал разуваться. Конюх суетился, принес ведро
холодной воды. Лева опустил в нее якобы растянутую ногу.
Когда шаги Николая затихли где-то у выхода из конюшни, Лева вскочил,
снял пиджак с вешалки, достал удостоверение. Меточка, которую он
приспособил заранее, отсутствовала, значит, его расчет оказался верным,
следовательно, и все логическое построение верно, он, Лева Гуров, умница.
Он повесил пиджак на место, сел, вновь опустил ногу в холодную воду и с
искренним блаженством закрыл глаза.
И следователь прокуратуры, и Турилин с насмешкой отнеслись к версии
Левы о телефонном звонке. Молодой инспектор должен с уважением относиться
к мнению старших, более опытных товарищей. Они, конечно, правы, Лев Гуров
невозможный фантазер, лукавил он сам с собой, заканчивая рассуждения и
подводя черту. Ну, а если они правы, то почему бы и не оставить
удостоверение в пиджаке? Ведь Леву Гурова никто не проверяет, им никто не
интересуется, никакой опасности нет.
Лева пошевелил в воде ногой, он торжествовал свою маленькую победу.
- Серьезная травма?
Лева не заметил, что Нина уже с минуту, стоя в дверях, наблюдает за
ним.
- Нина, помните, один человек сказал, что я ас в своем деле и прочее?
- Помню, - Нина бросила тяжелый шлем, расстегнула на куртке молнию.
Девушка знала, какая она сейчас чумазая и некрасивая, почему-то не
стеснялась, с улыбкой смотрела на Леву.
- Толстяк делал мне рекламу.
- Я поняла, - Нина рассмеялась.
- И неверно поняли. Оказывается, я очень толковый парень, - серьезно
сказал Лева, поднялся, брючина свалилась в воду и мгновенно намокла.
- Вижу, - Нина даже не улыбнулась, парень, стоявший в ведре с водой,
не казался ей комичным. Она смотрела на него и не могла понять, каким
образом человек, носящий чужую фамилию, чужую профессию, может казаться
настолько искренним и правдивым?
Договорившись с Ниной встретиться в девять, Лева уехал в управление.
В отделе никого не было. Дежурный выехал на происшествие, на своем столе
Лева нашел заказанные накануне справки и записку: "Не унывай, Левушка,
молодость с годами проходит. Доброжелатели". Близнецы, конечно, уехали на
дачу, для их мотоциклов тридцать километров пустяк. Когда в работе
наступает затишье, Птицыны в любую погоду уезжают на дачу.
Лева перечитал записку, судя по ней, справки ничего существенного не
давали, а он так на них рассчитывал. На оборотной стороне записки Лева
увидел: "Позвони", и крючок, означавший подпись Ломакина. Стервецы братья,
Трофим написал, а близнецы перевернули бумажку, ничего себе шуточки. Лева
подвинул телефон и, передумав, решил сначала все-таки прочитать справки.
Анна Васильевна Полякова, где и когда родилась, адрес, отца нет, мать
работает в ателье закройщицей. Аня говорила, что мать художник, возможно,
она и права, закройщик вполне может быть и художником. Анна закончила
первый курс факультета журналистики, имеет две академические
задолженности. Не привлекалась, не задерживалась, на учете не состоит.
Наталья Алексеевна Лихарева, по данным центрального адресного бюро, в
городе не проживает. Не привлекалась, не задерживалась, не состоит. Среди
студентов университета не значится, поступала прошлой осенью на
филологический факультет, не прошла по конкурсу. По адресу, где проживает
Лихарева, она не прописана, кооперативная квартира принадлежит супругам
Скобеевым, которые находятся в заграничной командировке. В отделении
милиции известно, что квартиру оплачивает Крошин Александр Александрович,
которому хозяева оставили ключи.
Лева отложил справку. Значит, Наташа в университет не прошла по
конкурсу, домой возвращаться не захотела. Чем же она занимается и на какие
средства живет? Да уж наверняка не ворует, людей не убивает, живет же на
деньги Сан Саныча. Сколько же он зарабатывает или выигрывает?
Крошин Александр Александрович, родился в Москве, работает старшим
инженером в СМУ. Холост... Однокомнатная кооперативная квартира...
Характеризуется исключительно хорошо... оклад сто шестьдесят, заработок
около двухсот рублей в месяц.
Лева перевернул справку учета о судимости и задержаниях в органах
милиции.
Нет. Нет. Нет.
До встречи с Ниной еще оставалось время. Лева позвонил Ломакину.
- Я этого Крошина, кажется, знаю, - сказал Трофим, не жалующий всякие
вступительные фразы. - Три года назад в Москве судили большую группу
валютчиков. Там наших двое затесались, я и ездил. Твой Крошин проходил по
делу. Кажется, он месяц находился под арестом, затем его за
недоказанностью освободили, на суде он выступал уже как свидетель. Я его
запомнил, так как мой дружок из МУРа из-за него неприятности имел.
Незаконный арест и прочее... Хотя ни суд, ни прокуратура не сомневались,
что твой Крошин по самые уши замаран в деле был, раз не доказали... сам
понимаешь...
Лева слушал, не перебивая.
- Конечно, валюта - одно, мокрое дело - другое. Не вяжутся они, знаю,
- продолжал Трофим.
- Нет, не вяжутся, - согласился Лева.
- Так я Стасу в Москву позвонил, он нам справочку на нашего героя
составит. Почему-то он из столицы убрался. Номер уголовного дела Стае тоже
пришлет, ты его в прокуратуру подсунь, пусть твой "по особо важным делам"
графин воды выпьет и запросит то дело. Вы его полистайте, мало ли.
- Спасибо, больше спасибо, Трофим...
- Большое пожалуйста, - передразнил Ломакин и повесил трубку.
Лева пришел на свидание за минуту до назначенного времени,
приготовился терпеливо ждать и увидел Нину, которая уже сидела на лавочке
и читала журнал. Она была одета так же, как в кабинете у следователя, -
строгий вечерний костюм и черные лакированные туфли на высоком каблуке.
Сидела она чисто по-мужски, закинув ногу на ногу и облокотившись на
колено. Сильные, но не мускулистые ноги безукоризненно обтягивали
телесного цвета чулки, проходившие мимо мужчины замедляли шаг, однако не
останавливались, так как Нина действительно читала. У мужчин на такие вещи
глаз наметанный. Лева остановился в нескольких шагах, на Нину было приятно
смотреть, приятно сознавать, что эта интересная, обращающая на себя
внимание девушка ждет его, Леву. Вчера в прокуратуру она пришла явно из
парикмахерской, сегодня ее волосы уже потеряли искусственную пышность,
вились естественно, выгоревшими прядями спадали на лоб, девушка
отбрасывала их назад, они тут же опадали вновь. Переворачивая страницу,
она мельком взглянула на часы и нахмурилась. Лева стоял в нескольких
шагах, чувствовал на лице глупую улыбку, не двигался, ведь, если он сейчас
подойдет, получится, что опоздал, а он гордился своей пунктуальностью.
Наконец Нина увидела его, подхватила сумочку, легко поднялась, шагнула
навстречу.
- И давно так? - она рассмеялась.
- С обеда, - ответил Лева, беспомощно развел руками. - В вашем
присутствии я катастрофически глупею.
- Левушка, давай на "ты", - она взяла его под руку, они пошли по
аллее сквера. - В нашем "вы" звучит комплекс неполноценности, будто мы
защищаемся, боимся, как бы нас не обидели. Не такие уж мы беззащитные,
правда?
- Мы? - Лева расправил плечи и воинственно поднял голову. - Только
Левушкой меня не называй.
- Я уже думала об этом. Конечно, "Левушка" слегка принижает твое
мужское достоинство, - говорила Нина, улыбаясь. - Сейчас же перестань
краснеть. Нет, красней, - она рассмеялась. - Левушка, красней и вообще ни
в чем не меняйся. С твоим именем накладочка получилась. Ты же не хочешь
быть Львом? Естественно. Придется отращивать гриву, пшютовские баки,
переучиваться говорить.
Если существует на свете седьмое небо, то Лева находился именно там,
шагал по нему легко и уверенно, не забывая при том держать курс в сторону
своего дома. Немногие женщины умеют ходить с мужчиной под руку. Нина
опиралась на Левину руку так, что он, чувствуя себя мужчиной, не
превращался в носильщика. Иногда она освобождала руку совсем, но не давала
ему потеряться, напоминала о своем присутствии легким прикосновением
плеча. Она вела его по седьмому небу, сильного, уверенного, совершенно
неповторимого.
Лева улыбался, находясь в состоянии блаженного покоя, он как бы из
нереального далека думал об убийстве и убийце, пытался представить лицо
матери, улыбку отца и хитрые глаза Клавы. Нина была чуть ли не первой
девушкой, с которой он приходил в дом. Когда-то, еще на первых курсах
университета, мама удивилась, что девушки редко заходят к нему. Отец тогда
пошутил, мол, не такие уж у тебя страшные родители, прятать их не
обязательно. Лева, не придавая словам никакого значения, ответил: как
встречу достойную девчонку, приведу мигом. Посмеялись и забыли. Затем Лева
понял, что случайно оброненная им фраза налагает на него определенные
обязательства. Проходили месяцы, годы, уже неловко стало отшучиваться и
прийти просто со знакомой. Идя к Нине на свидание, Лева и не думал
приглашать ее в гости, а увидев в сквере на скамейке, решил сразу и
бесповоротно. Только Нина о его решении не знала. Лева, как многие
мужчины, обладал недюжинной отвагой: пережевывая уже десять раз
отрепетированные слова, в подъезд своего дома он свернул молча.
- Куда это мы? - не останавливаясь, спросила Нина.
Легкость ее тона, то, как она помогла ему закрыть дверь лифта,
помогли Леве беспечно ответить:
- Ко мне заглянем, я, между прочим, сегодня не ел. Заодно
познакомишься с моими стариками. Они у меня страшно молодые. Учти, главная
в доме Клава, наша судьба в ее руках.
Клава, сразу не разобрав, что Лева пришел с девушкой, встретила их
ворчанием, мол, двое это не один, предупредить следует. Она мигом
поставила в кухне второй прибор, спросила: "Неумытые за стол сядете?" - и
увела Нину.
Пока молодые люди послушно мыли руки, Клава прикрыла дверь на кухню,
приборы появились в столовой. Лева, как и подобает инспектору уголовного
розыска, сразу отметил, что тарелки не будничные, разнокалиберные, а из
"пасхального" сервиза. Кормили, естественно, по первому классу. Лева хотел
было объяснить, что севрюгу ест далеко не каждый день, но махнул рукой и
принялся за еду. Клава сновала между кухней и столовой бесшумно, но,
видимо, успела оповестить о событии, так как мать с отцом довольно долго
не появлялись. Первым из своего кабинета вышел генерал, он солидно
представился, попросил у Клавы стакан чаю и, сев за стол, начал ухаживать
за Ниной. На сына после утренней стычки Иван Иванович старался не
смотреть. Затем появилась мама, она, в отличие от отца, одетого в домашнюю
куртку, успела переодеться, каким-то образом оказалась в костюме, очень
похожем на костюм Нины. За столом завязался обычный разговор-знакомство:
немножко о погоде, поверхностно о том, кто чем занимается. Мама рассказала
дежурный анекдот о "своих психах". Лева молчал, полагая, что мавр сделал
свое дело, теперь пусть родители выпутываются сами. Неожиданно Клава
поставила на стол запотевший графин с настойкой собственного производства,
заявив, что сегодня то ли рождество, то ли пасха. Спорить с ней никто не
стал.
Клава заметила, что Нина, лишь слегка пригубив, отставила бокал.
Девушка объяснила, что ей завтра выступать, разговор полностью
переключился на бега, быстро превратившись в пресс-конференцию, на которой
Нина представляла главу правительства, отвечавшего на сыпавшиеся на него
вопросы. Она мгновенно уловила стиль, манеру разговора семьи. Сначала отец
задавал вопросы шутливо. Почувствовав, что гостья не смущается, отвечает
даже задиристо, принялся за нее всерьез.
- Скажите, Нина, ну кому в наш век нужны лошади? - спрашивал он. - Я
понимаю, для развлечения, отдыха. Но вы говорите серьезно, как о науке, о
производстве, требующем больших капиталовложений. Кому? Кому это сегодня
надо? Посвящать такому делу жизнь?
Нина взглянула на хозяина несколько растерянно, перевела взгляд на
Леву, смутилась. Лева хотел прийти на помощь, мама его опередила:
- Иван, ты считаешь, что посвящать жизнь имеет смысл только пушкам?
- Спасибо, - Нина благодарно кивнула, повернулась к генералу. - Кому
нужны племенные лошади сегодня? Надеюсь, что вам, Иван Иванович.
- Сожалею, Ниночка, нам они не нужны, - парировал генерал, не желая
обострять спор, попытался сменить тему, начал было разговор о новом
фильме, однако Нина прервала его:
- Простите, у наездников принято вести борьбу от столба до столба. Я
настаиваю, что и вам, военным, и вам, Иван Иванович, лично, совершенно
необходимы лошади. Не лошади вообще, а племенные, выхоленные, специально
вытренированные чемпионы и рекордсмены.
Генерал пожал плечами, виновато улыбнулся, как бы говоря: ей-богу, не
хотел, честное слово, больше не буду, а вслух произнес:
- Интересно.
Нина начала говорить, и через несколько минут даже Клава перестала
звякать посудой и бегать то и дело на кухню.
- Говорят: собака друг человека. Возможно, не буду спорить. Но если
на земле не было бы лошади, может, человек не стал бы человеком, не
победил бы в борьбе с природой? У многих народов и племен долгое время
конь стоил дороже человеческой жизни, потому что один мог спасти многих.
Вспомните историю человека и вы увидите, что он тысячелетии не расставался
с лошадью. Живопись. От наскальной до экспрессионистов! Ничто и никто не
повторен в таком количестве раз, как лошадь.
- Человек, - вставил генерал.
- Он же творец, человек, и сегодня, как и тысячи лет назад, влюблен в
себя до потери сознания, - ответила Нина. - Стоило человеку отвлечься от
собственной персоны, как ему приходилось отдать должное лошади. Стихи,
проза, драматургия. Собака была когда-нибудь героем поэмы? Конь
неоднократно. Полцарства за коня! Из-за коня мужчины бросали любимых,
отчий дом. Лошади выигрывали сражения, из-за них возникали войны. Они нас
кормили и охраняли, спасали нашу жизнь и честь! - Нина всплеснула руками и
с возмущением оглядела всех присутствующих. - И теперь они нам не нужны? А
память нам наша нужна? История наша нужна? Как мы удержимся рядом с
природой, сохраним доброту и свою хваленую человечность? - Она смотрела на
всех с отчаянием. - Да мы перестанем быть людьми, если мы дадим умереть
нашей памяти, нашему прошлому. Всю жизнь раскапывать черепки,
восстанавливать цивилизацию тысячелетней давности - это благородно и
нужно. Охранять, беречь, совершенствовать память тысячелетней давности,
которая вот тут, рядом, бегает, живет, пока еще живет, Иван Иванович! -
Это ли не достойная цель для жизни? А вы знаете, что благодаря энтузиастам
мой сегодняшний Григорий красивее, сильнее, резвее знаменитого Буцефала?
Любой наш скаковой призер даст фору воспетому Лермонтовым Казбеку.
- Нина, я сдаюсь! - генерал поднял руки. - Я сдаюсь, самым...
- Подождите, товарищ генерал! - перебила его девушка. - А дети? Вы
придите к нам в манеж, взгляните на детей. Больше тысячи ребятишек у нас
занимается, а сколько не могут к нам попасть? Ребенок, растущий рядом с
лошадью, никогда не бывает злым, жестоким. Лошадь гуманна, люди устали от
машин, от железа, они ищут природу...
- Простите, Нина, я был как-то на ипподроме, - вновь перебил генерал.
Мама взглянула на Леву, кивнула в сторону мужа и недвусмысленно постучала
себя по голове. - Я видел, чего именно там ищут люди.
- А вы в лечебнице для алкоголиков не были? - спросила Нина. - Может,
нам теперь все виноградники в стране вырубить?
Клава бросилась заваривать свежий чай, мама сказала, что больше не
разрешит отцу сказать ни слова, и начала расспрашивать Нину о характерен
психике лошадей, отец слушал женщин, пытался тоже высказаться, но они его
строго одергивали, и генерал замолкал. Лева сидел чуть в стороне, его
никто ни о чем не спрашивал. Почему жизнь складывалась так, а не иначе?
Какое место в жизни занимает его величество случай? Дело могли поручить не
Гурову, Логинов мог бы работать в другом тренотделении. Нина могла
оказаться не такой, а совсем другой. Почему все сложилось так, а не иначе?
Он, Лева, сидит у себя дома, Клава разливает чай, мама и папа рядом, все,
как всегда, таких вечеров прошло тысячи. Но здесь Нина, вечер от ее
присутствия совсем иной и в то же время обычный. Кажется, что эта девушка
всегда здесь, сидела, просто Лева раньше ее не замечал. А знакомы они
всего неделю.
Когда Лева собрался провожать Нину, отец отозвал его в сторону, сунул
ключи от машины и сухо, в приказном тоне, сказал:
- Доставить домой и доложить.
- Доложить, - повторил Лева.
Они спустились во двор, Лева открыл машину и зачем-то сообщил:
- Машина отцовская, я на ней никогда не езжу. - Он завел мотор и
добавил: - Лет восемь не садился за руль, мы тогда поссорились с
генералом. Кажется, он был полковником.
Нина сидела рядом притихшая, взяла Леву под руку, прижалась к плечу,
тяжело вздохнула и спросила:
- Ну, как я? - Сама же ответила: - Ничего, все-таки мастер. По
тяжелой дорожке, в незнакомой компании, пришла голова в голову.
- Ты оставила всех за столбом, - ответил Лева.
- Врунишка, - Нина снова вздохнула. - Ты счастливый, я не люблю тебя
за это, - она продолжала прижиматься к его плечу. Лева с трудом включил
скорость и осторожно выехал на улицу.
На следующий день Лева работал на конюшие, как обычно. Все уже
привыкли к нему, забыли, что он "писатель". Молодые наездники покрикивали,
когда он ошибался или опаздывал. Конюх Николай сегодня задерживался дольше
обычного. Леве приходилось работать за него, автоматизма Лева еще не
достиг, все мысли крутились вокруг ремней, уздечек, чек и прочей хитрой
лошадиной амуниции. Лева сейчас был конюхом, а не инспектором уголовного
розыска, лишь изредка он поглядывал на часы, время приближалось к полудню,
а Николай не появлялся. Лева задумался и попал под лошадь, рысак толкнул
его грудью, сам испугался и захрапел. Подъехавший наездник выругался, Лева
равнодушно вытер упавшую на рубашку лошадиную пену.
- Принимай отсюда, - беззлобно сказал подошедший Рогозин, - управимся
без тебя, принимай, принимай.
Лева молча кивнул и пошел за своим пиджаком, когда его из своей
комнаты окликнула Нина.
- Вас к телефону, - официально сказала она, протягивая трубку.
- Спасибо, - Лева удивился, телефон был внутренний, звонить могли
только с ипподрома. Лева чуть было не произнес привычно: "Гуров", вовремя
спохватился и, отчаявшись вспомнить свой писательский псевдоним, сказал: -
Слушаю.
Звонила секретарша из дирекции и сообщила, что его срочно просят
приехать к Николаю Тимофеевичу. Нина заполняла какой-то дневник. Лева
потоптался, не зная, как начать разговор. Нина отложила ручку, привычно
закинула спадавшие на лоб волосы.
- Поезжай, что же ты стоишь, - она кивнула.
- Да, да. Конечно, - он продолжал стоять. Лева почему-то был уверен,
что деятельность его на конюшне закончилась. Они увидятся, обязательно
увидятся, но уже не будут работать рядом. Он уже не примет от нее лошадь,
не станет украдкой поглядывать, когда она, сидя на сломанном колесе, пьет
из пакета молоко, не будет, поглядывая на часы, ждать ее возвращения с
круга. Ничего этого уже никогда не повторится. Он сейчас уйдет туда, где
ее нет, даже мыслей о ней нет.
- Иди же, - Нина нетерпеливо постукивала ручкой по столу. - Ты больше
сюда не придешь?
- Не знаю, - он наклонился и прикоснулся губами к ее волосам.
У кабинета следователя на диване сидели Аня и Наташа. Лева, стараясь
не выдать своего удивления, остановился, вежливо поздоровался. Аня, обычно
резкая и импульсивная, ответила сдержанным кивком, Наташа встала и
протянула руку.
- Здравствуйте, Лева, - мягко сказала она, - вот мы и встретились. Я
вас ждала, - она слегка улыбалась, казалось, их встреча происходит не в
прокуратуре у кабинета следователя, а в тенистой аллее парка.
- Не ожидал вас здесь встретить, случилось что-то еще? - спросил он.
- Что-то еще, - передразнила его Аня, - сука ты, Лева.
- Анна! - Наташа взяла Леву за руку, хотела его защитить.
- И ты сука! - выпалила Аня.
- Анна! - Наташа встала между Левой и девушкой, словно разнимая
дерущихся. Лева взял ее за локти и отодвинул.
- Здесь прокуратура, - сказал он, удивляясь собственному спокойствию.
- Испугал!
- Я только напоминаю, Аня, - сказал Лева, пожимая плечами. - Стыдно и
нехорошо.
Девушка хотела ответить, дерзко взглянула на Леву, лишь вздохнула,
вдруг как-то съежилась, забилась в угол дивана.
Лева кивнул Наташе и вошел в кабинет. Присутствие здесь Крошина уже
не удивило инспектора.
- Здравствуйте, начальник, - пророкотал следователь и сделал вид,
будто собирается вылезти из-за стола. - Здравствуйте, - повторил он и
протянул свою огромную руку.
- Добрый день, Николай Тимофеевич, - сказал Лева, отвечая на могучее
рукопожатие.
Крошин, поднявшись при входе Гурова, стоял и, сдержанно улыбаясь,
смотрел на следователя и инспектора, словно говорил: "Понимаю, работа у
вас тяжелая, почему бы и не пошутить, ничего, ничего, я подожду".
- Сядьте, Александр Александрович, - следователь махнул на Крошина
рукой, - и ты, дружок, садись. Вы знакомы, насколько мне известно. Скажу
вам по секрету, вы друг о друге одинаково высокого мнения.
В спокойной улыбке Крошина появилось удовлетворение.
Лева пришел в момент церемоний подписания протокола допроса. Крошин
внимательно, но без придирок перечитал записанное следователем, поставил
подпись под страницей, в конце четким почерком быстро написал: "Записано с
моих слов верно, мной прочитано, добавлений не имею".
- Спасибо, Александр Александрович, - следователь взял протокол, - у
меня к вам просьба.
- Пожалуйста, - Крошин чуть заметно склонил голову.
- Желательно нашу беседу сохранить, так сказать...
- Конечно, - Крошин пожал плечами. - Я не болтлив.
- Бывает, знаете ли, так, ради красного словца. С девочками также
проведите разъяснительную беседу. - Следователь кивнул на дверь. -
"Писатель" Шатров собрал еще не весь материал. Вы меня понимаете?
Крошин кивнул.
- Безусловно. Не подумайте, что я торгуюсь, Николай Тимофеевич. Об
убийстве и нашем приятеле, - он поклонился Гурову, - я никому не скажу ни
слова. Девочки тоже, я гарантирую. Однако, если у вас есть возможность и
служебный долг вам позволяет, не сообщайте о случившемся мне на работу.
Лева следил за беседой, стараясь не выдать свою растерянность и
неосведомленность, прилагал максимум усилий, чтобы сохранить умный вид.
- Зачем бы мне писать вам на работу, да и о чем? - следователь тяжело
отодвинул кресло и поднялся, давая недвусмысленно понять, что разговор
окончен.
- Деньги-то Николаю дал я, - Крошин встал, подождал, пока хозяин
кабинета протянет ему руку. Прощаясь, добавил: - Такой факт можно
истолковать по-разному. Спасибо и до свидания. Лев Иванович, - он
повернулся к Гурову, - я перед вами несколько виноват, вы тут узнаете, так
не серчайте. Заглядывайте, поболтаем за лошадок.
Лева молча кивнул. Когда Крошин вышел, взял его протокол допроса,
увидев в графе, привлекался ли к судебной ответственности, запись "не
привлекался", сказал:
- Не знаю, как в остальном, но здесь он соврал.
- Не надо о людях думать плохо, дружок, - следователь налил стакан
воды, посмотрел на свет и, смакуя, выпил. - Александр Александрович не
скрыл, что находился под следствием, запись же в протоколе сделал я. Чтобы
тебе не гадать, а мне не превращаться в рассказчика, ты все это прочти.
Позже обсудим. - Он положил перед Левой три протокола допроса и, вытирая
пот, удалился из кабинета.
Суммируя прочитанное, отбросив скучные, но обязательные при допросах
подробности. Лева узнал, что сегодня в семь утра к дежурному по Управлению
уголовного розыска обратилась гражданка Лихарева Наталья Николаевна.
Дежурный Наташу выслушал, позвонил полковнику Турилину, который приказал
отвезти девушку в прокуратуру города к старшему следователю по особо
важным делам Николаю Тимофеевичу Зайцеву. Допросив девушку, следователь
пригласил к себе Анну Полякову и Александра Александровича Крошина.
Лева читал протоколы по порядку.
"Вчера вечером, примерно около двадцати одного часа, - рассказывала
Наташа, - ко мне в квартиру, которую я временно снимаю, пришли мои
знакомые: инженер Крошин и конюх ипподрома Николай Кунин, последний
находился в очень возбужденном состоянии. У меня в это время находилась
моя подруга, студентка университета Аня Полякова. Крошин попросил меня
сварить кофе и не мешать, так как им нужно поговорить. Мужчины принесли с
собой бутылку коньяка, они расположились в комнате, а мы с Аней остались
на кухне, где я гладила. Дверь в комнату плотно не закрывается, а дверь на
кухню мы с Аней умышленно оставили открытой, так как хотели знать, о чем
будут говорить мужчины. Крошин говорил негромко, он обычно так
разговаривает, Николай же говорил очень громко, порой даже кричал, и я
слышала все отчетливо. В основном говорил Николай, Крошин лишь его
успокаивал. Из слов конюха я поняла, что писатель, который ходит к ним на
конюшню, совсем не писатель, а работник уголовного розыска. Николай давно
подозревал, а сегодня сам увидел удостоверение писателя, где черным по
белому написано, что старший лейтенант милиции Гуров Лев Иванович состоит
на службе в Управлении уголовного розыска.
Вопрос: Вы удивились словам Николая Кунина?
Ответ: Нет. Я не удивилась, больше испугалась.
Вопрос: Почему вы не удивились?
Ответ: Последнюю неделю Николай нервничал, из отдельных фраз,
сказанных им Крошину, я поняла, что в смерти наездника Логинова виновата
не лошадь, Логинова убили. Николай волновался и просил Крошина узнать,
действительно ли появившийся на конюшне парень писатель, или он работник
милиции. Крошин обещал Николаю выполнить его просьбу и просил меня, а
когда я отказалась, - Аню позвонить в уголовный розыск.
Вопрос: Крошин давал вам телефон?
Ответ: Нет, не давал.
Вопрос: Что было дальше?
Ответ: Я отнесла в комнату кофе, Николай и Крошин говорили, не
стесняясь моего присутствия. Николай говорил о необходимости срочно
скрыться и просил у Крошина денег. Тот убеждал Николая, что уходить в
нелегалы, он так и выразился, глупо, раз напали на след, лучше явиться с
повинной. Найдут все равно, а наказание совершенно разное. Николай не
соглашался, продолжал просить деньги, Крошин не давал, говорил: во-первых,
у меня нет, ты мне и так много должен, во-вторых, я тебе не дам в любом
случае, так как это карается законом. Между ними началась ссора, Николай
струсил и отступил. Я заявила, чтобы они немедленно оба уходили, так как я
живу без прописки и не хочу попадать в историю.
Вопрос: А раньше вы не понимали, что уже попали в историю?
Ответ: Нет. Я же не знала, что Логинова убил Николай.
Вопрос: А теперь знаете?
Ответ: Да, он сам вчера вечером сказал.
Вопрос: Он говорил о каких-либо подробностях убийства?
Ответ: Нет. Затем пришла Аня. Она тоже стала уговаривать Николая
явиться с повинной. Он отказывался, оскорблял нас, требовал денег. У нас с
Аней денег нет, а Крошин сказал: "Денег не дам, если до утра не явишься с
повинной, я первый сообщу о тебе". Николай забрал начатую бутылку коньяка,
обругал нас и ушел.
Вопрос: Он ушел один?
Ответ: Да. Мы трое остались. Я хотела сразу пойти в милицию, но Аня и
Крошин отговаривали меня. Говорили, что Николай одумается и явится сам,
нечестно лишать человека последнего шанса. Мы договорились в десять утра
собраться у меня и вместе, если Николай скроется, идти в милицию.
Вопрос: Как вы собирались узнать, скрылся Кунин или явился с
повинной?
Ответ: Позвонить сначала на конюшню, узнать, на работе он или нет,
затем позвонить в милицию и узнать там.
Вопрос: Во сколько часов ушел от вас Кунин?
Ответ: Точно я не помню, примерно около двадцати трех часов. Мы
сидели вместе около часа, затем Крошин и Аня ушли, он собирался отвезти ее
домой. Всю ночь я не могла заснуть и в пять утра пошла погулять. Я долго
стояла в сквере у здания Управления внутренних дел, наконец решилась и
обратилась к дежурному.
Вопрос: Почему вы не дождались десяти часов и своих приятелей?
Ответ: Я боялась, что Аня и Крошин вновь начнут меня убеждать не
заявлять в милицию".
Протокол допроса Анны содержал примерно то же самое, только имелось
добавление, что в субботу восемнадцатого июля к ней утром заехал Крошин,
они вышли на улицу, зашли в будку телефона-автомата, сначала Крошин
куда-то позвонил, затем объяснил Ане, как надо разговаривать, и попросил
постараться узнать голос. Крошин набрал номер и передал ей трубку, она
говорила, как велел Крошин, но голос не узнала, ведь слышала она писателя
лишь однажды и всего несколько слов. Согласилась же она на эту проделку,
так как любит розыгрыши, кроме того, ей хотелось сбить спесь с этого
парня, уж больно он заносчиво держался. Да, один раз Крошин взял у нее
трубку и слушал сам, но лишь пожал плечами, тоже ничего не понял. В
понедельник Аня сама вызвалась сходить в редакцию журнала и узнать,
работает там Лев Шатров или нет.
Протокол допроса Крошина был значительно обширнее и, кроме фактов уже
известных, содержал следующее.
Знакомы Крошин и Кунин около трех лет, близких отношений никогда не
поддерживали, изредка обменивались информацией о лошадях. На ипподроме
подобных знакомых у Крошина множество. Этой весной Николай начал ухаживать
за подругой Наташи, они познакомились на ипподроме. В мае Николай
предупредил Крошина, что явный фаворит одного из заездов разладился и
вполне может проиграть. В результате Крошин довольно крупно выиграл, и,
когда в начале июля Николай попросил у Крошина взаймы двести рублей,
последний не счел возможным отказать и деньги дал.
Он понял, деньги Николаю необходимы для игры, но спрашивать ничего не
стал, считал конюха знатоком скверным, игроком авантюрным, да и не принято
выведывать намерения, захочет, скажет сам. Николай молчал, Крошин не
спрашивал. Двенадцатого июля, в воскресенье, перед началом состязаний
Николай забежал на трибуны, он был чем-то сильно взволнован, от него уже
попахивало спиртным, он шел из ресторана, где купил бутылку коньяка.
Крошин от выпивки отказался. Николай убежал на конюшню. Заезды
складывались очень интересно, Крошин забыл о конюхе. Когда же начался
заезд, в котором участвовал Логинов на Гладиаторе, Крошин увидел, как
странно ведет бег старый наездник, и решил, что наездник с конюхом
"пустили заезд налево". Крошин мысленно обругал Николая, мог бы и
предупредить, ведь деньги на игру получил. Когда же Логинов все-таки
выиграл, Крошин посмеялся и забыл, правда, платили в одинаре за
Гладиатора, которого "играл" весь ипподром, три рубля, что несколько
удивило его. Двести рублей, поставленные против фаворита, не могли так
поднять ставку. Значит, либо Николай занял не только у меня, решил Крошин,
либо конюх подключил к своей неудачной махинации кого-то еще. В
воскресенье Николай на трибунах больше не появился. Крошин надеялся
увидеть его теперь не скоро, проигрался парень, денег у него нет, будет
скрываться. Николай приехал к Крошину домой вечером в понедельник, конюх
находился в сильной степени опьянения и рассказал, что в воскресенье
Григорий (так он называл Гладиатора) ударил Логинова по башке и старик
окочурился. Крошин не очень верил Николаю, больно тот нервничал, однако не
подумал, что конюх мог убить наездника, так как парень казался трусоватым,
на убийцу никак не походил. В среду, пятнадцатого июля, Николай прибежал
на трибуны и сообщил, что на конюшню заявился какой-то парень, выдает себя
за писателя, интересно бы узнать, действительно он писатель или нет.
Значит, со смертью Логинова не все чисто, решил Крошин, конюх об этом
знает и нервничает. Возможно, наездника пристукнули дружки конюха? Так
сказать, в отместку за обман: обещал старый проиграть и передумал на ходу.
Они поставили деньги, крупно проиграли, вот из мести и пристукнули.
Какое-то отношение к происшедшему имел и Николай, так рассудил Крошин.
Рассудив, что лишнее ему знать совершенно необязательно, даже вредно,
желая только вернуть двести рублей, Крошин обещал помочь конюху
разобраться в писателе, предпринял попытку, затем решил не ввязываться
из-за двухсот рублей в историю. Когда вчера Николай как ошпаренный
прилетел в ресторан "Бега", где Крошин собирался поужинать, вытащил его
из-за стола и прямо на улице начал требовать деньги, говорить о побеге и
признался, что наездника Логинова в ссоре по пьянке пристукнул он, конюх
Николай, Крошин сначала не поверил. Он решил, что конюх вновь хочет
выманить у него определенную сумму, уж очень все казалось несерьезным, как
несерьезен был сам Николай.
В остальной части показания Александра Александровича Крошина
совпадали с показаниями девушек. Лева сложил все протоколы в стопку,
положил перед давно водрузившимся в свое кресло следователем, торопливо
достал сигареты, зажигалку и закурил. Горло дерет и вообще противно,
однако отсрочка, следователь ждал, а говорить Леве было совершенно нечего.
- Да ты откашляйся, дружок, чего терпеть-то? - Следователь положил
протоколы в дело, придавил ладонью. - Полковник-то знает про фортель с
удостоверением?
- Какой фортель? - Лева действительно закашлялся, и его голубые глаза
налились слезами. - Накладочка вышла, виноват, - он искренне верил в свои
слова.
- Глазищи-то свои убери, - следователь вздохнул. - Я в этом кабинете
и не такие видел. Ты молод, а я стар, дружок. Значит, Костя не знает.
Инициативу проявляешь. Я твоему начальнику сообщить обязан. Он за твою
башку отвечает, он с тобой и разберется. Моралей тебе хватит и там, теперь
к делу. Каково же твое просвещенное мнение?
- Николай Тимофеевич, в вашей практике встречались случаи, когда люди
брали чужое убийство на себя?
- Бывало, дружок. В моей практике все встречалось, - ответил
следователь. - Если бы Кунин явился с повинной, самооговор был бы очень
возможен.
- Так вы всему верите?
- Зачем всему? Девочки рассказывают правду.
- Не всю, - сказал Лева.
- Возможно, даже скорее всего, - согласился следователь, - Крошин
приукрашивает свою роль в истории с попыткой подкупа. Однако прищучить его
невозможно.
- Пока нет конюха.
- Твою задачу я сейчас определяю следующим образом... - Зазвонил
телефон, следователь снял трубку, ответил, выслушал абонента, протянул
трубку Леве. - Тебя, дружок. Девочка эта, светленькая.
- Наташа? - спросил Лева, прикрывая трубку ладонью.
- Поласковее будь, поласковее, - с удивительной для его габаритов
быстротой следователь выскользнул из кресла и снял параллельную трубку.
- Слушаю, - сказал Лева.
- Простите, Лева, это Наташа. У меня к вам огромная просьба, -
девушка манерно растягивала слова. Лева поморщился, следователь погрозил
ему пальцем.
- Пожалуйста, Наташа, чем могу быть полезен?
- Мне очень, очень нужно вас увидеть, Лева. Только, пожалуйста, очень
прошу, не в вашем кабинете. - Леве казалось, трубка сейчас прилипнет к уху
и тогда ее не отодрать никакими силами. - Надеюсь, в наших с вами
отношениях ничего не изменилось? Или теперь вы уже не имеете права зайти
ко мне?
Следователь кивнул. Лева изобразил замешательство.
- Не знаю, если вы приглашаете...
- Ну, конечно, буду очень, очень рада.
Следователь спрятал трубку в ладони и сказал:
- Хорошо, зайду на днях, - повторил Лева.
- Левушка, разве джентльмены так отвечают женщине? Вы должны
спросить: Наташа, когда вы желаете меня видеть?
- Наташа, когда вы желаете меня видеть? - повторил Лева.
- Умница. Я желаю вас видеть сегодня. - Наташа тихо рассмеялась. -
Сан Саныч уже отправился на свои бега.
Следователь кивнул, но Лева взбунтовался и ответил:
- Сегодня меня желает видеть начальство. Давайте ваш телефон,
освобожусь, позвоню, - он записал номер, поспешно распрощался и положил
трубку.
- Нельзя быть настолько невыдержанным, - следователь тоже положил
трубку и начал расхаживать по кабинету, паркет жалобно заскрипел. - Девица
беспокоится, очень даже понятное дело. Прописочки-то нет и не работает.
Ты, дружок, соверши красивый поступок, помоги ей.
- На работу ее Крошин сейчас мигом устроит, она меня за дурачка...
- Очень выгодная позиция, лично я обожаю, когда меня за дурака
принимают, - перебил Леву следователь. - На тебя колпак примеряют, а ты
его поглубже надвинь. Дураку все простительно, человек, разговаривая с
дураком, не следит за собой, теряет бдительность.
- Вы знаете, как она меня примет? - спросил Лева и покраснел. -
Простите, Николай Тимофеевич, я не обязан.
- Ну-ну, - перебил следователь, налил себе стакан воды, отставил. -
Мне необходимо знать, - следователь убрал отеческие нотки. Лева тоже
сделал официальное лицо. - Первое. Что девицы здесь недоговорили. Второе.
Твоя Анна может знать, где находится Кунин. Третье. Чего боится уважаемый
Александр Александрович?
- Почему именно Аня? Почему вы решили, что Крошин боится? - спросил
Лева.
- Действуйте, инспектор. Лихарева не знает, где конюх, а Аня Полякова
может знать. Ясно? Крошин чего-то боится. Чего, я не знаю. Вы узнайте,
инспектор. Старайтесь. Девушки в данном вопросе помочь не могут. Сам
Крошин может помочь.
- Слушаюсь, - Лева направился к двери.
- Минуточку, - остановил его следователь, помялся и сказал: - Ты,
дружок, все-таки как-то объясни Косте историю с удостоверением. От него
скрывать нельзя, мне же фискальничать тоже не с руки. Так уж ты, сделай
старику одолжение, сам со своим начальством разберись. Договорились? Ну,
спасибо.
Лева забежал домой перекусить и позвонить Турилину. Полковник сердито
сказал, что, хотя следствие ведет прокуратура, работает старший лейтенант
Гуров в уголовном розыске, и приказал явиться немедленно.
Константин Константинович выслушал доклад, переключил телефоны на
секретаря, попросил соединять только с генералом и несколько минут молчал.
Лева сидел на самом краешке кресла, поджав, словно кузнечик, худые ноги, и
изучал рисунок на ковре.
- Я виноват перед вами, Лева, - сказал наконец Турилин. - Но если вы,
коллега, не пересмотрите свою манеру работать, мы серьезно поссоримся и я
вас накажу. Да, я был не прав, когда не поверил вашей версии о телефонном
звонке, проверке и прочим рассуждениям. Вы обязаны доказывать свои выводы
здесь, в кабинете, а не ставить эксперименты. Мы бы взяли Кунина под
наружное наблюдение, не бегали бы сейчас высунув язык, не искали бы иголку
в стоге сена. Почему товарищи должны расплачиваться за ваши ошибки?
Сколько времени мы теперь истратим на его поиски? Это, знаете ли,
обыватель считает, стоит милиции объявить всесоюзный розыск, раз, два и
готово. И перестаньте краснеть, черт вас возьми, вы серьезный работник, а
не институтка.
Лева встал, Турилин хотел было предложить ему стакан воды, но только
откашлялся, тоже встал и вышел из-за стола.
- Как отец поживает? - спросил он, прошелся по кабинету, остановился
у окна, повернувшись к Леве спиной.
- Спасибо, - ответил Лева, - и мама здорова. Мои знаменитые родители
чувствуют себя отлично.
- Зря петушитесь, - продолжая смотреть в окно, сказал Турилин, - ваша
мама лет пять назад нам очень помогла. Попросите рассказать, удовольствие
получите. Садитесь, Лева. - Турилин вернулся на свое место и спросил: -
Как дальше жить будем?
- Я сам найду Кунина, - ответил Лева, - не улыбайтесь, пожалуйста,
выслушайте меня.
- Какие сейчас улыбки? - искренне возмутился полковник. - Говорите,
коллега, я весь внимание.
Лева изложил свой план. Турилин обдумал его и сказал:
- Предъявите ваше личное оружие.
Лева провел ладонями по пиджаку, словно не знал, здесь пистолет или
нет, и развел руками. В отличие от Левы полковник, когда сердился или
волновался, бледнел.
- Константин Константинович, я же на конюшне работаю, пиджак снимать
приходится, - перешел в наступление Лева. - Сейчас я бы пистолет и без
вашего напоминания взял бы, - он врал самозабвенно, боялся, что начальник
сейчас передумает, и торопливо говорил: - Убийцу ищем, я же понимаю,
взрослый человек я, Константин Константинович. Я очень аккуратный и
осторожный...
- Задерживать Кунина лично я категорически вам запрещаю, - прервал
Леву Турилин. - Вы меня поняли? Установите его местонахождение, остальное
вас не касается.
- Обещать не могу, - ответил Лева и развел руками. - Простите,
товарищ полковник, тогда от моего плана лучше отказаться. - Он начал
убеждать Турилина, приготовился к длинному разговору, но полковник
неожиданно сразу согласился.
Приписав столь легкую победу своему красноречию, Лева позвонил
Наташе, предупредил, что скоро приедет, и, взяв из сейфа пистолет, вышел
на улицу.
Как только за Левой закрылась дверь кабинета, полковник распорядился,
чтобы оперативная группа из районного отделения не выпускала Гурова из
поля зрения.
Наступила ночь. Лева с Анной уже два часа сидели в сквере.
Сопровождавшая их оперативная группа расположилась в машине, из которой
пустынные улицы и сквер просматривались отлично.
Старший группы - капитан Свиридов дремал на переднем сиденье,
водитель тоже дремал. Молодые лейтенанты Люся Козлова и Виктор Болтянский
наблюдали за Гуровым и Аней.
А в сквере Анна в который раз взяла у Левы сигарету, закурила и
устало сказала:
- Да не знаю я, где он, ей-богу, не знаю.
- Не лгите, знаете, - Лева тоже мусолил сигарету, но не зажигал ее. -
Я считал вас сильной, а вы трусливый, жалкий человечек. Сказали бы честно:
знаю, но вам не скажу, и точка. Правду выговорить пороху не хватает?
Задуманная Левой операция началась прекрасно. У Натащи он пробыл лишь
несколько минут, договорился, что будет звонить, и ушел. Он боялся, что
Анна не захочет с ним встретиться, но девушка согласилась.
Два с лишним часа Лева уговаривал Анну сказать, где находится Кунин.
В начале разговора Лева имел психологический перевес, так как с
инспектором уголовного розыска девушка разговаривала впервые и терялась.
Был момент, когда она уже готова была признаться, и Лева почувствовал это,
но, видимо, допустил ошибку, и Анна сдержалась. Затем прошло время,
девушка собралась, снова видела в Леве лишь долговязого парня, а не
представителя власти, и успокоилась. Он понимал, что с каждой минутой
теряет позиции, и уже готов был сдаться, когда вспомнил любимую присказку
своего начальника Трофима Ломакина. Никогда не убеждай женщину логикой,
часто повторял старый сыщик, для женщины важна не логика, а психика,
честолюбие. Лева предпринял последнюю, отчаянную атаку.
- С официантом в ресторане вы наглы и храбры. Официант вам ответить
не может. А меня испугались. Нос повесили, бубните одно и то же.
Анна раздавила сигарету йогой, резко подняла голову, посмотрела в
глаза.
- Ну, так что ж? - подзадорил Лева. - Все? Кончился порох в
пороховницах? - Он встал и поклонился.
Анна кусала губы, молчала. Лева расхохотался ей в лицо.
- Вот так! С официантом проще - он беззащитен. А вот попробуйте со
мной быть храброй. Вот, мол, знаю, да не скажу.
- Знаю! - Анна вскочила. - Знаю и не скажу! - Она резко повернулась и
пошла по аллее.
Лева крикнул ей вслед:
- И бегом?! - Он не двигался с места, понимал: либо заставит ее
остановиться, либо проиграл. - Страшно, аж невмоготу?
Аня остановилась и повернулась.
- Да кто тебя боится? Кто?
- Жанна д'Арк! - Лева вновь рассмеялся, стоял, к девушке не подходил.
Тогда она сделала навстречу к нему несколько шагов, Лева сел на
скамейку, достал сигареты.
- Закуривайте и успокойтесь.
- Что вам от меня нужно? Что вы ко мне пристали? - Она устало
вздохнула.
- Коля недавно вам позвонил?
- Позвонил, - с вызовом ответила Анна и повторила: - Позвонил. Только
вам я ничего не говорила и больше ничего не скажу. Один на один,
недоказуемо. Презумпция невиновности, - выпалила она скороговоркой весь
запас юридических знаний.
Лева молчал. Он вспомнил огромного следователя прокуратуры и молчал.
Сначала Анна смотрела на Леву с вызовом, на-ка, мол, выкуси. Через минуту
она отвернулась, а еще позже тихо сказала:
- Ну, я пойду... - И не двинулась с места.
- Один на один вам со своей совестью оставаться сейчас не советую,
так как нет у вас никакой презумпции невиновности, - медленно, подражая
следователю, скучным голосом говорил Лева. - А есть вина, пока она
маленькая, расти та вина будет не по дням, а по часам. Судить вас будут не
по кодексу, а по совести. От совести никуда не денешься. Будет Коля сидеть
десять лет, все время вас будут судить. Коля вернется, он судить станет.
Он вам любовь, а вы ему подлость и трусость. За что же вы его так?
Веснушки у него, недотепа он, конечно. Он вас любит, верит, позвонил,
помощи искал. А вы?
Анна сидела сгорбившись, при последних словах выпрямилась, спросила:
- А мне? А мне выдать его?
- Липкое словечко подобрали, - Лева заметил, как Анна украдкой
взглянула на свою ладонь, где были написаны какие-то цифры. - Выдавать не
надо, а позвонить следует, - он взял ее руку, взглянул. - Позвоните: сто
пять - тридцать четыре...
Анна выдернула руку. Последние две цифры стерлись, но Лева уверенно
сказал:
- Прекратите цирк. Я могу позвонить дежурному по городу, назвать
номер, через минуту установят адрес, через пять минут там будет
оперативная группа. Вместо явки с повинной - арест. Наказание удваивается.
Анна плакала. Лева закурил. Наконец девушка поднялась, они вышли из
сквера, остановились у телефонной будки.
- Что я ему скажу, ну что? - Аня всхлипнула.
- Соедините меня, я поговорю сам, - ответил Лева.
Аня послушно вошла в будку, набирая номер, всхлипывала и бормотала:
- Он не как вы, он хороший, добрый... не убивал он никого... Алло?
Коля? Нет? Дня это, Аня. Позовите, пожалуйста, очень, очень прошу, - она
разрыдалась, и Лева забрал у нее трубку.
- Анюта? - услышал Лева мужской голос.
- Здравствуй, Николай, говорит инспектор уголовного розыска Гуров, -
Лева говорил громко, четко выговаривая слова. - Я мог бы просто арестовать
тебя, но решил сначала поговорить.
- Анюта, за что?.. - пробормотал Кунин.
- При чем тут Анюта? Я знаю твой телефон, значит, знаю адрес. Зачем
тебе арест, Николай? Думай, ты же мужик, черт тебя подери! - Чувствуя
растерянность и нерешительность Кунина, Лева говорил жестко, не давая
возможности опомниться: - Оденься и выходи на улицу. Сейчас же оденься и
выходи на улицу. Ты хочешь, чтобы у людей, которые тебя приютили, были
неприятности? Оперативная машина в трех кварталах от вашего дома. Я хочу
тебе добра, Николай. Нина Петровна, Михалыч, все хотят тебе только добра.
Ты понял меня?
- Все равно вы арестуете меня, - ответил Кунин, - там или здесь?
Какая разница?
- Я не арестую тебя, Николай. Даю слово, что я не арестую тебя, -
сказал твердо Лева. - Выходи, я тебя встречу, и мы поговорим. Ты понял?
- Хорошо. Только не у дома. Я не хочу, чтобы видели.
Лева облегченно вздохнул. Как определить место встречи, не выдав, что
адрес Николая неизвестен? Лева вспомнил первые цифры номера. Сто пять,
значит. Пролетарский район.
- Николай, подойди к зданию цирка. Тебе ведь недалеко.
- Рядом, - тяжело выдохнул Николай.
- Знаю, что рядом. Только не валяй дурака, - сказал Лева.
- Чего уж теперь. Через десять минут буду.
Лева повесил трубку и побежал. От того места, где он сейчас
находился, до цирка было совсем не рядом. Назначая встречу, он этого не
учел.
Аня бежала рядом. Лева забыл про девушку. Она бежала за ним и
спрашивала:
- Куда? Куда, где он?
Машина с опергруппой двигалась следом. Капитан Свиридов проснулся,
вытер ладонью широкое лицо и сказал:
- Вот дает, коллега.
- Может, подвезти его? - спросил водитель.
- А мы побежим? - Свиридов усмехнулся. - Прости, возраст не тот. - Он
увидел частника, который запирал "жигули", и сказал: - Притормози. - Вылез
из машины, хлопнул молодого мужчину по плечу. - Здравствуйте, уголовный
розыск.
- Здравствуйте, - ответил хозяин "жигулей".
- Помогите нам. - Свиридов указал на Леву и Аню. - Видите, двое
бегут. Догоните их и подвезите, куда попросят. И ни гу-гу. Ясно? Тогда я
не стану проверять, чем от вас пахнет.
Мужчина испуганно икнул, сел за руль и рванул с места.
Анна начала отставать, когда ее обогнала машина, взвизгнула
тормозами, и водитель громко спросил:
- Тренируетесь или куда надо? Подвезу.
Лева молча прыгнул в машину, втащил Анну и, задыхаясь, сказал:
- Цирк.
- Это уж точно, - ответил водитель.
- Повезло, - Анна откинулась на сиденье, - как нам повезло.
- Это уж точно, - повторил водитель, глядя в зеркальце на "волгу",
которая шла следом.
Когда они остановились у здания цирка и Лева полез в карман, водитель
запротестовал:
- Никогда. Дружеская услуга.
- Большое спасибо, - Лева вышел из машины, помог вылезти Ане,
оглянулся.
- Пожалуйста, - водитель резко развернулся и мимо "волги" рванул в
обратную сторону.
Лева с Аней только успели отдышаться, когда с противоположной стороны
улицы к ним направилась темная фигура. Человек попал в свет уличного
фонаря, и Лева узнал Кунина. Конюх двигался медленно, еле ноги волочил.
Аня хотела пойти навстречу, Лева ее остановил:
- Сам, пусть он подойдет сам.
Кунин поравнялся с афишей, на которой был изображен атлет. Его
богатырские плечи и театральная улыбка резко контрастировали с жалкой,
поникшей фигурой конюха.
- Пришел, богатырь? - Лева демонстративно сунул руки в карманы.
- Пришел, - Николай взглянул на Аню. - А ты...
Он не успел договорить, рядом остановилась "волга", через секунду
капитан Свиридов и лейтенант Болтянский держали Кунина за руку.
- Что это? - Аня закрыла ладонями лицо.
- Уголовный розыск, - спокойно ответил Свиридов, - Кунин Николай
Васильевич, вы задержаны. Ордер на арест вам будет предъявлен в Управлении
внутренних дел. Садитесь в машину.
- Стоп! - Лева стоял, подняв пистолет.
- Лейтенант Гуров, я...
- Не знаю, - резко прервал Свиридова Лева, - отойдите оба к стене.
- Дурак, - пробормотал Свиридов, но к стене отошел.
- Анна, проверьте у него документы, - командовал Лева.
Аня подошла, посмотрела предъявленное ей удостоверение и прочитала:
- Капитан милиции...
- Дайте сюда. - Лев взял удостоверение, проверил, вернул Свиридову. -
Извините, товарищ капитан. Служба. - Он убрал пистолет и, хотя отлично все
понимал, спросил: - Что произошло?
Кунин остался под охраной лейтенанта, капитан с Левой отошли в
сторону.
- Выполняя приказ, я все это время сопровождал вас, - сказал капитан.
- Теперь, когда убийца задержан, это уже не имеет значения. - Он
внимательно смотрел Леве в лицо, чуть не подмигивал, явно предполагая
ударить по рукам и покончить дело миром.
- Я выполняю приказ полковника Турилина. Найти Кунина и склонить его
к явке с повинной, - ответил Лева. - Не мешайте мне.
- А я обязан охранять вас, старший лейтенант Гуров...
- Выполняйте свое задание и не мешайте мне выполнять свое, - перебил
Лева.
Капитан смотрел в глаза, но взглядом не встречался. Как ему это
удавалось, неизвестно.
- Лев Иванович, - ухмыляясь, произнес он миролюбиво. - Убийца найден
вами, - задержан вами и нами. Договорились?
- Нет, - Лева отрицательно покачал головой, жестом подозвал Аню и
Николая. - Ко мне обратилась студентка университета Анна Полякова и
сказала, что ей звонил ее знакомый Николай Кунин. Он просил ее помочь
встретиться со мной, чтобы явиться в милицию с повинной. - Он посмотрел на
Аню и Николая. - Так это было или не так?
- Так. Слово в слово, - ответила Аня, Николай лишь кивнул и продолжал
смотреть себе под ноги.
Свиридов молча повернулся и направился к машине. Усевшись рядом с
водителем, он подождал, пока сядут подчиненные, и сказал:
- Сопляк, дурак чертов.
- Гуров молодец, - возразил лейтенант, - ему с Куниным еще работать.
- Много ты понимаешь...
- Я понимаю, что хорошо и что плохо, товарищ капитан, - ответил
лейтенант.
- Домой, товарищ капитан? - спросил водитель.
- Домой? - Свиридов откашлялся. - Мы обязаны охранять этого... - он
чуть было не выругался, - этого... Гурова.
- Значит, за ними? - равнодушно спросил шофер и двинул машину вдоль
тротуара, по которому шли Лева, Анна и Николай.
- Все так и напишешь, - говорил Лева, - ты меня понял?
- Понял, - ответил Кунин.
- Скажи человеку спасибо, - Анна дернула Кунина за рукав.
- Спасибо, - послушно сказал Николай и махнул рукой. - Больше,
меньше, какая разница?
Всю ночь Гуров беседовал с Куниным, но ничего нового установить не
сумел. Конюх твердил упрямо: ударил спьяну, ни о каком тотализаторе
понятия не имею. В чем виноват - виноват, больше добавить нечего.
Утром они вместе позавтракали в буфете управления, затем приехали в
прокуратуру. Следователь попросил Леву зайти часика через три и отпустил
его.
Теперь следователь, конечно, вытащит из Кунина все, рассуждал Лева,
направляясь на ипподром. Наивный, несколько растерянный взгляд,
добродушная улыбка, недотепа в каждом движении, неужели все притворство?
Играет Кунин или он такой на самом деле? Видимо, он убил Логинова. Видимо,
рассуждал Лева. Сомнения он оставлял для Константина Константиновича,
который терпеть не мог категоричности, пока следствие не закончено.
Можно построить две версии.
Кунин лишь изображает простачка. Цель ясна. Поняв, что на него, как
говорится, вышли, он пытается свести все к непредумышленному преступлению,
без заранее обдуманного намерения. Плюс явка с повинной.
Кунин действительно трусливый беззлобный парень. Тогда провисают
билеты тотализатора и более чем странный заезд Логинова перед убийством.
Непомерно высокая выдача за фаворита Гладиатора. Однако, если Кунин такой,
каким он выглядит, ему не придумать столь хитрой в своей простоте истории
и уж тем более не взять чужой вины на себя. Все было так, как он
рассказывает, а билеты и заезд - хвост другой истории, которая пока никому
не известна. Убил Кунин, но Крошина выбрасывать из дела пока нельзя. В
этом Лева уверен. Каким-то краем Крошин здесь замешан.
Утром, когда Лева доложил результаты, Турилин, делая строгое лицо и
не скрывая при этом, что доволен, сказал: два дня на отдых, коллега.
Полковник терпеть не мог слово - отгул. Рабочий день ненормированный,
переработки быть не может и отгуливать не за что. Отдохнуть же человеку
надо.
Через служебный вход на ипподром Лева прошел уверенно. Одноэтажные
длинные здания конюшен, запах сена, земли, фырканье лошадей, стук их
копыт. Главное же, неторопливость и обстоятельность окружающей жизни
действовали успокаивающе. Пистолет Лева снова уложил в сейф и сейчас снял
пиджак, набросил его на плечи. Он непроизвольно пошел медленней, чуть
вразвалочку. Вот и тренотделение Григорьевой. Сумрачно, прохладно. В
проходе никого, из денников доносятся уже знакомые звуки: шорохи, сопение,
глухой удар в деревянную перегородку. Лева просунул руку сквозь прутья,
похлопал Гладиатора по шелковому крупу, рысак повернулся, ткнулся мягкими
губами, обнажил зубы.
- Балуй, - Лева шлепнул его по губам, - нет у меня сахара, Григорий.
Обиженный рысак отошел в угол. Лева с удивлением смотрел вдоль пустой
конюшни, прошел дальше, заглядывая в денники. Рогозин и два молодых
наездника сидели в комнате Григорьевой. Она стояла. Увидев Леву, перестала
говорить.
- Здравствуйте, - Лева поклонился, хотел протянуть руку, но
неожиданно почувствовал, что этого делать не стоит. - Я помешал? - Он не
смотрел на Нину, обращался к Рогозину.
Старый конюх исследовал его ботинки, брюки, плечи и грудь, уперся в
глаза.
- Прискакал? Что скажешь?
- Не понимаю, - Лева развел руками, взглянул наконец на Нину и только
тогда сообразил, что здесь уже известно об аресте Кунина и сейчас данное
событие обсуждалось.
- Ты что же, сучонок, наделал? - Рогозин поднялся. - Ты кого в смерти
Лексеича винишь, сукин сын?
Лева залился румянцем, Нина резко сказала:
- Михаил Яковлевич, сейчас же...
- Не надо, - перебил ее Лева, отстранил воинственно выпяченную грудь
Рогозина, неторопливо повесил пиджак на спинку стула и сел. - У меня мама
не собака, Михаил Яковлевич, а женщина, доктор наук, извините за
нескромность.
От такого буквального толкования слов Рогозина, главное же, от
укоризненного тона, всем стало неудобно. Лева перехватил инициативу и
продолжал:
- Кунина никто не арестовывал, даже не задерживал. Он явился с
повинной сам. Я не люблю, когда мне не верят. Желающие могут с Куниным
сегодня увидеться и поговорить лично.
- Серьезно? - спросила Нина обрадованно.
- В таких вопросах я не шучу, Нина Петровна, - сухо ответил Лева. - В
свободное время объясните своим сотрудникам, что с работниками милиции
рекомендуется разговаривать в ином тоне. В противном случае вам придется
искать не одного конюха, а двух.
- Испугал, - Рогозин снова поднялся. - Двухлетка, к столбу скачет.
Лева не обращал на него внимания и смотрел на Нину. Девушка молчала.
Рогозин вдруг ссутулился, махнул рукой и хотел выйти. Лева его остановил:
- А извиняться за вас Нине Петровне поручаете?
Рогозин повернулся, хотел сказать резкое, злое, но только выдохнул и
забормотал:
- Прости, прости, не со зла я, с обиды, - и быстро вышел.
- Не мог Колька человека убить, - не поднимая головы, сказал Виталий
Тенин. - Верно, Нина Петровна?
Нина ему не ответила, посмотрела внимательно на Леву и спросила:
- Кофе сварить, Лев Иванович?
- Спасибо большое, Нина Петровна. Покрепче, пожалуйста.
Нина включила плитку, взяла кофемолку. Молодые наездники встали.
- Приборку делать, Нина Петровна? - спросил Семин.
- И горчичники Леньке на грудь поставьте. На пятнадцать минут.
Когда ребята вышли, Нина взлохматила Гурову волосы. Он задержал ее
руку, прижался щекой, поцеловал шершавую ладонь. Кофе пили молча, Нина
смотрела на бледное лицо Левы, все хотела сказать, что ему пора идти домой
и выспаться, но не решалась. Уж очень это прозвучало бы сентиментально, да
и какое она имеет право на подобные советы - ведь он наверняка не
послушается, сделает по-своему. В комнате появился Рогозин, в костюме, с
влажными и тщательно причесанными волосами, и тихо сказал:
- Переодевайся, Нинок, к Кольке пойдем, - он кивнул Леве на дверь.
Они вышли, подождали, пока Нина переоденется, и направились в
прокуратуру. Лева не был уверен, что следователь разрешит свидание, и по
дороге позвонил по телефону. Следователь молча выслушал его путаные
объяснения и свидание разрешил, сказав, что Кунин все еще здесь, в
кабинете, они заканчивают и ждут гостей.
Увидев Рогозина и Григорьеву, Кунин сначала вскочил, затем плюхнулся
назад в кресло, съежился. Следователь выбрался из-за стола, пожал гостям
руки, пригласил садиться. Рогозин уселся напротив Кунина, привычно, с ног
до головы, оглядел его и сказал:
- Рассказывай. - Он держался как хозяин в этом большом строгом
кабинете.
Следователь, который продолжают стоять, одобрительно кивнул и взялся
за графин с водой.
- Как же это, Коля? - спросила Нина. - Не верю я, ты не мог...
- Придержи, Нинок, - строго остановил ее Рогозин, нацепил свои очки в
металлической оправе, наклонился к Кунину. - Ты или не ты?
Кунин несколько раз молча кивнул.
- Я, - выдавил он с трудом.
Рогозин снял и протер очки, покачал головой и неожиданно горячо
заговорил.
- Не мог ты, Никола. Никак не мог. Их, - он кивнул на следователя, -
обмануть можно. Меня, старого, можно. Лошадей обмануть нельзя. Они же твою
доброту чуют. Уговорили тебя здесь, запугали, скажи. Я ничего не боюсь, до
Центрального Комитета дойду.
Лева хотел остановить старого конюха, но следователь пригрозил ему
пальцем и довольно кивнул.
- Ты не бойся, парень. Тут же ясное дело, - продолжал Рогозин, - им
убийцу найти необходимо, ты подвернулся, тебя и запрягли. Мне, старому,
правду скажи. Ну?
- Не надо, Михалыч, - ответил Кунин. - Никто меня не запрягал. Сам я,
все сам Убить меня мало. Все водка.
Рогозин вновь снял очки, зачем-то протер их, вздохнул. Следователь
взял со стола протокол допроса, протянул Рогозину.
- Можете прочитать.
Старый конюх читал медленно, останавливаясь, смотрел на Кунина, качал
головой. Прочитав лист, Рогозин протянул его Нине.
Лева со следователем отошли к окну. На вопросительный взгляд Гурова
следователь ответил:
- Он врать не умеет. Совершенно. Говорит только правду. Горе какое,
горе. Парень-то хороший, добрый.
- Хорошие и добрые людей не убивают, - сердито ответил Лева. - Нашли
кого жалеть.
- Тебе не жалко?
- Нет!
- Меняй профессию, Лев Иванович. Настоятельно рекомендую, меняй.
Иначе разберутся в тебе и выгонят.
Следователь смотрел сердито, даже зло. Лева сначала растерялся, взяв
себя в руки, ответил:
- Без рекомендаций обойдусь, уважаемый Николай Тимофеевич. Я по делу
вам больше не нужен?
- Вы мне такой и по делу и без дела не нужны, - переходя на "вы",
сказал следователь. - Сейчас возьмете Кунина, понятых и выедете с ними к
Купину домой. Изымите у него пиджак, в котором он был в тот вечер, и
найдите подкову. Он забросил ее где-то неподалеку от своего дома. Вы мне
данную подкову найдите обязательно.
- Постараюсь, Николай Тимофеевич, - Лева кивнул и отошел.
Следователь извлек свой знаменитый платок, вытер лицо и шею, тяжело
шаркая, вернулся к столу. Рогозин закончил читать, уже не смотрел на
Кунина, встал.
- Я его, мерзавца, тогда в сбруйной попонкой прикрыл, чтобы не видали
пьяного. Убийцу вроде спрятал. Бывайте, - он протянул следователю корявую
ладонь.
- До свидания, Михаил Яковлевич.
- Давайте без свиданий.
- На суде-то встретимся, - следователь пожал Рогозину руку.
- Тюрьма, значит, - утвердительно сказал Рогозин.
- Тюрьма, конечно, - согласился следователь и обратился к Нине: Нина
Петровна, мне нужна характеристика на Кунина.
- Хорошо, - Нина встала и неожиданно протянула Кунину руку. - До
свидания, Коля. Страшное ты дело сделал, не прощу я тебе. - Кунин вскочил,
нерешительно пожал протянутую руку. - Ты парень слабый, не свихнись там, -
она кивнула на окно. - Вернешься, приходи. Я тебя на работу возьму.
Кунин кивал, плакал, все не отпускал ее руку, хватался как утопающий.
Он прощался, прощался, прощался...
- Коли жив буду, дождусь тебя, - Рогозин Кунину руки не подал.
Гуров выполнил указание следователя, взял пиджак Кунина, отыскал
подкову. В научно-техническом отделе провели соответствующие экспертизы и
обнаружили на правом рукаве пиджака замытые остатки крови. На подкове
тоже, нашли кровь. Уголовный розыск свою миссию выполнил, дело продолжала
прокуратура. Кунина арестовали. До суда он находился в городской тюрьме.
Из Москвы прибыло теперь уже ненужное уголовное дело, по которому три года
назад проходил Крошин. Дело хотели направить назад, но полковник Турилин
не разрешил, приказав Гурову внимательно ознакомиться со всеми
материалами. Не сейчас, так через год мы столкнемся с этим Крошиным,
считал полковник. К встрече необходимо подготовиться.
Когда Лева вернулся в группу, братья Птицыны приветствовали его стоя.
Ломакин похлопал по плечу и коротко спросил:
- Доволен?
- Нет.
- Что так? - поинтересовался Ломакин.
Лева положил на стол прибывшее из Москвы пухлое дело. Ломакин
взглянул на обложку, стал копаться у себя в столе, наконец извлек оттуда
конверт и молча протянул. Он был молчуном, Трофим Васильевич Ломакин. Лева
прочитал письмо, которое Ломакин получил от своего приятеля из Московского
уголовного розыска. Неизвестный Леве адресат писал: "Крошин сволочь, каких
я в жизни не встречал. А ты мою жизнь, Трофим, знаешь. Крошин умен, хитер,
хладнокровен. Если у тебя есть против него хоть что-нибудь, цепляйся и
держи. Не торопись, только не торопись, иначе уйдет. Если ты его возьмешь,
буду твоим должником до конца грешных дней своих. Доказательств не имею,
но убежден, что у Крошина имеется валюты, ценностей и денег на сумму
что-нибудь около миллиона. Если ты его "копилку" найдешь, Крошину конец.
Мы его заберем к себе и докажем все его дела по Москве. Именно из-за этих
денег и молчали содельники Крошина, не дали против него показаний, видимо,
рассчитывают получить свою долю после освобождения. Если деньги выплывут,
конечно, все заговорят, и Крошину конец. Старайся".
Лева вернул Ломакину письмо, пожал плечами.
- Читай, работай, - Ломакин указал на папку, - это твое дело.
- А магазин? - чуть ли не хором воскликнули братья Птицыны. -
Ограбление магазина кто будет раскрывать?
- Перебьетесь, - ответил Ломакин, усаживаясь за свой стол и давая
понять, что разговор окончен.
Анатолий Птицын, отличавшийся от своего брата родинкой над левой
бровью, подошел к Гурову, ткнул пальцем ему в грудь и произнес речь:
- Ты Лев Гуров-Синичкин, пробрался в любимчики. Ты стал
пенкоснимателем, зазнался и превращаешься в обыкновенного карьериста.
Когда ты станешь генералом, не забудь, что слюнявчик тебе повязывали
бескорыстные труженики, - он указал на брата и себя. - Ты идешь к славе по
нашим хрупким костям. - Анатолий сделал шаг назад и быстро спросил: -
Когда свадьба?
Лева оказался на высоте, не покраснел, даже не смутился.
- Не надо завидовать таланту. Несите свой крест достойно. - ответил
он. - В отношении свадьбы вас нагло дезинформировали, так как я убежденный
женоненавистник.
- За дачу ложных показаний... - Анатолий щелкнул пальцами, протянул
руку. Брат вручил ему конверт. Анатолий положил конверт перед Ломакиным. -
Взгляни, Трофим Васильевич, какого змея взрастил ты на груди своей.
Трофим вынул из конверта несколько фотографий, начал разглядывать.
Лева не знал, что предпринять. Розыгрыш или нет? Пока он раздумывал,
Ломакин просмотрел все фото и грустно сказал:
- Врешь, значит. И ты врешь, Лева. Нехорошо, - он специально
употребил любимое выражение Гурова.
Лева не выдержал и покраснел.
Ломакин поднялся, взглянул на часы и сказал:
- Поехали, братишки.
- Конечно, нам, бездарностям, жуликов искать надо, - сказал Анатолий.
- Убийства, сложные, запутанные дела расследуют молодые таланты, -
поддержал его брат.
Проходя мимо Левы, Ломакин бросил на стол конверт и повторил:
- Нехорошо, Лева.
Когда смех и шаги за дверью стихли, Лева вынул из конверта
фотографии. Смеющаяся Нина. Он, Лева, стоит потупившись, почему-то держит
себя за мочку уха. Нина и Лева идут по скверу, и у него до неприличия
напыщенный вид.
Лева отложил карточки. Вот черти. Как они ухитрились?
Гуров читал дело, по которому проходил три года назад Крошин, до
позднего вечера. На следующий день он сел его перечитывать. Когда не
видишь людей, не слышишь их голоса, интонаций, а имеешь перед собой лишь
сухие протоколы допросов, разобраться в ситуации весьма сложно. Ясно одно,
что группа валютчиков была задержана в Москве три года назад. Размах их
операций был достаточно широкий. Пятеро сознались. Крошин, безусловно, был
в данной группе, но никто из арестованных показаний против него не дал.
Обыск на квартире Крошина результата не принес. Его опознал лишь один
иностранец, но очная ставка успеха не принесла, Крошин все отрицал. Денег
и валюты у преступников изъяли крайне мало, хотя все они вели образ жизни
достаточно красноречивый. Так могли жить только люди, располагающие
огромными средствами. Крошин был казначеем, только этим можно объяснить
поведение валютчиков на следствии. Признав свою вину и дружно изобличая
друг друга, Крошина все выгораживали. Причины? Не хотят терять "нажитые"
капиталы. Главное, арест Крошина и изъятие у него крупных, видимо, очень
крупных сумм повлекли бы за собой отягчающие обстоятельства, вплоть до
высшей меры наказания.
Гуров сидел в своем кабинете с утра до позднего вечера. И не только
потому, что читал и перечитывал материалы. Лева с нетерпением ждал звонка
следователя. Как продвигается дело Кунина? А билеты тотализатора? Как они
появились на месте преступления? Самооговор? Такие случаи встречаются.
Когда? Если двоим преступникам грозит неминуемый провал, один всю вину
берет на себя. Наказание одному меньше, и добыча остается у напарника.
Оговаривать себя Кунину нет никакого смысла. Да и человек он для такого
дела совершенно неподходящий. Кунин говорит правду. Но если он говорит
правду, при чем тут билеты? Как объяснить поведение Логинова перед
смертью? Этот странный заезд и все, что говорил Рогозин?
Лева часами сидел, глядя на пустую стену, и думал, думал. Непрерывно
шел по замкнутому кругу. Как ни пытался, вырваться из него не мог.
Следователь позвонил и предложил заглянуть к нему на досуге в ближайшие
тридцать минут. Отдышавшись в коридоре, Лева вошел в знакомый кабинет.
Следователь развалился в своем кресле, словно падишах на троне. Только
вместо толпы придворных его окружали груды бумаг. Никто не обмахивал его
веером, и следователь, тяжело отдуваясь, млел от жары. Сонно взглянув на
Леву, он вяло махнул рукой на кресло и спросил:
- Когда это кончится?
На улице было около сорока, асфальт плавился, чуть ли не растекался
по тротуару. Лева недоуменно развел руками.
- А еще сыщик, - следователь вздохнул и продолжал: - Я помру, братец,
вести дело поручат другому. Хлебнешь тогда горячего до слез. Ты меня
береги.
Лева налил стакан воды, поставил перед следователем. Тот выпил,
кивнул благодарно, вытащил платок. Лева сгорал от любопытства, ждал
продолжения, точнее, начала, так как разговор о погоде являлся лишь
прелюдией.
- Маленькая неувязочка у меня произошла, решил посоветоваться.
"Нужны тебе мои советы, как же, - думал Лева, - что же произошло?"
- Приятель-то наш, Кунин, левшой оказался. Понял, какая неприятность?
Друг ты мне, Левушка, но истина дороже. Ищи преступника.
- Как левша? - Лева смотрел недоуменно. - Я сам видел, как Кунин
расписывался.
Следователь вышел из-за стола, легко вышел, будто и не он вовсе
секунду назад лежал чуть ли не в обмороке. Большой, сильный и энергичный,
он начал расхаживать по кабинету, говорил коротко, рублеными фразами:
- Кунин левша, правой только пишет. Он утверждает, что ударил
Логинова левой. Удар же был нанесен правой. Кровь на правом рукаве.
- Врет, значит, - не выдержал Лева.
- Тут, дружок, еще один моментик образовался, - следователь
заговорщицки подмигнул и, не глядя, из кипы бумаг выдернул один лист. -
Прочти-ка, товарищ инспектор уголовного розыска.
Лева взял бумагу, это было заключение экспертизы. Он прочитал, что
кровь на рукаве пиджака была третьей группы.
- Понял? - следователь смотрел торжествующе. - А у Логинова вторая
группа. И на подкове вторая группа. У Кунина первая группа.
- Чья же кровь на пиджаке? - Лева присел на ручку кресла.
- Ох какой шустрый! - следователь рассмеялся, трясся огромным телом,
чуть ли не слезы вытирал. - Убийцы это кровь, убийцы, - быстро сказал он.
- Ты меня спроси, сыщик, спроси: уважаемый Николай Тимофеевич, а кто
убийца? Спроси-ка.
- Уважаемый Николай Тимофеевич, - послушно начал Гуров.
- Уважаемый, очень уважаемый, - говорил следователь, расхаживая по
кабинету. - Кунин-то невиновен, - он хлопнул в ладоши. - Понял, сыщик?
Следователь ликовал, он чуть ли не пел, схватил трубку, набрал номер
и спросил:
- Где Кунин? Уехал?
В дверь тихонько постучали, скорее поскреблись.
- Входи, тезка! - грозно рявкнул следователь.
Кунин застрял на пороге, пересилил себя и вошел.
- Здравствуйте, - еле выговорил он. - Меня отпустили? Главное, не
убивал я, не убивал, - Кунин протянул дрожащие руки, - все перепуталось в
голове. Сны вижу, от яви не отличаю. Теперь жить можно. Вот счастье, а?
- Хорош? - следователь обошел вокруг Кунина. - Обыкновенный человече.
Видал? - он любовался конюхом, словно произведением искусства. Взял его за
плечи, усадил в кресло. - Удобно? Свободному-то сидеть удобно? - поднял
его, толкнул к дверям. - Марш в коридор, вызову.
Когда Кунин неслышно прикрыл за собой дверь, следователь успокоился и
уже серьезно сказал:
- Вот поработаешь с мое, Лева, поймешь, что невиновность человека
доказать куда как приятнее, чем самого опасного преступника изобличить.
Чуть ли не сорок лет я работаю, да чаще все туда и туда отправляю.
Преступники, мерзкие людишки, а на душе все одно нехорошо. Такие
праздники, как сегодня, редко случаются.
Он еще раз прошелся от окна до двери, занял свое место за столом,
поворочался, вновь привычно повздыхал.
- Ну, дружок, праздник кончился, давай работать, - следователь ловко
выхватил из груды нужный документ, взглянул на него, бросил обратно. -
Когда я выяснил, что Кунин левша и группа крови не совпадает, я решил по
старинке плясать от печки. Успокоил я конюха и подробненько допросил.
Только спрашивал я его не о том, что он делал в воскресенье, то есть в
день убийства. Расспрашивал я его о понедельнике, вторнике и так далее.
Меня интересовало, где он бывал, с кем встречался после убийства.
Лева сидел напряженно, аж ладони вспотели, и смотрел на пустое кресло
напротив. Кто должен сесть в это кресло? Лева догадывался, знал, но
старался не думать, только слушать.
- В понедельник вечером, - начал свой рассказ следователь, - после
допроса в этом кабинете Кунин направился к кому?
- К Крошину и рассказал о случившемся, - Лева не сводил с кресла глаз
и увидел в нем Крошина. Сан Саныч сидел, не развалившись, но и не
напряженно, смотрел пытливо, спокойно, чуть-чуть насмешливо улыбался.
- Пришел Кунин к Крошину, рассказал печальную историю, признался, что
крепко пьян был и ничего не помнит. Принял Крошин конюха нелюбезно, а
выслушав, вдруг к столу пригласил и коньяк поставил. Выпили они, Кунину
жарко стало, и Крошин любезно предложил принять ванну. Очень Кунин
удивился, но хозяин чуть ли не силком его в ванну засунул. Затем снова к
столу сели, еще выпили. Кунин все уходить порывался, однако хозяин не
отпускал и оставил ночевать. Похоже на Крошина?
- Абсолютно непохоже, - ответил Лева.
- И я так думаю, - согласился следователь. - Утром выпили кофе. Кунин
начал благодарить и прощаться, а Крошин ему, как бы между прочим, и скажи:
не мое это дело, но ты рукав у пиджачка простирни на всякий случай.
Смотрит Кунин, а на подкладке правого рукава темные пятна, кровь вроде бы.
Он оправдываться стал, хозяин его к двери ведет, слушать не хочет. Не
знаю, не интересуюсь, говорит, что твое - твое, а мое - мое. Утром в среду
Кунин в робе подкову обнаружил и от страха "вспомнил".
- Тут я на конюшне появился, - вставил Лева.
- Именно. Конюх к Крошину за советом, тот открещивается, ни к чему
мне это. А линию свою ведет последовательно: не трусь, все обойдется, не
найдут тебя. Кунин совсем ошалел от страха, начал подробности
"вспоминать", а когда твое удостоверение увидел, побежал.
- Я невиновного явиться с повинной вынудил, - сказал Лева.
- Пока мы с этим обормотом не разобрались, на Крошина не вышли бы.
- Как дальше жить будем? - повторил Лева любимую фразу следователя.
- Чего опасался, то и произошло. Преступник есть, а где
доказательства? - следователь пятерней потер голову. - Прежде чем огород
городить, надо свои предположения для себя же фактиками подпереть.
Обсудим. Что с Куниным делать?
Лева задумался. Если Крошин узнает, что конюха освободили?
- Я должен посоветоваться с полковником Турилиным, - после долгой
паузы сказал он.
- Иди советуйся, - следователь кивнул на дверь, - а обормота давай
сюда.
Турилин выслушал Леву Гурова, затем сказал, что невиновного человека
оправдали, это хорошо, а что убийца на свободе разгуливает - плохо.
Взвесив все "за" и "против", решили Кунина отправить в отпуск, оформив его
таким образом, чтобы на конюшне об этом никто не знал. Пусть Крошин
успокоится. Полковник остался недоволен версией, которую выработали
следователь прокуратуры и Гуров. Все у вас очень логично, последовательно
и похоже на правду, сказал он. Однако фактиками подпереть ваши рассуждения
необходимо. Для этого установите, коллега, распорядился он, группу крови
Крошина. Вдруг она не совпадет с группой крови, обнаруженной на пиджаке
Кунина? Рассыплются тогда ваши рассуждения, как детский "конструктор".
Второе, необходимо убедиться, что на левой руке Крошина имеется свежий
порез. Если все так, закончил Турилин, санкционирую вам версию как
единственно верную, тогда и составим план работы по ней...
Лева зашел в районную поликлинику и через несколько минут в истории
болезни А.А.Крошина прочитал, что группа крови у того действительно
третья. С выполнением второй половины задания было несколько сложнее. До
наступления вечера о нем нечего было и думать. Сегодня пятница, в
восемнадцать начнутся бега, Крошин, конечно, будет в ложе, рассуждал Лева,
шагая к ипподрому.
Рогозин раздавал лошадям "кашу". Леве кивнул, буркнул что-то и
продолжал работать. Не обескураженный столь холодным приемом, Лева
остановился и весело спросил:
- Как здоровье, Михаил Яковлевич?
Рогозин таскал ведра от денника к деннику, не отвечал. Лева начал
помогать, но конюх оттолкнул сердито.
- Не балуй, - он разогнулся, ткнул пальцами Леву в грудь, - лучше
уйти.
Сегодня Леву ничто не могло ни смутить, ни обидеть. Он рассмеялся,
схватил два полных ведра, убежал в противоположный конец конюшни, задал
корм. Так он и бегал с ведрами, пока все лошади не получили своей порции.
Сидя в своей комнате, Нина составляла график тренировок. Пробегая мимо
открытой двери, Лева крикнул:
- Добрый день, Нина Петровна!
Нина его не видела, но голос узнала. Радость какая-то у Левы, поняла
она и стала ждать. Лева бросил ведра, схватил Рогозина под руку, привел к
Нине в комнату, закрыл дверь. Тяжело отдуваясь, он прислонился к косяку.
Рогозин смотрел недоверчиво, Нина вопросительно.
- Колька ваш, обормот, невиновен и уже освобожден, - Лева выглянул в
коридор, вновь плотно прикрыл дверь.
- Как невиновен? Не понимаю, - Нина поморщилась, кончиками пальцев
провела по лицу, словно снимала прилипшую паутину.
- Сядь, стригун, объясни толком, - сказал Рогозин. - Николай сам
сказал, мне сказал.
- Объяснять не буду, не имею права, - ответил Лева, протянул Нине
сложенный вчетверо лист. - Вот его заявление на отпуск. Директору мы
позвонили, оформите тихо, без приказа, чтобы никто не знал.
Почему-то именно заявление, написанное корявыми размашистыми буквами,
произвело на Нину и Рогозина наибольшее впечатление. Они несколько раз
передавали листок друг другу, читали и перечитывали.
- Очередной отпуск, - наконец сказал Рогозин и сжал Пальцы в кулак, -
в самый сезон гулять будет, я ему устрою, черту веснушчатому, - он
улыбнулся, и Лева увидел, что зубы у Рогозина крупные и белые.
Нина, не обращая внимания на присутствие конюха, обняла Леву и крепко
поцеловала его.
- И за меня, Нинок, - смеялся Рогозин заразительно и молодо.
Нина на мгновение прижалась к Леве, отстранившись, деловито сказала:
- Работать, сегодня от нас четыре лошади в призу.
Хмель радости прошел, и Рогозин спросил:
- А дальше? Кто за Лексеича ответ нести будет?
- Найдем, если поможете, конечно, - Лева повесил пиджак, засучил
рукава, словно сейчас же пойдет и начнет искать преступника.
Началась подготовка к бегам, Нина с помощниками уехала на разминку.
Лева с Рогозиным остались одни. Подготовив четвертую лошадь к
соревнованиям, они закурили, сели на лавочку у конюшни.
- Михаил Яковлевич, - начал Лева и с удовольствием отметил, как конюх
повернулся, приготовился слушать, - вы мне рассказывали, как раньше
наездникам давали деньги, заставляли не ехать.
- Было, - согласился Рогозин.
- По нашим данным, убийство совершил кто-то из завсегдатаев
ипподрома, - Лева слукавил, не сказал, что убийца известен. - Где, как и
когда преступник мог встретиться с Логиновым и предложить ему сделку?
- Лексеич на такое дело не пойдет, - сразу ответил Рогозин, - Болтают
о нем, да все брехня, я-то знаю. - Конюх говорил об убитом наезднике, как
о живом.
- Он и не пошел, - сказал Лева. - Однако последний его заезд помните?
За фаворита Гладиатора три рубля в одинаре платили. Почему? Кто-то против
него крупно играл. А мог Логинов на Гладиаторе проиграть?
- Ни в жизнь, - Рогозин даже сплюнул.
- А кто-то, Михаил Яковлевич, считают, что Логинов проиграет, -
настаивал Лева. - Вспомните, вы мне сами говорили, что Логинов на себя
поставил, чего раньше не бывало, отдавая вам билеты, сказал... как он
сказал?
Рогозин задумался, потом медленно произнес:
- Мне сегодня полагается, жулье учить надо. И вроде того: напомним
некоторым, кто мы такие есть.
- Вот-вот. Предложили ему деньги, Михаил Яковлевич, поверьте мне,
предложили, - убеждал конюха Лева.
- Лексеич бы того прохвоста вдоль спины, и весь разговор, - возразил
Рогозин.
- Так иначе было, сами видите, - не сдавался Лева. - Как, где и когда
такой разговор произойти мог?
- В субботу, только в субботу, - ответил Рогозин. - Нинок ему в
пятницу сказала.
- Хорошо, в субботу, - Лева кивнул. - Где и как?
- Покупали Лексеича, значит, покупали, сукины дети, - бормотал
Рогозин. - По моему уму, если такое дело было, то так. - Рогозин, глядя в
землю, будто видя сквозь нее, начал рассказывать: - Зашел в субботу после
работы он в ресторан выпить. Каждый день заходит, все знают. Известное
дело: здрасте-здрасте, кто узнал, к столу зовут. Он налево повернул, в
дальний угол за служебный сел, на людей внимания не обращает, пиво пьет.
Тот, полагаю, и подсел к нему. Один подсел, вдвоем такие дела не делают, и
сказал между делом, мол, слышал, ты, мастер, завтра на Гладиаторе едешь?
Лексеич кивнул, пиво пьет. "Может Гладиатор проиграть?" - тот спрашивает.
Лексеич усмехнулся, пиво пьет. "Сто", - тот говорит. Лексеич пиво пьет.
"Триста... Пятьсот... Тыщу!" - Рогозин неожиданно покраснел, зашептал
горячо: - Ведь к Нинке-то тот подойти не посмел. Знает, она его, самое
малое, по морде нахлещет. К Лексеичу можно, дело в сумме, старого вроде
легче купить. - Рогозин поднялся, Лева встал рядом. - Искать будешь,
помни, тот не уговаривал, не предлагал, тот покупал.
- Почему? - быстро спросил Лева.
- Иначе Лексеич послал бы его, всех делов-то. Точно говорю.
- Спасибо, Михаил Яковлевич, - искренне сказал Лева. - А в ресторане
не опасно? Ведь все видят?
- И что такого? Говорят люди и говорят, о чем - неизвестно.
- Как же мне такого типа найти? - лукавил Лева. - Подскажите, Михаил
Яковлевич.
- Работала в ресторане в тот день, - Рогозин произвел подсчет и
закончил, - смена Федора. Она и сегодня работает. К Федору, старшой у них,
не ходи. Болтун. К Митричу обратись, моего роста и возраста, голова, как
коленка, голая. Поклон от меня передай, он тебе все как есть нарисует. -
Рогозина захватил сыскной азарт. - Сейчас и отправляйся, пока гостей у них
нет. И еще, - он задумался. - Ты тут не толкайся, на трибунах побудь, у
кассы постой. В ложи загляни, тебе корифеев найти требуется, жизнь их
игровую понять. Иди-иди, я Нинке твоей поклон передам.
В ресторане все произошло на удивление просто и быстро.
В сыскном деле и такое случается. Лева сел за столик, который
обслуживал маленький лысый официант, заказал кофе и передал поклон от
Рогозина. Посетителей действительно не было, официанты слонялись без дела,
и Митрич присел на свободный стул и осведомился о здоровье Михалыча.
Завязалась беседа. Когда Лева задал свой вопрос, Митрич удивленно спросил:
- Зачем вам? Колька ведь признал?
- Признался и арестован, - подтвердил Лева. - К этому делу мой вопрос
отношения не имеет, - он видел, что официант не верит, но разубеждать не
стал.
- Тот вечер хорошо помню, - сказал Митрич, стараясь скрыть
любопытство. - Пришел Борис Алексеевич, как обычно, сел за служебный, - он
указал на столик в углу. - Санька ему пару пива из холодильника подал.
Тоже как обычно. Потом к Борису Алексеевичу, - Митрич быстро
перекрестился, - шумная компания подошла, погалдели и на выход. Парень
молодой подсел, как обычно.
- Какой парень? - спросил Лева.
- Наш, играющий, - ответил Митрич, пытливо разглядывая Леву. -
Инженер он вроде, солидный. - Лева уже опустил руку в карман, хотел
достать фотокарточку, но официант сказал: - Крошин Александр
Александрович, - и надобность в опознании отпала.
- Долго разговаривали? - Лева убрал руки со стола, без всякой
необходимости достал носовой платеж.
- Не помню. Долго не должно, - Митрич выдержал паузу.
- Что дальше было?
- Инженер отошел, двое из оркестра подсели. У оркестра перерыв
организовался.
- Потом? - Леву уже больше ничего не интересовало, но он не хотел,
чтобы официант понял, что именно Леву интересует.
- Потом, потом? - Митрич разочарованно вздохнул. - Ничего не было.
Допил Борис Алексеевич свое пиво и ушел. Как обычно.
- Большое спасибо, хотя интересного я ничего и не услышал. Спасибо, -
Лева расплатился и пошел на трибуны.
В кассовом зале уже толпился народ. Листая программки, люди бродят,
словно слепые, порой натыкаясь друг на друга. Веселая или Кристалл? А
может быть. Пихта? Верный тоже королевских кровей. На трибунах атмосфера
чисто спортивная, здесь тоже играют, но и победы, и поражения принимаются
весело, громкими шутками и смехом. В первом ярусе ложи тихо, разговаривают
вполголоса.
Рогозин советовал посидеть на трибунах. Лева пришел и сел. В ложе,
рядом с Крошиным, Лева больше наблюдал за лошадьми. Сейчас, расположившись
недалеко от Крошина, Лева смотрел лишь на людей. Все чуть в приподнятом
настроении. Кругом почти одни мужчины, если попадается женщина, то ей
обязательно кто-то объясняет правила, она кивает, явно ничего не понимая.
Основная ее забота сесть и не испачкать юбку.
Трибуны ровно гудят, в начале заезда затихают, когда же лошади
выходят на последнюю прямую, страсти прорываются наружу. Крики одобрения и
возмущения достигают апогея. После гонга, оповестившего, что первая лошадь
финишировала, крики стихают, по трибунам вновь разливается ровный гул.
Лева все чаще посматривал на Крошина. Рядом с ним сидела Наташа, Ани
не было. О чем думает он, несколько дней назад убивший человека? Что
делает здесь? Если предположения Левы верны, Крошин располагает огромными
деньгами - тысяча рублей для него пустяк. Просто развлекается, убивает
время? Изредка к Крошину наклонялись через барьер какие-то люди,
произносили две-три фразы и отходили.
Почему ложу никто не занимает? Везде полно, а Крошин с Наташей сидят
вдвоем. Почему? Вбегает и выбегает из ложи маленький мужичонка, он по
распоряжению Крошина делает ставки. Кажется, его зовут Валек. Почему
Валек? Лева помнит, что мужичонке под пятьдесят. У него в склеротических
жилках лицо и заискивающие бесцветные глаза. Почему все-таки в ложе, кроме
Крошина и Наташи, никто не сидит? Места не нумерованные, каждый может
войти, встать или сесть, там есть свободные стулья. На каменном барьере
ложи два здоровых парня пьют пиво и едят бутерброды. Почему они сидят у
входа, а не на стульях в ложе? Лева присмотрелся, парни не едят и не пьют,
разложили свое хозяйство и сидят, изредка переговариваются. К кассам парни
не ходят, за заездами следят равнодушно. Неужели Крошин имеет
телохранителей? Как же Лева не заметил их раньше? Интересно. Лева с
нетерпением ждал, может, кто-нибудь все-таки попытается занять свободные
места? Наконец какой-то респектабельный мужчина с дамой захотел войти в
ложу, но парни встали, преградили путь. Крошин равнодушно взглянул, вновь
отвернулся. Мужчина стал что-то говорить, жестикулировать. Тогда парни
взяли свои бутылки и газету с бутербродами, вошли в ложу и заняли
свободные стулья. Когда мужчина с дамой отошли, парни вновь вернулись на
прежнюю позицию. Вот так номер! Значит, завсегдатаи знают, а новичков
заворачивают подобным способом. В свите у Крошина четверо: двое
телохранителей, любовница и пятидесятилетний "мальчик" Валек. Всех
немедленно взять под контроль, в нужный момент допросим, решил Лева. Да,
были еще Аня и Кунин. Крошин теряет кадры, войско редеет. Ничего, он его
быстро пополнит. Только Лева так подумал, как к ложе подошла Анна. Неужели
вернулась и снова будет просиживать здесь часами? Зачем ей это надо? На
Анну парни не обратили внимания, она прошла свободно. Вход сюда стоит
восемьдесят копеек, для девушки это деньги. У Левы появилась интересная
мысль, он вышел на улицу, погулял и направился обратно. На контроле его
остановили.
- К Сан Санычу, - сказал он уверенно.
- Пожалуйста, - пожилая женщина вежливо улыбнулась.
Деньги. Сами по себе лишь символ, раскрашенная бумага. Крошину нужна
власть. Как ее получить? Крошин умеет распоряжаться деньгами. Для
любовницы снята квартира. У него телохранители и "мальчик" Валек.
Достаточно назвать его имя, и контролер вежливо улыбается. А вот и он,
Александр Александрович Крошин, сидит спокойный, не обращая ни на кого
внимания. Здесь он личность, победитель. Падишах крохотного государства.
На работе он рядовой инженер. Внешне все очень прилично. Старенькая
"волга", скромная квартира. Одет со вкусом, но не броско, держится с
достоинством, но скромно, говорит вполголоса. Власть. Он имеет власть.
Пусть пока в микромире, пусть над людьми ничтожными. Нужно иметь терпение,
торопиться нельзя. В Москве он поторопился, больше такой ошибки не
повторит.
Лева начинал понимать Крошина. Зачем понадобилось покупать Логинова?
Деньги? Для Крошина это не деньги. Тысячи людей поставили на непобедимого
фаворита. Крошин захотел - и Гладиатор проиграл. И убил он, конечно, не
из-за денег. Его ослушались, обманули, над ним посмели издеваться.
Личность он или не личность? Простить, забыть? Значит, отступить? Признать
себя побежденным? У него был лишь один зритель, он сам. Именно перед собой
он не мог спасовать. Признать, что ты нуль, что не можешь, вся твоя сила
сплошной блеф и самообман? Жизнь не удалась, ты ничтожество?
Лева сел в сторонке и смотрел на Крошина.
Убийца. Внешне - интеллигентный, с обаятельной улыбкой.
Неудача с Логиновым таила еще одну опасность. Вполне возможно, что
старый наездник Крошина знал. Наверняка знал. Логинов расскажет о попытке
подкупа, двери ипподрома закроются. Где же тогда царить?
И все равно для совершения убийства таких мотивов недостаточно,
должно существовать что-то еще. Главное. Что? Что могло толкнуть Крошина
на убийство?
Лева подошел к ложе, один из парней "случайно" загородил вход.
- Простите, - Лева хотел его обойти, но второй тоже встал.
Крошин медленно повернулся, приветственно приподнял руку.
Телохранители молча расступились, Лева спустился в ложу.
- Добрый день, как успехи? - весело спросил он.
Наташа лениво кивнула. Аня смутилась, протянула руку и тут же
отвернулась. Крошин хлопнул по сиденью стула и сказал:
- Садитесь, сейчас мы победим.
- Как день в целом? - тоном заядлого игрока поинтересовался Лева.
- При своих, - ответил Крошин. - Сейчас жду двух. Начал Внуком,
говорят, его играли мало. Если "доеду", уходим.
- Кого ждете? - Лева чувствовал себя неуютно и смотрел на выезжавших
к старту лошадей.
- Свирепого и Калину, пятого и восьмого, - ответил Крошин. -
Двадцатью рублями каждого, решил завернуть покруче.
- Ну-ну, будем бежать, - Лева освоился и посмотрел Крошину в лицо. На
губах у того была улыбка, глаза же смотрели спокойно и пытливо.
Заезд прошел неинтересно. И пятый и восьмой за первое место не
боролись, бежали не спеша, точно соответствовали своим номерам.
- Хватит, - Крошин встал, - иначе до получки не дотянуть.
Все пошли к выходу. Крошин на парней у ложи даже не взглянул, те тоже
на него не смотрели, пили пиво. Проходя через кассовый зал, Лева
извинился, сказал, что догонит, свернул к туалету и через боковую дверь
вновь выскочил на трибуны. "Телохранители" уносили куда-то стулья. Валек,
забившись в угол, считал солидную пачку денег, отложил три рубля, зажал их
в кулаке, остальные аккуратно сложил и спрятал в карман. Вот бы с кем
побеседовать, подумал Лева и пустился догонять Крошина и девушек.
Они стояли у машины. "Пригласят или нет?" - думал Лева, подходя и
собираясь прощаться.
- Лева, у вас деньги есть? - спросила Наташа.
- Ната, - укоризненно произнес Крошин.
Аня безучастно смотрела в сторону.
- Конечно, - Лева не сразу сообразил, что попал в отрепетированную
ситуацию. Поняв, рассмеялся и сказал: - Конечно, деньги, которые я выиграл
последний раз, у меня остались.
- Вот это мужчина. Садитесь, Лева, - Наташа открыла дверцу. -
Уважаемый Александр Александрович проигрался, не в силах угостить дам.
- Женщины любят только победителей. Запомните это, Лева. - Крошин
включил мотор и весело спросил: - Анюта, кого ты решила сегодня
перемолчать?
Аня сжала Леве руку и ответила:
- Веселитесь? А Николай в тюрьме суда ждет.
- Дуракам положено, - сказал Крошин. В этой простой фразе уместилась
вся его философия. Мир делится на сильных и слабых, умных и дураков.
Первым, к которым, безусловно, Крошин относил себя, позволено все, вторым
- ничего.
Разговор на этом прекратился. Заехали в магазин, купили коньяк,
минеральную воду, нехитрую закуску и отправились к Наташе.
Раз ты меня сюда затянул, рассуждал Лева, значит, интересуешься ходом
следствия. Ну-ну, и как же ты будешь это у меня узнавать? У тебя на
сегодняшний вечер одна задача, у меня - иная.
Крошин уже не скрывал, что является в квартире полновластным
хозяином. Сердито сделав замечание по поводу беспорядка, он снял пиджак,
сел за стол и ждал, пока девушки его накроют. "Почему я должен пить
коньяк, если мне это неприятно?" - подумал Лева, наполняя рюмки, и налил
себе чуть-чуть.
- Что так? - спросил Крошин.
- Рано вставать, - ответил Лева и выпил полный фужер воды. - Кофе
будет? - он не случайно задал этот вопрос. Кофе в Левином плане занимал
отнюдь не последнее место.
- Много работы? - Крошин, не чокаясь, выпил свою рюмку и тут же ее
наполнил.
- Хватает, - Лева вновь выпил минеральной воды. - Магазин обворовали,
колупаемся.
- А Колька как? - Анна села рядом, положила ладонь на Левину руку,
требовательно заглянула в лицо.
- Понятия не имею, - Лева пожал плечами. - Куниным занимается
прокуратура.
- А вы, значит, поймали - и побоку? - Анна убрала руку и
отстранилась. - Хороши, нечего сказать.
Значит, разговор будет вести Анна, за этим она сюда и приехала.
Вернее, ее привезли. Почему она подчиняется Крошину? Наташа - понятно, а
почему Анна? Ну, девочку я быстро приструню. Лева медленно к ней
повернулся, оглядел, как это делает Рогозин, от туфель до острого носика и
раздельно сказал:
- Не стоит со мной так разговаривать. Я уже вам это говорил, Аня.
Больше повторять не буду.
Анна вскочила и убежала на кухню, Крошин выпил и сказал:
- Зачем так, Лева? Сильный мужчина не должен грубо разговаривать с
женщиной.
- Простите, я сам разберусь, как с кем разговаривать. - Леве хотелось
разозлить Крошина, снять с него маску добродушного дядюшки. Ведь убивал-то
он наверняка без обаятельной улыбки. Какое же у него настоящее лицо?
Крошин лишь усмехнулся, вновь налил себе и сказал:
- Девушку можно понять. Парня ждет большой срок. Как квалифицируют
преступление?
- Понятия не имею. Непредумышленное убийство, наверное, - Лева
повернулся к дверям. - Наташа, где обещанный кофе?
- Он в следственном изоляторе? - спросил Крошин.
- Видимо.
- Я утром хотел ему передачу организовать, не приняли, Крошин говорил
безучастно, словно рассуждал вслух. - Говорят, не значится. Где же он
может быть?
Лева растерялся. Как же они со следователем не предугадали столь
простой ход? Лопухи, одно слово - лопухи. Старый и молодой, два сапога
пара. Лева решил свою растерянность не скрывать, естественность еще никого
не подводила.
- Не значится? - он посмотрел Крошину в глаза. Крошин очень хотел
казаться добродушно-рассеянным, у него не получилось. - Позвоните
следователю, спросите. Телефон есть?
Крошин не выдержал, отвернулся. Лева понял, что преступник ловит его.
Не ходил он в тюрьму, проверяет. Боится? Лева никогда не думал, что сможет
сидеть с убийцей за столом и мирно беседовать. Он и не воспринимал Крошина
как убийцу. Лева понимал это чисто теоретически, ненависти к Крошину
почему-то еще не чувствовал. А уж страха и в помине не было. Почему?
Странно все это.
Наташа принесла кофе. Лева поднялся.
- Музыку поставить, что ли? - он направился к проигрывателю, неловко
столкнулся с Наташей, и она уронила чашку на Крошина.
- Ой! - Крошин по-бабьи взвизгнул. - Осторожнее, стерва! Кипяток!
Лева начал извиняться, Крошин мгновенно взял себя в руки и
рассмеялся.
- Вот оказия! - он посмотрел на залитую рубашку, затем встал и
направился в ванную. - Ната, дай чистую! - крикнул он из ванной.
Лева взял у Наташи рубашку.
- Извините, Александр Александрович, - Лева повесил рубашку на
крючок, подал Крошину полотенце.
- Пустяки! - Крошин умылся, растер полотенцем грудь.
Гантелями занимается, понял Лева и посмотрел на левую руку
преступника. Чуть выше кисти был виден подсохший порез.
Утром Гуров и следователь прокуратуры подводили итоги. Лева уже
доложил результаты вчерашней работы. Следователь слушал безучастно,
казалось, просто дремал. Лева уже привык к этому, знал, что в любой момент
может последовать самый каверзный вопрос, старался говорить коротко,
предельно точно, выводов не делать. Когда Лева замолчал, следователь
открыл глаза, прикрыл ладонями лежавшее на столе уголовное дело.
- Я тебя давно просил, фактик мне отыщи. Маленький, но железный,
чтобы не отломался. А ты? - Следователь смотрел укоризненно, словно Лева
мог, но не хотел дать маленький фактик. Сидел напротив и прятал в кармане
этот фактик.
- Масса косвенных, - не очень уверенно сказал Лева.
- Перечисли, дружок, - следователь навалился на стол, ждал, чем же
порадует его молодой инспектор уголовного розыска.
- Допросить официанта и доказать, что Крошин разговаривал с Логиновым
в субботу вечером.
- Тебе не смешно?
- Я говорю, что есть, Николай Тимофеевич, - вспылил Лева. - И не
перебивайте меня, пожалуйста. Я сбиваюсь, фактов же у нас не прибавится.
- Извини, дружок. Я больше не буду, - следователь прижал ладонь к
груди. - От расстройства все.
Лева кивнул, мол, понимаю и прощаю.
- Можно допросить парней с ипподрома. Они станут отказываться, но
если их прижать, а вы, конечно, сумеете, думаю, они расколются. Их
показания помогут нам доказать, что Крошин живет не по средствам. Мало, но
все-таки больше, чем ничего. Если допросить девушек, можно доказать, что в
день и во время убийства Крошин в ложе отсутствовал.
Следователь поднял палец, довольно кивнул.
- В среду Кунин обнаружил в своей робе подкову. Эта идея у Крошина
появилась после понедельника. Следовательно, Крошин положил подкову во
вторник. Можно найти или попытаться найти, - поправился Лева, - человека,
который видел Крошина во вторник у конюшен. Еще порез на левой руке и
группа крови. Все.
- Так много, и так мало, - подвел итог следователь. - Будь Крошин
менее опытен, хотя бы менее выдержан, я бы его в этом лабиринте запутал.
Другой человек заврался бы вконец и сознался. Крошин ничего не станет
доказывать, он не будет оправдываться. Я тебе заранее могу сказать, что
Крошин признает и от чего откажется. - Следователь взял лист бумаги,
разделил его пополам, стал говорить и записывать. - Разговор с Логиновым в
субботу, безусловно, признает. От телохранителей откажется. Скажет, давал
на водку, и все. Жизнь Крошина не по средствам мы не докажем. Этот типчик,
как его?
- Валек, - подсказал Лева.
- Валек, - повторил следователь, - предположим, скажет, что Крошин в
целом не выигрывает. А Крошин ответит, что главные ставки он делает сам, и
никто обратного не докажет. Дальше. Стоит мне задать вопрос о том, где
находился Крошин в то воскресенье с семнадцати до девятнадцати часов, как
он сообразит, в чем дело. Он ответит, что выходил из ложи в ресторан, в
какое время, точно не помнит. Предположим, ты найдешь людей, скорее лишь
одного человека, видевшего Крошина во вторник у конюшен, - продолжал
рассуждать следователь и делал соответствующую запись. - Он данный факт
отрицать не станет. Заявит, что, как любитель конного спорта,
действительно заходил на конюшни полюбоваться на лошадей.
- Билеты тотализатора? - сказал Лева. - Они были обнаружены на трупе,
а приобрел их Крошин. Как эти билеты попали в конюшню?
- Действительно, как? - следователь посмотрел на Леву с искренним
удивлением. - Крошин скажет, что бросил билеты, а они оказались около
трупа. Каким образом?
Лева выпрямился, тихо рассмеялся. Следователь же, наоборот, вздохнул
и продолжал:
- Как я отвечу на этот вопрос в суде? Обвиняемый ничего доказывать не
обязан. Он может сказать, что бросил, обратное мы доказать не можем. Как я
докажу, что это те билеты, что были куплены для Крошина? Сколько именно
билетов для него покупали?
- Группа крови на рукаве пиджака и порез на левой руке Крошина? -
спросил Лева уже без всякой надежды на успех.
- Подобные вопросы и задавать нельзя, - ответил следователь, пожимая
могучими плечами. - Крошин не должен отвечать, почему у нас не сходится
группа крови. Третья группа на пиджаке и третья у него? Так ведь еще у
миллионов людей та же группа. Порезался же Крошин случайно. Доволен,
дружок?
Следователь взял лист, на котором писал, внимательно посмотрел на
него. Только сейчас Лева увидел, что Николай Тимофеевич - пожилой, очень
усталый человек. Широкое лицо его обрюзгло, щеки обвисли, четко проступали
склеротические жилки. И волосы у него не только седые, но редкие,
просвечивает тонкая морщинистая кожа.
- Вот что мы имеем, - после паузы продолжал он. - Крошин разговаривал
с Логиновым накануне убийства, отсутствовал в ложе во время убийства, был
на конюшне во вторник. Эти факты он сразу признает. Все остальное
недоказуемо. С тем, что у нас есть, идти к прокурору, тем более в суд,
даже не смешно. Следовательно, и допросы начинать сейчас преждевременно.
Крошин поймет, что мы на него вышли, и займет круговую оборону, разобьет
нас наголову.
- Что же еще можно предпринять, Николай Тимофеевич? - спросил Лева.
Он был обескуражен проведенным анализом. Проделал такую работу, раскопал
столько новых фактов, оказалось, что почти все они ничего не стоят.
- Честно, Лев Иванович? - следователь смял листок со своими записями,
бросил в корзину. - Если честно, то не знаю. Видно, настала пора. В
голове, словно в старом сарае: дырки, ветер, труха и ничего стоящего.
- Не может так быть. Не должно! - Лева начал расхаживать по кабинету,
как это обычно делал следователь.
- Не должно, дружок, - согласился следователь. - Но, к сожалению,
бывает.
Лева ушел из прокуратуры через час с лишним. Все это время они
строили различные версии, предлагали порой очевидные глупости, говорили,
что называется, в порядке бреда. Не найдя ничего существенного, они решили
продолжить работу по плану, утвержденному ранее. Лева должен был
подготовиться к разговору с Наташей. Видеть эту девицу Леве категорически
не хотелось. В три часа она явится в отделение милиции получать временную
прописку, сейчас только половина второго. Лева заглянул домой.
Здесь последние дни тоже все шло наперекосяк. После встречи с Ниной
отец решил, что Лева должен немедленно, лучше сегодня, жениться. Он так и
заявил о своем решении. Мама одобрительно промолчала. Клава сказала:
кончай, будто кот, шастать по темным углам. Дождешься, что я помру, кто
твоему хулигану сопли вытирать будет? Умные-то вы умные, ответил Лева, да
на минуточку забыли, что Нина взрослый человек да и мне еще подумать
следует. Нина в данном случае не человек, а женщина, отрезал отец. Говори
слова, отбирай паспорт, дари цветы и веди в загс. Наступай, не давай
опомниться. Что ты стоящий мужик, ты потом всю жизнь доказывать будешь.
Лева рассчитывал на поддержку мамы, зря рассчитывал. Она слушала отца,
улыбаясь, видно, одолели ее воспоминания тридцатилетней давности.
Возможно, тогда рецепт отца и годился. Лева представил себе, как, отобрав
у Нины паспорт, он ведет ее в загс, и поежился.
Отец не за красивые глаза носил генеральские погоны, воля и сила у
него были. Он атаковал Леву ежедневно. Последний раз генерал заявил, что
Лева, естественно, не достоин такой девушки, но если он, тряпка, в конце
концов решится, то они, всей семьей, дотянут его до должного уровня. Мама
молчаливо его одобряла Клава ворчала, что плохо себя чувствует, и швыряла
тарелки на стол с явным презрением к нерешительности "пария". Лева
оказался один. Ему все время хотелось увидеть Нину, мысли о ней мешали
сосредоточиться, работа же требовала крайнего напряжения. Он нервничал,
злился, а куда пойдешь, кому пожалуешься? Вчера позвонили из журнала,
интересовались, как продвигается очерк? Лева совсем ошалел, хотел послать
всех к чертовой матери, вспомнил "мамонта" и сказал, что очерк почти
готов.
Сегодня за завтраком отец поинтересовался, где это он шляется до
глубокой ночи? Если он с Ниной, понятно, дело молодое, однако могли бы и
домой заглянуть. И почему от Левы чуть не каждый день сивухой несет? Нина,
как ему помнится, спиртное не жалует. Лева ответил, что при такой
блестящей памяти товарищ генерал, видимо, не забыл, что сын его работает в
уголовном розыске. Я тебя насквозь вижу, сказал генерал. На фронте спирт
давали, так ведь люди на смерть шли. Лева попытался отшутиться, что,
возможно, он тоже ежедневно рискует жизнью. Шутку, которая, между прочим,
была правдой, не приняли, женщины обозвали Леву дураком, а генерал даже
почему-то назвал конъюнктурщиком. На том они утром и расстались.
Воспользовавшись передышкой, он зашел домой перекусить, а если
представится возможность, и наладить отношения. Отец в это время иногда
заезжал пообедать.
Дома никого не было, даже Клавы, Лева забрался в холодильник, взял
вареную курицу, помидор и устроился на кухне. Он с удовольствием выпил бы
кофе, да варить было лень. Преисполненный жалости к себе, он прошелся по
пустой квартире и в своей комнате прилег на тахту. Когда Лева проснулся,
было две минуты четвертого. На его счастье, у дома он сразу поймал такси и
через пять минут уже прогуливался недалеко от отделения милиции.
Наташа растерянно смяла документы, сунула их в сумочку, вышла из
душного, пахнущего масляной краской и свежевымытым полом помещения. Что
теперь делать? Она вновь раскрыла сумочку, начала искать двухкопеечную
монету. А чем поможет Александр? Почему она поверила в его всесильность?
Пожилой капитан в отделении милиции, видимо, плевать хотел на звонки
"ответственных товарищей" и их просьбы. Капитан просмотрел ее документы.
Да, ему звонили, но он, к сожалению, ничего не может сделать. Гражданка
Лихарева больше года нигде не прописана и не работает, является, как
пояснил капитан, лицом без определенного места жительства и занятий. Он
был вежливо сух, этот пожилой капитан. На него не произвели никакого
впечатления ни самая скромная Наташина блузка, ни полное отсутствие
косметики, ни потупленный взгляд. "Можете обжаловать мое решение, - сказал
капитан, - в паспортный стол городского управления. А пока я вынужден
взять у вас подписку о выезде из города в семьдесят два часа".
Наташа, уронив слезу, расписалась на какой-то бумаге. Капитан
пояснил, что, если гражданка Лихарева через трое суток будет находиться в
черте города, у нее возьмут подписку о выезде в двадцать четыре часа.
Нарушение последнего срока влечет за собой наказание до двух лет лишения
свободы. Капитан назвал и соответствующую статью Уголовного кодекса.
Наташа запомнила лишь цифры: семьдесят два часа, двадцать четыре часа и
два года. Они метались у нее в голове, когда девушка вышла из отделения
милиции. Срочно собрать вещи и домой А университет? Что ее ждет дома?
Александр придумает, он все может. Ничего он не может. Во всяком случае,
здесь. Милиция - не ипподром и не ресторан.
Лева шел впереди девушки. Она шла медленно, он еще медленнее.
- Лева! - Наташа догнала его, схватила за руку. - Какое счастье! Это
мне бог вас послал!
Лева-то знал, кто его послал.
- Наташа? - Он взглянул на часы. - По расписанию у вас вторая ванна.
- Не надо, - Наташа всхлипнула. - У меня несчастье, вы должны мне
помочь.
- Я? Вам? Должен? - Лева произнес все слова раздельно.
- Левушка! Милый! Пойдемте куда-нибудь, я вам все объясню.
- Да мне на работу надо, - возмутился Лева. - Простите, Наташа, но я
ванну даже не каждый день принимаю. Душ только, - он развел руками, -
знаете, времени не хватает.
- Злой, злой! - Наташа даже топнула ножкой.
Они стояли посредине тротуара, прохожие уже обращали на них внимание.
Рядом остановилась черная "волга". Генерал-лейтенант Гуров приоткрыл
дверцу и спросил:
- Молодые люди, может, вас подвезти?
Наташа, увидев генеральский мундир, опешила. Лева быстро подошел к
машине.
- Я на работе, отец.
- У тебя это называется работой, - генерал отстранил сына, взглянул
на девушку. - Отсюда и ночные приходы, и коньячный запах по утрам.
- Верно, отец. - Лева подвинулся, загородил собой Наташу, нагнувшись,
обратился к водителю, которого знал уже много лет и неоднократно сражался
с ним в шахматы: - Здесь остановка запрещена, товарищ водитель.
Проезжайте, иначе я отберу у вас права.
Генерал захлопнул дверцу, машина рванула с места.
- Начальство? - спросила Наташа.
- Отец, - ответил Лева.
Наташа посмотрела вдоль улицы, но машина уже скрылась за поворотом.
Боже мой, боже мой, девушка одернула ситцевую блузку. Папа генерал, черная
"волга", сам молодой, красивый. А я? Какой-то Сан Саныч, бега, живу на
нелегальном положении. Через трое суток вообще надо уезжать в Тамбов.
Мысли и переживания девушки настолько явно читались на ее лице, что
Лева отвернулся. Все равно что подглядывать за женщиной, когда она
раздевается. Черт дернул за язык, сказал бы, что начальство.
Они сели под тентом открытого кафе. Лева взял две порции мороженого и
спросил:
- Так что же у вас произошло?
- Вам не понять, - Наташа отвернулась.
- Точно, - быстро согласился Лева. - Слопаю мороженое и бегом на
работу. - Лев разозлился. "Настасья Филипповна из местных". Очень ему
нравилось это выражение.
Наташа растерянно смотрела, как Лева быстро приканчивал свою порцию.
- Эгоист, - наконец сказал она.
- Кто теперь не эгоист? - философски спросил Лева.
- Мне не разрешили прописку, приказали уехать домой, - сказала Наташа
так, словно сообщила о заключении врачей, установивших, что у нее рак.
- Пустяки, - Лева отодвинул пустую вазочку и вновь демонстративно
взглянул на часы, - Александр Александрович устроит. Да и потом ведь -
домой, а не на Камчатку?
- Да что вы понимаете? - возмутилась Наташа.
Лева увидел, она уже отчаялась задержать его и поплакаться, понял,
что перегибает палку, и миролюбиво сказал:
- Знаете, я сейчас позвоню начальству, если возможно, задержусь. Мы
спокойно поговорим. Мне не нравится ваш пессимизм.
- Пожалуйста. Ну, пожалуйста, - Наташа воспряла духом. - Я вас очень,
очень прошу.
- Попробую, - Лева взял для нее еще порцию мороженого, а сам
направился к автомату.
Лева действительно позвонил Турилину и спросил, стоит ли обещать
Лихаревой временную прописку и нужна ли теперь девушка в городе?
"Обещайте, - подумав, ответил полковник. - Девочка может еще помочь. Очень
хороший предлог для встреч с Крошиным".
Лева вернулся, сообщил, что начальство, оказывается, уехало и он.
Лева, свободен. Наташа чуть было не захлопала в ладоши, но вовремя
вспомнила о своем бедственном положении и опрокинула на Леву поток жалоб.
Она все смешала в одну кучу. И одиночество, и эгоизм Крошина, и
черствость милиции. Возвращаться к родителям сейчас ей совершенно
невозможно. Если только ей дадут возможность, она обязательно поступит в
университет. Иначе жизнь ее молодая кончилась. Помочь же сейчас ей может
только Лева, который и не подозревает, как она, Наташа, к нему относится.
Лева же подозревал. Девушка была настолько прямолинейна, что он
одергивал себя. Так не бывает, рассуждал он. Может, это какая-то тонкая
игра?
- А почему бы вам не выйти за Крошина? - спросил Лева. - Все проблемы
будут решены.
- Мне? За него? - Наташа широко раскрыла глаза. - За кого вы меня
принимаете?
"Одноклеточное, - решил твердо Лева. - Если бы она была умна, то
сообразила бы, что я тоже не идиот".
- Почему нет? - удивился Лева. - Солидный, человек. Простите за
меркантильность, - он приложил руку к груди, - машина, квартира тоже имеет
значение.
- Да вы знаете, кто он такой? - Наташа смотрела чуть презрительно.
- Обаятельный, умный человек. Вас любит, - как можно искренне ответил
Лева.
- Эх вы, сыщик! - Наташа всплеснула руками. - Крошин жестокий эгоист.
Я, возможно, не умна, - Лева непроизвольно кивнул, Наташа не заметила, -
но женщину не обманешь. Он трус, почему-то страшно боится вас.
- Меня? - Лева неумело рассмеялся. - Перестаньте разыгрывать.
- Боится и ненавидит, - доверительно сообщила Наташа. - Вчера вы
ушли, он допил коньяк и разгулялся. Говорил, что вы тупица, безмозглый
идиот, он вас, мол, в порошок сотрет. А утром, - она хихикнула, - стоял
передо мной на коленях, извинялся.
- За что же?
- Так, - смутившись, ответила Наташа и машинально потерла бок.
Значит, Крошин тебя еще и бьет, сделал вывод Лева. Вот он какой
бывает, Крошин Александр Александрович. Откровенничает с глупой девчонкой?
Не выдерживают нервы? Хоть кому-нибудь да высказаться? Что же она еще
знает?
- Для него ничего святого нет. Ничего, - продолжала изливаться
Наташа. - Вы считаете, он сирота?
Лева вспомнил: отец Крошина убит во время войны, мать умерла в
шестьдесят четвертом.
- Откуда мне знать? - ответил Лева. - Да и какое это имеет значение?
- Уж не знаю. Только он везде пишет, что мать умерла, а она
жива-живехонька. Вот живую мать похоронил.
Лева очень хотел спросить: если вы такого скверного мнения о
человеке, зачем же вы с ним живете? Лева не спросил. Он думал. Наташа
начала сплетничать об Анне. Оказывается, Крошин познакомился сначала с
Аней, а потом с Наташей. Ему, Крошину, Анна обязана своим поступлением в
университет. Так вот в чем секрет его влияния на девушку! Анна благодарна
Крошину или боится его?
Лева вернулся в прокуратуру и устроился в кабинете следователя в
уголке. Николай Тимофеевич писал обвинительное заключение по другому делу.
Лева сидел тихонько, не мешал. Наташе он обещал помочь и, торопливо
попрощавшись, ушел. Необходимо побыть одному, поразмыслить, разложить
полученную информацию по полочкам. Злой, жестокий эгоист - вроде ничего
нового не сообщила девушка, однако... Если Наташа все это чувствует, если
Крошин в одиночку напивается и позволяет себе срываться, значит, не так уж
он силен и спокоен. Наташа не сумела ответить на вопрос, почему она
решила, что Крошин боится инспектора Гурова. Ответить не сумела, но
говорила об этом уверенно Придумать такое она не могла, фантазии не
хватит. Боится. Чего ему бояться? Доказательств против него нет, он это
отлично знает.
Обвинительное заключение следователь уже закончил. Отложив дело в
сторону, он взял лист чистой бумаги, попытался набросать план работы по
делу Крошина. Как найти прямые улики? Билеты тотализатора и подкова здесь,
в сейфе. Их принадлежность Крошину доказать невозможно. Отпечатков пальцев
либо иных следов, оставленных преступником на месте происшествия,
обнаружить не удалось. Остается только свидетель преступления. Его нет и
быть не может. Если бы такой свидетель существовал, его бы обнаружили
давно. Вывод? Доказательств не хватает и новых не добыть. Дело ляжет на
полку? Рядом с тем, старым? Оно будет лежать там, пока Крошина не поймают
на новом преступлении.
Следователь сидел, опустив седую тяжелую голову. Он обязан поставить
задачу перед инспектором уголовного розыска. Какую задачу? Что он может
сказать инспектору уголовного розыска, если сам не знает, какой именно
факт его интересует? Мальчик сидит задумавшись, видимо, строит планы и
версии, которые ни черта не стоят. Какое же реальное задание ему
придумать? Нельзя гонять человека просто так, для очистки совести.
Уголовный розыск со своей задачей справился, преступник обнаружен. А он,
старший следователь прокуратуры по особо важным делам Николай Тимофеевич
Зайцев, не может ничего сделать. Стар, стар, сил нет, фантазии нет. Надо
честно сказать мальчику, что он больше не нужен, не гонять парнишку зря,
как в сказке: пойди туда - не знаю куда, принеси то - не знаю что.
Следователь повернулся, скрипнул креслом. Лева сидел, смотрел в
потолок, разговаривая сам с собой, по-детски шевелил губами.
"Эх ты, голуба, - следователь вздохнул. - Завтра доложу прокурору, -
решил он. - Тот человек решительный, даст команду: вперед! Куда? Начинать
атаку на Крошина с имеющимися данными? Смех, да и только. Позора не
оберешься". Позор-то он, старый, стерпит, главное - результат. Последний
заранее известен: увеличится количество бумаг, дело распухнет, родится
второй том. В сейф ляжет не одна папка, а две.
Следователь взглянул в окно, солнце палит, свет - аж глазам больно.
Хоть бы жара спала, спать легче. Сегодня снова димедрол глотать. Он
облизнул сухие губы и сказал:
- Знаешь, дружок, топай ты к своему Константину Константиновичу,
работай, дел у вас, наверняка, хватает. Я ему позвоню, скажу, что вы
молодец, работу провели отлично.
Лева не расслышал слов, понял лишь, что к нему обращаются. Он легко
вскочил и, слегка приплясывая, прошелся по кабинету. Следователь с
завистью смотрел на его длинное, тонкое, полное сил тело.
- Идея есть! - Лева вскинул руки, как это делают артисты цирка после
исполнения сложного номера. - Но идея в наш век ничто. Только воплощенная
в материале, десятки раз выверенная, доведенная до логического завершения,
идея становится реальностью, фактом, открытием, машиной. - Лева
заразительно рассмеялся. - Я демагог?
Следователь ласково улыбнулся: "Ты молодой, жизнерадостный человек",
- хотелось ему сказать, но следователь молчал. Он смотрел на Леву и
отходил, набирался сил, молодел. Кто такой этот Крошин, в конце концов? Он
на двадцать с лишним лет моложе, следовательно, сильнее. Но ровно на
столько же и глупее. Нет безвыходных положений, есть усталость. Не
поддаваться. Крошин преступник, он боится разоблачения, следовательно,
нервы у него пошаливают. Надо найти его слабое место.
- При всем кажущемся спокойствии, выдержке и уме Крошин неврастеник и
трус, - заявил Лева, отвечая мыслям следователя так, будто тот задал свой
вопрос вслух.
Следователь поднял могучую руку и махнул ею так, словно скомандовал:
вперед! Лева понял.
- Не надо! - начал он. - Не надо искать несуществующих доказательств.
Необходимо перевернуть всю историю наоборот. Крошин не знает, что у нас
есть и чего нет. Не от фактов и доказательств, а от психологии личности
преступника. Он неврастеник и трус. Заставить Крошина дать нам недостающие
доказательства.
Следователь выхватил из папки чистый лист бумаги и писал. Лева
фантазировал, строил неимоверные версии, придумывал сверхсложные,
неосуществимые комбинации. Следователь выхватывал из бурного потока
фантазии реальный факт либо ситуацию и записывал. Иногда он поднимал руку,
Лева замолкал, переводил дух.
Так они работали больше часа. Когда Лева иссяк и начал повторяться,
следователь жестом отослал его в угол. Лева опустился в кресло, а
следователь начал просматривать свои записи. Он все вновь перепроверял,
выстраивал план атаки, как полководец. Легкая кавалерия, тяжелая, запасные
полки, артиллерия. Легкая атака, планомерное наступление в центре,
обходные маневры на флангах. Наконец он закончил, облизнул потрескавшиеся
губы. Лева уже поставил перед ним стакан, наполненный до краев.
Следователь выпил, заложил за воротник свой огромный платок и медленно,
скучным голосом прочитал свои записи.
- Го-ото-ов! - на манер машинистов метро громко произнес Лева. -
Испекся гражданин Крошин.
- Посмотрим, - осторожно ответил следователь, но довольной улыбки не
сдержал. - Иди отдыхай. Завтра начнем.
Во вторник на ипподроме выходной. Крошин, взяв на работе отгул,
неторопливо шел мимо длинных, похожих на побеленные мазанки конюшен. Две
недели назад он так же проходил здесь, тогда его карман оттягивала
подкова. Она перекочевала в карман рабочего комбинезона Кунина. Крошин
почти убежден, что никто в тот день его не видел. Однако в таких делах на
"почти" надеяться не следует, и Крошин в прошлый вторник тоже гулял здесь,
гуляет он и сегодня. Если следователь окажется настолько умен и заподозрит
неладное, а затем выяснит, что Александр Александрович Крошин на второй
день после убийства Логинова гулял у конюшен, данный факт следователю не
поможет. Крошин гуляет здесь каждый вторник, такая уж у него привычка.
Крошин остановился у загона, по которому бегал серый в яблоках
жеребец Затон. Вроде и свободно бегает, а в загоне. Жердочки не забыли
поставить, жеребец - дурак, нет, чтобы перепрыгнуть и уйти на волю, бегает
в огороженном квадрате. Его, Крошина, жердочками закона и морали слабых не
остановишь, он гуляет где хочет. Он протянул руку, жеребец подбежал,
доверчиво ткнулся в ладонь теплыми губами. Каждый хочет сладкого. Крошин
похлопал жеребца по лбу и отошел. Еще два вторника погуляю, и можно
кончать этот цирк. Великолепно все повернулось. Кунин подвернулся кстати.
Интересно, сколько дураку припаяют? Хорошо, что никто ни о чем не
догадывается, с другой стороны - обидно. Что толку быть королем, если,
кроме тебя самого, никто не знает об этом? То ли дело на Западе! Там
убийцы действительно в почете. Убил, все знают - убил, не доказано, честь
и хвала сильному. Взять хотя бы Счастливчика Лючано. Все благоговели и
трепетали перед ним, а он носил на руках комнатную собачку, ласково
поглаживал ее, улыбался окружающим. Все знали, одного движения бровей
Лючано достаточно, чтобы человек перекочевал в лучший мир. Ради такой
власти стоит рисковать. А он, Крошин? Ловко убил, смело. Кто знает об
этом, кто его боится? Если бы знали и ничего не могли поделать, тогда иное
дело. Он сидел бы в ложе, спокойный и равнодушный, а все со страхом и
завистью поглядывали на него. Он бы остановил эту Григорьеву, осведомился
о здоровье, она стояла бы и слушала, не смела уходить. Он между прочим,
именно так, без нажима, скажет, что Гладиатору пора проиграть. В ближайшее
воскресенье. Если девчонка взбрыкнет, ответит не так, он лишь улыбнется.
Жаль, скажет он, другой наездник будет ездить на Григории хуже. Другой
наездник - вот так, ни слова о смерти, никаких угроз. И девочка поймет,
ведь совсем недавно старый дурак Логинов не выполнил просьбу Крошина.
Старого дурака хоронили в пятницу. Прощаясь, Крошин поцелует наезднице
руку, обязательно поцелует. Она будет холодной, эта рука.
Крошин повернулся, оперся о жерди загона спиной и с, хрустом
потянулся. Никто не знает, жаль. Ничего, зато сам он знает. Он живет
полной жизнью, не отступает, никто не может безнаказанно ослушаться его.
Он вспомнил проклятый заезд, свое ликование, когда фаворит шел сзади. Лишь
после финиша Крошин понял, что ему просто плюнули в лицо. Он отомстил.
Никто не знает? Он, Крошин, знает, и пусть люди поберегутся. Хоронить
могут не только в пятницу, в неделе семь дней.
Огибая конюшню, он пошел по узкой тропинке и тут столкнулся с конюхом
Николаем. Крошин гордился своей выдержкой. Никто бы не заметил, как сердце
у него на секунду остановилось, а на висках выступили капельки пота.
- Сан Саныч! - Кунин сиял веснушками, растопырив руки, хотел обнять
Крошина, вовремя спохватился, остановился рядом, приплясывая от восторга и
нетерпения рассказать о счастливом освобождении.
Крошин руки не подал, чувствовал, какая она у него холодная и
влажная.
- Привет, Николай, - он лишь кивнул, - рад видеть тебя в здравии и на
свободе. Выскочил на волю и не заходишь?
- Так ведь утром только, - соврал Кунин.
Никто не просил его скрывать, что освободили его в пятницу. Кунин
соврал из чувства самосохранения, иначе придется объяснять, почему не
зашел раньше.
Крошин хотел сказать, мол, загляни вечерком к Нате, обмоем твое
освобождение. Там за рюмкой коньяка все выведать как следует. Терпения не
хватало, и он спросил:
- Освободили под подписку о невыезде?
- Вчистую! - ликующе ответил Кунин.
- Ты же сам мне говорил...
- Говорил, говорил, заговаривался, - пропел Кунин. - Приснилось
спьяну.
Крошин не выдержал. Выяснив, что Кунин свободен, Крошин вывел его с
территории ипподрома, усадил в "волгу" и привез к Наташе. Девушки дома не
оказалось. Быстро разлив по стаканам купленный по дороге коньяк, Крошин
ласково обнял Кунина и сказал:
- Рассказывай, бедолага.
Утром Кунин пришел в прокуратуру получать изъятые у него для
проведения экспертизы вещи: пиджак и ботинки. И вдруг грозный следователь
сообщил, что Кунин может вернуться на работу, даже должен, так как звонила
Григорьева, жаловалась на нехватку людей. Конюх понял, что
незапланированный отпуск отменяется, и обрадовался. Следователь долго
читал ему лекцию о вреде пьянства, мол, галлюцинации, вызванные алкоголем,
уже чуть не привели Кунина в тюрьму, но обязательно приведут, если он не
прекратит выпивать. Следователь написал бумагу в дирекцию ипподрома.
Кунина, безусловно, ждут неприятности. После этого следователь сказал
что-то вроде: убирайся с глаз моих долой. Кунин начал благодарить,
следователь прервал его, заявив, что никакой его заслуги в освобождении
Кунина нет, он должен целиком и полностью благодарить науку. Именно она
установила, что группа крови на рукаве пиджака не совпадает с группой
крови ни Логинова, ни самого Кунина. Главное же, отпечатки пальцев Кунина
не совпадают с отпечатками пальцев убийцы, которые тот оставил на двери
денника.
Все это, захлебываясь от восторга, и рассказал Кунин Крошину.
- Какие отпечатки? - не удержался от вопроса Крошин.
- Пальцевые, - Кунин поднес к глазам свою пятерню. - Он мне
фотографию показал: два пальца и ладонь. Та сволочь, что Логинова порешил,
кровавой рукой оперся о дверь. Криминалисты, - Кунин с гордостью произнес
красивое слово, - сфотографировали. А моя ладонь не подошла. - Он уже
слегка захмелел и мужественно отодвинул стакан. - Счастье-то какое, понял?
Крошин понял. Он вспомнил, рука у него была действительно в крови.
Идея испачкать кровью копыта жеребца пришла в последний момент, когда
Логинов уже лежал. Крошин это сделал просто ладонью. Не мог он схватиться
рукой за дверь. Не мог, решил Крошин, меня ловят.
Николай сидел рядом, довольно улыбался, что-то рассказывал, шлепал
толстыми губами. Крошин разлил коньяк, заметив протестующий жест Николая,
сказал:
- Правильно, по последней, за твое счастливое освобождение.
Они выпили, Кунин не мог молчать.
- Меня уж совсем упекли, - он провел ладонью по стриженой голове. - И
вдруг такое? Нет, вы понимаете. Сан Саныч, счастье-то какое?
- Долго допрашивали? - Крошин отстранил руку конюха и разлил остатки
коньяка.
- Последнюю, - оправдываясь, Кунин выпил. - Допрашивали? Ужас! Бумаги
исписал толстяк, страшное дело.
- После чего же тебя освободили? После каких допросов? - спросил
Крошин.
- После допросов меня в тюрьму отвезли, - Кунин почему-то рассмеялся.
- Забыл Анке позвонить, забыл. Она и не знает, - он торопливо набирал
номер.
- Нужен ты Анке, - Крошин презрительно рассмеялся. - Она с твоим
лучшим другом путается.
- С кем? - Николай положил трубку.
- С писателем, с милиционером, кто он там на самом деле?
- Лев Иванович? Загнул ты, - Кунин впервые сказал Крошину "ты". - У
Льва с нашей Ниной любовь. Загнул, точно загнул, - он вновь снял трубку.
Пришла Наташа, увидев конюха, охнула, начала расспрашивать, но Кунин
отмахнулся. Он разговаривал с Анной.
- Где шатаешься? - спросил Крошин.
- По милициям, - ответила Наташа и, не обращая внимания на
присутствие мужчин, стала раздеваться. - Жара, сил нет, - и ушла в ванную.
Крошин встал в дверях, смотрел, как она моется, и ласково спросил:
- Ната, ты когда последний раз Леву видела?
Наташа знала, ей не обмануть Крошина, рано или поздно он поймает ее
на лжи. Так бывало уже не раз.
- Вчера на улице встретила. Его папаша-то, оказывается, генерал.
Черная "волга", шофер. Класс.
- О чем он тебя расспрашивал?
- Он? Я сама остановила, еле уговорила присесть. В кафе, на
Красноармейской. Знаешь? У него на работе какой-то пожар. - Наташа
говорила быстро, не давала Крошину задать очередной вопрос. - Я его
просила помочь с пропиской.
- Обещал?
- Все вы обещаете. - Наташа направила на Крошина гибкий шланг душа и
закрыла дверь.
Крошин, отряхивая воду и чертыхаясь, отошел. Кунин торопился куда-то.
- Минуту, парень, - задержал его уже в дверях Крошин. - Я тебе ничего
не должен?
- Вы мне? - конюх простодушно удивился. - Я вам должен.
- Вот именно. Когда отдашь?
Веснушки на лице Кунина поблекли, он ссутулился и не отвечал.
- Ладно, - смилостивился Крошин, - договоримся. Я же понимаю. Завтра,
после бегов, зайди сюда.
- Хорошо. Обязательно. Спасибо, - подряд выпалил Кунин и бросился
вниз по лестнице.
- Кофе свари, - сказал Крошин вышедшей из ванной Наташе.
- Свари сам, - ответила девушка.
Она еще не успела договорить, как Крошин залепил ей пощечину. Наташа
чуть не упала. Крошин ровным голосом, словно ничего не произошло, сказал:
- Ната, я тебя прошу, свари кофе, пожалуйста. Себе тоже, - он, не
глядя на девушку, прошел в комнату, опустился в кресло, закурил. -
"Приятная девка, только дура фантастическая".
Но ведь именно по этому признаку он выбрал Наташу, а не Анну. И та
никуда не денется. Нашел время о девках думать.
Наташа, уже припудренная и подкрашенная, вкатила столик с кофейником,
чашками и бутылкой французского коньяка. Крошин благодарно кивнул,
поцеловал девушке руку, налил кофе и коньяк.
- Так что же у тебя с пропиской?
- Поможет Лева, - Наташа села в кресло, поджала босые ноги, - будет
прописка, не поможет - нет.
- Так позвони ему, поторопи. Пригласи сюда.
- Пригласить? - Наташа усмехнулась. - При тебе или без тебя
пригласить?
Крошину было наплевать на нее, но одному оставаться не хотелось.
Особенно сейчас. Что бы ни было, а теплое существо рядом. Он не терпел
одиночества, особенно вечерами.
- Извини, сгоряча я, - сказал он.
Наташа не ответила, ее молчание разозлило Крошина. Обычно существовал
такой тариф: пощечина - туфли или французские духи, две - костюм либо
очередные сапоги. Сегодня она ничего не попросила, отвернулась, и все.
Революционерка! Борьба за эмансипацию. Ну, устрою я тебе, девонька,
подумал Крошин и сказал:
- Позвони Леве, он парень симпатичный, душевный.
- Откуда ты такие слова знаешь? - Наташа не двинулась с места.
Крошин принес из прихожей телефон, набрал служебный номер Гурова.
Никто не подходил. Крошин позвонил следователю прокуратуры. Снова не
отвечают. Тогда через справочное бюро он узнал номер домашнего телефона,
записал его на бумажке, положил перед Наташей.
- Звони.
- И что сказать? - равнодушно поинтересовалась Наташа.
- О прописке говори, о чем же еще? - Крошин взял себя в руки, вновь
говорил спокойно.
"Если даже они выходят на меня, им не взять, не взять меня. Нет у них
пальцевых отпечатков. Нет. Блеф все, на испуг хотят взять. Вещественных
доказательств нет, свидетелей нет, пальцы я оставить не мог, никак не мог.
Теория для дураков, мол, преступник всегда оставляет следы. Умный не
оставляет. В Москве они стукнулись и здесь ушибутся. Почему я решил, что
они на меня выходят? Скорее всего, они в потемках тыркаются. Лева наивный,
неглупый, но очень молодой и наивный. Через него можно все разузнать".
- Почему Лева должен мне помогать? - спросила Наташа, набирая номер.
- Почему люди помогают друг другу?
- Из корысти, - ответила Наташа. - Занято. Ты всегда говоришь, что
просто так даже воробьи не чирикают.
- Случается, что они помогают друг другу просто так, - Крошин и не
заметил, как сказал о людях - они, тем самым противопоставив себя всем
остальным.
Наташа вновь стала набирать номер.
"Если он сейчас, в девять вечера, заявится сюда, значит, они на меня
вышли, - рассуждал Крошин. - Молодой милиционер не удержится, прибежит
узнать, как я отреагировал на Кунина".
- Добрый вечер, - сказала Наташа. - Можно попросить Леву? Наташа, -
она прикрыла трубку ладонью. - Кто его спрашивает? Видал?
- Не кокетничай, не кривляйся, говори по-деловому, но настойчиво, -
быстро говорил Крошин.
- Лева? Добрый вечер, извините, что поздно. Отдыхаете? Счастливый, а
я нервничаю. - Наташа жеманно хихикнула. Крошин положил ей на плечо руку.
- А я так на вас рассчитывала. Лева, милый, не оставьте в беде, - она
стряхнула руку Крошина, отстранилась. - Я понимаю, у вас работа. Сегодня?
А я рассчитывала, вы заглянете. Хоть на минуточку. Николая освободили? Не
может быть. Не он? - она умело изобразила удивление. - А кто? Какой вы
секретный, просто ужас. С Александром поругалась, он отправился к себе.
Приезжайте, Лева, я угощу вас крепким, крепким кофе, и вы от меня
отправитесь на работу, - Наташа уговаривала Леву искренне, он почувствовал
это. - Лева, ну что вам стоит? - Наташа посмотрела на Крошина и развела
руками.
- Завтра, - подсказал он.
- Хорошо, тогда завтра. Позвоните хотя бы, - Наташа выслушала ответ и
положила трубку. - Сказал, прописку сейчас обещать не могу, но попрошу
начальника отделения.
- И то хорошо, - думая о своем, ответил Крошин. Возможно, этот Лева
не так прост? Однако у него блестящий повод прийти сюда. Он отказывается.
Почему? Я его не интересую или он так умен и осторожен?
- Он ночью работает? - спросил Крошин.
- Говорит, - Наташа пожала плечами.
- Как он выразился: дежурство или работа?
- Сказал: мне через час на работу, - раздраженно ответила Наташа.
Лева вернулся в свою комнату и лег на тахту. Нина сидела у стола и
читала. Уже больше часа они занимали такие позиции и молчали. Утром
следователь заявил: "Сегодня пусть Крошин нервничает и думает, мы будем
отдыхать. Я вам приказываю отдыхать, никаких мыслей о работе. В этом наша
сила, мы можем себе позволить расслабиться, преступник - нет". Сказать все
можно.
Лева зашел за Ниной на конюшню, упросил закончить чуть пораньше и
привел домой. Нина была рада и настойчивости, которую проявил Лева, и
приглашению. Она жила одна, мама умерла еще раньше отца, девушка не любила
свою холодную неуютную комнату, старалась как можно больше времени
проводить на конюшне. Практически дома Нина только ночевала.
Ей очень понравился дом Гуровых. Все там понравилось, без исключения.
И неумело изображавший простака отец, и изящная молчаливая мать Левы, и
Клава, которой хотелось быть грозой дома, в чем ей все старательно
помогали.
Сегодня их встретили радушно, но без суетливости. Кормили на кухне.
Клава ворчала, что парень не позвонил. Александра Максимовна зашла на
несколько минут, поздоровалась, взъерошила Нине волосы, а сына потрепала
по щеке. Хорошо, мама Левы не извинялась, просто сказала: много работы.
Генерал в обкоме и будет поздно. От обыденной простоты, даже рассеянности,
с какой держалась хозяйка, от ворчливости Клавы Нине стало легко и
радостно. Приятно, когда в доме никто из-за тебя не меняет своих планов,
не говорит излишне вежливых слов.
В комнате Левы Нина оказалась впервые. Девушка с любопытством
оглядывалась. Лева обнял ее за талию, поцеловал в волосы, стоял рядом,
молчал.
- Поместимся здесь? - спросил он.
Нина не ответила. Ей все время хотелось видеть его, чувствовать на
себе его восторженный и в то же время вопросительный взгляд. Ей нравились
в нем и внешность, и стеснительность, порой переходящая в резкость, и
умение краснеть. Но, боже мой, он же совсем мальчик, по паспорту он
немного моложе ее, а его жизненный опыт равен нулю. Нине нужен человек, за
которого иногда можно спрятаться. Скорее всего, она никогда и не
воспользуется этим, но все равно иногда важно знать, что есть где
укрыться. Лева же сам нуждается в поддержке, сам черпает силы на стороне.
Он лишь думает, что самостоятелен, на самом деле мальчик.
- Я люблю тебя, - Лева вновь поцеловал ее, отошел и прилег на тахту.
Нина растерянно оглянулась, она стояла одна посередине незнакомой
комнаты. Нина не в первый раз слышала эти слова, они вызывали и радость, и
гнев, и возмущение. Сейчас Нина растерялась, она села в кресло, взяла
какую-то книгу, открыла посередине. Нина молчала, чем дольше, тем
напряженнее становилась ситуация. Надо было пошутить, хоть что-то
ответить. Она злилась на свою растерянность, на неловкость Левы, тоже
мужчина, сказал и лег. Он от стеснительности отошел, испугался собственных
слов. Хорош, если объясняешься в любви, наберись мужества хоть на
несколько минут.
Леву позвали к телефону. Нина за время его отсутствия приготовила
веселую фразу, решила разрядить атмосферу. Но он вернулся, даже не
взглянул на нее, вновь сел и уставился в потолок. Нина серьезно
рассердилась, хотела встать и уйти.
Лева сидел, и единственным его желанием сейчас было не двигаться и не
думать. Нина рядом и далеко, Крошин далеко и рядом. В обеих ситуациях
необходимо принять решение, проявить волю. Почему все сразу? По очереди он
как-нибудь справился бы. Крошин и Нина, их нельзя соединить, они из разных
миров. Разъединить их тоже нельзя, они столкнулись во времени, оба ждут от
него, Левы Гурова, действий. А ему нужна передышка, хотя бы несколько
дней...
На следующий день, в среду, Крошин, как обычно, около восемнадцати
часов в сопровождении Наташи вошел в ложу ипподрома. Контролерше у входа
он дал три рубля, и старушка понимающе и благодарно кивнула. "Ребята" у
ложи на месте, стулья на месте, подскочил Валек, протянул подобострастно
сегодняшнюю программу и деньги, которые в воскресенье в присутствии Левы
не стал брать Крошин. Все, как всегда. Крошин подал Наташе стул, сел сам,
неторопливо повернулся, взглянул на соседей, учтиво ответил на
приветствия. По радио объявляли изменения в программе. Он сделал
соответствующие пометки. Все, как всегда. Почему же нет обычного покоя,
радости от сознания своей власти и значимости? Он повернулся к Наташе,
осведомятся, не надо ли чего? Девушка отрицательно покачала головой. Тогда
он задумался: чего он сам хочет? Жестом подозвал одного из телохранителей,
попросил бутерброд с икрой, сто пятьдесят коньяку и плитку шоколада, сунул
парню в нагрудный карман деньги. Крошин всегда просил, а не приказывал,
так ему казалось изощреннее и тоньше. Я только прошу, можешь не делать.
Ну-ка, попробуй?
Парень принес из ресторана заказ. Крошин вежливо поблагодарил,
шоколад положил Наташе на колени, сделал глоток коньяку, откусил
бутерброд, поставил тарелку на свободный стул и отвернулся. Пусть видят,
ни коньяк, ни икра его не интересуют. Начался заезд, Крошин не играл.
Валек уныло стоял с другой стороны барьера, думая лишь об одном - как бы
опохмелиться С каждой ставки он получал рубль, а то и два. Сам не играл.
Валек завороженно смотрел на стакан с коньяком. Крошин вновь оглянулся.
Где же этот чертов милиционер? Худосочный глазастый дурачок, где он? А
ведь я в воскресенье разыгрывал перед ним банкрота, вспомнил Крошин,
взглянул на Валька и указал на коньяк. Мужичонка нерешительно протянул
руку, Крошин кивнул. Валек судорожно выпил, сунул в рот остатки
бутерброда, посмотрел на Крошина преданно, восторженно, полными слез
глазами. Крошин улыбнулся. Скотина, животное, подумал он, тоже ласку
любит.
Ночь Крошин почти не спал, забывался на несколько минут и вновь
смотрел в потолок. Есть пальцевые отпечатки или их нет? Не должно, блефует
старый бегемот, не мог он, Крошин, схватиться за дверь. Однако он хорошо
помнит, что, когда испачкал копыто жеребца кровью и поднимался, рысак
захрапел и пошел боком, Крошин отпрянул к двери денника и выглянул в
коридор. Неужели в тот момент он оперся на дверь? Рука точно была в крови,
потом он пошел и вымыл ее. Неужели оперся?
Крошин много раз слышал, что якобы преступник всегда оставляет следы.
Их оставляют недоразвитые кретины, считал он, ненормальные. Талантливые
люди глупостей не делают. Ночью он лежал на широкой тахте рядом с мирно
спящей Наташей и думал, думал. Сейчас, увидев лошадей, Крошин вновь
вспомнил Логинова. Вспомнил то воскресенье, заезд, как поднялся из этой
ложи и решил: убью! Или я не Александр Крошин, или я убью его!
Он не собирался убивать на конюшне, шел туда, только чтобы увидеть
Логинова, выслушать его объяснения. Может, старик очухается, извинится? По
дороге Крошин поостыл, об убийстве уже и не думал, чуть было не повернул
обратно. "Не получилось и черт с ним, - решил он и замедлил шаг. -
Как-нибудь посчитаемся". Неожиданно он вспомнил, что Логинов знает его,
Крошина, хуже того, наездник знает его мать, знает, что она жива.
Во время разговора в ресторане, перед тем как Крошин предложил
сделку, Логинов вдруг спросил:
- Скажите, Крошин, а Питер почему покинули?
Крошин удивился неожиданному вопросу Логинова, и старый наездник
пояснил, что в доме, где Крошин родился, живет племянница наездника.
Логинов жил после войны в Ленинграде, заходил к племяннице и помнит
Крошина еще пацаном. Мамашу же его видал нынешней весной, когда гостил в
Ленинграде во время отпуска. Крошин пошутил, что земля такая тесная, не
спрячешься. Тогда он всему этому значения не придал, а сейчас вспомнил.
"Если старик сообщит о предложенной сделке дирекции ипподрома? - подумал
он. - Дирекция в милицию, там Логинова допросят, - даже дух захватило от
такой перспективы. - Хорошо, если просто выгонят с ипподрома, запретят
ходить. А если узнают, что мамаша жива, а я ее давно "похоронил"? Начнут
копать, что тогда?"
И вновь бешенство охватило его, теперь к нему еще прибавился страх.
Из-за какого-то старого идиота пустить все под откос? Этому не бывать!
На конюшне было тихо и прохладно, Крошин шел между денниками быстро,
решительно и сначала не увидел старого наездника, который стоял на коленях
перед Гладиатором, ощупывал сухожилия. Крошин прошел мимо, заглянул в одну
комнату, в другую, затем в сбруйную. Никого. Дверь одного из денников была
полуоткрыта, Крошин подошел и увидел Логинова. Старик ощерился, видно,
хотел улыбнуться и спросить, что, долю принес? Выкладывай. Он поднялся, в
руке Логинов держал подкову, видимо примеривал.
- Чего молчишь, паскудина? - спросил Крошин и схватил наездника за
руку с подковой.
- Не бойся, не ударю, - Логинов хихикнул и неожиданно плюнул Крошину
в лицо. Он опомнился только тогда, когда старик упал. Взглянул на зажатую
в руке подкову, прислонился к перегородке и подумал: молодец, теперь не
торопиться, главное, не торопиться. Гладиатор переступал сильными ногами в
каком-нибудь метре от окровавленной головы человека. Там подкова, здесь
подкова, ударил жеребец - и каюк. Крошин опустил ладонь в уже набежавшую
лужу крови, даже прикинул, какую именно подкову следует испачкать,
нагнулся и провел рукой по копыту. Не торопиться, главное, не торопиться,
он выпрямился, все осмотрел и остался доволен. Блестящая импровизация. В
этот момент Гладиатор и напугал его, он быстро отошел к двери. Дотронулся
он до двери или не дотронулся? Все помнил Крошин, все свои мысли и чувства
отлично помнил, каждый шаг мог повторить. Самое главное он забыл. Да или
нет? Утром он был убежден - нет, сейчас засомневался. Почему так уверен?
Естественный жест. "Правую руку я держал чуть на отлете, боялся
испачкаться, - в который уже раз вспоминал он. - Я мог опереться лишь
левой, она была чистой. Блефуют, сволочи, запугать хотят! Нет у них
ничего! Рассчитывают, нервы у меня сдадут, глупостей наделаю, побегу".
Рядом кто-то кашлянул, Крошин повернулся. Валек, перегнувшись через
барьер, тыкал грязным пальцем в программку.
- Кобыла от Аписа не может проиграть, сами знаете, - шептал он
умоляюще.
Крошин вынул пачку денег, отдал.
- Пятьдесят в одинаре, по сорок к третьему, пятому и восьмому. Понял?
Валек растворился в толпе. Братья. Птицыны переглянулись, один
остался возле ложи, другой двинулся за "человеком". Молодой сержант
милиции, проследив за взглядом майора из управления, подошел и сказал:
- Отлично известен, товарищ майор У дежурного в книге имеются все
данные.
- Составьте для меня справку, - Анатолий, который отличался от брата
родинкой над бровью, вышел с сержантом на трибуны, указал на
"телохранителей". - А эти?
Сержант прошелся мимо них, вернулся и ответил:
- Одного знаю, второго - нет.
- Установить.
Десятки глаз наблюдали за Птицыным и сержантом. "Тотошники"
подталкивали друг друга в бок, переглядывались, шептались.
- Какой-то новенький.
- Розыск или БХСС?
- Черт их разберет.
- Работать никогда не научатся.
- Гляди, второй такой же. Точно оловянные солдатики. Братья, должно.
- Лопухи.
Старший инспектор уголовного розыска подполковник Трофим Васильевич
Ломакин стоял в соседней с Крошиным ложе и насколько мог равнодушно
наблюдал за разыгрываемым спектаклем. Он знал, что братья не лопухи.
Подполковник был в парусиновом просторном костюме и соломенной широкополой
шляпе. Из бутылки с водочной этикеткой он прихлебывал боржом, закусывал
жареными пирожками и явно наслаждался жизнью.
Валек сделал ставки и вернулся, до дороге ему показали
милиционеров-"двойняшек", как мгновенно окрестили здесь Птицыных. Валек
незамедлительно сообщил новость своему шефу. Крошин глянул на Птицыных,
отвернулся, обрадованный. Явились? Ну-ну. Идите, займите место рядом,
познакомимся. Пришли? Значит, нет у вас ни черта, фантазии нет, отпечатков
нет, работать не умеете, никогда не научитесь. Фрайера!
Радость Крошина была объяснима. Он рассудил просто. Если отпечатки
есть, розыск станет работать тихо. Лева здесь тогда не появится, нечего
ему здесь будет делать. Если Кунин сказал, что был у него, Крошина, в
понедельник и именно в тот вечер обнаружил на рукаве кровь, то должны
выйти на него, Крошина. Не идиоты, сообразят. Тогда дело в
доказательствах. Последних нет и быть не может. Придумали эту клюкву с
отпечатками, начали пугать. Зачем пугать, если отпечатки есть? Получить
мою пятерню не так уж сложно. Провели экспертизу, и пора брать. Тихо,
спокойно, без шума. Начнете пугать - нет у вас пальцев, нет, и все тут.
Отсутствие Левы на ипподроме беспокоило Крошина больше всего. Раз не
лезут, рассуждал он, значит, им ничего не надо, все у них есть. Крошин
разнервничался. Вот, появились наконец голубчики. Ну-ну, валяйте дальше.
Птицыны проверили у какого-то пьяницы документы, покрутились на
трибунах еще с полчаса и уехали. Допил боржом и тихонько ушел подполковник
Ломакин. Крошин, естественно, отсидел до последнего заезда.
Когда они с Наташей вернулись домой, он начал рассуждать: где Лева?
Где этот голенастый шут? Почему его нет? У него блестящий повод появиться
здесь. Обещал позвонить - не позвонил. Почему? А вдруг милиция явилась
сегодня на ипподром совсем не для того, чтобы пугать его, Крошина. Зашли
совсем по другим делам? По делу Логинова они работают тихо, спокойно,
уверенно. Придут сюда завтра. Или через два дня? Или сегодня? Сейчас?
Наташа накрыла на стол, поставила коньяк.
- Убери, - сказал Крошин, - с этим покончено.
- Не пей, - ответила лениво девушка. - А я хочу.
- Конечно, конечно, - согласился Крошин. - Как у тебя с пропиской?
Есть новости?
- Не звонит, - Наташа пожала плечами. - Поеду-ка я домой. Не убьют
ведь? - Она не собиралась уезжать, но, чувствуя, что Крошин не хочет ее
отъезда, решила его позлить.
Крошин сдержался, ничего не ответил. В нормальном состоянии на
последнюю реплику Наташи он ответит бы шутливо, мол, давай, давай, на
какое число тебе взять билет? Сейчас он промолчал, и Наташа осторожно
пошла дальше.
- Что из твоих подарков я могу забрать? - спросила она.
Он вновь промолчал, гордясь своей выдержкой, сел за стол, забыв о
зароке, налил коньяк в стакан.
- Позвони своему поклоннику, - Крошин выпил.
Теперь не ответила Наташа. Неделю назад такая дерзость не могла ей
прийти в голову Сейчас же девушка молча вышла из комнаты. Наташа не
понимала, что происходит с Крошиным, да она и не думала о нем. Она
чувствовала, что ей можно и что нельзя. Попросить у него шубу? Здесь и
зимы-то настоящей не бывает, зачем здесь шуба? Сапоги? Так дешево ему не
отделаться. Костюм?
Она вернулась в комнату, села рядом с Крошиным, наполнила свою рюмку.
- За тебя, Александр! - она и не подозревала, как точно попала в
цель.
- Спасибо, Ната, - растроганно ответил Крошин, поцеловал ей руку и
спросил: - Почему бы тебе не позвонить Леве?
- Звонила, - Наташа поцеловала его в висок, прижала голову к своей
груди. - Ты сегодня добрый?
- Позвони этому парню, - Крошин отстранился. - Надо решить вопрос с
пропиской. - Он поднялся, перенес с кушетки телефон.
Наташа позвонила, ей ответили, что Лева на работе. Странно, подумал
Крошин, уже десять. Парень работал ночь и снова вкалывает.
- Соедини меня с Анной, - сказал он. - Где она пропадает? Поругались?
- Секретаршам платят деньгами, а не любовью, - Наташа набрала номер,
вызвала Аню, передала Крошину трубку.
- Здравствуй, ты куда, девочка, запропала? Не узнаешь? Короткая же у
тебя память. - Крошин заставил себя рассмеяться. - Спустись через десять
минут. Я подъеду, надо поговорить.
Наступление на Крошина вели медленно. Очень медленно. Турилин решил
создать у убийцы убеждение, что уголовный розыск не подозревает никого
конкретно. Весь четверг, затем пятницу в управление вызывались завсегдатаи
ипподрома, опрашивались люди, близко либо отдаленно знавшие наездника
Логинова. В пятницу Турилина пригласил к себе начальник управления и
сделал выговор. Город только и говорит об убийстве, о преступнике,
которого ловят на ипподроме. Даже в обкоме об этом расспрашивали. Нельзя
ли работать поаккуратнее? Турилин объяснил начальнику ситуацию, сказал,
что придется еще несколько дней потерпеть. Генерал сам работал когда-то
оперативником, понимающе кивнул, но предупредил, что, если после такого
шума преступника все-таки упустят, в обкоме придется отвечать вместе.
- Я работаю в розыске почти сорок лет, - ответил Турилин. - Не
задержим - ответим.
На том и расстались.
Днем группа Ломакина собралась в кабинете полковника. Обсуждался один
вопрос: работать в субботу и воскресенье или нет? Давать Крошину передышку
или не давать?
Не давать, планомерно давить, убеждали Птицыны, Ломакин отмалчивался.
Лева считал, что на субботу и воскресенье надо сделать перерыв. Константин
Константинович поддержал Леву, но добавил:
- Пригласите-ка сюда сейчас официанта, который обслуживал Логинова и
Крошина. Трофим Васильевич, - обратился он к Ломакину, - опроси товарища
поподробнее. О чем хочешь беседуй с ним, только он этот разговор должен
надолго запомнить и всем рассказать.
- Понял, Константин Константинович, - Ломакин встал. - Разрешите
идти?
- Минуточку, - Турилин тоже встал. - Идея понятна?
- Понятна, товарищ полковник, - хором ответили Птицыны. - Официанта
пригласить нам?
- Да, - Турилин кивнул. - А вы, Лев Иванович, поезжайте в ложу
Крошина.
Братья высадили из машины Леву за два квартала до ипподрома, а сами с
шиком остановились у центральной колоннады.
По расчетам Константина Константиновича, вызов в управление официанта
ресторана должен стать первым ударом непосредственно по преступнику. До
этого, с точки зрения убийцы, опрашивались люди, не имеющие к Крошину
никакого отношения, уголовный розыск шел на ощупь, впотьмах. Официант
назовет Крошина. Преступник, безусловно, сложит логическую цепь: официант
рассказал, что я беседовал с Логиновым в субботу, я близко знаком с
Куниным. Конюх рассказал или может рассказать, что он был у меня вечером в
понедельник. Чья кровь на пиджаке Кунина и откуда она взялась? Почему бы
не проверить группу крови Крошина? Так начнет рассуждать убийца, узнав о
вызове официанта в уголовный розыск.
Братья прошлись по трибунам, сухо отвечали на приветствия.
Многие из присутствующих уже знали, что двойняшки - старшие
инспектора Управления уголовного розыска. Одни раскланивались с ними, так
как были знакомы, другие - на всякий случай, из почтения.
Лева не торопился. Вчера Наташа звонила четыре раза. Действительно
беспокоится о прописке или это давление Крошина? Скорее последнее, так как
сегодня утром позвонила Аня и назначила ему свидание. Здесь уж точно
приложил руку Крошин.
Крошин сидел на своем излюбленном месте. Аня с Наташей сзади грызли
орехи, "телохранители" пили пиво. Валек, стоя за барьером, ждал указаний.
Все, как всегда. Крошин просмотрел программку, следил за разминкой,
поставить не решался. Ему казалось, что теперь ставки стали означать не
выигрыш или проигрыш денег, а значительно большее. Они превратились в
символы: угадал или не угадал? Правильно рассчитал или неправильно? Раньше
он ставил решительно, шутя, сейчас он не мог себе позволить подобную
роскошь. Ерунда, это все нервы, убеждал он себя, понимал, что все ерунда,
но пересилить себя не мог. Он становился мнительным.
"Телохранители" узнали Леву, пропустили в ложу без звука, просто не
обратили на него внимания. Упрям Крошин, подумал Лева, пора бы ему от всей
экзотики отказаться, самое время. Упирается. Хорошо это или плохо?
- Здравствуйте, - громко сказал он.
Девушки поздоровались, а Крошин, придвигая Леве стул, спросил:
- Куда запропали?
- Дела, - коротко ответил Лева.
Он никак не мог представить, вернее, окончательно уяснить, что рядом
сидит убийца. Этот обаятельный, остроумный человек - хладнокровный убийца?
Лева знал, точно знал, однако смотрел на Крошина без ужаса, отвращения,
ненависти. Он легко выдержал взгляд Крошина, даже улыбнулся ему.
Преступник тоже улыбнулся, похлопал Леву по плечу.
- Лева, вы на работе еще или закончили? - спросил Крошин.
- Слава богу, почти двое суток вкалывал, - ответил Лева. Он
действительно "вкалывал", проспал чуть ли не восемнадцать часов подряд.
- Прекрасно, - Крошин повернулся к девушкам. - Ната, будь другом,
пошарь в своей сумке, в горле пересохло.
Наташа взяла стоявшую у ее ног сумку, извлекла из нее бутылку
коньяка, боржом, бутерброды и два стакана. Девушки пить отказались. Крошин
уговаривать не стал, налил Леве и себе.
- За нас? - и он вновь посмотрел Леве в глаза.
- За нас, - Лева подмигнул и выпил.
"Этот мозгляк не артист, не умеет он врать", - думал Крошин.
"Вполне нормальный человек, умный, образованный, почему он стал
преступником? Как он мог убить?" - подумал Лева.
Они синхронно поставили на стул стаканы и улыбнулись друг другу.
Перегнувшись через барьер, стакан взял Валек. Крошин пожал плечами.
Что делается? Как посмел? Вслух Крошин сказал:
- Сходи в буфет, - и положил перед подручным рубль.
- Я тоже человек, - голос мужичонки чуть дрожал, однако деньги он не
брал, протягивал пустой стакан.
- Свобода. Равенство. Братство. - Крошин вздохнул, налил. - И
убирайся.
Тот выпил, поставил стакан на место, вытер ладонью губы.
- Спасибо. А обижать не надо. Я уйду.
Крошин шепотом выругался.
- Вот, дай человеку палец, - он сплюнул и снова выругался.
- Человеку надо протягивать либо руку, либо ничего, - сказал Лева.
- Если у вас столько свободных рук, вы и давайте, - резко ответил
Крошин.
Лева поднялся, Крошин испугался, что тот уйдет. Молодой человек
почувствовал испуг преступника и подумал: "Изменились вы, гражданин
Крошин, очень, изменились".
- Обиделись? - Крошин хотел улыбнуться. - Совершенно зря.
Лева не ответил.
- Анна, что вы мне собирались сообщить? Такое важное-важное? - он
взял девушку под руку, вывел из ложи.
- Зачем при всех? - спросила Анна, когда они отошли в сторону.
- Кто не знает о вашем звонке ко мне? - Лева взял ее за плечо. - Кто?
- Только вы и я.
- Я спросил: кто не знает? - Лева слегка встряхнул девушку. - Кто?
Крошин, который попросил вас позвонить? Чем вы ему обязаны?
- Ничем, - Анна хотела освободиться, Лева не отпускал ее.
- Даже самые отпетые лгуны изредка говорят правду. Для разнообразия.
- У Левы была блестящая позиция, он решил до конца использовать ее. - Так
чем вы обязаны ему?
- Он, между прочим, неплохой человек. - Анна с вызовом посмотрела на
Леву. - Крошин помогает людям, не то что
- Неплохой, согласен. - Лева кивнул. - Вам он, кажется, помог
поступить в университет? Вот освобожусь немного и разберусь с этим
вопросом.
- Лишь бы напакостить! - вспылила девушка. - Помочь Наташе вы не
хотите, испортить жизнь мне - с удовольствием. Вы далеко пойдете.
- Не стоит разговаривать в таком тоне, - быстро ответил Лева. -
Николаю Кунину, к слову, помог я. Не так ли?
Лева выяснил, что именно Крошин попросил Аню позвонить и что он
действительно помог ей поступить в университет.
- Вы чувствуете себя обязанной Крошину? - спросил Лева.
- За добро надо платить добром, - ответила Анна.
- Верно, - согласился Лева, - и вы названивали мне в кабинет, ходили
в редакцию, сегодня пригласили сюда.
- Да, да, - Анна наконец сняла руку Левы со своего плеча. - Мне никто
не хотел помочь с университетом, а Крошин помог. Я ему благодарна.
- Хорошо, хорошо, - перешел на миролюбивый тон Лева. - В историю с
пропиской Наташи вы не ввязывайтесь. После ипподрома сошлитесь на головную
боль и поезжайте домой.
- Я не люблю...
- Да перестаньте вы, - перебил Лева, - слушайтесь старших.
- Подумаешь, - Анна презрительно надула губы, но было видно, что она
сдалась.
В ложе Крошин оживленно разговаривал с Наташей, Анна попрощалась и
ушла.
- Обидели? - спросила Наташа, глядя на Леву. - Мужчина называется.
- Сказал, чтобы не вмешивалась в чужие дела, - ответил Лева.
- В мои? - спросила Наташа.
- Нет, в мои, - ответил Лева.
Подбежал Валек. Впервые его глаза не молили о выпивке, а азартно
блестели. Он обратился к Крошину, но говорил достаточно громко:
- Уголовка-то Митрича замела. Эти близнята его и забрали. Старика-то
за что, он-то уж никаким краем не проходит. Сан Саныч, вы как думаете?
Крошин переиграл - явно, грубо. Он не спросил, какого Митрича. Когда
и как? Не проявил естественного любопытства. Он словно и не слышал, сунул
подручному деньги, назвал комбинацию и продолжал смотреть на лошадей. Он
никогда не пользовался биноклем, по крайней мере, Лева этого никогда не
видел, а сейчас Крошин попросил в соседней ложе бинокль. Убийца приложил
бинокль к глазам, даже не пытался его настроить, смотрел куда-то вдаль,
сидел абсолютно неподвижно.
"Нервы, нервы" - сидя рядом с Наташей и глядя на Крошина, думал Лева.
Преступник отдал бинокль и взглянул на часы.
Невмоготу тебе сейчас, а до конца еще полтора часа, думал Лева и,
беспечно улыбаясь, щурился под лучами заходящего солнца. Плюнь на все и
иди домой, нечего тебе здесь делать. Тебе надо думать, думать, думать,
пересматривать свои позиции. Вот сейчас, сию минуту официант рассказывает,
называет твое имя. Ну, говорил в тот вечер с Логиновым, ну и что? Да
ничего, но твою фамилию вносят в список, ты ведь знаешь, как это делается.
Иди домой, домой, отдохни, подумай. Нельзя? Верно, никак нельзя. Ведь ты
всегда сидишь до последнего заезда, должен досидеть и сегодня. Я сижу
здесь, я слышал слова Валька. Если ты нарушишь обычный порядок, я могу
нехорошо подумать о тебе. Нельзя волноваться, нельзя, сиди спокойно.
Осталось час двадцать пять. Терпи. Интересно, пригласишь ты меня сегодня в
гости или нет? Если да, то о чем же мы будем говорить?
Наташа взяла Леву за руку и, прикасаясь губами к его уху, зашептала:
- Почему у вас такое злое лицо? Что-нибудь случилось?
"Идиот, кретин", - сказал себе Лева, так же наклонился к девушке и
прошептал:
- А почему шепотом?
- Не знаю, но у вас было ужасное лицо, - тихо ответила она.
- Горбатым не говорят о горбах, - громко сказал Лева.
Крошин начал поворачиваться в их сторону. Так двигается еще
исправный, но давно бездействующий механизм, со скрипом и остановками.
Лева от нервного напряжения рассмеялся до слез, как говорится, хохотунчик
напал. Это его и выручило. Встретившись с глазами убийцы, Лева не выдал
себя. Слезы застилали глаза, он вытирал их и вполне естественно
отвернулся.
- Расскажите, я тоже хочу посмеяться, - сказал Крошин.
- Секрет, - выручила Леву Наташа. - Смотри, Александр, ты со своими
лошадьми прозеваешь меня.
- Лева джентльмен. Я верю ему, - ответил Крошин и вновь отвернулся.
"Они шарят в потемках, - думал Крошин. - Не может быть, чтобы конюх
рассказал им о том вечере. Они могут его вновь вызвать, и он расскажет.
Тогда они упрутся в меня. Если у них есть пальцевые отпечатки, мне конец.
Они и без конюха выйдут на меня. Рано или поздно выйдут обязательно. Ведь
не все там такие, как этот голубоглазый пижон и хохотун. Турилин наверняка
расчетлив и опытен, бегемот в прокуратуре тоже не подарок. Как они
выскочили на официанта? Просто, конечно просто. Выяснили распорядок дня
Логинова, узнали, что почти каждый вечер он пьет в местном ресторане пиво.
Я это узнал, а они нет? Официант уже у них, его через пару часов отпустят,
с ним надо повидаться. Снимают пальцевые отпечатки или нет? Не имеют
права, закон не разрешает. Они могут снять негласно, что эти лопухи
понимают? Хватаются за что попало. Надо узнать. Если они обратят на меня
внимание, обязательно вспомнят мою связь с Куниным. На пиджаке конюха -
неизвестно кому принадлежащая кровь. Они тут же выяснят мою группу. Тогда
они займутся мной всерьез. Убрать конюха? Глупо. Ничего не даст. Главное,
оставил я в конюшне свои пальцы или нет? Только это решает Нет, они могут
хоть на голову встать, доказать ничего не удастся. Да, рано или поздно они
меня выловят сачком. Им еще нужно получить мои отпечатки и провести
экспертизу. Без нее они не пойдут ни на задержание, ни даже на допрос. Как
они будут доставать мои пальцы? Конечно, поручат этому франту. Он бывает в
доме, легко может забрать стакан или бутылку. Малого необходимо притащить
в дом, взглянуть, сделает он такую попытку или нет? А может, все это блеф?
Нет у них отпечатков, доказывать нечем, проводят психологическую
обработку? Не торопиться, не торопиться. Все выяснить, уйти я всегда
успею. Сначала заняться этим парнишкой, затем официантом. Выяснить, как
ведут допросы".
Крошин делал ставки не думая и выигрывал. Такой удачи он не имел еще
ни разу. Валек носился к кассе и обратно. Сбегал - трешник, еще раз -
второй трешник. Лева не играл, болтал с Наташей, нервное напряжение
прошло, он сидел, расслабившись, и глазами стороннего наблюдателя следил
за окружающим.
Чем этот Валек занимается в свободное от бегов время? Чем он
занимался до того, как спился? Бегает, бегает - туда, назад. Человеку за
пятьдесят, а он - Валек, мальчик на побегушках.
Начался последний заезд. Крошин облегченно вздохнул и поднялся. Он
уже обрел форму, держался свободно, снисходительно улыбался.
- Ну что, покоритель сердец, - обратился он к Леве, - заедем к нам,
выпьем по чашке кофе?
- Знаю я ваш кофе, - ответил Лева. - Домой, надо выспаться.
Крошин пожал плечами, но Лева перехватил его взгляд, адресованный
Наташе. Выйдя с ипподрома, Лева начал прощаться. Наташа взяла его под
руку.
- Вы поедете к нам, - она держала Леву крепко, вела к машине.
- Простите, Наташа, - Лева остановился.
- Мы ведь так и не поговорили...
- Ната, - перебил девушку Крошин, - человек не хочет. А может, у него
свидание? - Он хлопнул Леву по спине и неожиданно повернул разговор на сто
восемьдесят градусов. - А может, заедешь? Через час я тебя подброшу домой.
- Крошин перешел на "ты" просто и естественно.
Наташа подталкивала Леву к машине, открыла дверцу. Он сел и вздохнул:
- Слабоволен до безобразия, а еще старший лейтенант милиции.
Все было, как обычно. Разговор шел только о Наташе, о том, как ей
выйти из создавшегося положения. Лева убеждал девушку и говорил правду,
что к прописке не имеет ни малейшего отношения.
- Могу попросить начальника отделения, в виде личного отношения, так
сказать, - объяснял он. - Может, пойдет навстречу, а может, и нет.
- Это ты брось, Лева, - сказал молчавший до этого Крошин. - Ты
работник управления, начальник районного отделения не станет тебе
отказывать в подобной ерунде.
- Не знаю, не знаю, - Лева развел руками.
Разговор, абсолютно не интересовавший ни Леву, ни Крошина,
продолжался. Говорили одно, думали совсем о другом.
"Есть у вас пальцевые отпечатки или нет их? - гадал Крошин. - Как бы
перейти на эту тему?"
- Не обещаю, но попробую, - сказал Лева Наташе. Она его чмокнула в
щеку. - Взяток не беру, - пошутил он и взглянул на часы.
Уйдет, сволочь, уйдет. Крошин обхватил бутылку всей пятерней,
наполнил рюмки. Идти не хотел, сейчас на часы смотрит. Не надо ему от меня
ничего, не подозревает меня. Узнает показания официанта, все изменится,
начальство мальчишку проинструктирует. Сейчас его надо потрошить, когда он
насторожится, поздно будет.
- Как дела с кражей? Раскрыли? - спросил Крошин.
- Вроде, - неопределенно ответил Лева. - Меня снова на это убийство
пристроили. До конца жизни буду искать.
Наташа забрала грязную посуду и ушла на кухню.
- Не будь пессимистом, Лев, - Крошин вел разговор осторожно. - Я
ваших ребят видал, они весь ипподром взбудоражили.
- У меня теперь другая версия. По личной линии Логинова. - Лева
вздохнул. - Не верю я. Доказательств никаких. Одна надежда, что
какой-нибудь дурак либо слабонервный попадется, проговорится. - Он снова
вздохнул.
- Кунин рассказывал, - медленно начал Крошин, - что кровь у него на
пиджаке по группе не подходит ни к Логинову, ни к самому конюху. Зацепка.
- Зацепка, - усмехнулся Лева. - Эксперты отбой заиграли. То ли кровь,
то ли не кровь вообще. Кунин стирал пиджак, возможно, бензином тер.
Запутались эксперты.
"Врешь, - решил Крошин, - правдиво, но врешь".
- А пальцевые отпечатки на двери денника? - спросил он. - Тебе только
найти, а доказать - докажешь.
Лева взглянул удивленно, настолько искренне, что Крошин обрадовался.
- Николай мне говорил, что фотографию этих отпечатков видел, - сказал
Крошин.
- Трепач, каких свет не видывал, - Лева от возмущения даже
задохнулся. "Вот бы сейчас покраснеть, - мечтал он. - Всегда краснею не
вовремя". - Если бы, - он понял, покраснеть не удастся, и вздохнул совсем
искренне.
"Правду говорит, правду, - ликовал Крошин. - Нет отпечатков, на испуг
берут. Как же они парню-то о своих замыслах не сообщили? Не доверяют,
считают, молод он, неопытен? Отстранили от дела, дали пустую версию? Меня
не подозревают даже, иначе этому горе-сыщику сюда и ступить не разрешили
бы. В отношении отпечатков пустили слушок по ипподрому и шарят впотьмах.
Официант? Теперь они в мою сторону обязательно дернутся. Начнут пугать,
мол, отпечатки оставили. Убили чисто, да возле трупа визитную карточку
обронить изволили. Хитро придумано. Не знают начальники, что их же малый
проговорился. Пусть давят". Крошин рассмеялся.
- Ты что, Александр? - спросил Лева.
- Анекдот смешной вспомнил, - Крошин махнул рукой. - Послушай, я в
вашем деле профан, - сказал Крошин, уже покровительственно глядя на
раскрасневшегося Леву, - но знаю: существуют вещественные доказательства и
показания очевидцев. Как я понимаю, ни того, ни другого у вас нет.
- Нет? - Лева перегнулся через стол. - Нет, говоришь? А билеты
тотализатора?
- Билеты не документ, кому принадлежали, не докажешь, - возразил
Крошин, спохватился и спросил: - Какие билеты, где найдены?
- Какая разница? - уклонился от ответа Лева. "Болтун-то я, болтун, но
и меру знать надо".
- Верно, не мое это дело, - согласился Крошин, - просто не хочу,
чтобы ты в дурацкое положение попал. Если бы вы билеты у человека нашли,
тогда иное дело. Такую улику против себя никто, даже последний идиот, ни
таскать, ни хранить не будет. Через кассирш покупателя не установишь,
билетов тысячи продают. Ты тут мал-мала поторопился. Чего молчишь? -
спросил Крошин. - Или не согласен?
- Узко мыслишь, Александр, - ухмыльнулся Лева.
- А ты не так?
- Не так, - Лева встал и покачнулся. - Ты выпад, меня не отвезешь, -
он зевнул.
"Как же ты-то мыслишь? Как?" - хотелось спросить Крошину.
"Умный, умный, а дурак, - надевая пиджак, думал Лева. - Турилин со
следователем не знают, как приобретаются билеты и кто их покупает в таком
количестве. Ты знаешь, Крошин, вот и соображай. Покупателей тех билетов
найти легко. Тебе-то хорошо известно, что завсегдатаев кассирши знают в
лицо. Покупатели и приведут к преступнику. Как тогда ты будешь объяснять,
что купил около пятисот билетов против фаворита? И каким образом все эти
билеты оказались на теле убитого? Такую мысль я тебе подсказывать не
стану. Сам, сам додумайся".
"Главное, я не оставил отпечатков, - ликовал Крошин. - Все остальное
- бред сивой кобылы. Ничего этот хвастун придумать не может. А если врет
сопляк, тонкую игру ведет? Какой смысл? Ему, наоборот, надо убеждать меня,
что есть отпечатки. А если? Попробую проверить последний раз", - решил
Крошин и вышел из комнаты.
В передней висело зеркало, стоя в дверях кухни, можно было наблюдать
за человеком, который сидел или стоял у стола в гостиной. Крошин занял
позицию и заговорил с Наташей, чтобы Лева слышал его голос. Лева слышал,
но он давно знал о зеркале. Лева взял со стола бутылку так, как это делают
эксперты-криминалисты: ладонь под донышко, другую поверх горла, чтобы не
испортить и не стереть отпечатки пальцев. Он приподнял бутылку, наклонил
по отношению к источнику света. Взглянул, быстро поставил на место.
Крошин поперхнулся на полуслове. Значит, отпечатки у них есть.
Мальчишка убеждает, что их нет, чтобы он, Крошин, не беспокоился. Зачем?
Не хочет пугать или не подозревает? А зачем, бутылку осмотрел? А если
осмотрел, почему не забрал? Неужели он так умен и осторожен? Крошин тихо
выругался. Сто раз твердил: дураков в розыске не держат. Ничего, мальчик,
посчитаемся.
Лева вышел на улицу, из ближайшего автомата позвонил дежурному,
просил, чтобы патрульные понаблюдали за "волгой" номер семьдесят -
восемнадцать, и поплелся домой. Он именно плелся, еле переставляя ноги.
"Если отец сейчас заговорит о Нине, почувствует запах коньяка и начнет
пилить, мне каюк", - твердо решил Лева.
Мама, генерал и Клава сидели за обеденным столом, пили чай и не
обратили на его приход ни малейшего внимания. По тому, насколько дружно
они выполнили маневр, Лева понял, что его поведение обсуждалось и
подверглось резкой, но справедливой критике. Там, у Крошина, Леве его
поведение казалось легким и естественным. Вопрос - ответ, хвастливая, чуть
пьяная болтовня, ни подтекста, ни второго плана. Вот я весь, как на
ладошке. В меру прост и хитер, все непринужденно, бездумно, между прочим.
И удар. Боксеры скажут: под гонг, любители скачек - под звонок.
Выйдя от Крошина, Лева решил: дойду до дома - и я герой. Казалось, он
не болтал несколько часов, сидя на стуле, а копал землю или укладывал
асфальт. И вот наконец все кончилось, он дома, среди самых любимых,
близких и дорогих. Они молчат, но сейчас, с минуты на минуту, ему выдадут.
Лева опустился на стул рядом с телефоном, тупо взглянул, качнулся.
"Уверены, что я пьян", - лениво подумал он.
Родители молчали. Клава швырялась посудой.
Сейчас умру, решил Лева, снял трубку и стал набирать номер. Лева не
любил показухи, но сейчас выхода не было: он звонил Константину
Константиновичу. Турилин не удивился, словно звонки в двенадцатом часу
ночи на квартиру - в порядке вещей.
- Лев Иванович, вы?
- Я, - признался Лева.
- Все благополучно?
- Да. - Лева не мог ничего придумать, не докладывать же по телефону.
Сказать: спасите от любимых родителей?
- Вы из дома? - спросил Турилин. Около сорока лет в уголовном розыске
- срок солидный, в разных ситуациях побывал полковник, без особого труда
представил и Левину. - Родители дома?
- Дома, - мрачно ответил Лева, и Турилин все понял.
- Давно хотел познакомиться с вашим уважаемым папашей, можно его к
телефону? - Турилин явно улыбался. - Лева, примите ванну, проглотите
снотворное. Ко мне явитесь к двенадцати.
- Спасибо, товарищ полковник, - Лева повернулся те столу и сказал: -
Отец, тебя. Мой начальник, его зовут Константин Константинович.
Лева хотел добавить, дескать, вот я попросил полковника объяснить
вам, родителям, что Лева Гуров сегодня арифметику не прогулял и вообще
парень ничего, школу изредка посещает. Но на юмор нужен мешок сил. Откуда?
Генерал удивленно хмыкнул, поднялся из-за стола и недоуменно пожал
плечами. Лева потащился в ванную.
Крошин приехал в ресторан "Ипподром", сел за столик, обслуживаемый
Митричем. Официанта, как и рассчитывал Крошин, давно отпустили. Ресторан
уже закрыли, кухня не работала. Крошину, как постоянному клиенту, подали
холодную закуску. Посетителей не было, в одном углу догуливала подвыпившая
компания, в противоположном, у сцены, ужинали закончившие свою программу
оркестранты. Официанты убирали приборы, снимали скатерти. Крошин наполнил
две большие рюмки, жестом подозвал лысого Митрича. Официант благодарно
кивнул, стыдливо закрываясь ладошкой, выпил, взял корочку хлеба.
- Таблетки от головной боли не найдешь? - спросил Крошин. - Лучше
две.
- Имеется, завсегда имеется, - Митрич порылся в кармане форменной
тужурки, достал лекарство. - Тоже глотну, все нервы вытянули сегодня.
- Что так? - Крошин положил в рот две таблетки, запил коньяком, снова
налил официанту, указал на стул.
Митрич благодарно кивнул и присел. Он в красках рассказывал, как
пришли сегодня двое, друг от друга не отличишь, взяли его, старого, под
руки и в машину. В кабинете другой сидит, солидный, видно, начальник.
Расспрашивал подробно, все больше о покойном Логинове. О том, где он в
субботу сидел да что пил и ел, с кем беседовал.
Крошин слушал равнодушно, не перебивал, вопросов не задавал,
поддакивал изредка.
Официант повинился, пришлось сказать начальникам, что в ту субботу
Крошин присаживался к покойному. Какой смысл скрывать-то, все одно
докопаются. Не серчай, Александр, но не миновать тебе того кабинета.
Крошин ответил, что Митрич поступил верно, врать в таких вопросах не
следует. Вызовут так вызовут, скрывать ему, Крошину, нечего. Я так и
рассудил, поддакнул Митрич. Крошин налил ему снова и спросил:
- Там-то от страха небось в горле пересохло?
- Не говори, - Митрич прихлопнул третью рюмку, повеселел. - Вроде и
не виновен и мужик культурненько расспрашивает, все одно оторопь, пить
страсть как хочется.
- Пить давали? - задал свой главный вопрос Крошин.
- Обязательно. Обходительный начальник, сам налил, стакан на
блюдечке, чистый, сверкает аж, видно прислуга классная у них, так
протереть уметь надо.
Крошин откинулся на спинку стула, выдохнул, словно тяжесть какую
тащил и теперь опустил. Отпечатки снимают, точно, вопроса нет.
- Апосля меня Сеньку вызвали, - Митрич показал на молодого официанта.
- Он в тот вечер покойного обслуживал.
Крошин схватился за соломинку.
- Позови его, - он уже не думал о том, что его заинтересованность
может стать известна уголовному розыску. Плевать. Снимают отпечатки или не
снимают?
Митрич подвел к столу худенького юношу и деликатно удалился. Крошин,
отбросив осторожность, быстро задал несколько вопросов.
Молоденький официант рассказал, что ему тоже давали пить, подносили
стакан тоже на блюдечке. Сеня рассказал даже больше. Во время его допроса
в кабинет зашел какой-то мужчина с подносом, но на официанта не похож.
Начальник, который допрашивал Сеню, сказал вошедшему: "Убери грязную
посуду". Сеня еще удивился, так как стаканы были такие чистые, каких в
ресторане и в начале смены не бывает.
Среди подгулявшей компании, которая шумно спорила с официантом по
поводу счета, находились капитан Свиридов, лейтенанты Люся Калинина и
Виктор Болтянский. Завтра фотографии беседующего с официантами преступника
окажутся на столе начальства. Сначала разговор хотели записать на пленку,
затем отказались. Действеннее заново допросить официантов. Свидетельские
показания в суде всего эффективнее:
За Крошиным установили наблюдение и до понедельника объявили перерыв.
"Субботу и воскресенье отведем на созревание, - сказал Турилин. - Пусть
подумает, взвесит, подождет".
В субботу в двенадцать полковник принял инспектора Гурова, выслушал
его доклад.
Турилину понравился стиль работы Гурова. Парень, безусловно,
талантлив, может стать асом. Терпения, солидности в работе порой еще не
хватает. Ход с признанием, что у уголовного розыска нет пальцевых
отпечатков преступника, Гуров провел на высочайшем уровне. Тем более что
это экспромт, а не заготовка. Однако риск.
- А если бы вы все поломали, коллега? - спросил Турилин.
- Невозможно, Константин Константинович, - ответил Лева. - Я понимаю
психологию Крошина. Он органически не способен верить людям. Он правду ни
выслушать, ни выговорить не может.
- Он же вам поверил?
- Поверил, - подтвердил Лева. - Я мог его оставить ликующим. Но
Крошин обязательно встретился бы с официантами. Что сильнее - слова или
факты, особенно для человека подозрительного? Снимают негласно пальцевые
отпечатки, значит, они нужны. Все ясно, он думает, что я вру, и на двери
остались отпечатки пальцев.
Полковник слушал внимательно. Персонификация личности преступника,
изучение его психологии. Через каких-нибудь девять лет в розыске будут
работать одни Гуровы, только меня уже здесь не будет. И хватит, думал
Турилин.
Турилин встал, протянул руку. Он впервые так прощался с Гуровым.
- Отдыхайте. Чтобы вы особенно не зазнавались, скажу, - полковник
вышел из-за стола, проводил Леву до дверей, хитро улыбнулся и подмигнул, -
вы один фактик раскопали, а затем потеряли его. Забыли, коллега.
- Какой фактик? - Лева нахмурился. - О чем вы, Константин
Константинович?
- Не скажу, - Турилин подтолкнул Леву к выходу. - У вас два дня.
Думайте.
Лева пришел домой прямо к обеду. Из гостиной доносился уверенный
голос отца и женский смех. Лева узнал голос Нины, потоптался в передней и
наконец вошел. Они не виделись с того вечера, когда Лева пробормотал
объяснение в любви, затем больше часа молчал и наконец уехал на работу.
- Всем привет, - Лева поклонился. - Здравствуй, амазонка. - Нине он
поклонился отдельно. - Спасибо, отец, что ты выполнил мою просьбу.
- Пустяки, - генерал даже смутился.
Никакой договоренности с отцом у сына не существовало, Лева ни о чем
генерала не просил. По своей инициативе Иван Иванович сел за руль,
подъехал на ипподром и пригласил Нину к обеду. Готовил сюрприз, так
сказать.
Лева за последние недели осунулся, резче обозначились скулы, под
глазами тени, отчего глаза стали еще больше и голубее.
А ведь мой сын умен, подумал генерал. Мальчишка, а голова работает.
Почему мальчишка? Сколько ему? Иван Иванович задумался. Двадцать шесть. Я
в его возрасте уже прошел войну, учился в академии. Саша этого чертенка
родила, когда мне было двадцать шесть. Так ведь я мужиком был, не чета
этому глазастому. Женщин завоевывать надо, штурмом брать. Какие прони
вокруг Саши тогда вились, я чуть ли не из загса, прямо из пламени
выхватил. Хватка у меня была, да и сейчас еще. Генерал расправил плечи.
Нину ловкий ход Левы не обманул, но обрадовал. Когда она увидела
прохаживающегося между денниками генерала, Нина огорчилась. Что же, Лев
совсем мальчик, действительно Левушка, если все бегает под папиной опекой?
Она запуталась. Ей нравился этот дом, нравились люди, живущие здесь. В
Леву она была влюблена - влюблена, не больше. При встрече с ним у нее не
кружилась голова. Она с удовольствием с ним встречалась, скучала, когда
Лева на несколько дней пропадал, однако спала спокойно, не вздрагивала от
телефонного звонка. Кстати, Лева до сих пор не знает, что у нее дома есть
телефон. Ни разу не зашел, не поинтересовался, как она живет. Как она жила
раньше, до встречи с ним? Он вообще никогда не расспрашивает о ее жизни,
прошлом. Его не интересует? При первых встречах он смотрел восторженно и
вопросительно, теперь же смотрит спокойно, даже холодно. Когда любишь, все
иначе. Нина наклонилась над тарелкой, украдкой взглянула на хозяина дома.
Будет Лева таким же мужественным, как отец, или останется на всю жизнь
Левушкой?
Пробормотав какое-то объяснение, Клава деликатно отправилась на
кухню. Лева посмотрел на хозяйничающую за столом маму, поймал ее взгляд и
подмигнул. Она ответила улыбкой.
"Кажется, сын умней всех, - довольно подумала она. - Нина с Иваном
торопятся, все им надо сейчас, сию минуту. Иван максималист, считает, что
только его восприятие жизни идеально. Все одним махом, раз и навсегда.
Препятствия сломать, разрушить до основания. Он все еще считает, что украл
меня, заставил выйти замуж, покорил, завоевал. Глупый, глупый генерал.
Лидер и победитель. Шестой десяток, и все самоутверждается, соревнуется,
доказывает. Какое же счастье, что я выбрала тогда именно его, не ошиблась,
выстояла. Девчонка тоже из настоящих, торопится только. Как Иван,
максималистка. Все ей надо сразу, в готовом виде, только из чистого
золота. Возможно, Иван девочке больше Левки нравится. Еще бы! Сколько в
этого генерала-победителя сил вложила. Мужчину всю жизнь воспитывать надо,
только чтобы он ни в коем случае этого не почувствовал. Он вырастает,
крепнет, в трудную минуту это твоя опора. А чтобы не выйти из формы,
мужчина время от времени должен совершать подвиги".
Генерал взял графин с настойкой.
- Кто желает?
- Я пас, завтра соревнования, - ответила Нина.
- А у меня в понедельник, - сказал Лева. - Как выразилась бы Нина: по
тяжелой дорожке и в незнакомой компании.
- Кто у вас фаворит? - спросила Нина.
Лева замялся, покраснел заранее, но сказал:
- Справедливость. Она должна победить. Я отвечаю за это. Один.
Лева прихвастнул. Отвечал он не один. Турилин из своего кабинета
руководил операцией, которая в понедельник вступала в решающую фазу.
Анатолий Птицын направился в университет, его брат улетел в
Ленинград, чтобы выяснить ленинградский период жизни Крошина. Ломакин
вызвал по телефону родителей Наташи Лихаревой и отправился встречать их на
вокзал. Лева привел к Турилину сначала одного "телохранителя", затем
другого и уехал на ипподром.
Сделать статую просто, надо "взять кусок мрамора и отколоть все
лишнее". Лишнее и откалывали. Крошина оставляли одного.
Все документы поступали на стол к старшему следователю прокуратуры по
особо важным делам. Николай Тимофеевич читал и перечитывал, он не любил
при допросе заглядывать в бумаги. Все должно быть в голове.
Так прошли понедельник и вторник. Наступила среда.
Крошин припарковался в излюбленном месте, чуть в стороне от главного
входа.
Вчера утром родители Наташи пытались устроить сцену, но Крошин быстро
вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Вернувшись вечером, он обнаружил
ключ в условленном месте. Наташи не было, записки тоже. Девушка не взяла с
собой ничего из его подарков. Квартира была вычищена и вымыта до блеска,
пол натерт, постельное белье выстирано и отутюжено. Ощущение такое, будто
здесь никто никогда не жил, чисто и прохладно, как в склепе. Не вовремя,
только и подумал Крошин. Бабы - дуры, всегда все делают не вовремя.
Милиция ее в покое оставила. Откуда старики адрес узнали? Крошин не понял
причину происшедшего. Он позвонил Анне. Свято место пусто не бывает, решил
он. Девушка, с которой уже поговорили в милиции, ответила, что видеть его
не желает и просит больше не беспокоить. Он заговорил было о
неблагодарности женщин, о короткой памяти. Анна перебила:
- Бросьте, - сказала она, - к моему поступлению в университет вы не
имели ни малейшего отношения. Вы это знаете не хуже меня.
Обескураженный, Крошин положил трубку. Старый проверенный способ:
обещаешь нескольким хорошеньким абитуриенткам помощь, кто-то из них сдаст
экзамены успешно, проходит по конкурсу, а ты - король и благодетель. Как
она докопалась?
Докопался Птицын, только Крошин об этом не знал. Он еще не
почувствовал руку уголовного розыска. Крошин позвонил Леве, но не застал
его ни дома, ни на работе.
Наконец наступила среда. Он запер машину, взглянул на вздыбившихся
бронзовых коней. Эти на месте, не убежали. Он распахнул дверь. Незнакомый
контролер, недоуменно отстранив протянутые деньги, указал на кассу.
Пришлось, как всем, брать билет. В его ложе, в собственной ложе Крошина,
толпились какие-то люди. Он остановился у входа, недоуменно оглянулся.
Парней не было, стульев на месте тоже не было. Крошин прошелся по галерее.
Один из завсегдатаев остановил Крошина, отвел в сторону.
- Ребят забрали. Вчера.
- За какие дела?
- Не знаю. Тебя спрашивали сегодня.
- Кто? - удивился Крошин.
- Крошин? Александр Александрович?
Он повернулся.
Молоденький сержант милиции вежливо улыбнулся и козырнул:
- Вас просят зайти в дирекцию ипподрома.
- Скажите, что я обязательно зайду, - ответил Крошин.
- Простите, просят сейчас, - сержант вновь козырнул, улыбнулся еще
шире.
От директора Крошин вылетел пулей. Разговор был предельно короток.
Чтобы ноги вашей здесь не было, сказал директор. Крошин возразил, мол,
ходит он не к директору домой. Здесь государственное предприятие, а не
частная лавочка.
"Я тебе такое предприятие, сукин сын, устрою, на задницу месяц не
сядешь", - услышал он в ответ.
Крошин взглянул на старинную, висевшую на стене фотографию, где
молодой буденновец стоял, обнажив шашку, и выскочил из кабинета.
Крошин ехал без всякой цели, никуда не спешил, никто нигде его не
ждал. Несколько раз проверив, он убедился: за ним не следят. Он свободен,
волен ехать куда глаза глядят. Подписку о невыезде у него не брали.
Уехать, не скрыться, просто уехать в неопределенном направлении? Зачем ему
этот город? Может, вернуться в Москву? Уволиться и уехать. Не обманывай
себя, все не так просто. Убийцу Логинова ищут. Раз всех допросили и
сообщили на ипподром, ты первый, возможно единственный, кандидат. Наташу
отослали, Анну предупредили, подручных напугали. Тебя изолировали,
оставили одного. Зачем? Проще вызвать, снять отпечатки пальцев, установить
идентичность, и круг замкнется. Почему же не вызывают? Они ждут. Чего?
Он приехал домой. Автоматически поел, напился чаю. "Они не дождутся,
чтобы я запил и потерял самоконтроль, у них нет отпечатков, они блефуют".
Он посмотрел на свою ладонь, стал изучать узоры на коже и в этот момент
вспомнил. Он так же смотрел на свою руку в Москве. На Петровке, в кабинете
следователя. С него только что сняли пальцевые отпечатки, они красовались
на специальном бланке, все десять пальцев. Он тряпочкой стирал с рук
черную краску, вот так же с любопытством изучал кожные узоры. Миллиарды
людей, у каждого собственная печать. Крошин отошел от окна, медленно сел в
кресло. Так вот чего они ждут: фотокопию дактилоскопической карты из
Москвы. Вот почему этот Гуров не взял со стола бутылку. Придет дактокарта,
они проведут экспертизу - и конец.
Он не вскочил, не побежал, продолжал сидеть. Уходить в нелегалы? Он
видел нелегалов, жизнь хуже смерти. Человек медленно умирает со страха.
В четверг утром все собрались в кабинете следователя прокуратуры.
Николай Тимофеевич встречал всех стоя; подвинул Турилину кресло, сел
последним.
- Как дальше жить будем, Константин, - он замялся и быстро добавил: -
Константинович?
Полковник сидел откинувшись, вытянув длинные худые ноги, и
сосредоточенно изучал собственные ботинки. Полковник молчал и, судя по
выражению его лица, отвечать не торопился. Все присутствующие отлично
понимали ситуацию. Крошин не дрогнул, не побежал, как они рассчитывали.
Психологическая атака желаемого результата не принесла.
Вчера Лева просил разрешения на встречу с Крошиным, Турилин не
согласился. Может убить, коротко ответил он. Лева долго убеждал
начальника, говорил о своей осторожности, о знании психологии преступника,
в общем, приводил различные доводы. Больше всего Леву огорчала мысль, что,
будь на его месте кто-нибудь другой, Турилин разрешил бы встречу. В конце
концов он прямо спросил об этом. Константин Константинович подумал и
ответил: "Разрешил бы только Ломакину". "А братьям?" - спросил Лева.
"Нет", - отрезал Турилин и подумал, что Птицыны при всех своих
достоинствах для такой работы не годятся, излишне самоуверенны и
прямолинейны. Заканчивая беседу, полковник сказал: "Если наша
психологическая обработка на преступника не подействовала, встреча с ним
бессмысленна, даже вредна, так как доказывает слабость нашей позиции; если
же Крошин близок к слому, он способен на крайности, встречаться с ним
опасно, тем более вам. Сейчас-то он понял, что вы с самого начала дурачили
его. Подождем".
Прошли сутки. Анатолий Птицын вернулся из Ленинграда, доложил, что
мать Крошина жива и сын время от времени у нее бывает.
Крошин никаких шагов не предпринимал, бежать не пытался. Ждать больше
нечего, надо решать. Для этого работники уголовного розыска и приехали в
прокуратуру.
- Анатолий? - спросил полковник. Он всегда называл братьев по именам.
- Наше мнение, - ответил Анатолий за двоих, - брать, арестовывать и
раскалывать на допросе. Первичные допросы поручить нам, розыску. Вашему
Крошину не выдержать, материалов достаточно. Нам кажется, точнее, мы
уверены, что в данном деле сильно преувеличены опыт, стойкость и ум
преступника. Убийца - человек ненормальный, психика сдвинута. Товарищи, -
он развел руками, - сами себе сложности придумываем. Убежден, мы убеждены,
три-четыре часа беседы - и знаменитый Крошин будет плакать и писать
покаяние.
- Понятно. Все? - спросил Турилин.
- Все, - ответил Птицын. - Брать надо прямо с работы, на публике,
сразу захватывать инициативу.
- Трофим Васильевич, ваше мнение? - обратился к Ломакину Турилин.
Старший группы склонил голову к одному плечу, к другому, словно
рассматривал вопрос под разными углами, неторопливо начал:
- Поостерегся бы, поостерегся. Видится мне, Крошина в лоб не взять. Я
в МУРе ребят знаю, нам у них еще учиться. - Он взглянул на братьев. - Мне
видится, с Ленинграда надо начинать, с обыска у его мамаши. Если найдем
его кассу, Крошин в старом валютном деле потонет, тогда его и по нашему
делу привлечь возможно.
- Понятно, Трофим Васильевич. Спасибо, Лева, вы у нас главный
специалист. Слушаем вас, - сказал Турилин.
- Наиглавнейший, - вставил один из братьев, - создавший миф о
непобедимости Крошина.
Лев повернулся, посмотрел говорившему в глаза. Наступила неловкая
пауза Следователь, сидевший за столом неподвижно, не подававший вообще
никаких признаков жизни, вдруг сказал:
- Не стоит, Лев Иванович. - Он тоже взглянул на Птицыных, без
надобности переложил на столе папки. - Если бы мы были в экспериментальной
мастерской, уважаемые, я бы вам разрешил попробовать осуществить ваше
предложение.
Братья, признанные асы уголовного розыска, не привыкли к такому тону
и приготовились дать отпор. Турилин жестом остановил их и сердито сказал:
- Вас ждут, Лев Иванович.
Лева понял, что по его вине пострадала честь мундира, и смутился.
- Не знаю, - наконец сказал он, - не знаю, как вести допрос
Крошина...
- Браво! - сказал кто-то из братьев.
"Ну, я вам, черти, дома выдам", - решил Турилин и кивнул Леве.
- ...Но я знаю, как допрос вести нельзя. Как рекомендует Анатолий,
так нельзя. На Крошина нельзя давить напрямую.
- Уговаривать прикажете? - сорвался Анатолий.
- Нет. Уговаривать тоже не годится, - спокойно ответил Лева. Он
видел, с каким вниманием смотрят на него Турилин и следователь, и
заговорил увереннее: - Крошина понять надо.
- Валютчика и убийцу...
- Слушай, Птичкин... - Ломакин сердито засопел, махнул рукой. - Прошу
извинить, Константин Константинович. Прошу извинить, Николай Тимофеевич.
Леве стало ясно, что больше никто из братьев не произнесет ни слова.
- Крошин живет в выдуманном мире собственного "я". Для него оценка
этого "я" важнее всего на свете. Его не следует пугать, в такой ситуации
его "я" вырастает до неимоверных размеров, загораживает белый свет. Крошин
труслив, склонен к неврастении, однако, подпирая себя "я"-концепцией,
умеет сдерживаться, выглядит смелым и спокойным. Все его поведение в
создавшейся ситуации доказывает мою правоту. - Лева вздохнул и закончил: -
Все.
- Спасибо, - сказал следователь.
- Лева, что конкретно вы предлагаете? - спросил Турилин.
- Как-то его убедить, что признание явится для него победой, а не
поражением. Но как?
- Такая подмена невозможна, - сказал Турилин, следователь согласно
кивнул. - Но верная позиция где-то в данной плоскости. Решать надо по ходу
допроса, основываясь на его реакциях. Предположим худшее, и допрос ничего
не даст. Что мы будем иметь в суде, Николай Тимофеевич?
- До суда надо дожить, Константин Константинович, - ответил
следователь. - Если произойдет землетрясение и мне удастся убедить
прокурора направить дело в суд, - он взял со стола папку с уголовным
делом, взвесил ее на ладони, словно именно вес определял успех. - Скорее
всего Крошина в зале суда из-под стражи освободят за недоказанностью, дело
направят на доследование, а нам с вами...
- Понятно, - перебил следователя Турилин. - Я за немедленный арест.
Крошин убийца, опасен для общества, должен быть наказан. Если же мы не
справимся со своей задачей, накажут нас. По заслугам накажут, не нарушай
закон, умей работать. - Полковник встал.
Поднялись и все присутствующие. Следователь выбрался из-за стола,
взял Турилина под руку, отвел к окну. Ломакин кивнул на дверь, вывел свою
группу в коридор.
- Лев Гуров-Синичкин, станешь генералом...
Лева повернулся к братьям, спокойно ждал продолжения. Они по очереди
похлопали Леву по спине и молча направились к лестнице.
- Костя, - говорил следователь, - уголовный розыск сделал все
возможное, даже чуть больше. Ребята у тебя великолепные. Сейчас слово за
мной.
Турилин без ложной скромности считал, что следователь прав, и
промолчал.
- Знаешь, Костя, возраст чувствовать стал, трудно становится. Отдай
мне Гурова.
- Возьми, - Турилин пожал плечами.
- Он не пойдет.
- Надеюсь.
- Если ты сам ему не скажешь... - следователь почувствовал
насмешливый взгляд Турилина и закончил: - Старый друг называется.
- Ни пуха ни пера, - Турилин пожал следователю руку. - Крошина
доставить?
- Ты мне Гурова на этот допрос оставь, а Крошина я по телефону
приглашу. - Следователь снял трубку.
Крошин вошел и вместо приветствия лишь кивнул, молча остановился у
стола следователя, на Леву даже не взглянул.
- Здравствуйте, Александр Александрович, - следователь указал на
кресло, провел ладонями по совершенно пустому столу. Когда с него убрали
все папки, бумаги и календарь, стол оказался огромным. Покрытый зеленым
сукном, стол разделял следователя прокуратуры и преступника.
За последние три дня Крошин похудел, под глазами проступили темные
пятна, резче обозначились скулы.
- Вы меня пригласили, я пришел, - сказал он. - Чем я могу помочь
следствию?
- Как дальше жить будем, Александр Александрович? - следователь
облокотился на стол, подпер ладонью подбородок, приготовился слушать.
- Прокуратуру интересуют мои личные дела или производственные успехи?
- спросил Крошин. Почему-то его раздражал пустой стол. Ни бланка допроса,
ни дежурных вопросов, ни уголовного дела, в которое все время должен
заглядывать следователь.
- Нам разговаривать долго, не один день. И вам и нам будет
значительно легче, если в наших беседах мы станем исходить из посылки, что
все присутствующие достаточно умны, - сказал следователь. - Согласны?
Крошин посмотрел на следователя, перевел взгляд на Леву, решал,
согласиться или нет? Следователь ждал.
- Согласен, - кивнул Крошин.
- Было бы целесообразно, опять же для облегчения процедуры,
установить круг вопросов, по которым разногласия отсутствуют. Второе -
выяснить, где мы не согласны друг с другом, - давая Крошину
сориентироваться, следователь сделал небольшую паузу, затем продолжал: -
Позже мы перейдем к решению конфликтных вопросов.
Следователь озадачил не только Крошина, но и Леву, который не
предполагал, что допрос начнется в столь необычной манере.
- Зачем вы пригласили меня, Николай Тимофеевич? - спросил Крошин.
Следователь огорчился, не пытаясь скрыть огорчения, укоризненно
покачал головой.
- Нехорошо, Александр Александрович. Мы же договорились, что дураков
в этом кабинете нет.
Крошин задумался. Старик хочет вести допрос на основе: ты знаешь, что
мы знаем. Выгодно или невыгодно?
Следователь сжал подлокотники кресла, напрягся, как перед физической
работой. Настроиться на одну волну, на одну волну с преступником. Не
раздражаться, не презирать его, не ненавидеть. Представь себе, что перед
тобой больной человек, которому ты обязан оказать помощь. Оказать
помощь... оказать помощь...
Крошин молчал уже больше минуты. "Возмущение либо вопрос выставят
меня в идиотском виде. Действительно, ведь всем все ясно. Почему он не
ведет протокола? Есть у них пальцевые отпечатки или нет? Получили они мою
дактокарту из Москвы?"
Лева видел, как между следователем и Крошиным мечутся непроизнесенные
вопросы и ответы.
- Я знаю, почему вы меня пригласили, - наконец сказал Крошин.
Следователь наклонил голову.
- В воскресенье, двадцатого июля этого года, вы, Крошин Александр
Александрович, в период с семнадцати тридцати до восемнадцати часов в
помещении конюшни шестого тренотделения ипподрома ударом в висок убили
мастера-наездника Бориса Алексеевича Логинова, - медленно и негромко
говорил следователь. - Согласны?
- Нет, - спокойно ответил Крошин.
Следователь посмотрел на Крошина укоризненно, на Леву вопросительно.
- Кто здесь дурак? Вы знаете, что убили, мы знаем - вы убили, вы
опять же знаете, что мы знаем.
- Для детской игры обвинение слишком серьезно, - ответил Крошин.
- Простите, вы меня не поняли, - возразил следователь. - Не ставьте
себя в глупое положение. Я сейчас не собираюсь обсуждать ваш моральный
кодекс и иные человеческие качества, однако считаю вас человеком смелым.
Так наберитесь мужества и признайтесь.
Крошин молчал, отказывался не только говорить, но и думать. Он
замкнулся на единственной мысли: есть отпечатка или их нет?
- Страшно? - сочувственно спросил следователь. - Что именно страшно?
Нам сказать? Мы и так знаем. Себе сказать? - он задумался. - Пора уже,
человека давно похоронили. Вслух произнести?
Крошин поднял голову.
- Чего вы добиваетесь?
- Предлагаете поменяться ролями? Вас мучает какой-то вопрос? -
Следователь оперся на свой огромный стол. - Согласен ответить на любой ваш
вопрос. При одном условии.
- Какое условие? - Крошин тоже подался вперед.
- Оба будем отвечать только правду. Без протокола, только для нас, -
следователь кивнул в сторону Левы, - и для вас.
- Правду? - Крошин усмехнулся. - Гарантии?
- Честное слово, - ответил следователь. - Только я с вас честного
слова брать не собираюсь, и сам вам такого дать не могу. Вы - убийца, я -
следователь прокуратуры. Простите, между нами джентльменских соглашений
быть не может.
Лева привстал. Сейчас Крошин бросится на него. Следователь, не
отрываясь, смотрел на Крошина. Когда Крошин перевел дух и опустился в
кресло, Лева тоже расслабился.
- Я начал с правды, - сказал следователь. - Ваше жизненное кредо -
каждому свое?
- Да!
- В данной ситуации я с ним согласен. Вы даете слово - себе, я -
себе. Каждый себе и судья.
Крошин облизнул пересохшие губы, следователь улыбнулся Леве.
- Дай нам воды, дружок. Мы хотя и разные, но оба нервничаем.
- Я тоже, - признался Лева, перенес графин на стол, налил три
стакана.
- Согласен, - Крошин выпил воду и отставил стакан.
- Кто первый спрашивает? - поинтересовался следователь.
- Я, - быстро ответил Крошин, следователь кивнул. - Чего вы
добиваетесь?
- Явки с повинной. Вас не задерживали, не допрашивали в качестве
подозреваемого. У вас еще есть возможность явиться с повинной.
Крошин хотел рассмеяться, потом раскашлялся, создавая паузу, и снова
выпил воды.
Все не так, все идет наперекосяк. Крошин растерялся. За последние
сутки он десятки, сотни раз проговаривал, проживал этот допрос. Отлично
представлял все возможные вопросы, заучил свои ответы. С первой секунды
следователь все перевернул. Все не так. Пустой стол, отсутствие протокола
и стандартных вопросов. Почему в прокуратуре присутствует инспектор
уголовного розыска? Охрана? Конечно, охрана. Старик меня боится. Крошин
приободрился.
- Преступник оставил в деннике отпечатки пальцев? - Крошин от
напряжения открыл рот.
Следователь сдержал улыбку и ответил:
- Нет! Вы не оставили отпечатков.
- Как? - Крошин растерялся окончательно, откинулся на спинку кресла,
вытер платком пот.
"Врет? Не может этого быть! Зачем нужна следователю такая ложь? Если
он сказал правду, им ничего не доказать. Все эти разговоры - лишь
колебание воздуха, даже если они записывают беседу на магнитофон. Я могу
встать и уйти. Прокурор не даст санкции на мой арест. Он и не дал, иначе
бы не приглашали по телефону, брали бы, и все. Не вязал бы следователь
хитрый разговор, оперировал фактами; затем арест и следственный изолятор.
На что же следователь рассчитывает? Он стар, опытен, безусловно, умен.
Встать и уйти. Уволиться, уехать из города. Оснований для ареста нет.
Встать и уйти".
Крошин не мог встать. Следователь, большой человек с седой, коротко
остриженной головой, сидел за огромным пустым столом, спокойно смотрел на
Крошина и ждал. Терпеливо ждал. Его спокойствие и терпение не позволяли
Крошину встать и уйти.
- У вас все? Больше вопросов нет? - Николай Тимофеевич толстыми
пальцами попытался снять приставшую к сукну соринку, у него не получалось,
и он недовольно хмурился.
- Все, - Крошин выпрямился, расправил плечи, смотрел вызывающе.
- Хорошо, - следователь взглянул на часы и встал. - Сделаем перерыв
на обед. Сейчас два, я вас жду в три.
Крошин кивнул, не отдавая себе отчета в происходящем, двинулся к
двери.
- Александр Александрович, - остановил его следователь, - надеюсь, у
вас хватит мужества не пить за обедом?
Крошин уже открыл дверь, да так и застыл на пороге - несколько секунд
не двигался, вышел не оглянувшись.
- Мы с тобой молодцы, как ты считаешь, дружок? - следователь вынул из
сейфа папку и направился к дверям. - Твое суждение о натуре данного
индивида оказалось верным. И воплощаю я твою идею неплохо. Как твое
мнение?
Лева воздержался от ответа и сказал:
- Мне надо подумать, Николай Тимофеевич.
- Думать, дружок, всегда, полезно, - следователь запер кабинет. -
Пойди поешь и приходи сюда минут пять-шесть четвертого. Не раньше. Понял?
А я к прокурору, Крошина пора арестовывать.
Лева перекусил в чебуречной, теперь пил теплый безвкусный компот и
думал.
Все гениально просто. Казалось, что следователь ведет несерьезную
беседу. С убийцей, человеком фашистской идеологии, циничным, жестоким и
равнодушным, следователь оперировал не фактами, а рассуждал о честности.
Крошин считается только с собой, следователь принял его правила, заставил
дать слово именно себе. Пальцевые отпечатки? Сколько можно было скрывать,
что их нет? Крошин не сломался в эти дни, не побежал. Он явился в
прокуратуру с твердым намерением получить ответ: да или нет? И пока ему не
было бы предъявлено заключение экспертизы, Крошин все отрицал бы. С чисто
юридической стороны преступник имел преимущества и знал об этом. Как
только он окончательно убедился бы, что пальцевых отпечатков нет и
доказательств не хватает, он почувствовал бы себя победителем. Следователь
лишил преступника возможности победить, отдал ему главное доказательство
как ничего не значащий факт. Нет и нет, разговор о другом. Николай
Тимофеевич его отпустил. Но ведь Крошин имел возможность бежать раньше,
когда считал, что у следователя есть доказательства его вины. Мог, но не
бежал. Глупо бежать сейчас. Бежать, признать себя трусом?
Выйдя из прокуратуры, Крошин сел за руль своей "волги" и на полной
скорости вылетел за город. Пустое шоссе, слежки нет. Вперед? Почему он не
уехал вчера? Позавчера? Он опередил бы преследователей на много часов.
Сегодня - лишь на час-полтора. В пятнадцать тридцать все дороги области
будут перекрыты. Машину придется бросить сразу. Ее найдут мгновенно, и
круг поисков сузится. Его выловят, приведут в тот же кабинет. Крошин
представил себе лицо следователя. Он будет брезгливо морщиться и
отворачиваться, словно от Крошина плохо пахнет. Зачем бежать, сейчас его
позиция прочнее, чем утром. "Им не запугать меня", - решил Крошин,
развернулся и приехал назад, в центр города. Наспех перекусив, он вошел в
прокуратуру ровно в пятнадцать, гордо подняв голову, постучал в дверь
кабинета. Молчание. Он постучал вновь, попытался открыть дверь. Она
оказалась заперта. Крошин возмущенно оглянулся, никого. Что происходит?
Прокурор, следователь, все эти людишки должны ждать, нервничать. Придет
или не придет? Он, Крошин, убийца! Он плевал на их законы, на их мораль!
Они обращаются с ним как с нашкодившим в школе мальчишкой. Уйду, сейчас же
уйду! Он взглянул на часы. Еще минута - и пусть ищут. Он прошелся по
коридору, вновь взглянул на часы. Еще минута - и точно уйду. Он сел на
диван.
Подошел Лева, увидел Крошина, указал на кабинет.
- Николай Тимофеевич занят?
Крошин молча отвернулся. Лева тоже подергал дверь, сказал
нерешительно:
- Странно, Николай Тимофеевич очень пунктуальный человек.
Из соседнего кабинета вышел незнакомый мужчина и спросил:
- Товарищи Гуров и Крошин?
- Да, - ответил Лева.
- Николай Тимофеевич мне позвонил, он просит извинить его, скоро
будет.
- Хорошо, хорошо, мы подождем, - Лева улыбнулся. - Большое спасибо, -
и сел на диван рядом с Крошиным.
Со дня убийства Крошин полагал, что уголовный розыск ночей не спит,
ищет преступника. Если его поймают, то допросы начнут вести начальник
управления и прокурор. Конечно, прилетят из Москвы. Не шутка, самого
Крошина взяли! А он им показал бы. Взяли-то взяли, да придется отпустить и
извиниться. Вам не привыкать. В Москве на Петровке извинялись, а уж
здесь-то... Мелко плаваете, не по зубам вам Крошин. Ловите, сажайте
слабеньких дурачков, сильные и умные будут жить, как им хочется. Как
хочется, а не как предпишете вы.
Он встал и, не обращая на Леву внимания, направился к выходу.
Замедлил шаги, ждал - сейчас раздастся: "Стой!", лязгнет затвор пистолета.
Пистолет Левы лежал в сейфе, а он сам сидел не двигаясь и, задумавшись,
смотрел на потолок.
В конце коридора Крошин резко повернулся, зашагал обратно. Уйти он не
решился и теперь делал вид, что просто разгуливает.
Следователь вышел из дальнего кабинета, открыл дверь, пропустил Леву
и Крошина, сердито сопя, занял свое место и сказал:
- Извините за опоздание. Какие же подонки еще ходят по земле, - он
потер ладонями лицо, вздохнул. - На пенсию, хватит. Закончу эти делишки, и
на покой.
Делишки? Это он, Крошин, проходит по разряду "делишек"?
- Так, Александр Александрович, - следователь похлопал ладонями по
столу, тряхнул головой, отгоняя какие-то посторонние, более важные мысли.
- На чем мы остановились?
Крошин взглянул на следователя, пожал плечами.
- Ах да, - следователь хмыкнул. - У вас больше вопросов ко мне нет.
Так, так, так. А у меня к вам вопросы есть. Только прежде, - он повернулся
к Леве, - дружок, папочку из сейфа дай мне, пожалуйста. Коричневая
кожаная.
Лева положил перед следователем папку, хотел вновь сесть, но Николай
Тимофеевич остановил его.
- Минуточку, сейчас на место положишь, - он вынул один лист, протянул
Крошину. - Постановление о вашем аресте, ознакомьтесь.
Крошин взглянул мельком, спросил:
- На каком основании?
- Мы же договорились, дураков здесь нет, Александр Александрович, -
следователь спрятал постановление в папку, протянул Леве. - Об основаниях
мы поговорим позже. Постановление я вам показал. - Крошин вскочил, хотел
выругаться, сдержался и спросил:
- Ночевать буду уже в камере?
- Вы, естественно, нервничаете и не обратили внимания, что в
постановлении нет даты, - следователь говорил так, словно решал вопрос:
сегодня идти в кино или завтра.
Крошин сел, не забыл поддернуть брюки, привычно задрал подбородок.
- Спрашивайте.
- Вы родились восемнадцатого июня тридцать третьего года в
Ленинграде?
- Да.
- Отец был кадровым военным, мать преподавателем музыки в средней
школе?
- Да.
- Отец погиб осенью сорок первого, вы с Марьей Ильиничной, - когда
следователь назвал мать Крошина по имени-отчеству, Крошин чуть заметно
вздрогнул, - остались в Ленинграде и перенесли блокаду?
- Да.
- Вы очень тяжело переносили голод?
- Как все.
- Как все, - повторил следователь, - но многие умерли.
- Многие, - согласился Крошин.
- Вы начали воровать в блокаду?
- Нет! - Крошин побледнел, взглянул на следователя твердо.
- В каком году в Ленинграде вы пошли в школу? - спросил следователь.
Он по-прежнему ничего не писал, не заглядывал ни в какие записи.
Только сейчас Лева понял, зачем Птицын летал в Ленинград.
Крошин, задумавшись, смотрел в окно, улыбнулся чему-то, ответил:
- В сорок четвертом.
- Почему так поздно?
- Болел.
- Чем?
Крошин поморщился, хотел сказать: все это не имеет значения, ближе к
делу. Вам не удастся размягчить меня слюнявыми воспоминаниями. Вам не
доказать убийства. Суд меня оправдает, если прокурор допустит до суда. За
мой арест вы ответите. Как уже отвечали другие. Там, в Москве.
- Я тяжело перенес голод, потом долго не мог ходить, - ответил с
вызовом Крошин.
Лева присутствовал при медленном, долгом, тяжелом разговоре, который
совершенно не походил на допрос убийцы в прокуратуре. Крошин несколько раз
хотел прервать этот разговор, но не мог. Причиной тому отчасти было
присутствие Левы. Старый следователь рассчитал точно. Крошин позер, любит
публику, большое значение придает оценке своей персоны другими лицами.
Если один на один Крошин еще способен отказаться от своего слова, то при
зрителе никогда. Следователь и преступник медленно, неторопливо переходили
из класса в класс, в конце концов успешно закончили десятилетку. Причем
следователь порой лучше Крошина помнил имена-отчества преподавателей, знал
их сильные и слабые стороны.
"Какую же колоссальную работу проделал в Ленинграде мой коллега, -
думал Лева. - И всего за двое суток. Как следователь все это помнит?"
Крошин постепенно втянулся в разговор, забыл о сегодняшнем деле, о
доказательствах. Сейчас его больше интересовало, что же еще знает этот
седой огромный старик о нем, Александре Крошине?
- Закончив школу, я уехал в Москву и поступил в институт, - Крошин
придерживался в ответах максимального лаконизма и точности.
- Я мог остаться в Ленинграде, но не захотел. Устал от материнской
опеки, хотелось самостоятельности. Нет, она не урезала моих прав. Она
говорила, что живет лишь для меня, и я все время чувствовал себя
должником. Нет, мне не жаль было расставаться ни с мамой, ни с городом. Я
торопился уехать. В институт поступил сразу. Да, хотел быть строителем. Не
знаю почему, сейчас не помню.
- В пятьдесят пятом вы закончили институт, - подвел итог следователь.
- Когда вы совершили свое первое преступление?
- Я никогда не совершал... - Крошин запнулся, встретился с
сочувствующим взглядом следователя и длинно, грязно выругался.
Следователь громыхнул кулачищем по столу так, что зазвенела люстра
под потолком.
- Не сметь! Вы в прокуратуре!
Крошин от неожиданности отшатнулся, со страхом посмотрел на седого
гиганта. Следователь указал на графин. Опередив Леву, Крошин налил
следователю воды. Выпив подряд два стакана, тот вытащил из кармана платок,
какой можно увидеть только у клоуна в цирке. Следователь долго вытирался и
обмахивался, наконец сказал:
- Убирайтесь отсюда. Интеллигент! Сильная личность! Смотреть
противно! - он говорил так, будто вся вина Крошина состояла не в том, что
он убил человека, а в том, что он позволил себе ругань. - Мой вам совет:
на работе увольняйтесь. Пообедаете и завтра к четырнадцати приходите сюда.
- Хорошо. До свидания, - Крошин поклонился и вышел.
- Надо было задержать, - сказал Лева.
- Умница ты, дружок, да дурак отчаянный, - ответил следователь.
Крошин совершенно напрасно считал, что полностью находится на
свободе, волен уехать когда угодно. Когда, отпущенный следователем
обедать, Крошин рванулся за город, его не стали преследовать, но посты
ОРУДа регулярно сообщали о пути его следования. По просьбе прокуратуры
уголовный розыск осуществлял наблюдение за преступником таким образом, что
у него создавалось впечатление абсолютной свободы.
Николай Тимофеевич не арестовывал Крошина совсем не из-за боязни
ответственности. Следователь хотел сбить преступника с толку, снять с него
маску героя, сверхчеловека, которую Крошин старательно удерживал. Будучи
арестованным, он, безусловно замкнется, начнет разыгрывать невинно
пострадавшего, даже поверит в это. Оставаясь формально на свободе, Крошин
постепенно сдавал свои позиции. Он уходил из кабинета, когда ему об этом
говорили, возвращался к назначенному часу, даже ждал в коридоре.
Доказательством его устное признание не являлось, и Крошин, зная об этом,
не придавал своим беседам с Николаем Тимофеевичем особого значения. Однако
атмосфера, созданная следователем в кабинете, оказывала на психологию
Крошина серьезное влияние. Главное, он внутренне признал себя
преступником. И хотя бессонной ночью, продумывая вновь и вновь всю
ситуацию, он пришел к выводу, что доказательств против него не хватает,
радости Крошин от данного вывода не испытывал. Что-то в нем треснуло, у
него выбили из рук рулевое управление. Он перестал быть хозяином
положения.
Утром он послушно явился в отдел кадров и подал заявление об
увольнении. Сам ходил к директору, в местком, наконец получил трудовую
книжку. Он пошел в милицию и попросил опечатать квартиру, в которой
когда-то жила Наташа, и оставил для хозяев ключи. Он уже подумывал продать
"волгу". Крошин, не отдавая себе отчета, готовился к аресту.
Следователь лишил Крошина зрителей, оставив его одного. Не
арестовывая, Николай Тимофеевич лишил Крошина и позы великомученика.
Бороться не с кем, героя и властелина изображать не перед кем. Крошин
невольно расслабился, ездил по городу без всякой цели, поглядывая на часы,
скорее бы два.
Неожиданно он вспомнил последний вопрос следователя, на который так и
не дал ответа. Когда вы совершили свое первое преступление? Вспомнив, он
даже обрадовался, есть о чем подумать.
В институте учился, как большинство, - не хуже, не лучше. Получал
стипендию, выигрывал в преферанс. Крошин отлично играл, - и половина курса
ходила у него в должниках. Роскошной жизни не вел, однако не нуждался,
прирабатывать, как некоторым, не приходилось. Он был лидером, ему
подчинялись, многие с большой охотой. Но все это не выходило за рамки
обычной студенческой жизни. О распределении он как-то забыл, когда же
получил направление... Куда его направили? Крошин силился, но не мог
вспомнить. В общем, он считал, что это место не для "белого" человека. Он
не поехал. Он стал преступником потому, что не поехал по распределению?
Отнюдь.
Он снял комнату, нужны были деньги, и тут подвернулись ребята,
которые скупали у иностранцев различное барахло. Крошин сносно знал
английский, умел хорошо держаться, нравился людям. Началось с покупки
какого-то костюма, очень быстро Крошин сориентировался и переключился на
валюту. Какое преступление! Одни хотят продать, другие купить. Он помогает
и тем и другим, ни государство, ни людей не грабит. Появились деньги.
Увеличивались операции и доходы. Ребят, с которыми начинал, он полностью
подчинил себе. Так все и катилось, обрастая, как снежный ком. Деньги -
власть, большие деньги - большая власть. Он опьянел от азарта, но рассудка
не терял и принял меры безопасности. Незаметно, исподволь в нем росло
чувство собственного величия, он создавал миф о своей Неуязвимости.
Крутившиеся вокруг девочки и мальчики смотрели на него с обожанием. Когда
же гром грянул и он оказался за решеткой, спасла его предусмотрительность.
Валюту, золото и деньги Крошин хранил сам, выдавал участникам группы
понемногу. Он установил такой порядок, чтобы полнее чувствовать свою
власть. Арестованные не назвали Крошина, не дали против него показаний.
Для этого существовало две причины. Раз ценности не обнаружены,
преступников судили как мелких фарцовщиков. Кроме того, после освобождения
они рассчитывали получить у Крошина свои доли. Крошин освобождение
приписал целиком и полностью собственному уму и силе. Раз я победил МУР,
значит, я могу все, решил он. Несмотря на такой вывод, из Москвы он уехал.
Временно. Приехав сюда, он устроился на работу. Людей на стройках не
хватало, его приняли.
Существовал в биографии Крошина еще один факт, о котором он старался
не думать, считал, что никому об этом ничего не известно.
Ровно в два Крошин вошел в кабинет следователя. Николай Тимофеевич
был один, что-то писал, увидев Крошина, сказал:
- Садитесь, пора с вами кончать. У меня дел накопилось невпроворот, -
он был сегодня сух и деловит. От вчерашней неторопливости не осталось и
следа. Гурова следователь попросил не приходить, так как собирался
предложить преступнику капитуляцию. В подобной ситуации зрители были
совершенно ни к чему.
Крошин приготовился к спокойной беседе, заготовил рассказ о своей
жизни в Москве, о превратностях судьбы и незаконном аресте. И такое начало
сбило его с толку.
- Значит, так, Крошин, - следователь отложил свои бумаги. - Я никогда
не меняю решений. Вы мне верите?
Крошин посмотрел на следователя и молча кивнул.
- Вы берете бумагу, садитесь вон там, - следователь указал на столик
в углу, - и пишете подробно и правдиво обо всем. О московском деле и об
убийстве Логинова. Согласны?
- Никогда, - ответил Крошин.
- Не бросайтесь словами. У вас есть два пути. Я рекомендую явку с
повинной. Если я начну допрос, будет поздно.
Это "поздно" прозвучало для Крошина, как гудок уходящего поезда.
- Допрашивайте, - упрямо сказал он.
- Хорошо, - следователь положил перед собой бланки допросов. - Прежде
я коротко обрисую ваше положение. Делаю это не из-за вас. Жалко вашу мать,
она, видимо, этого не перенесет.
- Вы знаете? - спросил Крошин и удивился собственной глупости.
Николай Тимофеевич не ответил. Реакция Крошина доказала правоту
следователя. Фраза о матери должна была прозвучать неожиданно и между
прочим. Тогда она могла сработать, и она сработала. Уж конечно, Крошина
потрясла не жалость к старушке-матери.
Несколько дней назад полковник Турилин сказал следователю
прокуратуры, что по непонятным причинам Крошин указывает во всех анкетах,
что его мать скончалась в шестьдесят пятом году. Старушка же проживает в
Ленинграде и понятия не имеет, что родной сын ее похоронил. Крошин человек
расчетливый и рациональный, просто так ничего не делает. Уклоняется от
уплаты алиментов? Не похоже, при всех своих недостатках Крошин человек не
скупой, да и шестьдесят-семьдесят рублей в месяц для него не расход.
Сопоставляя даты, они выяснили: Крошин "похоронил" мать в период расцвета
своей валютной деятельности. Сделал он это тонко, получил из Ленинграда
телеграмму, которую показывал своим партнерам по бизнесу. Ездил в
Ленинград на "похороны". Смерть матери Крошина не вызвала у работников
уголовного розыска в Москве сомнений, тем более что "произошла" она много
лет назад. Проверка московских связей Крошина ничего не дала, золото и
валюта обнаружены не были.
Так появилась версия, что Крошин хранит свою "казну" у матери в
Ленинграде. Как данную версию проверить? Везти в Ленинград Крошима,
разоблачить перед старой женщиной и устроить обыск? А если ошибка? Если
ничего обнаружено не будет, Крошин вновь выскользнет из рук правосудия. А
его мать? Если семидесятилетняя женщина, пережившая блокаду, честно
трудившаяся всю жизнь, не выдержит удара и умрет? Кто возьмет на себя
такую ответственность? Можно ли ради изобличения преступника рисковать
жизнью человека?
Тут же возникла и вторая версия. При выяснении биографии Логинова
было установлено, что он после войны жил пять лет в Ленинграде и чуть ли
не ежегодно ездил туда в отпуск к племяннице. Племянница проживает в одном
доме с "покойной" матерью Крошина. Логинов знал мать Крошина, знал, что
старушка жива. Если все это звенья одной цепи? Если истинный мотив
убийства не месть, а стремление убрать опасного свидетеля? Почему Крошин
"похоронил" мать?
Один из братьев Птицыных вылетел в Ленинград, передал старушке привет
от сына, почитал его письма. Мать готова была рассказывать о сыне с утра
до вечера. Сейчас он "знаменитый строитель", разъезжает по стране.
Три-четыре раза в год навещает старушку-мать. Он внимателен и помогает
деньгами. Детство у Сашеньки было трудное, но он всегда был очень
талантлив. Инспектор с последним согласился, сказал между прочим, что
Крошин просил привезти ему кое-какой инструмент, хранившийся в оставленном
у матери чемодане. Робкая попытка обнаружить ценности успеха не принесла.
Но когда инспектор уголовного розыска заговорил о соседке и сказал, что
случайно знаком с ее дядей, старушка сообщила, что тоже знает старого
наездника, весной он вновь приезжал На несколько дней в гости.
Предположение, что Крошин хранит в доме своей матери валюту и
ценности, стало совсем реальным. Цепь почти замкнулась, оставалось
чуть-чуть.
Весь вчерашний разговор был прелюдией, подготовкой. Сегодня
следователь так резко сменил тон и ритм беседы, так легко, как о само
собой разумеющемся, произнес фразу о матери, что Крошин невольно выдал
себя.
- Из-за вашей матери я и не арестовываю вас, - сказал следователь. -
Нам известно, что валюту и прочие ценности, приобретенные вами в Москве,
вы храните у матери. - Крошин впервые за все время опустил голову,
следователь понял, что победил, и, как о само собой разумеющемся, сказал:
- С вами в Ленинград полетят два наших товарища, вы заберете свою "казну",
скажете матери, что улетаете на Крайний Север...
- Вы не сказали?..
- Не изображайте из себя любящего сына... - перебил Крошина
следователь. - Мы не сказали.
В воскресенье над ипподромом развевались разноцветные флаги.
Разыгрывался главный приз сезона.
В ложе Лева тоном бывалого человека давал пояснения отцу, матери и
несколько растерявшейся от суматохи и шума Клаве. Генерал был при параде,
Саша настояла, пришлось надеть форму и все ордена. Когда Лева убежал на
конюшню, в ложе появился работник ипподрома и спросил:
- Простите, товарищ генерал, вы отец Льва Ивановича?
- Что? - генерал не понял вопроса. - Я генерал-лейтенант...
- Вижу, что генерал, - перебил мужчина и виновато улыбнулся. - Но вы
папаша инспектора уголовного розыска Гурова?
- Папаша, папаша, а я мамаша, - сказала мама и рассмеялась.
Работник ипподрома исчез, явился через минуту со стульями, расставляя
их, говорил:
- Будьте любезны, садитесь, пожалуйста. - Он разместил четыре стула,
спросил: - Программа у вас есть? Хотите бинокль? У меня есть собственный,
цейсовский.
- Спасибо, не надо, - ответила мама, глядя на кипевшего от
негодования генерала.
Клава, которая, казалось, и не слышала ничего, села на стул, одернула
юбку и солидно сказала: - Это ты у себя генерал, Иван, а в жизни ты Левы
Гурова отец. Садись уж, - и она отвернулась.
Лева держал Гладиатора. Рогозин и Николай запрягали. Нина сидела на
погнутом колесе, мяла в руках пустой пакет из-под молока и задумчиво
смотрела себе под ноги.
- Нашел время, когда явиться, - шипел на Леву Рогозин. - Большой
приз, понимать должен. Двухлетка!
Нина села в "американку", приняла от Рогозина вожжи, скользнула на
Леву безразличным взглядом.
Гладиатор напрягся, выдержал паузу и пошел, не рысью, шагом, он знал
себе цену.
- Уйди сегодня с глаз моих долой! - уже в голос заявил Рогозин.
- Лев Иванович, - поддержал Рогозина Кунин, - Нина Петровна в большом
призу едет, вы мешаете.
- Девчонка с разминки вернется, чтобы духу твоего не было. Уйди,
говорю! - Рогозин наступал на Леву.
Он повернулся и пошел.
- То я в призу, то она в призу, - бормотал Лева обиженно.
- Какого-то Ринга здесь называют, Отеллу какую-то, - сообщила Клава,
когда Лева вернулся в ложу. - Ну-ка, Лев Иванович, - она достала кошелек,
стала вынимать аккуратно сложенные купюры, - поставь там на моего
Григория.
- Клава!
- Что Клава! - она с вызовом взглянула на генерала. - Какая еще
Отелла, когда мой Григорий едет?
Мама тоже раскрыла сумку, генерал же демонстративно отвернулся.
Лева купил билеты и вернулся в ложу, когда рысаки двинулись за
стартовой машиной. Нина на Гладиаторе принимала восьмым колесом и в первый
поворот вошла лишь четвертой.
- Ты когда жениться думаешь? - глядя на летящих лошадей и скрывая
охвативший его азарт, спросил тихо генерал.
- Я сам решу, отец, - ответил Лева.
На противоположной прямой Гладиатор переместился на третье место.
Ринг и Отелло шли голова в голову. При выходе из последнего поворота
Гладиатор захватил их. Лошади голова в голову летели к финишу.
- Завтра, отец! Завтра! - бормотал Лева, и ему казалось, что это он
сам борется на дорожке с соперниками.
Николай ЛЕОНОВ
ЛОВУШКА
ДЕНЬ СЕГОДНЯШНИЙ
Водитель остановил машину у подъезда и, не поворачиваясь, спросил:
- Ждать или вызовете?
Старший инспектор МУРа Лев Гуров взглянул на водителя с удивлением.
За последние годы Лева привык, что водители оперативных машин, зная его в
лицо, обращаются к нему персонально, одни по имени, другие по фамилии, но
с некоторым интересом и уважением. Гуров только сейчас сообразил, что он
тоже не знает водителя; в сущности, какая разница, знают они с водителем
друг друга или нет, но сейчас это вызывало досаду. Сегодняшний день не
ладился изначально, и необходимо было вырваться из круга невезения. Всю
дорогу Лева решал вопрос, почему на несчастный случай, пусть даже со
смертельным исходом, полковник выслал оперативную группу управления во
главе с ним, Гуровым, хотя он сегодня после дежурства в отгуле.
- Пожалуйста, поезжайте в гараж. Я позвоню.
Гуров мельком заметил довольную гримасу шофера, вышел из машины и
присоединился к врачу и эксперту научно-технического отдела, которые со
своими чемоданами уже направились к подъезду.
Войдя вслед за ними, Гуров увидел цифровой замок и нажал красную
кнопку вызова дежурного. Ответа не последовало.
- Открыть, Лева? - спросил эксперт.
Гуров не успел ответить, как в подъезд ворвались
ребятишки-дошкольники: один из них, приподнявшись на носки, потыкал
грязным, ободранным пальцем в кнопки замка и распахнул дверь. Бесцеремонно
оттолкнув представителей власти, ребятишки с визгом разлетелись по
большому прохладному вестибюлю.
Гуров прошел следом и огляделся.
Справа просторная комната дежурного, виден даже длинный стол, но
самого дежурного не было. Гуров взглянул налево, на доске объявлений
мелькнули буквы ЖСК. Значит, кооператив, и за тем столом собирается
правление. Пока они поднимались в чистом просторном лифте, Гуров успел
подумать, что дом очень дорогой, следовательно, достаток жильцов выше
среднего - профессура, актерская элита, возможно, директора магазинов.
Дверь нужной им квартиры была открыта, на площадке никого. Гуров с
товарищами вошел в холл, который сразу, казалось, наполнился народом,
будто кто-то им вышел навстречу.
Лева не сразу сообразил, что противоположная стена холла сплошь
зеркальная. Он помедлил, кашлянул, произнес:
- Добрый день! - и тут же понял, что такое приветствие звучит нелепо:
приехали к покойнику.
Из боковой двери вышел атлетически сложенный мужчина.
- Милиция? Мы вас ждем, проходите.
Лева заглянул в комнату, увидел на полу тело, повернулся к товарищам:
мол, проходите, приступайте. Процедура осмотра была точно предусмотрена
законом и выверена многолетним опытом. Сначала подойдет врач, установит
факт смерти, затем своими делами займется эксперт-криминалист. И если факт
несчастного случая не вызовет сомнения, то Лева может на тело даже не
смотреть, так он обязательно и поступит. Разговоры о том, что с годами
можно привыкнуть к виду смерти, к Леве не относились, он твердо знал: на
него лично это не распространяется.
- Прошу!
Лева кивнул и прошел за атлетом на кухню.
- Пожалуйста. Расскажите все по порядку. Я старший инспектор
управления МУРа Гуров Лев Иванович.
Атлет отстранил протянутое Гуровым удостоверение, сдержанно
поклонился.
- Сергачев Денис Иванович... Живу в квартире напротив. Сосед.
Кухня была большая, вероятно, служила и столовой. Гуров мельком
отметил, что все очень богато, сел за стол и тут же увидел прямо перед
собой девушку. Она спрятала лицо в ладони, но по джинсам, обтягивающим
узкие бедра, пестрой кофточке на острых плечах, главное же, конечно, по
рукам, которые старятся в первую очередь и выдают возраст женщины, и
непрофессионал мог бы безошибочно определить, что девушке лет двадцать, не
более.
Усаживаясь, Лева вопросительно взглянул на Сергачева.
- В недавнем прошлом спортсмен, а сейчас чем занимаетесь, Денис
Иванович?
- Журналист. - Денис Иванович не принял дружеского тона.
- Рассказывайте. - Лева пожал плечами: мол, не хотите, как хотите,
станем говорить языком протокола.
Денис, соглашаясь, кивнул, взглянул на часы, заговорил спокойно,
делая короткие паузы:
- Сейчас пятнадцать двенадцать. В четырнадцать десять, время я
отметил точно, так как знал, что вы о нем спросите. - Он взглянул на
Гурова, ожидая одобрения, не дождался и продолжал: - В мою дверь
позвонили. Я открыл. На пороге стояла, - Денис кивнул на застывшую
девушку, - Вера. Вид у нее был, прямо сказать... всклокоченный. Вера
довольно бессвязно стала объяснять, что Лена... Елена Сергеевна Качалина
упала, ударилась виском и... в общем, плохо. Я прибежал и увидел, что Лена
- я немножко врач - мертва. Я позвонил в "Скорую", в милицию. "Скорая"
уехала перед вами.
- Значит, вы сами не видели, как Качалина упала? - Лева привычным
жестом достал блокнот, начал делать короткие записи.
- Я лично не видел, но это ясно, - Денис взглянул на стенку, за
которой произошла трагедия и где сейчас трудились врачи и эксперт.
- Вера - дочь, член семьи?
- Она одна из наших дежурных. Сутки работает, трое отдыхает.
- Вы, Денис Иванович, и Вера будете понятыми. - Лева взял девушку за
руку. - Как вы себя чувствуете, Вера?
Неожиданно резко девушка оттолкнула Леву, встала и вышла из кухни. Он
ощутил острый, неприятный запах алкоголя.
Денис впервые взглянул на Гурова сочувственно и понимающе, после
паузы, явно принуждая себя, сказал:
- Хорошая девочка, но принимает, особенно в последнее время.
- Работает здесь давно?
- С прошлой осени. Тривиальная история: приехала поступать,
провалилась... сами знаете.
- ВГИК? ГИТИС? - спросил Лева.
- ВГИК. - Денис взглянул на Леву с интересом. - Успели разглядеть?
Лева кивнул и улыбнулся, призывая к установлению дружеских отношений.
Денис приглашение принял, тоже кивнул и сказал:
- Есть ситуации, встречающиеся так часто, словно жизнь их штампует.
Провинциальная красотка приезжает покорять столицу. Сентиментальная
история, повторяющаяся бесконечно, словно одна и та же операция на
конвейере...
Старше меня немного, прикинул Лева. В прошлом отличный спортсмен, но
и сейчас следит за собой. Гуров непроизвольно начал составлять словесный
портрет Сергачева. Лет примерно... тридцать шесть. Рост - сто восемьдесят
пять, вес - около девяноста, волосы русые, стрижены коротко, глаза карие,
нос прямой... Особые приметы: перед тем как улыбнуться - морщится.
Безусловно, контактен, с людьми ладит, пользуется успехом у женщин...
Гуров слушал вполуха, разглядывал Дениса Сергачева, не понимая, что его
настораживает в этом открытом и обаятельном человеке.
- Вы меня не слушаете? - Сергачев вынул из кармана сигареты, взглянул
вопросительно.
- Курите, курите. - Лева, словно хозяин, подвинул Сергачеву
пепельницу. - Но прежде посмотрите, как себя чувствует девушка. К
сожалению, мне необходимо...
- Девушка себя чувствует великолепно! - В этот момент Вера вошла в
кухню, быстро села за стол, облокотилась, положила круглый, с чуть
заметной ямочкой, подбородок на ладони и посмотрела на Гурова широко
открытыми, лихорадочно блестевшими глазами. - Елена умерла, - Вера
некрасиво скривилась, тяжело вздохнула.
"А она сейчас хлебнула, - непроизвольно отметил про себя он. - Вчера
пила, сейчас добавила, ее может развезти..."
- Меня зовут Лев Иванович, Вера. Извините за казенные слова,
расскажите, как произошло несчастье.
- Я знаю? Поскользнулась, упала.
- Вас в комнате не было? Вы что, были здесь, в кухне?
- Вот еще! - Вера почему-то возмутилась. - Я внизу сижу, в стекляшке.
- Подождите, подождите. Так вас не было в квартире, когда Качалина
упала?
- Скажете! Я же вам говорю, мое место внизу, в аквариуме. - Вера
взяла у Сергачева сигарету, закурила.
Лева пытался быстро перестроиться. Значит, свидетелей несчастного
случая нет, есть только труп. Лева встал, направился было в комнату,
обернулся и недоуменно спросил:
- Как же вы попали в квартиру?
- У меня ключ. - Вера дернула плечиком. - Я здесь прибираю.
- Вы пришли и увидели...
Вера возмущенно фыркнула, повернулась к Сергачеву.
- Дурак какой-то! А еще москвич, наверное, с высшим! Нет! - Она
удостоила Гурова взглядом, которому безуспешно пыталась придать
высокомерие. - Я не пришла и не увидела! Я влетела в окно на метелке... -
Вера выскочила из кухни, чуть не налетев на Леву, и он услышал, как в
ванной что-то упало и полилась вода.
Гуров взглянул на сидевшего неподвижно Сергачева, который курил,
глядя в окно. В неподвижности его было что-то неестественное и тревожное.
Мне сообщили, что с соседкой случилось несчастье, рассуждал Лева. Человек
умер нелепо, не совсем чужой, все понятно. Но этот парень держится из
последних. Почему? Лева подвесил вопрос и перешел в комнату, где работали
эксперт и врач.
Эксперт фотографировать закончил, укладывал аппаратуру: врач стоял на
коленях и, наклонившись, осматривал тело. Картина предстала перед Гуровым
жутковатая: мужская фигура без ног и головы, и из-под нее вытягиваются
обнаженные женские ноги - длинные, гладкие и абсолютно живые. Одна нога
босая, на другой атласная туфля с красным пушистым помпоном.
Гуров взглядом спросил у эксперта, где можно сесть. Тот указал на
большое лохматое кресло. Лева утонул в меховой обивке, хотел тут же
подняться, так как вновь стало жарко, да и кресло располагало к покою,
умиротворенной сонливости, а отнюдь не к размышлениям. Он подвинулся к
краю, начал осматривать гостиную - конечно, эта комната была гостиной.
Увидел открытый бар и зачем-то подумал: где же хлебнула спиртного Вера?
Сюда она, конечно, не заходила. Я что, приехал сюда накапливать ненужные
вопросы?. Он пытался разозлиться и сосредоточиться. Качалина упала и
ударилась. Обо что она ударилась? Лева увидел другое кресло, около
которого лежала женщина. Деревянное, с высокой резной спинкой,
подлокотниками с отполированными бронзовыми шарами на концах. Удобное
кресло, подумал Лева, в нем приятно сидеть, поглаживая прохладные гладкие
шары. Если упасть и удариться о такой шар виском? А зачем здесь падать?
Ковер, поскользнуться невозможно. Споткнулась? Молодая здоровая женщина,
падая, инстинктивно должна была вытянуть руки, как-то смягчить удар, а не
грохнуться плашмя. Пьяная? Лева повернулся к двери, словно хотел увидеть
Веру, перевел взгляд на открытый бар, безвольно подумал, что надо сказать,
чтобы девушка не уходила, и не двинулся с места. Начала сказываться
бессонная ночь, жара хоть немного и отпустила, но ровно настолько, чтобы
оставить его в живых, не более. Все вокруг стало раздражать. И обаятельный
атлет с заторможенными движениями и тщательно скрываемым горем. И
вымоченная в спиртном несостоявшаяся актриса, имеющая ключ от квартиры и
разыгрывающая безутешное горе. И даже мертвая хозяйка квартиры с
красивыми, совсем живыми ногами. Почему она падает, где совсем не
скользко, и со всего маха точно ударяется о бронзовый шишак? Наконец,
почему полковник Турилин послал его, Леву Гурова, старшего инспектора, раз
было заявлено о несчастном случае? Константина Константиновича попросили?
Кто попросил? Почему?
Хлопнула входная дверь. Лева мгновенно оказался в холле, желая
догнать ушедшую без разрешения Веру. Девушка стояла у зеркала, опираясь на
руку Сергачева, и они растерянно и виновато смотрели на вошедшего мужчину.
Все они и он, Лева, удвоенные зеркальной стеной холла, производили нелепое
впечатление.
- Что случилось, Денис? - спросил мужчина, не обращая внимания ни на
Веру, ни на Гурова. - Почему ты звонишь в кабинет к руководству? Что? Что
с Еленой?
- Ваша супруга, к сожалению, умерла, - более глупой театральной фразы
Гурову сложить не удалось.
Лева понял, что приехал хозяин дома и муж погибшей, Игорь Петрович
Качалин.
- Елена! - закричал Качалин и, явно не веря услышанному, пошел по
квартире в поисках жены. - Елена!
Гуров не остановил его, пошел следом. Шлейф резковатого, не
известного Леве одеколона тянулся за Игорем Петровичем.
- Денис, - почему-то Лева счел возможным назвать Сергачева по имени,
- заберите его.
- Он не вещь, - буркнул Сергачев, но остановил Качалина, который уже
шагнул в гостиную, обнял за плечи и зашептал: - Гоша, ну случилось, ну что
с этим поделаешь? Пойдем, голубчик, помочь ты уже не можешь. Там врач, не
будем ему мешать. - И повел хозяина на кухню.
Что-то противоестественное увиделось Гурову в поникшей фигуре
Качалина. Он поверил случившемуся сразу, в гостиную не вошел, глянул с
порога и отступил, безвольно подчиняясь, побрел на кухню.
- Что-то теперь будет? - Вера, прикусив опухшую губу, смотрела прямо
перед собой. Гурова она не замечала и, казалось, спрашивала себя о чем-то
жизненно важном.
Гуров не ответил, вопрос был явно не к нему, раздраженно передернул
плечами, стараясь отстраниться от прилипшей к спине рубашки.
- Вы были очень привязаны к погибшей? - осторожно спросил Гуров.
- Что? - Вера смотрела недоуменно, затем, осознав вопрос, всплеснула
руками. - Я ее обожала! Обожала! Как я теперь буду жить?
Гуров напрягся, подавил в себе раздражение, пытаясь пробраться сквозь
театральность жестов и слов и увидеть главное, что за этой театральностью
пряталось. А главное существовало, Лева не сомневался. Даже если горе
разыгрывают, то не делают этого без всякой причины. У девушки нелепо
погибла знакомая, пусть даже подруга, так ведь не мать, не ребенок...
Он стоял перед зеркалом и увидел, как из гостиной приоткрылась дверь,
выглянул эксперт.
- Лев Иванович, зайдите.
Лева замешкался, соображая, с какой стороны дверь, с какой зеркало,
сказал:
- Вера, прошу вас из квартиры не уходить и больше не пить спиртное. -
И, прежде чем девушка успела выпалить очередную дерзость, вошел в
гостиную, прикрыл за собой дверь.
Тело было прикрыто халатом, врач курил в лоджии, он махнул Леве
рукой. Эксперт вновь открыл свой чемодан и по тому, что он из чемодана
доставал, Гуров все понял и не удивился.
- Что я тебе скажу, Левушка? - врач с интересом разглядывал дымящуюся
сигарету. - Убийство. Чистое, как слеза, убийство. Инсценировка глупая,
уверен, что спонтанная. Она не ударилась, а ее ударили, ясно как день.
Рана сеченая, а измазанный кровью набалдашник - круглый. И кровь при
падении растеклась бы иначе, и тело лежало бы не так. Действительным здесь
является только факт смерти. Красивая женщина, - неожиданно закончил врач.
- Начинай работать, инспектор.
Гуров ничего не сказал, кивнул и вернулся в гостиную. Эксперт
обрабатывал порошком ручку кресла, искал пальцевые отпечатки. "Кто только
не хватался за кресло?" - подумал Лева и взглянул на телефон.
- Можно, - сказал эксперт, угадывая желание Левы. - А это обнаружено
в кармане халата Качалиной. - Он протянул инспектору ключи и изящную
зажигалку.
Гуров позвонил Турилину и сказал:
- Константин Константинович, пришлите сюда следователя прокуратуры и
кого-нибудь из моей группы.
- Предположение или факт? - спросил Турилин.
- Факт, - Гуров помолчал и, наступая на самолюбие, спросил: - А мне
не следует знать, почему вы так и предполагали?
- Я не исключал возможность. Семьей очень интересуются ваши коллеги с
пятого этажа. - Турилин положил трубку.
На пятом этаже размещалось Управление по борьбе с хищениями
социалистической собственности. Гуров оглядел гостиную уже под другим
углом зрения, однако тут же заставил себя не отвлекаться. Ребята из УБХСС
занимаются своим делом, я своим. Надо ждать следователя. Начался
сегодняшний день скверно, закончится, видимо, еще хуже.
Утром после дежурства Гуров, не выходя из кабинета, выслушал прогноз
погоды.
Диктор радостно сообщил, что такой жары в Москве не наблюдалось
столько-то лет и вода в Москве-реке теплее, чем в Черном море, виновен в
этом то ли циклон, то ли антициклон, и когда они все вместе от столицы
уберутся, науке неизвестно. Леве следовало радоваться столь редкостному
явлению, пройдет время, и можно будет, мудро усмехнувшись, сказать: "Разве
сейчас жара? Вот, помню, был июль, так было действительно тепло, асфальт
продавливался под каблуками, ночью простыни прилипали, головы на подушках
плавали".
Конечно, интересно быть очевидцем редкостного события или явления, в
рюкзаке памяти укладывается незабываемое и неповторимое. Затем сверху
можно набросать и то, чего на самом деле не было, но вполне могло бы
произойти, и рассказывать, присочиняя, и уже самому в придуманное свято
верить. Гуров знал: очевидец - человек во многом уникальный и самобытный,
талантливый и неповторимый. Недаром коллеги Гурова, люди до невозможности
приземленные, - не художники, зачарованные музыкой гомеровской "Илиады",
скорее археологи, готовые в поисках черепка истины копать и копать до
изнеможения, так вот эти рациональные и неинтересные люди порой говорят:
"Он лжет, как очевидец".
Лева Гуров не страдал тщеславием, не думал о звездном будущем, а
сутки за сутками страдал от жары, ища спасения в ванной, а утром сменился,
выслушал приговор синоптиков и отправился на пляж. Что толкнуло его на
столь опрометчивый поступок, неизвестно, то ли сказалась бессонная ночь,
то ли соблазнила возможность добраться до воды на служебной машине,
которая ему полагалась после дежурства.
Вода в заливе лежала, словно расплавленный и еще не остывший свинец:
тяжелая, неподвижная, серая, она жарко поблескивала и, казалось, давила на
желтый раскаленный берег. Ошалевшие люди, безуспешно пытаясь спастись от
жары, навалившейся на город, лежали на выжженной траве, бродили, загребая
ногами перегретый песок, падали в эту тяжелую воду, надеясь получить хотя
бы кратковременную передышку в борьбе с безжалостным солнцем.
На колкой, пахнувшей табаком траве лежал и Лева. С закрытыми глазами,
но зримо ощущая бледное, выцветшее от солнца небо, он вяло мечтал о
прохладной квартире с опущенными шторами, выключенным телефоном и сытно
урчащим холодильником, о книжной полке...
Встать и сейчас же уехать, жестко скомандовал Лева, перекатился на
живот, приоткрыл глаза, огляделся, у воды люди лежали, словно карты в
заигранной сальной колоде.
Лева быстро одевался, пытаясь вспомнить, хватит ли у него денег на
такси.
Денис Сергачев в этот день поднялся поздно, около десяти. Лева уже
сдавал дежурство, а Денис еще стоял в ванной, подставляя лицо под колючие
струйки. Он смочил негустые русые волосы, закрутил кран и широкими
ладонями начал стряхивать с рук и груди воду, коснулся живота и
поморщился: он был плотно покрыт жиром, а по бокам, чуть ли не в ладонь
шириной, нависали складки. Денис шагнул негнущимися ногами из ванны,
протер запотевшее зеркало, оглядел себя, кивнул, хотел подмигнуть
насмешливо, но получилась довольно жалкая гримаса. Два дня как он начал
новую жизнь, бегал трусцой и делал гимнастику, мышцы в отместку ныли,
мелко дрожали и подталкивали к осиротевшему дивану. Денис оделся, прошелся
по квартире, думая о том, что необходимо купить весы или хотя бы взять на
время у соседки, отгоняя мысли, что все это уже было, начинал он новую
жизнь, делал гимнастику и бегал, не пил, ограничивал себя в куреве и еде,
но никогда уже ему не быть Денисом Сергачевым с фигурой "как у бога".
Морщась, он съел яйцо без соли, выпил кофе без сахара, оттягивая
переход в комнату, где на столе притаилась пишущая машинка и магнитофон,
хранивший в своей бесчувственной памяти интервью с олимпийским чемпионом,
статью о котором надо через два дня положить на стол редактора.
Денис с надеждой покосился на телефон, холодно поблескивающий
пластмассовыми боками, который, накрывшись трубкой, угрюмо молчал. Помощь
пришла неожиданно, неуверенно тренькнул дверной звонок, Денис вскочил,
ноги подкосились, свело бедра и икры, но он заставил себя прошагать до
двери, с надеждой крикнул:
- Минуточку! - И щелкнул замком.
- Картошка. - Одетая во что-то фиолетовое, блестящее и стеганое,
тетка названивала уже соседям; взглянула на Дениса неприветливо, оценив
его как покупателя несерьезного.
Он решил было из упрямства купить килограммов несколько, но мысли о
диете и о картофельной кожуре вовремя остановили Дениса.
Дверь напротив распахнулась, Елена махнула Денису приветственно и
деловито спросила:
- Сколько? - Услышав цену, рассмеялась, согласно кивнула. - Дэник, -
так она называла Дениса, - занеси, пожалуйста.
Денис подхватил ведро и обреченно вошел в соседнюю квартиру. Все
последующие действия и разговоры были известны досконально. Елена
освободит от работы, накормит досыта, лишит свободы и чувства достоинства.
Кофе, как и все в доме Качалиных, был экстра-класса. Елена ловко
орудовала у плиты и кухонного стола, отвечала на непрерывные телефонные
звонки и учила Дениса уму-разуму. Она все делала быстро, четко, можно
сказать, вдохновенно. На плите что-то жарилось, хозяйка в это время
чистила и мыла овощи, уточняла по телефону место и время очередной
встречи, кому-то отказывала, другого одобряла и с чуть кокетливой
гримаской, которая смягчала облик сугубо деловой женщины, говорила:
- Денис, тебе летом сорок, неужели не надоело стирать рубашки, писать
очерки, которые читают одни дебилы...
Кофе благородно горчил, Денис привычно и заученно улыбался. Елена
сунула ему в руки морковь и терку. Он начал тереть морковку, смотрел на
деловую женщину и пытался вспомнить, как она выглядела двадцать лет назад,
когда они познакомились у волейбольных площадок на стадионе "Динамо".
Денису было двадцать, Леночке восемнадцать, но она ему почему-то
казалась маленькой и беззащитной девочкой. Денис ошибался. Возможно, в
раннем детстве Елена и была непосредственной и наивной; когда же она
познакомилась с Денисом, то пошла его провожать после соревнований и
согласилась вновь встретиться отнюдь не потому, что он парень остроумный и
обаятельный. Атлетически сложенный, жизнерадостный и неглупый,
прирожденный лидер, он обращал на себя внимание, но Лена в нем оценила
другое. В спортивной среде, модной в те времена Денис Сергачев был парень
известный и престижный...
Денис справился с морковкой.
Елена положила трубку, улыбнулась Денису, положила перед ним
луковицу, деревянную доску, острый нож и ответила на очередной звонок.
Как и полагается, Денис над глянцевитой, пахучей луковицей всплакнул,
однако нарезал прозрачными кружочками и откинулся на высокую деревянную
спинку стула - мебель на кухне Качалиных была вся темного дерева, резная.
Денис пытался взглянуть на Елену со стороны, не из глубины десятилетий, а,
как говорится, "на новенького". Коротко стриженная блондинка с карими,
почти всегда смеющимися, однако не добрыми глазами; фигура спортивная,
отнюдь не потерявшая форму, разве что грудь тяжеловата, но многим мужчинам
это нравится. Двигается Елена быстро, не резко, кисти рук и лодыжки сухие,
мускулистые, в общем, чувствуется в ней порода. Интересная, уверенная
женщина, излучающая тревогу и опасность. Одетая в шорты и коротковатую,
плотно облегающую кофточку, Елена даже на кухне носила витую золотую цепь,
массивное кольцо и перстень с бриллиантами.
Денис допил кофе, взял ароматную американскую сигарету, щелкнул
отличной настольной зажигалкой и оглядел хорошо знакомую кухню. В двух
словах о ней можно сказать: много и дорого. Холодильников, конечно, два -
и, естественно, импортные, такие же, как многочисленные банки и
кастрюльки, даже запах от них заморский, а уж о продуктах и говорить
нечего.
Но человек, попав в волшебный сад, сторонится излишне пахучих и
соблазнительных плодов, которые и с деревьев-то свисают специально, чтобы
их сорвали и съели. На этой кухне, у Елены, Денис позволял себе пить кофе,
порой и нечто более крепкое, и курить, ему казалось, что если он начнет
еще есть, то потеряет остатки независимости и индивидуальности.
Денис понимал, что никаких остатков не имеется и его борьба не более
чем самообман. Так узкогрудый мужчина с животиком-тыквочкой, увидев себя в
зеркале, набирает в легкие воздуха, напружинивает грудь, подтягивает живот
и, застыв на несколько секунд, бросает на себя горделивый взгляд. Таким
лихим парнем он и останется в своем сознании, когда с облегчением выдохнув
и приняв естественный вид, быстро от зеркала отвернется.
На стенных шкафах выстроился парад бутылок. Чего здесь только не
было! Казалось, все фирмы мира, гарантирующие хорошее настроение и
безрассудные поступки, прислали сюда своих полномочных представителей. Но
все они были пустыми, высосаны до капельки, и мундиры их поблекли под
тонким, липким слоем жирной пыли.
- Дэник, запиши, - Елена подвинула Денису блокнот и ручку. - Так,
слушаю тебя, дорогая, пожалуйста, по буквам.
Лена продиктовала название какого-то лекарства, Денис записал.
- И только в ампулах? - она жестом дала понять, что это тоже
необходимо отметить, и попробовала, достаточно ли посолен суп. - Получишь
завтра.
Денис знал, что если лекарство в Москве имеется, то Елена его
добудет, точнее, его привезут сюда, в дом; если нет, начнутся бесконечные
звонки, и необходимая вещь все равно будет добыта. Слово свое Елена
держала неукоснительно, помогала друзьям и даже просто знакомым охотно и
бескорыстно, однако благодарность неизменно получала сторицею. Денис
неоднократно наблюдал процесс взаимообмена услугами, но не мог проследить
за многоступенчатостью их хитросплетений.
- Вернись на грешную землю. - Елена поставила перед Денисом бокал,
наполнила чем-то золотистым и остро пахнущим, себе тоже плеснула чуточку.
- Как у вас, писателей, говорят? С утра выпил и целый день свободен?
- Я не писатель, - сказал Денис, почувствовал, что получилось слишком
добродушно, добавил: - Я журналист, да и то спортивный, в меню это
значится после коньяка, водки и даже рябиновой настойки.
- Среди второразрядных портвейнов. - Елена хрипловато рассмеялась,
посмотрела недобрым взглядом, и скорбные морщины появились и исчезли в
уголках рта. - Я не хотела бы заглянуть в меню, где имеется мой порядковый
номер и цена. - Она легко подняла с пола тяжелый таз и скрылась в ванной,
где тут же зафыркал кран, шлепнулась о фаянс набрякшая от воды ткань.
Отрезая пути к отступлению, Денис опорожнил бокал, налил и снова
выпил до дна. Пишущая машинка напрасно ждала его в соседней квартире.
Денису стало хорошо и грустно, жалко себя очень. Умиляясь этой
жалости, он стал вспоминать, чего сегодня уже точно не сделает.
Естественно, он не закончит статью и, конечно, не пойдет на тренировку - в
два часа "старички" соберутся погонять мяч. Он не поедет в редакцию и
Спорткомитет, не пойдет в прачечную и за хлебом. Весь день впереди, как же
он, Денис Сергачев, убьет его? День отлично начался, надо было тетке в
фиолетовой кофте притащиться со своей картошкой и заманить его сюда,
усадить, напоить. Умиление переросло в самобичевание, Денис властно
одернул себя. Елена молодец, надо жить по-качалински. Готовим обед,
стираем? Прекрасное настроение, мы хорошие, трудолюбивые. Пьем, умеренно
безобразничаем? Великолепно. Жизнь одна, второй точно не выдадут, хватай,
лови! Ты поймал, ухватил больше соседа? Значит, ты сильный, ловкий, умный,
и пусть завистники удавятся. Такое восприятие жизни Денису нравилось, он
пытался принять его, порой получалось неплохо, но обязательно наступало
похмелье, возникало чувство вины, неудовлетворенности.
В такие периоды Денис не заходил к Качалиным неделями, случалось,
месяцами. Когда же возвращался - чистеньким, обновленным, уверенным, - его
встречали радушно, словно расстались вчера. Лишь Елена сверкнет карими
глазами, спросит беспечно: "Монашеский запой прошел? Живи, как люди, не
бери в голову лишнего". Денис оставался, через несколько дней круговерть
мира Качалиных засасывала, лишала воли.
- Дэник, о чем задумался?
Он посмотрел в любимое лицо и вздохнул:
- Не встреть я тебя, жизнь сложилась бы иначе.
- Чушь, - ответила Елена, - ты последовательно идешь своим путем. Не
я, была бы другая, на которую бы ты свалил свою слабость и
несостоятельность.
В Москву Лева переехал несколько лет назад. Сначала командованием был
решен вопрос о переводе в столицу, отца Левы - генерал-лейтенанта Ивана
Ивановича Гурова. Затем неожиданно перевели в Москву и начальника Левы -
полковника Турилина, который добился перевода и для Левы.
Москва и Управление уголовного розыска встретили Леву прохладно, без
аплодисментов, но, как сказал мудрец, все проходит. Прошла боль первой
любви, поутихла тоска, новые товарищи на работе перестали приглядываться,
забыли, что Гуров пришлый, давно смотрели как на своего, он даже числился
в асах, к чему относился равнодушно, даже насмешливо. В общем, часы
тикали, листки календаря опадали вместе с листвой, и Лева начал привыкать
к обращению по имени-отчеству, к тому, что чаще дает советы, чем
обращается за ними.
За прошедшие годы Лева научился в некоторых случаях признавать свои
ошибки, и сегодня он признал, что на пляж забрался по глупости.
Лева победил, вырвался из ловушки пляжа, добрался домой, принял
холодный душ. На кухне старая баба Клава, член и фактически глава семьи,
яростно гремела посудой. Простыни, еще прохладные, ласкали тело, жизнь
поворачивалась лицом, начинала улыбаться и заигрывать.
В изголовье мягко заурчал телефон, Лева снял трубку.
- Здравствуйте, слушаю вас внимательно. - Он блаженно улыбнулся и
прикрыл глаза.
- Лев Иванович, это я, извините, я вас не разбудил?
- Не волнуйся, Борис Давыдович, разбудил. - Лева недоумевал: как это
он не отключил телефон, мало того, сам снял трубку и еще улыбался?
Гуров уже был старшим инспектором, в его группе работали три
инспектора, один из которых - Боря Вакуров, в прошлом году закончивший
юрфак университета, сейчас звонил. В двадцать три года Боре никакого
отчества не полагалось, однако Лев Гуров еще не забыл, как сам страдал от
покровительственного тона старших товарищей, и величал лейтенанта по
имени-отчеству, чем приводил его в смущение. Гуров относился к себе с
определенной иронией и не понимал, что для Бори он ас МУРа и гроза убийц.
- Глущенко пришел. - Боря явно мучился, что беспокоит начальство,
иначе поступить не мог и продолжал: - Я ему пропуск заказал, пытался сам
поговорить, затем добился, его... - он долго подыскивал подходящее слово,
- сам Петр Николаевич принял, а он...
Гуров однажды, сославшись на занятость, не принял Глущенко, потом
писал объяснение так долго, что зарекся... Сегодня не приму, завтра явится
и полдня мне погубит, решил Гуров и перебил:
- Знаю я твоего Глущенко, сейчас приду, дай ему какой-нибудь
кроссворд, пусть ждет. - Положил трубку, стал изучать знакомую трещинку на
потолке.
Анатолий Дмитриевич Глущенко не имел к Боре никакого отношения, был
проклятием его. Льва Ивановича Гурова.
Они познакомились около года назад, когда Анатолий Дмитриевич
Глущенко пришел на Петровку с жалобой на сотрудников районного отделения.
Если бы Гуров мог хотя бы приблизительно предвидеть, чем закончится его
встреча с этим скромным человеком с глазами удивленного, но всепрощающего
святого! Если бы еще приказало начальство, а то Гуров по собственной
инициативе влез в эту историю. И с тех пор раз в месяц, а то и чаще,
выслушивал Анатолия Дмитриевича, который, облюбовав Гурова, никому иному
своих потрясающих открытий рассказывать не желал.
Гуров шел по улице неторопливо, стараясь придерживаться теневой
стороны, что не всегда удавалось: солнце простреливало ее вдоль, прижимая
тень к домам, порой уничтожало ее полностью. Хорошее настроение исчезало,
мысли становились все ленивее и безрадостнее, чувство юмора испарялось,
уступая место чувству жалости к себе.
Раз уж я тащусь в кабинет, рассуждал Лева, то надо написать справку
по грабежу в Нескучном саду, да и по всей группе Шакирова. Писать справки
по законченным делам Гуров не любил и имел по этому поводу неприятности.
Начальник отдела полковник Орлов тоже не любил много писать и, чтобы
отчетность была в порядке, требовал эту работу от подчиненных. Правильно
требовал, но расписывать свои успехи все равно было противно. Если же
ограничиться лишь сухими цифрами, то отчет о работе делался бедным и
куцым, даже самому становилось неясно, чем же занималась группа целый
месяц. И понимаешь, что писать красиво и подробно необходимо, а не
хочется, даже стыдно. Вроде получается, что не важно, как работали, важно,
как отписали.
Рядом, мягко притормозив, остановились "жигули", открылась дверца,
Гуров посмотрел рассеянно, затем, поняв, что зовут в машину именно его,
нагнулся, взглянул на водителя.
- Садитесь, товарищ начальник! - Мужчина за рулем рассмеялся.
- Здравствуйте. - Гуров осторожно сел на раскаленное сиденье.
Человека за рулем он, конечно, встречал, но вот где и когда, не мог
вспомнить.
- Куда прикажете, товарищ начальник? - Хозяин машины чувствовал, что
его не узнают, и был очень доволен этим. Лет тридцати с небольшим, с лицом
гладким и блестящим, он улыбался, светлые глазки его задорно блестели.
Гуров почувствовал запах спиртного и вспомнил, где, когда и при каких
обстоятельствах встречал этого весельчака, который в тридцатиградусную
жару пьет и спокойно садится за руль. Примерно год назад Гоша проходил
свидетелем по делу, и Гуров выставил его из кабинета, предложив явиться на
следующий день трезвым.
- Скажите, Гоша, - мои коллеги из ГАИ сегодня в отгуле? Все до
единого?
- МУР есть МУР. - Гоша довольно расхохотался и тронул машину. - Ваши
коллеги из ГАИ - люди, и ничто человеческое им не чуждо.
Гуров хотел остановить Гошу и вылезти из машины, однако не сделал ни
того, ни другого. В последние годы его былая резкость и непримиримость
постепенно уступали место осторожности и рассудительности. Лева задумался:
хорошо это или плохо? Ответа однозначного не находил и огорчался, заметив,
как с возрастом у него становится все больше вопросов и все меньше
ответов. По-гуровски получается, резюмировал он, что жизненный опыт и
мудрость заключаются в накоплении неразрешимых вопросов.
- Мы с друзьями с утречка в баньку заскочили, есть прелестная сауна с
бассейнчиком, баром и прочими атрибутами цивилизации. - Гоша взглянул
доверительно. - Могу составить протекцию.
Гуров облизнул губы, хотел сказать, мол, приехали, и выйти из
"атрибута цивилизации", но вздохнул и развалился на сиденье удобнее. Не
следует превращаться в Дон-Кихота, чья печальная история широко известна.
Если я перелезу из машины в троллейбус, Гоша не станет иным, он останется
Гошей, а я еще больше вспотею, устану, и еще больше поглупею, что
непременно скажется на работе. А она, моя работа, людям нужна, порой
необходима. И, полностью с собой согласившись, Гуров лениво произнес:
- Будьте любезны, на Петровку.
- А что касается ваших уважаемых коллег из ГАИ, то, согласитесь, они
живые люди. Они тоже хотят заглянуть в сауну с бассейном и баром. - Гоша
сделал паузу, приглашая возразить, улыбнулся поощрительно и продолжал: -
Цивилизация несет нам комфорт и всяческие иные блага. Однако! - Он резко
просигналил зазевавшейся старушке и выплюнул такой текст, что Лева не
решился бы повторить.
Гуров рассмеялся Гоша, секунду назад изображавший патриция,
прикрывавшийся круглыми словами, которые складывались в изящные фразы и
готовы были уже превратиться в прекрасно скроенную теорию, неожиданно
выскочил из своей белоснежной тоги голенький, волосатый и дикий.
Гуров поглядывал на Гошу со странным сочувствием. Оказывается, ты
обыкновенное лохматое и первобытное. И ни сауна, ни бассейн, ни "жигули"
тебе помочь не могут. И все, что надето на тебе, твою дикость закрывает,
как глазурь базарную поделку. Все блестит и переливается, порой похоже на
фаянс и фарфор, а легкий удар - брызги: глина, она и есть глина...
- Приехали. - Гоша остановил машину у "Эрмитажа"...
Лучше идти пешком по солнцепеку, думал Гуров, направляясь к своему
кабинету. Черт меня попутал сесть в машину к этому проходимцу. Теперь весь
день буду себя чувствовать как младенец, которому не меняют пеленки.
- Гуров, ты чего здесь шатаешься?
Лева кивнул остановившемуся было товарищу, молча прошел мимо,
подумал, что обидел человека, сделал еще несколько шагов и услышал звонкий
девичий голос:
- Гуров! Зайдите!
Дверь в приемную руководства была открыта, секретарша махнула ему
рукой. Лева вошел, поклонился.
- Добрый день, Светлана. Я весь внимание.
- Ты, Гуров, весь пренебрежение, - съязвила секретарша. - Тебя
обыскались. - Она кивнула на двойную дубовую дверь и внезапно смутилась
так, что Лева отвернулся.
На пороге кабинета стоял полковник Турилин. Дело в том, что
Константин Константинович лишь минуту назад попросил Светлану позвонить
Гурову домой.
- Здравствуйте. Отдохнули? - Турилин пожал Гурову руку, пропустил в
кабинет, прикрыл за собой двойные двери. - Не бери в голову, Лева, она в
основном девочка неплохая.
Из этой фразы Гуров извлек массу информации. Обращение на "ты" и по
имени означало, что дальше последует просьба, мало того, Константин
Константинович чувствует себя неловко и обращаться к Гурову не очень
хочет. Второе - почти все девушки, по словам Турилина, были существами
прелестными, очаровательными или умненькими, либо очень прилежными. Его
выражение "в основном неплохая" значило, что свою секретаршу Турилин
переносит с большим трудом.
- Присядь на минуточку. - Турилин обошел свой огромный, черного
дерева, покрытый зеленым сукном стол. - Давненько мы с тобой, коллега, не
беседовали.
Щелкнул динамик и голосом Светланы произнес:
- Константин Константинович, эксперт НТО и врач здесь.
- Пусть подождут, - ответил Турилин, протянул Леве листок. - Здесь
адрес и прочее... Несчастный случай... Видимо... Я понимаю, что ты после
дежурства, но меня попросили. - Турилин почему-то посмотрел в окно, словно
именно оттуда его попросили. - В общем, ты, коллега, бери группу и
поезжай. Звони, я буду здесь допоздна.
Следователь приедет примерно через час, прикинул Гуров. Если Боря
Вакуров на месте, то он будет с минуты на минуту.
- Доктор, чем нанесли удар? - спросил Гуров.
- Металлическим предметом, возможно, молотком. - Доктор зло
прищурился и кивнул на стенку, за которой на кухне сидели Качалин, Сергеев
и Вера. - Кто-то из них.
- Ну-ну. - Лева понимал ход мыслей врача, однако от столь
категорического утверждения отказался.
Если убил человек посторонний, то инсценировка несчастного случая ему
совершенно ни к чему. Убил, ушел, ищите ветра в поле. Убийца - человек в
доме свой, сразу попадающий в поле зрения следствия. Мало того, у убийцы
существует мотив, открытый мотив для убийства. И он стремился выдать все
за несчастный случай, потому что полагал: находясь рядом с жертвой,
немедленно попадется мне на глаза. Я увижу его, увижу причину, по которой
он мог желать смерти Качалиной, и круг замкнется. Значит, убийца и мотив
убийства находятся на самом виду, у меня под носом. Когда убивают женщину,
то на самом виду находится муж. А если любовник? Обаятельный сосед с
открытым лицом и великолепной фигурой, он из последних сил старается
казаться спокойным, но получается у него скверно, почти совсем не
получается.
- Денис Сергачев, - пробормотал Лева.
- Денис Сергачев! Олимпиец, чемпион мира и окрестностей, у нас на
учете не состоит... - Врач взглянул на труп. - Красивая была пара.
Они не были парой, хотел ответить Лева. А вот Качалин жене совсем не
пара, но, судя по всему, деньги у него есть. Тривиальная история,
треугольник: красавец любовник и богатый муж? Или надоевший любовник,
который требует, пытается разрушить красивый корабль? И никто из них не
знает, что корабль уже торпедирован и идет ко дну и завтра имущество
отберут. Возможно, Сергачев ждал годы, и терпение его кончилось, а
осталось подождать совсем немного. Попытка выяснить отношения привела к
катастрофе. Сергачев знает, что о его связи с Качалиной известно, он сразу
становится центральной фигурой, и создается глупейшая инсценировка
несчастного случая. Версия, не подкрепленная фактами, но вполне
правдоподобная.
Лева поднялся, в холле взглянул на свое отражение безо всякой
симпатии и хотел уже пройти на кухню, как дверь, которую не захлопнули,
открылась, и в квартиру вошел молодой человек, элегантный и веселый,
хлопнул Леву по плечу и сказал:
- Салют, старик! Меня зовут Толик. Слышал? - Он оглянулся. - Где
мадам? Для нее кое-что имеется.
- Толик!.. - Из кухни выглянул Качалин. - Заходи, горе у меня. Помяни
грешницу.
- Простите, - Лева отстранил Качалина, подошел к столу, на котором
стояла бутылка. - Остались некоторые формальности, с поминками придется
немного повременить.
ДЕНЬ МИНУВШИЙ. ДЕНИС СЕРГАЧЕВ И ЕЛЕНА КАЧАЛИНА
Денис родился летом сорок первого. Мать умерла при родах. Отец не
узнал о рождении сына и смерти жены. Его убили ранним утром, двадцать
второго, когда он, курсант танкового училища, поднявшись по тревоге, стоял
На плацу, ждал появления начальника училища.
Солнце вставало за спиной, курсанты отбрасывали длинные тени, пахло
росой, свежевыстиранным бельем, цветочным одеколоном. Притаившиеся в
ельнике танки придавали силы и уверенность.
- Смир-р-рно! - разнеслось по плацу, и неожиданно раскатистой команде
где-то впереди, за лесом, ответил гул авиационных моторов. Курсанты
выпятили подбородки и груди, скрипнув необмятыми ремнями до ломоты в
лопатках, расправили юношеские плечи. Отчетливее стали слышны
приближающиеся самолеты.
- Наши соколы! - горделиво прошелестело по плацу, и никто не подумал,
что нашим "соколам" надлежало появиться с востока, а не с запада. Фашисты
шли совсем низко, вывалились из-за леса, обрушив на людей весь накопленный
Европой запас железа, воя, грохота.
Рос Денис в многодетной семье сестры матери, в детстве, как и все
сверстники, постоянно недоедал, ходил в обносках старших, к школе
относился равнодушно. Дом их находился в Сокольниках, примыкал к стадиону,
на котором с утра собирались все прогульщики, и спортом Денис начал
заниматься от нечего делать, просто так, даже не помышляя о чемпионстве и
рекордах. В семье тетки он не чувствовал себя двоюродным, но особой любви
не было и среди родных, росли обособленно, самостоятельно, без поцелуев и
ссор.
Стадион был без мрамора, гранита, трибун и многочисленных
контролеров. Футбольное поле, две волейбольные и одна баскетбольная
площадки, раздвигающийся почти в любом месте деревянный забор, погрязшая в
семейных заботах тетка неопределенного возраста, которая в воскресенье
надевала красную повязку и лениво гоняла безбилетников. Приезжали на
стадион в весело дребезжащем трамвае, приходили в рваных ботинках на босу
ногу.
Закончив седьмой класс, Денис устроился на стадион работать. В жару
таскал извивающийся тяжелый шланг, поднимая тугую струю, изображал дождь,
пытался поливать ровно, не собирая луж. Если дождило, шлепал босиком,
размахивал метлой аккуратно, старался не выгребать на площадках землю, не
наскрести ям. Случалось, какой-нибудь команде не хватало участника,
завсегдатаи звали Дениса, и он с удовольствием бегал, прыгал и гонял мяч.
За свои выступления он получал тапочки или майку, порой талончики на обед,
даже на трехразовое питание в ближайшей столовой, где его тоже знали, и,
когда все проесть не удавалось, он мог поменять талоны на деньги. Один из
физруков, часто обращавшийся к услугам Дениса, подшучивал: "Ты, Дениска, в
нашем советском спорте единственный профессионал, гребешь деньги лопатой".
Вскоре спорт из забавы стал делом его жизни, в восемнадцать лет Денис
выполнил норму мастера спорта СССР. В двадцать Дениса стали называть по
фамилии и на "вы", тут судьба занесла его на стадион "Динамо", где он и
встретил первую любовь.
Сильный и уверенный, всего и всегда добивающийся самостоятельно,
Денис не помнил, чтобы когда-нибудь плакал, и к двадцати годам был
убежден: что-что, а защитные реакции у него в полном порядке. Однажды,
когда он, как обычно, провожал Леночку домой и они уже более часа стояли в
подъезде и поцелуи их стали солоноватыми, девушка сказала:
- Ты больше не приходи, Дэник.
Фраза простая и однозначная, как пощечина, но мужчины понимают ее
плохо. Денис был обыкновенным молодым, самоуверенным мужчиной и спросил:
- А что у тебя завтра? - И с подчеркнутой угрозой добавил: - Хорошо,
я позвоню... - Чмокнул Леночку в щеку покровительственно, сбежал на один
пролет. - На неделе.
Денис остановился, ожидая, что девушка окликнет его: мол, как это на
неделе? Когда? Во сколько? Хлопнула дверь. Леночка, как всякая женщина,
которая разлюбила, уже забыла Дениса. Женщины любят говорить о
человечности, когда уходят от них, сами же оставляют мужчин просто, без
затей, словно смахивают камешек в колодец - только что был, а теперь нет,
даже "буль-буль" никто не расслышал.
У Дениса для настоящего романа времени не было. Объяснялось это
просто: с четырнадцати начал зарабатывать, в шестнадцать работать и
серьезно увлекся спортом. На лавочках не сидел, под окнами не гулял, у
телефона не томился, о загадочной женской душе не размышлял. От
девушек-поклонниц он рассеянно принимал цветы, восторженные взгляды и
неумелые поцелуи; от женщин зрелых - заботу, сдержанные вздохи и терпение.
Первая любовь его нокаутировала, он долго не мог сообразить, что валяется
на полу и надо не отыгрываться, а уползать в свой угол. Денис еще долго
бросался в бой, не замечая, что давно нет противника и бой он ведет с
тенью, и, только наунижавшись, наговорив несметное количество глупостей и
беспомощных угроз, он отправился зализывать раны.
Спорт помог Денису, физические нагрузки и нервные стрессы вытеснили
боль и унижение. Он поднялся на вершину спортивной славы, продержался на
вершине недолго, оставил спорт, начал тренировать и пописывать в
спортивные газеты и журналы. Легко и беззаботно женился и еще более
беззаботно развелся. Жена в течение года их совместной жизни
последовательно доказывала, что она натура возвышенная, рожденная лишь для
украшения жизни и чуждая грубому миру магазинов, кухни, стирки и других
атрибутов мещанства. Однако при разводе она у Дениса отобрала квартиру и
машину - то, что он сумел завоевать в этом грубом материальном мире. Денис
толкнулся было в суд, но при первом же разбирательстве попал в такой
канализационный люк, услышал о себе столько нового, интересного и
непотребного, что позорно бежал с поля боя.
Однажды в погожий летний день, накануне своего тридцатипятилетия,
Денис шел вверх по улице Горького, как всякий коренной москвич, привычно
уворачиваясь от суетливых гостей, и размышлял на тему: кто такой Денис
Сергачев? К этому его подтолкнула приближающаяся дата: где ее отмечать и
на какие деньги. Неизвестно, до каких бы философских глубин опустился
Денис, где и на какие деньги отмечал завтра юбилей, с какими бы женщинами
он встречался, а от не нахально сверкать, а отсчитывать секунды, и, если
тебе понадобится, они взглянут на тебя прозрачным циферблатом, выставят
строгие стрелки, и в их точности невозможно засомневаться, как во взгляде
скромного, порядочного человека.
Ну, Ленка, удивлялся Денис, укладываясь в извилины тахты, где для
каждой части тела существовало персональное место и не дай бог было
перепутать, тогда уже удобнее спать на булыжной мостовой. Ну, Ленка, а
я-то считал тебя человеком тщеславным, расчетливым. Денис наконец улегся и
привычно застыл, зная, что ворочаться не рекомендуется.
Проснулся Денис сразу, как просыпался обычно, выдернул себя из тахты,
начал быстро делать гимнастику. Через десять минут тело приобрело свои
человеческие формы, Денис натянул тренировочный костюм и отправился по
коридору, считая двери. Их было девять, Денис запомнил, а кто живет за
этими дверьми - не знал. За каждой целый мир со своими перевоплощениями,
и, отправляясь утром в ванну, Денис просто двери пересчитывал,
довольствуясь, что хотя бы количество миров оставалось неизменным.
Ванна была замечательная - потолок метров пять, ну, метр паутины, но
ее и не видно, лампочка синяя, со времен войны. Денис пытался заменить, но
не разрешили. Внуки сегодняшних детей еще на нее полюбуются, если,
конечно, разглядят. Замечательна ванна еще и тем, что в отличие от уборной
всегда свободна, размеров купеческих, жильцы заглядывали в нее лишь по
делу: кто велосипед принесет, кто пианино развалившееся задвинет,
уникальные керосинки и примуса припрячет. Денис потихоньку сменил душевой
рожок, стащил в спортзале резиновый коврик и, спрятав его под жестяной
печкой-"буржуйкой", по утрам становился на него и пускал холодную или
ледяную, в зависимости от времени года, воду и мылся. Жильцы на Дениса
поглядывали косо, но не без уважения.
Миновав девять дверей, раскланявшись с малознакомыми и незнакомыми
людьми, Денис вернулся после душа к себе, как в родной окоп после вылазки
на ту сторону.
В дверях его узенькой комнатки стояла Елена.
- Салют, Дэник! Быстренько одевайся и едем!
Денис, перешагивая порог, расслабятся и потому вздрогнул.
- Елена! Как это ты... - Он запнулся и продолжал растерянно: - Ты
садись. Я рад, не ожидал.
Елена была элегантна и раскованна, как манекенщица, привыкшая
вызывать у зрителя зависть и восхищение. Комната-пенал, казалось,
раздвинулась, наполнилась светом и запахами, которые присущи только очень
дорогим женщинам.
- Я постою. - Елена хрипловато рассмеялась и присела на край стола. -
Быстренько, Дэник, нас ждут.
- Сейчас, минуту. - Денис начал стаскивать тренировочный костюм.
- Я уже поняла, что располнел, не стесняйся. - Елена закурила.
Стараясь не обидеть хозяина, оглядела комнату.
- Килограмма три, не больше. - Денис разозлился.
- Не меньше пяти, - безошибочно определила Елена и, не давая
ответить, продолжала: - Нашла тебе квартирку, правда однокомнатную, но
приличную. Сейчас купить двухкомнатную на одного довольно сложно. Ты
официально разведен?
- Абсолютно, - буркнул Денис, усаживаясь в белые "жигули" рядом с
Еленой.
- И хорошо и плохо. С нашим председателем я договорилась, в
райисполком позвонила, нас ждут - Елена профессионально вписалась в
плотный поток машин. - Квартира в отличном состоянии, но ремонт обязаны
сделать, возьмем деньгами. Я договорюсь, ты не суйся. Ты, извини, лопух,
видно издали. Кое-что из мебели хозяева - они уезжают в проклятый мир -
забирать не захотят, не вздумай за эту рухлядь платить. Ты делаешь
одолжение, что позволяешь ее не вывозить.
- Слушай, Елена... - Денис постарался придать голосу мужские
интонации. - Я благодарен, все великолепно, но...
- Уже прикинула, - перебила Елена. - Три - вступительный взнос, одна
уже выплачена, получается четыре, накладные расходы, надо пообедать с
некоторыми людьми, уложишься в пять с копейками.
- Елена, у меня...
- Дэник! - Елена повернулась к нему, чмокнула в щеку. - А наша
юность? Дружба уже ничего не стоит? Пропал на пятнадцать лет и все забыл?
- Я пропал?
- Простила, забыла, выбрось из головы. - Елена проехала на желтый
свет, махнула гаишнику, тот приветственно кивнул. - Валера, - пояснила
она, - в нашем ГАИ у меня проблем нет. Деньги? Я поговорила с Игорем, он
на какой-то срок достанет, там придумаешь, перекрутишься.
"Если откладывать пятьдесят в месяц - шестьсот в год; значит,
перекручиваться я буду десять лет", - подвел итог Денис.
- Когда же ты успела? - удивился он. - С тем поговорила, с другим
решила, со всеми перезвонилась?
- А чем я занималась вчера весь вечер? - Елена явно хотела сказать в
его адрес что-то нелестное, но сдержалась. - Пришлось пригласить кое-кого
не нашего уровня, с одним я дважды танцевала.
Больше в этот день Денис вопросов не задавал.
Муж Елены деньги "достал", передал конверт с пятью тысячами просто,
без лишних слов, как соседи одалживают друг другу хлеб или сахар. Дэник
заплатил за квартиру, купил тахту и письменный стол, остальную обстановку,
как и предсказывала Елена, оставили прежние хозяева. Денис никогда крупно
не занимал, в крайнем случае перехватывал двадцатку на несколько дней.
Пять тысяч повисли над ним, он даже начал сутулиться - так ходят высокие
люди в помещении с низким потолком, ежесекундно боясь выпрямиться и
разбить себе голову. Он взялся за подсчеты, выяснил, что если удастся
взять еще одну группу и получить дополнительно пятьдесят часов и заключить
договор в издательстве, то при такой нагрузке - сколько останется на сон,
страшно подумать, - расплатиться можно не раньше, чем через три года.
Никакой квартиры не надо, жил бы в своем "пенале", ведь жил, и ничего. Что
теперь будет? Перспектива ближайших лет сделала Дениса молчаливым,
сосредоточенно-безрадостным.
Жил он в прекрасном доме, в просторной, хорошо, по его представлению,
обставленной квартире, вставал с мыслью о деньгах, ложился с думами о
долгах. Ко всему еще начал расставаться с друзьями детства. Человек
контактный, Денис приятелям счет не вел, но друзей было всего двое. Когда
он сообщил о покупке квартиры, оба, совершенно не похожие друг на друга,
одинаково взъерошились и чуть не хором спросили:
- А деньги?
- Будет день, будет пища, - пошутил Денис.
Елену оба прекрасно знали, дружно не любили, она им в давнем прошлом
отвечала безразличным высокомерием. Денис, ни слова о ней ребятам не
сказал, стыдился признаться, что встретился, принял от Елены помощь.
Друзья каким-то образом обо всем узнали, попытка объясниться привела лишь
к охлаждению.
- Ну и ладно, не учите, не маленький, - сказал Денис, закрывая обитую
кожзаменителем дверь, посмотрел на друзей в "глазок", и они, вчера
единственные и родные, показались ему далекими и даже враждебными.
Тяжелый разговор с Еленой начался с вопроса, который Денис задал в
искренне шутливом тоне:
- Помоги неразумному советом: что делать?
- Жить, Дэник, все остальное ерунда. - Елена купила ему занавески на
кухню, сейчас подшивала их на машинке.
- Ты мне еще не сказала, где работаешь, где и сколько получает Игорь,
как вам удается содержать такую квартиру, машину, устраивать приемы? -
Денис взглянул на подаренные ему часы и от последнего вопроса воздержался.
- У меня шестьдесят часов в одной шарашкиной конторе, заполняю
дневники, получаю деньги, им нужны лишь галочки, что физкультурная работа
ведется. - Елена откусила ни тку, шить перестала, сидела не поворачиваясь,
напряженно, ее ожидание Дениса подтолкнуло.
- Твоей зарплаты не хватит оплатить квартиру, сколько же зарабатывает
Игорь?
Елена повернулась вместе со стулом, оглядела Дениса несколько
задумчиво.
- Я тебе скажу два раза: первый и последний. Не поймешь - пеняй на
себя. - Самое удивительное, что даже пошлые фразы Елену не портили: она
оставалась женственной. Впервые после их случайной встречи Денис увидел не
размытое, далекое прошлое, а реальное и желанное настоящее. - Вопрос твой
неприличен и никогда, никому, Елена очаровательно улыбнулась, а в голосе
ее звучала неприкрытая угроза, - из моих знакомых его не задавай. Тебя
может интересовать, как люди живут, а на какие средства - проблема не
твоя.
Денис не слышал Елену, смотрел на нее, видел лишь женщину, не первую
любовь, не юность, женщину. Читай он библию, то сказал бы: вот он, грех во
плоти. И ничего желанней этого греха на земле не существует. Исчезла
квартира, проблемы, долги, осталась лишь женщина с золотыми волосами,
глазами загадочными, зовущими и удерживающими на расстоянии, телом,
обещавшим и совершенно недоступным.
- Я тоже не твоя проблема. - Елена встала, туже затянула пояс халата.
- Я рада, что ты умница, Дэник. - Елена протянула ему шторы. - Давай
повесим, в кухне станет уютнее.
Вскоре с тренерской работы Денис ушел, целиком занялся журналистикой.
Так решила Елена. Если тренер - то сборная, в крайнем случае команда
мастеров, поездки за рубеж, объяснила она. Журналист это нечто
неопределенное, загадочное и опасное. Человек должен быть контактным,
обаятельным и немного опасным, это располагает, щекочет нервы.
Кто-то кому-то позвонил, кто-то с кем-то пообедал. Денис ничего не
знал, через несколько дней его пригласили в редакцию и предложили
должность корреспондента Жизнь на одной площадке с Качалиными оказалась
очень простой и приятной. Однако материальная проблема не разрешалась,
наоборот, в деньгах Денис потерял. Корреспондент слово красивое, к деньгам
непосредственно отношения не имеет. Денис плевать хотел на мелкие
проблемы, главное, рядом живет Елена. Видеть ее можно каждый день, почти в
любое время. Она часто брала, его с собой, когда уезжала по делам, которые
Дениса не интересовали. Елена за рулем, он рядом, удивляясь, как ухитрился
прожить без этой женщины более пятнадцати лет...
- Напиши о строительстве спортивных объектов, - сказала Елена
невзначай.
Денис не расслышал толком, сидя рядом в машине, он пытался просунуть
свою широкую ладонь в узкий карман ее замшевой куртки.
- Где статья? - спросила Елена через несколько дней.
Денис несколько растерялся, но не спросил, что именно она имеет в
виду, начал путано объяснять: мол, в редакции без году неделя, и статьи
ему не заказывают, работает пока на подхвате, собирает материал, пишут
другие.
- Наша страна все время строит, людям интересно знать, что строят,
как, - нравоучительно произнесла Елена и недовольно поморщилась.
Недовольство Денис уловил сразу, заявил в редакции о своем неуемном
желании познакомиться со строительством какого-нибудь спортивного
комплекса и тут же получил согласие и конкретное задание.
Через две недели материал был опубликован. Написанный штампованными
фразами, с еще более штампованными мыслями, он прошел совершенно
незамеченным. Елена же, прочитав, благосклонно кивнула, поцеловала в щеку,
сказала:
- Молодец, Дэник, так держать. Только чуть критичнее, ты должен быть
объективным и строгим. - И повернула разговор в сторону. - Я хочу
попросить тебя об одолжении, - глянула вскользь, но испытующе.
Денис кивнул, хотел ответить, лишь снова кивнул. Елена рассмеялась.
- Спасибо. Я хочу "волгу". Не реку, она очень большая и никчемная. -
Елена улыбнулась, пытаясь Дениса рассмешить, он же буквально обалдел.
- Пятнадцать тысяч...
- Ерунда, трудно достать, тебя тоже не касается. - Елена его снова
поцеловала. - Достанут и заплатят, я прошу, чтобы ты на себя ее оформил. У
нас машина есть, если мы купим "волгу", это может вызвать к Игорю
нездоровое внимание.
- Оформить? Пожалуйста, хотя если у меня спросят, на какие деньги...
- Сбережения, Дэник, ты всегда был человеком бережливым.
- Я?
- Когда ты выступал, то сколько лет ездил туда? - Елена кивнула на
окно.
- Много, - Денис задумался, - лет восемь, наверно.
- Сколько раз? - Елена, изображая следователя, спрашивала строго.
- Не помню, возьмите мое личное дело и поинтересуйтесь, - подыграл
Денис. - Раз двадцать ездил, может, и больше.
- Вещи для продажи привозил?
- Что значит для продажи? - Денис вошел в роль, даже увлекся. -
Времени шататься по магазинам не было, истратишь валюту как попало,
вернешься, здесь остынешь, сдашь в комиссионку. А что? Нельзя?
- Дэник, - Елена всплеснула руками, - ты великолепен. Главное же
запомни, никто никогда подобных вопросов тебе задавать не будет. Кто ты,
Денис Сергачев, в глазах тети Маши?
- Никто. Бывший.
- Ты, Дэник, человек, всю жизнь разъезжавший по заграницам. Натаскал
ты себе за эти годы тьму кромешную. И поставь ты завтра у подъезда не
"волгу", а белокаменный дворец, что скажут?
- Банк ограбил.
Елена смотрела на Дениса с сожалением, как смотрят на родного,
безнадежно больного человека.
- Скажут: "Наконец-то придуриваться перестал, сколько накоплено и
припрятано. Одних золотых медалей на десять челюстей хватит..." В общем,
бери "волгу", будем кататься. Не спорь, будешь ездить на ней и один.
Обязательно. Денис Сергачев на "Волге". И ни у кого нет вопросов.
- Елена, хочешь верь, хочешь нет, я за всю жизнь в спорте... - начал
Денис несколько напыщенно, Елена закрыла ему рот поцелуем.
- Ты дурак, мне известно. Совсем не обязательно кричать об этом из
окна или объяснять по телевизору. Кстати, как ты думаешь, что бы у тебя
сейчас было, выйди я за тебя тогда замуж? - Елена перестала шутить,
смотрела серьезно.
- Я хотел бы сына, - смутился Денис и, помявшись, добавил: - И дочку.
Разговаривали они у Качалиных на кухне. Елена, к удивлению Дениса, не
готовила, как обычно, даже не отвечала на телефонные звонки. Аппарат время
от времени вздрагивал и требовательно верещал. Елене надоело, отключила
его. Задавая свой последний вопрос, Елена собиралась затем рассказать, что
будь они женаты, то сегодня обладали бы и квартирой и "волгой", что его
поездки при ее практической смекалке - золотая жила. А не вышла, она за
него замуж потому, что не хотела ждать, да и жила эта сегодня бы уже
иссякла, а ей, женщине, много надо и сегодня и завтра. Когда Денис сказал
о сыне, Елена чуть улыбнулась, добавление дочери разозлило окончательно.
Слова путались и, сбивая друг друга, не желали выстраиваться в нормальные
фразы.
- Сын... Дочка... - повторила Елена и неожиданно ловким движением
стянула через голову тонкий свитер. - А с этим как? Ты глаза-то открой!
Будь у меня сейчас сын, ты бы не зажмурился, жрал бы яичницу, ковырял в
зубах и смотрел в окно...
Денис покорно глаза открыл, но не поднял. Елена подошла и прижала его
голову к груди.
Потом Денис ничего вспомнить не мог, и беспамятство это приводило его
в бешенство. Он ощущал себя и крезом и нищим. Елена вела себя, словно
ничего не произошло. Денис несколько дней старался с ее мужем не
встречаться, затем все как-то само собой вошло в привычную колею.
Денис купил "волгу" и окончательно расстался с друзьями. Они
появились, как всегда, вдвоем, мазнули по сверкающей машине взглядом,
один, криво улыбнувшись, попросил прокатить, второй, он всегда был в их
троице главным, прижал Дениса к машине и, тяжело дыша ему в лицо, сказал:
- Ты был олимпийцем, Сергачев, ты был нашим другом. Теперь ты вроде
гоголевского Андрея. Я не Тарас, я тебя не рожал, почему ты оказался
предателем, не знаю. Когда тебе станет совсем плохо, позвони. Если тебя не
подпустят к телефону, - он отстранился, оглядел Дениса, словно раньше
никогда не видел, - напиши... В память о Денисе Сергачеве, который был, мы
придем.
Вечером впервые в жизни Денис напился.
Неожиданную помощь в борьбе с новым увлечением ему оказала та же
"волга". Елена требовала, чтобы Денис ежедневно ездил на машине, подъезжал
к редакции, к Спорткомитету, в Лужники. В общем, во всех местах, где его
знали и могли видеть, он должен быть за рулем. Мало того, если раньше,
разъезжая по своим личным делам, она водила "жигули" сама, то теперь
просила Дениса.
Денис и Елена выступали во внешнем мире как деловые партнеры.
Действительно же он был шофером, охранником, хотя об этой роли не
догадывался, представительным и престижным ухажером, который былую страсть
сменил на безнадежную и платоническую любовь. В последней роли Денис
нравился всем. Елене - потому что такого пажа ни у кого из подруг не было.
Фигура, имя, даже обаяние! Милые подружки, взгляните, радуйтесь за меня и
не портите себе цвет лица. Мужчинам Денис был симпатичен, так как среди
приятелей за рюмкой можно сказать: Денис Сергачев, знаете, этот самый? За
пивом бегает, вчера теплое принес, стартовал заново. Был Денис Сергачев
Олимпиец - все с большой буквы, и чувствовали мы себя неполноценными
пигмеями, сражались в его присутствии лишь с комплексом неполноценности.
Жизнь всех расставила по своим местам. Подругам Елены Денис служил как бы
допингом и стимулом. Все давно обрыдло, пошлые мужья-добытчики, только о
деньгах и говорят, скабрезные анекдоты рассказывают, за спиной шепчутся о
девчонках. И появляется Денис Сергачев! Пусть пока под пятой у этой
бездушной стервы и неизвестно, что о себе... Глаза у Дениса на месте,
мозги не все растерял, оглянется, разберется, кто есть кто.
Денис не догадывался, какие страсти кипели, как согревалась давно
остывшая кровь, видел только Елену, жил, дышал, как прикажут.
Обычно Денис выходил из дома раньше Елены, прогревал "волгу", затем
спускалась она - деловая, элегантная, несколько отчужденная и от этого еще
более желанная.
Сегодня все было, как всегда. Денис послушно повел машину, Елена
назвала незнакомый адрес, он оказался совсем неподалеку. Остановившись у
дома, в котором не было ни магазина, ни ателье, ни парикмахерской, Денис
просительно произнес:
- Можно, я подожду в машине? - Ему очень не хотелось пить кофе и
слушать женские сплетни.
- Нет, здесь ты мне нужен. - Елена рассмеялась, взглянула игриво.
Они поднялись на второй этаж, Елена открыла дверь своим ключом, вошла
по-хозяйски. В однокомнатной, уютной, скромно обставленной квартире никого
не было.
- Располагайся, ты дома, я сняла эту комнатушку для нас.
Елена переоделась в халат и начала хозяйничать, вытирать пыль, мыть
ванну, зажгла на кухне газ, поставила чайник. Делала она все быстро и
ловко. Денис слонялся следом и по тому, как в ванной были сменены зубные
щетки, мыло, одеколон и полотенце, понял, что Елена лжет. Квартира снята
давно, просто некоторое время здесь никого не было.
Дениса знобило, ощущение походило на предстартовый мандраж, который
исчезает после судейского свистка. Денис сел в уголке, пытался
разобраться, что с ним происходит. Он так ждал сегодняшнего дня, не
торопил Елену, полагая, что в интимных вопросах должна решать женщина. Она
решила - казалось бы, он должен быть счастлив, но чувства, которые его
сейчас опутали, были и недоумение, и растерянность, и нарастающий гнев -
все что угодно, кроме счастья. Выкинула зубные щетки, заменила полотенца и
постельное белье, могла бы все это сделать и без него, приехать сюда
вчера. Пройдет его, Дениса, время, и Елена так же ловко и быстро все
проделает заново, так же будет плескаться в ванной, а в кресле усядется
другой мужчина.
Денис поднялся, с трудом вынув себя из кресла: надо уходить, оставить
ключи от машины и тихонько закрыть за собой дверь. Черт возьми, он - Денис
Сергачев! Не шофер, носильщик, сопровождающее лицо, он - Денис Сергачев!
- Дэник!
Он открыл дверь ванной, остановился на пороге. Елена сидела,
окутанная ароматной пеной, словно золотокудрая греческая богиня. Тюрьма,
петля, никуда я не уйду, время, когда я мог принимать решения, кончилось,
понял Денис, хотел пошутить, но губы не слушались. Озорные искорки исчезли
из ее карих глаз, во взгляде появились настороженность и внимание.
- Свари, пожалуйста, кофе и выпей рюмочку, машину сегодня поведу я.
Ты мне разрешишь? Дэник, доставь мне удовольствие, выпей, ты становишься
таким очаровательным. - Елена упрашивала его, как ребенок выклянчивает у
родителей что-то запретное. Она не обдумывала эти слова заранее, не
подбирала тон, который был ей совершенно не свойствен. Сделала все по
наитию, спонтанно, выстрелила, не целясь, и уложила весь залп в десятку.
Денис рассмеялся и потерял остатки воли. На кухне он выпил стакан
коньяку, занялся варкой кофе, выпил еще, и огонь, растекавшийся по жилкам,
завершил превращение Олимпийца в раба.
В машине Елена, вновь деловая и конкретная, протянула Денису ключи от
квартиры.
- Надеюсь, ты не станешь сюда водить девок.
- У меня есть своя квартира, - ответил он.
- Над чем ты сейчас работаешь? Я попросила для тебя командировку на
Украину. Там есть несколько интересных строительств, не удивляйся и
поезжай.
- Я спортсмен, а не строитель.
- Количество и качество спортивных сооружений определяют массовость
спортивного движения. - Елена умела говорить четкими бездумными фразами,
без тени иронии. - Массовость определяет мастерство. Олимпийский чемпион
вырастает из десятков тысяч рядовых спортсменов.
Денис пожал плечами и ничего не ответил, он чувствовал, Елена имеет
на него очень конкретные виды, какие именно, не знал и не желал
догадываться. Придет время, скажет, а сейчас надо в командировку? Поедем.
Эта квартира стала их третьим домом. Денис захаживал сюда и один,
никто не беспокоил, телефон молчал, в дверь не барабанили ногами и даже
деликатно не звонили. Елена здесь становилась совершенно иной, ее
деловитость и энергия исчезали, и она, задумчивая и тихая, не торопясь
принимала ванну, неохотно ела и забиралась в постель, где, свернувшись
калачиком, дремала, а иногда даже спала. Ласки она принимала равнодушно, с
гримаской, которая означала: мол, если тебе это приятно, то так уж и быть.
Темперамент и энергию Елена полностью растрачивала во внешнем мире, на
людях. Она была похожа на замученного многочисленными родственниками
ребенка, который, подыгрывая взрослому эгоистично-тщеславному миру,
старательно, даже талантливо, изображает вундеркинда, затем прячется в
детской, не думая, как он выглядит со стороны, становится самим собой,
маленьким, обыкновенным, беззащитным.
Дрема этой квартиры охватывала и Дениса, он тоже становился вялым,
двигался не пружинисто и легко, а распустив мышцы и вывалив животик,
приволакивая шлепанцы; он слонялся из кухни в комнату, таская стакан и
прихлебывая на ходу, глядя в потолок, размышляя о жизни, Елене и себе и ни
о чем конкретно.
Прошел год, долг Дениса уменьшился на тысячу, перестал его тяготить:
должен и должен, потихоньку отдам, для Игоря Качалина четыре тысячи не
деньги. Денис давно понял, Игорь не занимал пять тысяч на стороне, дал
свои, хотя откуда они свои, совершенно неизвестно. Денис и раньше
сталкивался с людьми, чьи доходы невозможно даже сравнить с расходами, в
таких случаях он делал шаг в сторону, отношений не поддерживал. Теперь он
жил среди людей, которые о деньгах не говорили, до зарплаты не занимали.
Лишь однажды Денис услышал, как один из друзей Качалина сказал:
"Если я выхожу и дома и у меня нет в кармане "штуки", я чувствую себя
так, будто вышел на улицу без штанов.
Два года назад Денис выдал бы говоруну такую "штуку", что тот
действительно бы остался без штанов. Но два года назад отношение таких
людей к Денису было иное, никто подобного и сказать не смел, общества
Дениса искали, к его словам прислушивались. Теперь же Денис жил рядом с
деньгами, сам делать деньги не умел, и окружающие относились к нему с
равнодушием и легким презрением.
Однажды Елена попросила его подъехать к нотариальной конторе, и без
очереди, Елена бывала только в тех местах, где ее знают, они оформили
доверенность на снятие с учета и продажу "волги". Денис подписал
документы, даже не выяснив, на чье имя выдает доверенность. Больше "волгу"
Денис не видел, она уехала в теплые края, где мандарины, вино, барашки и
длинные, как жизнь горцев, тосты.
- Машину ты разбил, - пояснила Елена. - О своем долге забудь, мы в
расчете. Встань в Союзе журналистов на "жигули".
- Нет, - сказал Денис.
Елена взглянула, на него с любопытством и некоторым удивлением. Такое
выражение случается у человека, когда он поднимается с постели поутру и не
находит на месте шлепанцы. Куда подевались? Топай босиком по квартире,
разыскивай, ерунда, конечно, найдутся, но непорядок.
- Забыла сказать... - Елена чуть помедлила. Денис приготовился
слушать импровизированную ложь и не ошибся. - Квартиру нашу забирают,
хозяин вернулся. - Она протянула руку: - Ключи.
- Не забудь сменить зубную щетку. - Денис отдал ключи, словно скинул
на землю осточертевший рюкзак, расправил плечи.
Без квартиры, без "волги", заставлявшей его врать и значительно
надувать щеки, он почувствовал себя молодым и свободным. Денис отличался
удивительной для своих лет наивностью, походил на убежавшего из дома
щенка, который не понимает, что сколько ни бегай, а жрать захочешь и
вернешься назад, где тебя ожидает плошка с похлебкой, кость и... цепь.
Неизвестно почему, новую жизнь Денис начал с генеральной уборки своей
квартиры. Пылесосил, плохонький пылесос остался от прежних хозяев тер и
скреб кухню, вымыл полы, намазал мастикой, работая, потел и задыхался,
будто никогда в жизни не занимался физическим трудом. Закончив уборку,
составил распорядок дня, отпечатал на машинке и пришпилил его на стенку.
Утром делал гимнастику, начал ходить в бассейн, но через две недели
выяснил, что денег на жизнь категорически не хватает. Странно, как же он
жил раньше? Денег у Елены никогда не брал, обедал у Качалиных крайне
редко, вечерами в ресторанах тоже старался не бывать, так что же
изменилось? Почему деньги были, а теперь их нет? Денис не замечал, что уже
два года не покупает сигарет, пачки валялись у Качалиных на каждом столе,
он закуривал, не думая, клал пачку в карман. А сигареты, к которым он уже
привык, стоили полтора рубля, следовательно, сорок пять рублей в месяц. Он
ни копейки не тратил на транспорт, сейчас толкался в троллейбусах и метро,
но в конце дня не выдерживал и садился в такси. Даже короткий маршрут в
такси стоил два рубля, значит, шестьдесят в месяц. Тридцать пять надо
платить за квартиру, на жизнь Денису оставалось от тридцати до пятидесяти
рублей. Проведя все подсчеты, Денис испугался. Работая тренером, он
месяцами жил на сборах, где его кормили, комната-пенал стоила рубли,
теперь же все иначе. Денис бросил курить, увидев свободное такси,
отворачивался, разнообразно питался: яичница, готовые котлеты, кофе лишь
изредка, пристрастился к спитому чаю. У спортсменов есть такое понятие:
уперся. Если начинается полоса неудач, беспричинно ухудшилась форма,
преследуют травмы, походя лягнули в газете и начинает посвистывать
публика, то спортсмены говорят: надо упереться. В переводе на русский -
терпеть, терпеть, работать и работать.
Денис уперся. Хорошо потерял в весе, не пил и не курил, работал в
редакции, как все, от и до, вечерами писал книгу о своем друге, известном,
даже легендарном, олимпийце. В соседнюю квартиру не заходил, и как-то
получалось, что за полгода лишь однажды столкнулся с Игорем Качалиным у
лифта, а Елену не встретил ни разу. Через несколько месяцев Денис начал
замечать, что отношение к нему коллег меняется. Его снова начали называть
по фамилии, а не по имени и отчеству. Сергачев. Так его звали много лет в
спорте. Сергачев. Фамилия, произносимая как имя, известное каждому
причастному к большому спорту. Сергачев! Титул, индивидуальность,
признание!
- Сергачев! - кричали из коридора. - Я в магазин, что тебе?
- На рубль, - печатая на машинке, отвечал он. - И не отказывай себе
ни в чем, старина!
Через некоторое время стучали в стенку, и в соседнем кабинете он
получал обед: колбаса, сырок "Дружба", кефир или чай, порой винегрет с
куском селедки.
Сергачев преодолел инерцию неудач и шагнул вперед, на горизонте
начало светлеть.
Вечером, когда Денис, изрядно уставший за день, решал вопрос, то ли
поработать еще часок, то ли посмотреть телевизор, зашел Игорь Качалин.
Бывал он у Дениса крайне редко, а уж последние месяцы ни разу.
- Извини, что без звонка, - попытался пошутить Игорь, опускаясь в
кресло и закидывая ноги на подлокотник, - это была его любимая поза.
Качалин не просто хорошо, а безукоризненно одевался. Костюмы
сдержанных тонов, модного, но не броского покроя, рубашка, галстук, носки
со вкусом подобраны по цвету, обувь он носил в большинстве случаев черную,
сверкающую чистотой. Внешний вид соседа поначалу раздражал Дениса, позже,
когда он увидел, что Игорь, садясь, не боится смять безукоризненную
стрелку брюк и вообще не обращает на свою одежду никакого внимания, стал
относиться к его щеголеватости терпимее. Гардеробом мужа заведовала Елена,
он лишь носил все, что ему ежедневно, а иногда и по два раза в день,
выкладывалось и развешивалось. С лицом мужа Елена, к сожалению, ничего
поделать не могла. Большеротое, маловыразительное, с широко расставленными
бесцветными глазками. Симпатичным в лице были веснушки, густо рассыпанные
по всем выпуклостям и впадинам, они придавали Качалину выражение детской
непосредственности, что совершенно не соответствовало действительности.
- Не заходишь, с Еленой поссорился? - Качалин болтал ногами, смотрел
доброжелательно. - Мою лучшую половину не надо принимать всерьез, тогда
все о'кей!
Денис неопределенно пожал плечами. "Знает он о наших отношениях с
Еленой? Вполне возможно", - рассуждал Денис, чувствуя себя в присутствии
Качалина неуютно, словно пришел в чужой дом и теперь не знает, где
присесть и что говорить.
Игорь вынул из кармана конверт, небрежно бросил на стол.
- Здесь три тысячи, две за мной. - Качалин зевнул, и Денис по этому
нервному зевку понял, что гость нервничает, а ленивая поза и нарочитое
спокойствие - сплошной блеф, за которым прячется волнение.
- Ты, Игорь, похож на новичка перед соревнованиями, я таких видел
тысячи. - Денис взял конверт, не открывая его, положил Качалину на колени.
Тот вскочил, вновь бросил конверт на стол и начал расхаживать по
комнате.
- Я знал, с тобой будет морока! Порой мне чудится, что от тебя
попахивает нафталином. Как от наших бабушек, которых я не помню! Хорошо,
хорошо! Нравственно, безнравственно!
- Ты можешь сесть, перестать кричать, - посоветовал Денис. - Я думал,
ты спокойнее. Что случилось? Какие три тысячи, какие деньги ты мне должен?
- Я со своими очень спокойный. - Качалин вернулся в кресло. - Ты
действительно ничего не понимаешь? Конечно, Елена меня предупреждала.
Давай все сначала. Я дал тебе пять тысяч, зная, что ты отдать не сможешь.
Я не могу дарить, даже такую мелочь, я человек деловой. И я придумал
комбинацию с "волгой". Мне ее не дадут, и Иванову и Сидорову не дадут. А
Сергачеву, - он ткнул в Дениса пальцем, - дадут! И дали!
- Я не просил. - Денис, понимая несерьезность своих слов,
рассердился: - Я вообще ничего у вас не просил. Ни эту квартиру, ни денег
взаймы, ни "волгу"! Даже Клязьму не просил!
- Какую Клязьму! - опешил Качалин.
- Есть большая река Волга, а есть маленькая речка - Клязьма. Так я у
вас ничего не просил, ни большого, ни маленького. Понял?
Качалин растянул рот до ушей и согласно кивнул.
- Не просил. Однако взял. Каждый берет. Разрешение на "волгу"
получили, использовав имя Дениса Сергачева. Машину продали, здесь твоя
доля, и две штуки еще за мной. Все должно быть честно...
- Но ведь я был тебе должен. - Денису казалось: говорит не он, кто-то
другой, но на столе лежал конверт с тремя тысячами. Не надо совершать
ничего бесчестного, все уже произошло, даже забыто, взять деньги, положить
в карман.
- Кого-нибудь обманули, что-нибудь украли? - тон Качалина стал
агрессивнее. - Государство не потеряло ни копейки, человек, купивший
машину, только благодарен, а где он ворует, не касается ни меня, ни тем
более тебя. Давай сделаем перерыв. - В его голосе прозвучала просьба. -
Как у вас говорят тайм-аут?
- Говорят и так. - Денис рассмеялся и понял, что заглатывает крючок,
но уж больно соблазнительна наживка.
- Пойдем ко мне, врежем по стаканчику. У Елены, правда, бабы, но мы
от них спрячемся в кабинете. Деньги, деньги - завтра договорим.
Спрятаться от хозяйки и ее гостей мужчинам не удалось. Лишь они
переступили порог, Елена вышла из гостиной, захватила Дениса, повела
знакомить.
- Девочки, прошу любить, Денис Сергачев! Опуская его титулы,
похвастаюсь, что мы были дружны с юности, и был такой момент, когда Они
ухаживали за мной. Признаешь?
Елена говорила очень просто и мило, Денис сделал общий поклон и сипло
произнес:
- Признаю...
С момента прихода к нему в квартиру Качалина Денис говорил не то, что
думал, и делал не то, что хотел. Решив на этот вечер махнуть рукой и не
желая задумываться о завтрашнем дне и всех последующих, Денис галантно
улыбнулся и сказал:
- За вас, прекрасные дамы, а дорогу осилит идущий. - Выпил слабенький
неприятный напиток, налил полный бокал виски и, как бахвалящийся
семнадцатилетний физкультурник, осушил бокал до дна.
Видимо, вся эта сцена выглядела не до конца пошлой. Женщины
захлопали, и соседка Дениса воскликнула:
- Все-таки они существуют, - заглянула ему в глаза, - мужчины.
Тут Качалин взял его под руку, втолкнул в кабинет, закрыл дверь.
- Я же тебе говорил, их нельзя принимать всерьез.
Легкий дурман от выпитого прошел, злость и жалость к себе тоже
испарились, остались умиротворение и вера в свою звезду. Денис с
недоумением вспомнил редакцию, ребят, готовые котлеты и плавленые сырки.
Он еще не понял, что, побегав на воле, вернулся к плошке с ароматной
похлебкой и мозговой косточкой. А цепь? Ну, за цепью и ошейником дело не
станет.
Ночью Денис несколько раз вставал, наклоняясь к крану, пересохшими
губами жадно хватал холодную воду, после пяти уже заснуть не мог, вытирал
липкой простыней пот, думал: зачем я им нужен? Рассказы о долгах и честном
дележе - небрежно сложенная сказка. Зачем я им нужен?
В редакцию он приплелся вовремя и начал читать написанную вчера
статью.
- Двигай отсюда, Денис, - сказал в обед один из редакторов. - Шефа
пока нет, мы тебя прикроем.
- Спасибо, ребята, - только и успел ответить Денис, как по коридору
тяжело и знакомо протопали и тоненький девичий голос пропел:
- Сергачев! Ваше высочество, вас просит к себе их величество!
Провожаемый сочувственными взглядами, Денис шагнул в коридор.
Главный был в гневе и, что случалось крайне редко, не скрывал этого.
- Мы не народный контроль и не ревизоры! - Главный протянул Денису
конверт. - Ознакомься, вечером выезжай, завтра утром тебя встретят. Приказ
о командировке я сейчас подпишу.
- Слушаюсь, шеф. - Денис взял конверт и собрался уходить, но главный
остановил.
- Денис, - он замялся, - ты что, хорошо знаком с... - Он назвал
фамилию высокого начальства.
- Здороваемся, - чистосердечно ответил Денис. - Однажды в Кремле
вместе награду получали.
- А почему он называет твое имя? Начальство обычно не указывает, кого
и куда посылать.
- Понятия не имею.
- Честно?
Денис взглянул недоуменно. Главный смутился, но молчал, ждал ответа.
Денис хотел ответить резкостью, понял, что все не так просто, и сказал:
- Честно, шеф, абсолютно честно!
- Ну и ладушки! - Главный неожиданно развеселился. - Очень рад,
поезжай, я уверен в твоей объективности. Врежь им по первое число, я сам
месяц назад видел эту базу. Бардак и воровство!
В конверте была не анонимная кляуза, а обстоятельное письмо с
подробным изложением дел в строительстве спортивной базы, которая должна
вступить в строй через три месяца, а вырыли только яму, средства почти
израсходованы и так далее. Письмо заканчивалось словами, что главный
тренер, в прошлом товарищ Дениса по сборной, обращается в спортивную
организацию, а не в партийные органы лишь потому, что не хочет выносить
сор из избы и убежден: виновные будут наказаны, а строительство
возобновится. Среди виновных на первом месте называли И.П.Качалина, о
котором было добавлено несколько слов, почти нецензурных...
- Только без сцен и восклицательных знаков, - сказала Елена, открыв
Денису дверь.
Качалин сидел на кухне в только что отутюженной рубашке, с чуть
приспущенным галстуком, кивнул Денису и, дружелюбно улыбнувшись, сказал:
- Не принимай близко к сердцу, старик. Писали и будут писать, а мы
отписывали и будем отписывать.
- Кто мы? - почему-то шепотом спросил Денис. - Ты или я?
- Если тебя интересует технология, - Качалин указал на стул рядом, и
Денис сел, - то я буду отписывать, а ты - подписывать. Имя у тебя не
запятнано, ты всегда объективен, о положении на спортивных объектах уже
писал. Прочти, перепиши своим стилем, злости и эпитетов не жалей.
Денис только сейчас заметил на столе несколько страниц машинописного
текста.
- Понятно, - только и сумел произнести Денис и, не взяв
заготовленного творения, ушел к себе.
Елена стояла в дверях, скрестив руки, и молча смотрела на мужа.
- Сергачев - твоя идея. - Качалин поднялся, надел пиджак. - Я вернусь
поздно. - И, захватив кожаный кейс, тоже вышел из квартиры.
У двери Дениса он задержался, помедлил немного и решительно позвонил.
...Надо ехать оформлять командировку, брать билет, рассуждал Денис,
лежа на тахте. Я напишу все, как есть, и никто не заставит меня лгать и
изворачиваться. Вот зачем я им был нужен. Интерес Елены к моей работе,
просьбы написать о строительстве спортивных баз. Качалин - какая-то фигура
в строительстве, как же я не сообразил раньше? Все оказалось просто.
Интерес Елены к моей особе? Квартира, зубные щетки, ленивая любовь,
"волга", деньги, вчерашний визит и снова деньги. Стоп! Денис сел. Значит,
вчера Качалин уже знал об этом письме. И посылают меня в командировку по
указанию сверху.
Раздался звонок, Денис открыл дверь, увидел Качалина, хотел закрыть,
тот придержал дверь ногой.
- Может, без рукоприкладства и без нервов? - Игорь отстранил Дениса и
вошел. - Поговорим, как нормальные мужики. Даю слово, никакого давления на
тебя, пиши, как бог на душу положит.
Он достал из кейса бутылку коньяку, принес из кухни стакан, выпил.
- Тебе не предлагаю, можешь неправильно понять. Сначала о нас с
тобой. Деньги я тебе давал один на один, они действительная доля от
продажи машины и никакого отношения к сегодняшнему разговору не имеют.
Если ты захочешь мне помочь, то денег я тебе не дам, так как товарищеские
услуги не оплачиваю, как и за свои услуги взяток не беру.
Денис не понимают, что имеет дело с профессионалом, который тащит его
на свой стадион и предлагает схватку, в которой Сергачев даже правил не
знает.
Профессионал просчитывал позицию. В данный момент для этого
симпатичного парня - к противнику всегда надо относиться доброжелательно -
главным является уязвленное самолюбие. Имя. Денис Сергачев не продается!
Не продается! Никому подобная глупость, даже подлость, в голову не
приходит. Тебя просят о помощи, хочешь - поможешь, не хочешь - никто даже
в претензии не будет. С этого и начнем, подвел итог Игорь Качалин и повел
бой.
- Вчера о письме, которое пришло в Спорткомитет, я, конечно, знал.
- Знал! - Денис обрадовался. - Признаешь? Полгода не заходил, вчера
явился, деньги принес и говоришь, не покупаешь? - Он считал свою логику
неумолимой, новичок никогда не понимает, что мастер подставляет себя лишь
умышленно.
- А я слабый человек, Денис. - Качалин виновато улыбнулся. - Деньги я
тебе должен давно, то одни расходы, то другие. Вчера узнал о письме - у
меня в вашей фирме друзья: имеются - как обухом по голове. Денис поедет, а
я ему еще и деньги должен! Не покупаю я тебя, а задабриваю. - И столько в
его голове было наивной глуповатости, что Денис даже рассмеялся. - Денис,
те деньги отношения к твоей командировке не имеют. Клянусь!
Качалину поклясться было просто, так как сам он абсолютно никакого
значения словам не придавал. Когда убеждали его, то он и не слушал,
изображая сочувствие и понимание, занимался взвешиванием. На видимых
только ему весах он раскладывал доходы, убытки, риск, следил за стрелкой,
она и указывала, какое решение принимать. Слова же существуют для
отвлечения простаков от неумолимого движения стрелки: чем больше слов, тем
больше хотят отвлечь внимание. Так относится к заверениям и клятвам сам
Игорь Качалин, сидевший напротив симпатичный верзила в слова явно верит, и
не надо скупиться. Нужны реки, море слов и искренность, необходимо убедить
спортсмена, что он умнее, дальновиднее и, главное, великодушнее
глуповатого соседа-дельца.
- Мы - строители и к Спорткомитету никакого отношения не имеем. Вы
заказчики, мы исполнители. - Качалин не изучал психологию, но знал: скажи
десять раз подряд правду, человек десять раз согласится, потом можно
вываливать любую ложь, пройдет в белоснежных одеждах, тени подозрения не
вызовет. - Я специализируюсь на строительстве спортивных объектов. Ваше
начальство вижу только в приемных комиссиях. Руководитель, что сегодня
утром настоял, чтобы по письму выехал Денис Сергачев мне сват или кум? Или
я ему дачу построил? Да он меня в лицо не знает.
Качалин говорил правду, одну только правду, как на святом причастии.
Денис верил, постепенно успокаивался, однако спросил:
- Но почему назвали Сергачева, который живет на одной площадке с
Качалиным?
- А почему я занимаюсь спортивным строительством? Почему бы, мне не
утроить бани? У меня жена спортсменка, а Денис Сергачев ее друг детства. И
так в жизни все, петелька-крючочек, так и тянется. Сказал кто-то, где-то,
- началась ложь, и Качалин заговорил беспечнее, - мол, Сергачев - имя
известное, человек он с большой буквы, работает в спортивной прессе.
Начальник имя знал ранее, услышал вновь, запомнил. Порох придумали давно,
зачем заново изобретать? Сергачев так Сергачев, пусть едет, в прошлом
спортсмен, ныне журналист, видел тысячи спортбаз, его на мякине не
проведешь, приедет, расскажет.
- И что ж я должен рассказать? Что ты мне приготовил? - Денис полагал
свой удар неотразимым.
- Съезди, взгляни объективно. - Качалин достал из кейса второй
экземпляр своей шпаргалки. - Ты прочти, потом ругайся, если настроение не
пропадет.
Сергачев развернул листки, начал читать, ничего не понял. Сплошь
цифры, кубометры грунта, тонны и погонные метры, трубы, листовое железо,
кафель - все это направлялось в одно место, попадало совсем в иное.
- Да я в этом ни в зуб. - Денис хотел бумажки вернуть, но Качалин не
взял.
- Ты возьми, может, пригодятся.
- Там, говорят, одна яма...
- Так и напиши, что одна яма. Я не прошу лгать и говорить: мол,
начались отделочные работы. Так ведь на основании этого, - Качалин указал
на листки, - там, кроме ямы, ничего иного и быть не может. Любой строитель
поймет.
- Я не строитель, черт возьми! - вспылил Денис.
- А едешь ты, старина, на строительство. Ты все напиши мол, строители
своих обязательств не выполняют, сроки не позволительно затягивают,
спортивная общественность негодует. Чего я тебя учу?
- Действительно. - Денис встал, прошелся по квартире, якобы
машинально взял стакан, плеснул коньяку. Последние полчаса Денис только и
думал, как все это проделать естественнее. Выпил, снова налил и снова
выпил и не заметил цепкого взгляда и довольной ухмылки недалекого,
запутавшегося в строительной неразберихе соседа.
- Все так, - приступил к заключительной фразе Качалин, - везде сложно
и противоречиво, только у строителей все простой ясно. Яма, она и есть
яма, значит, строители разгильдяи и жулики. Напиши, напиши, фактический
материал используй, будет убедительнее. Если твои цифры моих по башке
трахнут, нам наконец все необходимое дадут, я тебе дворцы спортивные
построю и низко в ножки поклонюсь.
Качалин ушел вконец обиженный, даже оскорбленный, из ближайшего
автомата позвонил домой.
- Готов. Ты к нему не заходи, а явится, холоднее будь, он нас черт
знает в чем подозревает. Друг называется. - И довольно хохотнув, сел в
машину и укатил.
Денис хлебнул забытого Качалиным коньяку и начал старательно изучать,
чего строители недополучили, либо получили некондицию, не получили совсем,
сколько рабочей силы по указанию сверху снято на другие объекты.
"Конечно, - рассуждал Денис, - соседушка наверняка преувеличивает, но
в главном наверняка прав: творится несусветное безобразие, я их выведу на
чистую воду". Новичок не понимал, что только этого профессионал и
добивается. В результате доклада Сергачева спортивному начальству никакой
статьи в газете не появится. Факты вопиющие, докладывает человек свой, и
Сергачеву поверят, но опубликовать не разрешат. Фактического материала
много, молодец, журналист, все раскопал, ссориться же со спортивными
организациями не резон, создавать же компетентную комиссию хлопотно, и
время потеряем. Ссоры не нужны никому, всем необходим объект. Начнутся
звонки, упреки, просьбы, и тогда все замкнется на Игоре Петровиче
Качалине. Вызовут в главк, покажут состряпанную им же галиматью, он
разведет руками: где они подобные глупости раскопали, одному черту ведомо,
с объектом можно поторопиться, необходимо немного помочь... И пойдут
лимиты и сверхлимиты, дефицит и премиальные. А куда что когда-то девалось
и что было, а чего не было вообще, будет похоронено и забыто.
Сергачев вернулся из командировки, написал гневную обличительную
статью. Главный пожал ему руку и понес материал наверх, там тоже похвалили
и гневно нахмурились, и... дальше все пошло по-качалински.
Для Дениса последняя статья оказалась и последней каплей, самообман
кончился, бывший чемпион признал свое поражение. Он подвел итоги и был
вынужден признать, что журналист он никудышный, на тренерскую работу у
Него пороха не хватает, что он лишь Денис Сергачев - бывший... а ныне
холуй при Качалиных, которые живут и процветают на неизвестные доходы.
Почему неизвестные? Неизвестно, где и каким образом ворует Качалин, а что
он ворует, очень даже известно, только говорить об этом в "приличном"
обществе не принято. Бывший чемпион встретился с бывшими друзьями и
выяснил, что о своей несостоятельности он, словно обманутый муж, узнал
последним, окружающие давно и сплетничать на эту тему перестали, надоело.
Что делать и кто виноват? Ведь был Денис Сергачев, не наследство получил,
не по блату давали, все сам! А если бы не встретил Елену? Он отлично
понимал, что вновь занимается самообманом, но не желал признать, мол, и
создал ты Сергачева сам и уничтожил тоже самостоятельно. Ты один виноват,
не копи ненависть на первую любовь, ты не воевал за нее, она выросла вдали
от тебя и перед тобой безвинна.
ДЕНЬ СЕГОДНЯШНИЙ
- Простите, - Лева отстранил Качалина, подошел к столу, на котором
стояла бутылка, - остались некоторые формальности, с поминками придется
немного подождать.
А, собственно, какое я имею право здесь распоряжаться, спросил себя
Лева. Хозяин, почему ты не поставишь меня на место? Сергачев, ты же
человек сильный и решительный, почему молчишь? У тебя было время
попереживать, ты обнаружил труп, вызвал милицию, ждал нашего приезда. Что
ты уставился в окно, словно прячешь лицо, боишься встретиться со мной
взглядом? Или я не прав, и ты не просто сосед? Думай, Гуров, думай, не
увлекайся первой же версией, держи в поле зрения всех, постарайся понять
каждого.
- Какое горе? Кого помянуть? - Толик удивленно взглянул на Качалина.
- Елена умерла. - Качалин вынул из кухонного шкафа другую бутылку.
- Ладно!.. - Пошарив рукой, словно слепой, Толик нашел стул и
опустился на него.
Толику не было еще и тридцати, что-то несерьезное в его лице очень
точно соответствовало имени, и Гуров подумал: и в пятьдесят его тоже
назовут Толиком. Реагировал он на известие своеобразно, ни горе, ни испуг
не появились у него в глазах, они лишь мгновенно стали сосредоточенными.
Такой пил мог бы иметь человек, потешавший слушателей анекдотом, если его
неожиданно прервать вопросом.
- Ладно, умерла, брось болтать. - Но он явно сразу поверил и
напряженно искал ответа на какой-то важный вопрос, затем опомнился, понял:
надо вести себя соответственно ситуации. - Боже мой! Боже мой! Елена! Не
верю! Сердце? Попала под машину?
Если при первой реакции Толика Гуров подумал, вот человек, который не
имеет к убийству никакого отношения, то после столь дешевой
мелодраматической эскапады Лева усомнился в поспешном выводе. Толик мог
разыграть одно состояние, затем прямо противоположное, делая все крайне
неумело, в первом случае казался очень достоверным, а во втором выглядел
фигляром.
- Да заткнись ты! - крикнула Вера, ударила кулачком по столу. - Рад
небось до смерти!
Тяжело повернулся от окна Денис Сергачев, поднял голову и болезненно
поморщился Качалин, вздрогнул Толик, все быстро обменялись взглядами,
хотели взглянуть на Гурова и остановились на полпути. Все молчали. Лева
решил ждать: он начинал получать информацию. Молчание порой может нести в
себе больше информации, чем получасовая беседа. Толик на оскорбление не
ответил, Качалин как хозяин дома вмешиваться не стал. Сосед-спортсмен
должен был бы дать Вере воды, однако сидел неподвижно. Главное же, почему
каждый из них хотел, но не решался посмотреть на инспектора уголовного
розыска? Напрашивающийся ответ не всегда ответ неверный, и Лева сделал
простой вывод: каждый из присутствующих подумал, что лично для него
означает смерть Елены Качалиной, и увидел в этом прискорбном факте
определенную выгоду. А на воре, как известно, шапка горит, и он считает,
что все это видят, а уж инспектор уголовного розыска и подавно. Гуров
ничего не видел, но, используя ситуацию, сохранял спокойствие и с деланным
безразличием оглядел присутствующих.
В первые годы своей работы в уголовном розыске он любил иногда
прикинуться дурачком, и колпак с бубенчиками не раз выручал, ведь с
дураком и разговаривают по-дурацки, а, разговаривая на этом языке, любому
трудно следить за каждым словом и оставаться умным. Сейчас колпак не
годился, внешность и возраст Гурова изменились, и учреждение он
представлял слишком серьезное, не поверят, а вот простаком прикинуться
можно: по мнению обывателя, в милиции люди недалекие, не сумевшие
устроиться, защититься, найти свое, персональное место под солнцем. Лучше,
если они не будут опасаться. А чего им бояться, если произошел несчастный
случай?
Необходимо ответить на главный вопрос: присутствующие верят в
несчастный случай? Или они знают, что Качалину убили, но молчат? Рассуждаю
неверно, одернул себя Гуров. Их четверо, они не могут все знать об
убийстве, знает лишь один человек, кто-то может догадываться. Сергачев в
несчастный случай не верит, в противном случае он вел бы себя совсем
иначе. Сейчас он терпеливо ждет, когда я объявлю о заключении экспертов и
начну допрашивать. Один знает, другой, возможно, догадывается, все ждут,
но я об убийстве не заговорю. Вы заявили о несчастном случае, ведете себя
неизвестно как, я тоже могу подождать.
Пауза становилась уже неприличной. Обвинение девушки прозвучало
однозначно, не отвечая на него, Толик вроде бы соглашался. Избрав линию
поведения, Гуров налил стакан воды, подал Вере, сел напротив и задушевно,
излишне значительно, спросил:
- Вера, почему вы считаете, что Анатолий?.. - он взглянул на Толика
вопросительно.
- Бабенко. Анатолий Семенович Бабенко. - Толик покраснел.
- Вера, почему вы считаете, - Гуров должен был начать фразу с начала,
- что Анатолий Семенович может обрадоваться смерти Елены Сергеевны? - Лева
был доволен собой. Фраза выстроена классически и адресована не столько
выпившей, растерянной девочке, сколько мужчинам, которые обязаны
активизироваться.
- Послушайте, товарищ... - произнес Качалин.
Гуров быстро повернулся к хозяину дома, взглянул заинтересованно,
явно обрадовался вмешательству Качалин смешался, махнул рукой и замолк.
Гуров посмотрел вопросительно на Сергачева: может, ты? Денис,
исподволь наблюдавший за происходящим, вновь уставился в окно. Бабенко
выбрал объектом своего внимания потолок и походил на верующего, который
вопрошает: доколь прикажешь терпеть, о господи?
- Ну? - Лева посмотрел на девушку.
- Чего привязались? Ну чего вам от меня надо? - возмутилась Вера.
- Я не привязывался, - солидно ответил Лева. - Вы сказали, что
гражданин Бабенко якобы рад неожиданной смерти. Мне интересно знать,
почему вы так считаете?
Вера со свойственной женщине последовательностью сказала:
- Ничего я не считаю, отвяжитесь!
Сергачев продолжал любоваться городским пейзажем, Бабенко ждал ответа
от бога, Качалин сосредоточенно варил кофе. Гуров, естественно, мог бы и
не "отвязываться", но пауза его устраивала, давала возможность подумать.
Причин для обвинения Толика у Веры может быть несколько. Личная антипатия?
Отпадает, девушка в запальчивости так бы и сказала, обозвав парня
подходящими словами, и момент для сведения счетов удобный. Личные
отношения Толика и убитой, которые известны? Тоже не годится. Толик
Бабенко, кто он в доме? Качалиными интересуются ребята из УБХСС, вспомнил
Гуров. Толик в этой связке, в какой-то торговой комбинации, и был близок с
Еленой Качалиной, именно с ней, и в дом Толик вошел как свой человек, и
принят как свой. "Пойдем, помянем", - сказал Качалин. Вера о деловых
связях знает, считает смерть хозяйки для Толика выгодной, проговорилась,
после его, Гурова, вопроса опомнилась.
- А почему вы со мной так разговариваете? - наконец спросил Гуров,
чувствуя, как атмосфера разряжается.
На лице Сергачева появилась ирония. Толик Бабенко покровительственно
улыбнулся, но сразу спохватился и принял вид скорбный, хозяин снял
безукоризненного покроя пиджак и расслабил узел галстука.
- Девочка, нервы... - Качалин вышел из кухни, повесил пиджак; на
дверь в гостиную, где лежала его мертвая жена, даже не взглянул и вернулся
на кухню. - Раз власть спиртное не разрешает, может, чай или кофе? - Он
вернулся к плите.
У Левы началась головная боль, она вспыхнула сразу, будто по голове
ударили. Слишком много информации, рождается множество вопросов, и нет
времени. Сейчас бы чаю, хоть тридцать минут побыть одному, все
систематизировать, разложить по полочкам. В этой квартире все не так, и
все ведут себя противоестественно и лживо.
Хозяин даже не взглянул на жену, не спросил, отчего она умерла. Его
должно было прорвать вопросами. Он же подпоясавшись фартуком, варит кофе.
Возможно, Качалин жену давно не любит, даже терпеть не может, случается,
но фактор неожиданности должен был сработать, но не сработал. Почему?
Бабенко, судя по всему, не отличается ни выдержкой, ни высокой культурой:
молча снес обвинение Веры, которое для невиновного звучало бы
оскорблением. Вера сказала правду, и Бабенко неожиданно смерти рад?
Возможно, но не факт.
Неужели Сергачеву не надоело здесь сидеть? Обнаружил труп, вызвал
милицию, позвонил хозяину, все приехали, твоя квартира рядом, иди домой.
Ждешь? Чего ты ждешь? Ты ждешь, когда я заговорю об убийстве. Простое
житейское любопытство или страх перед разоблачением? Будем, Сергачев,
ждать вместе.
Вера, дежурная вахтерша, она убирала в квартире, дружила с погибшей.
Возможно, возможно, но тут есть что-то еще. Что делает женщина, даже
потрясенная горем, получив информацию? Женщина несет информацию людям. У
женщины это называется: делиться. Рассказать, как ужасно происшедшее и как
несправедлива судьба. Какая невосполнимая потеря для нее лично, никто так
не любил и не ценил погибшего человека. Вариантов много, необходимы
слушатели и зрители, место Веры у входной двери, для данного момента лучше
места не существует. Вера же сидит здесь, никому не нужная, лишняя...
Стоп! Гуров почувствовал, что где-то близко, горячо!
Если бы не болела так голова, если бы он имел право на ошибку сейчас,
когда истина рядом - протянуть руку и взять.
Полковник сказал: "Меня попросили". Что его попросили? Кто попросил?
И Лева представил, как ребята, разматывая хозяйственные махинации, узнают
о несчастном случае в квартире Качалина. Они бросаются к своему
начальству: "Ложь! Никаких несчастных случаев! Убийство! - кричат они. -
Ехать! Изобличить!"
Начальство сочувственно кивает. "Никуда вы не поедете. - И снимает
телефонную трубку. - Константин Константинович, извините, что беспокою.
Заявлено о несчастном случае с одной дамой, которая нас крайне
интересует". Турилин, конечно, молчит, вопросов не задает, отвечает
лаконично: "Мы постараемся". Старый розыскник отлично понимает: если о
несчастном случае сообщают на таком уровне, значит, действительно "крайне
интересует". Надо стараться, и стараться не врачу и эксперту - наука
точна, науку не обманешь, на современном уровне криминалистики выдать
убийство за несчастный случай практически невозможно, - сколько человеку
из уголовного розыска.
Константин Константинович выбрал меня, понял Гуров, знал, предвидел,
придется решать на месте в считанные минуты. Он выбрал меня.
Гуров провел ладонью по лицу и сказал:
- Игорь Петрович, у вас не найдется что-нибудь от головной боли?
Качалин ответить не успел. Толик Бабенко сунул руку в карман и
положил перед Гуровым "тройчатку". Сергачев потянулся к лекарству, Вера
смахнула его со стола, поставила перед Левой стакан, взяла бутылку
коньяка.
- Мужчина! Покойников не видел? Выпей! - И налила до краев.
- Верочка! - пробормотал Качалин сконфуженно.
Сергачев вздохнул и отвернулся. Толик опустился на четвереньки, стал
искать лекарство.
Они девочку боятся, понял Гуров. Я зацепился за слово "лишняя",
отвлекся на Турилина и мотивы преступления. Вера здесь отнюдь не лишняя,
мужчины ее боятся. Почему они девушку боятся?
Гуров смотрел на Веру серьезно, ждал объяснений: простак-то он
простак, однако представитель власти и не должен позволять девчонке вести
себя, как вздумается. Она поняла его немое требование, легко поднялась
из-за стола вылила коньяк в раковину, сполоснула стакан, забрала у
растерянного Толика таблетки, две положила на чистое блюдце и вместе со
стаканом воды подала Гурову.
- Извините, пожалуйста, со мной случается, а сегодня, - она горько
улыбнулась, - сами понимаете.
- Спасибо, - Гуров выпил лекарство, отметив, что на поступок Веры
никто не обратил внимания.
Девочка чувствует себя здесь как дома, отметил Гуров, а как мгновенно
изменилась? Двигаться вдруг стала мягко, пластично, из речи исчез базарный
тон и вульгаризмы. Она умеет себя вести прекрасно, значит, ранее был
театр. К чему бы это? И почему мужчины тебя боятся? Не надо изображать
умника и изобретать колесо, его изобрели. Мужчина боится женщину в
подавляющем большинстве случаев по одной причине. Не хочет афишировать
отношения. Добрее надо быть, Гуров, добрее, о людях думай проще и лучше.
- Я могу сходить в ванную? - Вера смущенно потупилась.
Лева кивнул и, выйдя из роли, мягко и ободряюще улыбнулся. Мужчины не
заметили его оплошности, Вера же не только заметила, она на секунду
застыла, вглядывалась в Леву широко открытыми, удивленными глазами, а
когда пошла к двери, задержалась, быстро глянула через плечо. Гуров не
сумел перехватить этот мгновенный сигнал, но что какой-то сигнал был, не
сомневался. Страх? Предупреждение?
- Не обращайте на девочку внимания. - Качалин разлил по чашкам густой
черный кофе. - Жена избаловала... Елена... - он запнулся, но продолжал
спокойно: - ...любила ее, вроде младшей сестры. Детей у нас не состоялось.
По тому, как Качалин запнулся, затем справился с собой, как продолжал
говорить ровным тоном, подбирая слова, Гуров понял, что держать себя в
руках он умеет.
- Я пойду к себе. - Сергачев не спрашивал, лишь доводил до сведения.
- Моя дверь напротив, буду дома.
Проходя мимо Качалина, он тронул его плечо: мол, держись, старик, -
на Толика не взглянул, Гурова хотел просто обойти, как обходят столб.
Вот и все, время, отпущенное мне на раздумье, кончилось, необходимо
решать. Что Сергачев может кому-то позвонить либо что-то спрятать,
исключено: он вызвал милицию и времени у него было более чем достаточно.
Если я его выпускаю, то здесь создастся един климат, если задерживаю, то
климат совершенно иной. Пауза или ускорение? Что мне сейчас выгоднее:
умиротворение или взрыв? Гуров ответа никак не находил, стоял молча и
растерянно.
Сергачев его обошел. Лева взял его под руку, почувствовал ее литую
силу, они вместе вышли на лестничную площадку. Верно поступаю, ободрил
себя Гуров, их надо разделить, меня на всех не хватит, дергаюсь,
разбрасываюсь. Сергачев открыл дверь своей квартиры:
- Зайдете? - Впервые он смотрел, не отворачиваясь, прямо и открыто.
- Вы любили ее? - Лева готов был задать любой вопрос, кроме этого, но
почему все же спросил, не знал.
Они стояли между двумя полуоткрытыми дверьми, как на перепутье, -
место для задушевного разговора не совсем подходящее.
- Елену убили? - Сергачев прислонился к дверному косяку, его широкие
плечи повисли, тяжелые руки болтались безжизненно.
Он не убивал, понял Лева.
Денис же понял, что ответа ему не дождаться, и скептически заметил:
- Вы же понимаете, что ваше молчание красноречивее ответа.
- Я вас не учу методике спортивной подготовки.
Сергачев выпрямился, словно в его большом теле не было костей, оно,
как жидкий металл, перетекало из одной формы в другую.
- Ты умный парень, а вопрос твой глуп. Любил ли я Елену? - Он
посмотрел в квартиру Качалиных. - Решай свои проблемы, я подожду.
- Ты мне поможешь?
- Нет! - Сергачев перешагнул порог и мягко прикрыл за собой дверь.
Попробую ему поверить, решил Гуров и вернулся на кухню. Здесь,
казалось, его ждали. Видимо, Бабенко решил, что и ему пора перебираться со
сцены за кулисы: увидев Гурова, он, обращаясь к Качалину, торопливо
заговорил:
- Старик, чем я могу тебе помочь? Я похоронами никогда не занимался,
может, съездить куда? Я на колесах, - Толик брякнул ключами от машины, -
командуй.
Лева будто набрался сил, мысли побежали привычно быстро. Нет,
голубчик, номер не пройдет. Если ты убийца, то приехал на разведку и
сейчас проверяешь, разобралась милиция или нет. Если ты к убийству
отношения не имеешь, то приехал по торговым делам и ни к чему тебе отсюда
уходить, сиди.
- Надо спросить товарища. - Качалин подвинул Гурову чашку кофе. -
Какие формальности, с чего следует начинать?
- Игорь Петрович, ваша жена жаловалась на сердце? - Гуров решил
попробовать вывести хозяина из равновесия, заставить открыться.
- На сердце? - Качалин задумался. - Она умерла от инфаркта?
- Вы не ответили.
- Жаловалась? - Качалин взглянул на Толика, словно стоял у доски и
ждал подсказки.
- Помню, однажды... - Толик закатил глаза, перевел дух, но Гуров
перебил, добавив жесткости:
- Игорь Петрович, вам понятен вопрос?
- Женщины вообще жалуются, если хотите знать! - Качалин вспылил, но
тут же взял себя в руки. - Конкретно на сердце, такого случая не помню. У
Елены инфаркт?
Теперь самое трудное, Гуров почувствовал озноб.
- А вам не кажется, Игорь Петрович, что вы несколько поздно
поинтересовались, отчего и при каких обстоятельствах умерла ваша супруга?
- Лева сел так, чтобы ему были видны одновременно оба.
- Поздно? Поинтересовался? - Качалин почему-то начал расстегивать
пуговицы на рубашке и тут же их судорожно застегивать.
- У вас такая привычка переспрашивать? - Гуров сделал паузу. - Или вы
переспрашиваете, когда не знаете, что ответить?
- Как не знаю? - Качалин оставил в покое пуговицы и стянул с себя
галстук.
Ну вот, теперь вас только двое, и вы не мельтешите у меня перед
глазами. Неожиданно Лева с симпатией посмотрел на обоих мужчин. И
правильно, быть доброжелательнее, убрать из своего тона эти скрежещущие
нотки, ты не инквизитор. Возможно, ни один из них не виновен.
Качалин никак не мог подобрать отвалившуюся губу и сидел напротив,
по-младенчески открыв рот. Кожа на его лице нервно дергалась, казалось,
веснушки суетятся, не могут занять свои привычные места.
Что и говорить, не красавец. Лева вспомнил потрет убитой, ее
голливудский надменный оскал, интригующий взгляд из-под чуть набрякших
век. Хлебнул ты с ней горячего до слез! Соседа-супермена терпел, который
не знает, любил или не любил. А может, она любовников коллекционировала, а
в минуты откровенности обсуждала с тобой достоинства и недостатки? Ну,
расскажи правду.
Пожелания Гурова хозяин выполнить не успел. В кухню вернулась Вера,
причесанная и похорошевшая, остановилась в дверях, требуя мужского
внимания. Качалину и Толику было не до нее. Лева сухо сказал:
- Извините, Вера, пройдите пока в соседнюю комнату, я вас позову.
- Я, между прочим, на работе. - Голос ее вновь стал вульгарным.
Гуров мог ответить: на работе, между прочим, не пьют, - но лишь пожал
плечами.
- Можете спуститься, только из дома не уходить.
- Милиция, - процедила Вера и ушла, но не на вахту, а в соседнюю
комнату.
Гуров вышел за Верой в прихожую и, хотя никаких оснований для веселья
не было, подмигнул своему изображению в зеркальной стене.
Когда Лева не видел Дениса Сергачева и не был под влиянием его
обаяния, то вера в его полную невиновность вызывала протест. Допустим,
допустим, Сергачев здесь ни при чем, рассуждал Гуров, надо переключиться.
Если вот так, в считанные минуты, возможно обнаружить мотив убийства, то
это ревность, и сосредоточиться следует на Качалине. И вообще, чему тебя в
розыскном детстве учили, Гуров? Тебя, дипломированного неумеху, учили:
если убита женщина и у нее есть муж, приглядись к нему внимательно.
Ревность? Или человек ошалел от эгоизма красивой женщины, тысячи раз
сдерживался, один раз не выдержал... Вернувшись на кухню, Лева прямо с
порога спросил:
- Придумали ответ? Или спросите: какой ответ?
ДЕНЬ МИНУВШИЙ. ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ КАЧАЛИН
Игорь Качалин рос мальчиком уникальным, но человечество таких, к
сожалению, уже видело. Игорек баловал родителей и воспитательниц детского
сада. Утром мальчик вставал, вечером ложился спать без скандалов, чистил
зубы и умывался, отличался отменным аппетитом, в садик бежал с охотой,
возвращался радостный. Игорек совершенно спокойно проходил мимо валявшейся
на земле пустой консервной банки, не воровал сгущенку, был равнодушен к
вызывающе торчащим девчоночьим косичкам.
Школьный ранец Игорь взял без нетерпеливой дрожи и без отвращения,
деловито обернул букварь, переднюю парту не захватил и на задней не
спрятался. Школьные преподаватели придумали не значащееся ни в одном языке
мира слово "хорошист". Наверное, его придумали специально для Игоря
Качалина, и, хотя он школу давно закончил, слово прижилось и
распространилось. Игорь, когда его обзывали хорошистом, не вздрагивал, ему
было все равно: как сел в среднем ряду на среднюю парту, так и поднялся
из-за нее через десять лет. Подрос, естественно, в апреле его веснушки
расцветали, а в октябре увядали, он менял учебники, подписывал у родителей
дневники. Он не коллекционировал марки, не играл в чеканку, не собирал
диски, не мечтал о джинсах, не курил на переменах, даже не убегал с
физкультуры. Однако десятилетнее пребывание в школе не прошло для Игоря
совершенно бесследно. Одну способность, если хотите, талант, учителям и
одноклассникам в нем удалось выявить и развить до совершенства. Игорь
Качалин был общественным деятелем. Староста, профорг, председатель
комиссии - Игорю было все равно, он справлялся с любым заданием, куда бы
его ни выдвинули, что бы ни поручили. Способность Игоря руководить и
организовывать выявилась чуть ли не в первом классе, к десятому году
расцвела, в институте созрела, позже начала приносить плоды.
Свою первую победу Игорь одержал, кажется, при сборе металлолома.
Нужно было выбрать ответственного за проведение мероприятия. Саша
торопился на занятия по музыке, Ниночка - белоручка, Петя - двоечник, у
Васи только что отняли рогатку, Игоря из-за отсутствия недостатков и
увлечений, можно сказать, вычислили, выдвинули и моментально
проголосовали. Одноклассники взглянули на него сочувственно и несколько
виновато, а признанный силач и вожак, похлопав по плечу, солидно произнес:
- Давай, Качала, действуй. Если что, ты скажи, я несознательным
объясню...
Ребята оказались современные, несознательных мало, последним
"разъяснили", план Игорь выполнил, отчет написал, место занял. С тех пор
вопрос об ответственности за проведение мероприятия не дискутировался.
Когда возникала надобность, все привычно смотрели на Качалина, который
хмурился или скорбно вздыхал и соглашался.
Итак, Игорь Качалин, пробыв в школе установленный срок хорошистом и
общественником, получил приличный аттестат и великолепные характеристики.
Институт выбирался не по призванию, за отсутствием такового, а по принципу
наибольшего благорасположения. Рекомендатели и пособники поступления были
людьми абсолютно искренними и честными: они свято верили, что у Игоря
Качалина нет недостатков, значит, он человек хороший и достоин помощи.
После первого курса Игорь выяснил, что ему предстоит стать
строителем, и отнесся к известию доброжелательно: нормальная профессия,
ничем не хуже многих. Лекции он посещал и конспекты вел, двинулся вперед
по общественной линии успешно, в первое студенческое лето стал одним из
руководителей стройотряда. Уже через две недели Игорь понял, что со
стройотрядом он погорячился, приходилось весь день вкалывать с ребятами на
равных, руководить в свободное время оказалось накладно.
Игорь завял, самоустранился и вернулся в институт притихшим.
Общественная и руководящая деятельность в школе не прошла для Качалина
даром, он становился незаурядным психологом, или, как он сам выражался -
человековедом. Одни делили окружающих на девушек и парней, другие на
успевающих и отстающих, градаций много: москвичи и иногородние, умные и не
совсем, дети, которые удачно выбрали родителей, просто обеспеченные и
студенты обыкновенные. Двадцатилетние рубят крупно, сортируют грубо, Игорь
от однокурсников отличался тем, что не делил товарищей на блоки и
подотряды, старался понять каждого в отдельности, персонально. Он знал,
выделяться особенно не следует, но и смешиваться с общей массой нельзя,
тем более что и массы-то никакой, по мнению Качалина, не существует, а
есть принудительное сообщество индивидуумов. И в данном обществе следует
знать свое место, не выпячиваться, на самолюбие никому не наступать, но
чтобы всем было известно: это не второкурсник, не отличник, не чемпион,
это идет Игорь Качалин.
Выбирая свой стиль в борьбе с преподавателями, Игорь отталкивался от
укоренившихся привычек их поколения. Начинать следовало с внешности, так
как "встречают по платью". В основном преподаватели заканчивали институты
в послевоенное время. Значит, ни усов, ни бороды, длинные волосы не
годятся, стричься следует усредненно - "под польку". В то время модные
ребята носили импортные, кто какой сумел достать, костюмы и белые рубашки
с галстуком. Игорь определил для себя скромный, всегда хорошо выглаженный
костюм и клетчатую рубашку, типа "ковбойка", без галстука. На ногах
никакого каучука, неразумные доставали по сорок, даже по пятьдесят рублей
пара, Качалин носил туфли самые обыкновенные, чтобы глаза не зацепили.
В общем, увидев входящего на экзамен Игоря Качалина, большинство
преподавателей охватывал острый приступ ностальгии. Разговаривая с
профессорами между лекциями и отвечая на экзаменах, Качалин придерживался
тона спокойного и уважительного, но без подобострастия, что тоже старшему
поколению импонировало. К концу третьего курса к Игорю Качалину на
кафедре, хотя он знаниями далеко не блистал, относились уважительно,
выделяя среди пестрого и шумного студенческого братства.
Близких друзей, как и врагов, у Игоря в институте не было, почти со
всеми он поддерживал ровные дружеские отношения, приятельствовал в
основном со старшекурсниками. Не из престижных соображений, в те годы
выражение это и не бытовало, а так складывалось. Игорь всегда был взрослее
своих ровесников, они даже стеснялись его выдержанной рассудочности,
пунктуальности, умения никуда никогда не опаздывать. Он слыл человеком,
слова, которое давал неохотно, зато обещания свои выполнял неукоснительно,
требовал этого и от других, что делало дружбу с ним обременительной.
Студенчество - пора бесконечных романов и скорых свадеб. А если ни то, ни
другое, так бесконечные разговоры "об этом". И здесь Игорь стоял
особняком, ночью по Воробьевкам не бегал, а спал, в откровения не
пускался, чужие признания выслушивал терпеливо, второй раз к нему за
советом по наболевшему вопросу не обращались.
А некоторым девчонкам Игорь очень даже нравился. Не выделяясь
внешностью, умом, бойкостью речи, вот уж чего было вокруг в достатке, он
обладал спокойствием, большим запасом прочности. Он мало говорил и с
удовольствием слушал, девушки любят слушателей, не пил, не курил. Конечно,
положительного получалось многовато, так и с тоски подохнуть можно, зато
девушка уверена - и до дома проводит, и в первый же вечер руки распускать
не начнет. Игорь не нравился девушкам другим, их взаимоотношения
начинались и заканчивались в стенах института. К пятому курсу, когда даже
признанным красавицам грозило распределение и следовало выходить замуж,
Игорь, получив очень лестное предложение, отклонил его вежливо и
решительно.
Игорь Качалин вырос в средне-неблагополучной семье. Отец, инженер с
обыкновенной зарплатой, выпивал умеренно, к жене относился равнодушно.
Она, мать, единственного сына любила, стирала, готовила, иногда болела,
тянула рубли от получки до аванса, скука в доме жила серая и непроглядная.
Женились родители девятнадцатилетними: когда Игорю исполнилось двадцать,
годами были молодые, а жили с душами не расцветшими, уже увядшими. Глядя
на них, он решил твердо, что женится только взрослым, обязательно на
девушке моложе себя лет на десять. И еще он понял: надо иметь деньги,
только они могут дать человеку свободу, независимость, возможность жить, а
не существовать рядом с телевизором. Сколько надо иметь денег, Игорь тогда
не знал, понятие "много" начиналось с тысячи, позже он свою точку зрения
изменил.
К девушкам Игорь был отнюдь не равнодушен, только не собирался
жениться: не хотел неприятностей и сплетен в институте. Уже на втором
курсе он позволил себя полюбить тридцатилетней матери-одиночке, которая
внешностью не блистала, зато имела отдельную квартиру, полный холодильник,
и то и другое в те времена было роскошью. Екатерина - так звали влюбленную
- искала мужа, сразу поняла, что Игорь для данной роли не подходит, они
заключили взаимовыгодный союз. Итак, Катя искала мужа, первая попытка
принесла дочку, квартиру, холодильник, возможность работать в торговле,
где бывший муж занимал положение. Игорь, прежде чем позвонить в дверь,
звонил по телефону, вопросов не задавал, разрешая себя любить, сам учился
любви прилежно, был внимателен и удобен. Он приходил два раза в неделю,
иногда оставался ночевать, случались у него встречи и на стороне, но
всегда носили исключительно плотский характер, нутра не задевали.
Так складывались, точнее так Игорь решал свои взаимоотношения с
женщинами. Он вырастал в мужчину тщеславного, хотелось черемухи, закатов и
опасности, один раз он рискнул, и кончилась для него эта попытка скверно.
Попав после окончания института в один из многочисленных СМУ, он
работал старательно, вел себя с начальством и подчиненными ровно, как
всегда, людям нравился. Отмечали День Победы - праздник, не только всеми
искренне чтимый, но и весенне-хмельной. Начальник, с которым Игорь до того
был "здрасьте" и "до свидания", неожиданно, позже выяснилось, что
закономерно, перебрал, и Качалина, как самого трезвого, попросили отвезти
его домой. Игорь внес начальство в квартиру, уложил, раздел, собрался
уходить, когда его остановили.
- Молодой человек, минуточку, - сказала хозяйка, улыбаясь. -
Праздник, мы люди русские.
Игорь, занятый транспортировкой высокопоставленного груза: не кантуй!
не расплескай! - только сейчас заметил, что в квартире гости, а хозяйка
молода и красива.
- Анна Васильевна. - Она была никак не старше Игоря, возможно,
моложе. - Можно просто Анна, так меня зовут друзья. Терпеть не могу имя
Аня, так меня обзывает он. - Игорь понял, кого имеют в виду. - А вы -
Качалин, который не пьет, не курит, не ругается матом. Верно?
- Верно, - признался Игорь, своего голоса не услышал, вспыхнул всеми
веснушками.
Первое, что его ошеломило, был запах: Анна источала утонченный аромат
загадочности и неприступности. Со временем Игорь поймет, что это и есть
запах богатства, настоящих денег. Платье на Анне, черное и бархатное,
начиналось на груди, оставляло спину открытой, облекало узкую талию,
струилось по бедрам и длинным ногам. Обнаженные плечи и руки были округлы
и горячи, волосы волшебны, глаза загадочны, рот насмешлив. Качалин впервые
встретился с женщиной, не сокурсницей, преподавательницей, продавщицей или
секретаршей, а с женщиной, чьей профессией было брать, очаровывать и снова
брать, покорять и властвовать.
Игорь еще не перешагнул порога гостиной, не осознал происходящего, а
Анна уже знала: парнишка готов, он из породы ее рабов. Она сразу потеряла
к нему всякий интерес, но, очаровательно улыбаясь, представила гостям:
- Молодой специалист, каких теперь не делают. Моему выдали по
большему блату, прошу любить и жаловать.
Так он попал в столичный, полусвет и впервые влюбился.
Игорь промучился рядом с Анной около года и, оставив в капкане свое
мужское самолюбие и жалкие сбережения, вернулся в тихую квартиру с
холодильником зализывать раны. Он твердо усвоил: женщины типа Анны не для
него. Игорь не знал, что Анна, милостиво разрешавшая ему после ухода
гостей, под утро, убрать квартиру и перемыть посуду, посылавшая его среди
ночи за шампанским, однажды сказала мужу:
- Милый, я твоих дел не знаю и знать не хочу, но ты Игорька не
проворонь. Он терпелив и умеет молчать. Насколько я понимаю, тебе такой
человек нужен.
Милый человек, научившийся воровать давно, отнесся к словам жены
внимательно. Через месяц, когда представилась возможность, он провернул
через участок Качалина комбинацию с дефицитными материалами. Игорь списал
их молча, бровью не повел, начальник даже подумал, что парень ничего не
понял. Однако, когда начальник попытался комбинацию повторить, Качалин
документы отложил, будто бы их не существовало; разговора не начинал,
терпеливо ждал.
- Сколько ты хочешь? - спросил начальник напрямик.
- Если с материальной ответственностью, восемьдесят процентов. -
Игорь к решающему разговору подготовился давно, ответил спокойно и
решительно.
- Встань на учет в районный психушник, - ответил начальник.
Игорь равнодушно пожал плечами, накладные оставил на столе, вышел
тихо, дверь за собой прикрыл плотно. Он давно разобрался в махинациях
начальника, часть из них шла мимо уровня Качалина, верхами. Игорь
начальника за эти дела презирал, первая же серьезная проверка обеспечивала
тому тюрьму. Не рискуя, начальник мог брать только снизу. Игорь
пригляделся к окружающим и понял, что опереться начальнику не на кого, на
нужных должностях работала публика неподходящая. Подождем, решил он, и
дождался.
- Не одумался? Что врачи говорят, надежда есть? - спросил начальник
через месяц.
- Могу по собственному желанию уволиться, - ответил Игорь. - Я вам за
участие к моей судьбе благодарен и желаю только добра.
- Тебе половина и мне половина.
- Освободите от материальной ответственности и берите восемьдесят
процентов...
- Ты не маленький, понимаешь, твоя должность предусматривает, -
предупредил начальник.
- Раз предусматривает, то мне и восемьдесят копеек с рубля. - Игорю
торговаться надоело, начальник ему нравился все меньше и меньше.
С таким мышлением он человек на свободе временный, решил Качалин. Как
он до сегодняшнего дня уцелел, непонятно, а еще молодую красавицу жену
содержит. Надо срочно уходить...
Игорь тихо и мирно перешел на такую же должность в соседнее
управление. Так Игорь Качалин, еще не украв ни рубля, сознательно
определил свой дальнейший путь: жизнь без денег он не представлял и, хотя
в руках никогда больше двухсот рублей не держал, решил твердо, что деньги
у него будут, и зарплата здесь ни при чем.
Спустя два месяца бывшего начальника арестовали, имущество описали,
Анна исчезла. Качалина пригласили в отдел кадров, где очень вежливый
человек в штатском долго с ним беседовал о жизни, о его бывшем начальнике,
о причинах, побудивших молодого специалиста сменить место работы. Как уже
известно, Игорь обладал терпением незаурядным, и он открыл рот лишь
потому, что считал: пора.
- Никаких сомнительных предложений я на своей прежней работе не
получал. О покойниках говорят либо хорошо, либо никак.
- Кто умер? - поинтересовался вежливый в штатском.
- Человек, которого арестовали, для нашего дела покойник, отрезал
Качалин. - Уволился я по соображениям сугубо интимного характера, которые
следствие интересовать не могут. Человек я холостой, у меня случаются
неожиданные осложнения.
Заявление его было настолько откровенным, что прозвучало убедительно.
Твердая позиция Качалина вызвала у всех уважение. Начальству лившейся
грязи хватало - только успевай оправдываться, - наверху Качалина отметили:
молодой человек, а печется о чести мундира, не то что некоторые. Жулики,
которых заброшенный ОБХСС невод миновал, тоже посмотрели в сторону
Качалина с благодарностью и запомнили его.
Игорь же продолжал честно трудиться на ниве строительства, однако был
разочарован. Он чувствовал, деньги рядом, мелкие даже видел и мог взять,
но выжидал: верил, его час придет. Закладывалось новое огромное
строительство, Качалину предложили должность. Он согласился и не знал, что
получил предложение от человека, который был когда-то близок с бывшим
начальником Игоря и кое-что о нем слышал. Два года Качалин молча наблюдал,
как мимо него в чужие карманы плывут деньги, сам иногда получал тощие
конверты, но так как ничем не рисковал, скупость подачек считал делом
естественным. Дельцы платили за молчание, к столу не приглашали, свободных
тарелок и ложек не было, и Игорь снова терпеливо ждал.
Он собирался отметить тридцатилетие, когда в случайной компании
встретил Елену Качалину. Знакомство началось с шуток: мол, встретились
однофамильцы, хлопот никаких, можно и не регистрироваться. Елена ему очень
понравилась, но она явно принадлежала к категории женщин, которые ему
противопоказаны. Хотя и прошло почти шесть лет, он свой "роман" с Анной не
забыл. Игорь поцеловал молодой женщине руку, добродушно улыбнулся шуткам и
убрался на другой конец стола. Хозяин дома подсел к Игорю, чокнулся и
сказал:
- Я на Елену всегда смотрю со спокойным восхищением. Есть вещи,
которые мне не принадлежат, но я приучил себя смотреть на них без зависти.
Женщины класса Елены, они существуют, радуют глаз, но ведь звезды тоже
существуют, и мы спим спокойно, надо относиться к ним философски.
От возмущения Игорь выпил рюмку до дна.
- Длинноногая, большеротая, крашеная блондинка, нашел себе звезду,
хорош! - Он фыркнул.
- Разуй глаза, деревня. - Хозяин похлопал Игоря по плечу
покровительственно. - Елена недавно рассталась со вторым мужем, сейчас на
свободной охоте. Она интересовалась тобой, берегись. - Он рассмеялся. -
Хотя зачем Елене твой скальп? Если тебя продать со всеми потрохами, ей не
хватит на неделю.
Игорь никому не позволял разговаривать с собой в подобном тоне.
Хозяин, наверно, перебрал или на него действовало присутствие знаменитой
гостьи.
- Ты пьян! - Качалин взял его за лацкан пиджака. - Завтра ты у меня
проглотишь все эти слова, каждое отдельно.
- Конечно, он пьян. - Подошедшая незаметно Елена взяла Игоря за руку.
- Идемте танцевать.
Он так разозлился на приятеля, что поднялся и пошел танцевать с
радостью, хотя и не любил, а уже партнершами одного с ним роста, так и
терпеть не мог. Елена была на высоких каблуках и оказалась даже чуть выше
Игоря. Что он выглядит комично, он сообразил поздно, на них уже смотрели.
Елена рассмеялась - голос у нее был низкий, с еле заметной хрипотцой, -
села, протянула бокал.
- Воды, пожалуйста. - Она усадила Игоря рядом, почти касаясь его щеки
губами, зашептала: - Наполеон, Лермонтов, Чаплин тоже были не
гренадерского роста, но не страдали комплексом неполноценности.
- Я страдаю.
- Этот, - Елена кинула быстрый взгляд на хозяина, - наговорил вам обо
мне гадостей. Пора привыкнуть, люди от природы добры, а я девушка одинокая
и беззащитная.
- Мы говорили не о вас. - Игорь, чуть отстранился.
- Не хамите. - Елена вновь рассмеялась. - Сказать женщине, что
говорили не о ней! Где вы воспитывались, молодой человек?
Уходи, быстро уходи, повторил себе Игорь, старался хотя бы
отодвинуться, не чувствовать жаркого дыхания Елены. Он втянул голову в
плечи и прикрыл глаза. Беги, дурак! Ты все забыл? Она сделает тебе больно
и будет долго мучить.
Елена провела бархатной, ароматной ладонью по его щеке.
- Я слышала, вы знакомы с Анной? Откройте глаза.
Игорь послушно открыл глаза, попытался нацепить улыбку, но она
соскользнула.
- С какой Анной? - Он облизнул пересохшие губы.
- Аннушка. - Елена назвала фамилию и деликатно отвернулась. -
Плебейка, конечно, но существо довольно милое.
- Такая, как вы.
- Вы меня все время оскорбляете. - Елена налила в чью-то рюмку
коньяку, протянула Игорю. - Запомните, женщину нельзя сравнивать с другой
женщиной, даже с кинозвездой. "Вы похожи на Дину Дурбин!" Сказав такую
пошлость, мужчина считает, что сделал комплимент. Женщина -
индивидуальность, похожа лишь на себя. Что же касается Анюты, то обещаю,
вы с ней еще посчитаетесь.
Игорь выпил, согласно кивнул. Окружающие наблюдали за ними,
прислушиваясь, притихли. Качалину почему-то было на это наплевать.
- Что вы сказали обо мне? - Елена указала взглядом на хозяина дома.
- Что? - Игорь, насупившись, вспоминал. - Длинноногая, большеротая,
крашеная блондинка.
- Неплохо. - Она разглядывала Игоря с любопытством. - Я натуральная
блондинка, хотите убедиться?
- Как убедиться? - промямлил Игорь, вспыхнул румянцем. Кровь прилила
так сильно, что, казалось, пропитала кожу, она набрякла, щеки по-бульдожьи
обвисли.
- Скука... - Елена встала. - Проводите меня.
Она прошла сквозь бросившихся ее удерживать гостей, небрежно раздавая
улыбки и реплики-удары, - так герой американского вестерна выходит из
салуна, расшвыривая картонных врагов. Игорь покорно следовал за
победительницей, словно освобожденный или, наоборот, захваченный в плен, и
ему казалось, что он слышит позади шипение.
В "жигулях" Елена рассмеялась, голос у нее был низким, с трещинкой,
поцеловала Игоря в щеку.
- Ты прелесть! - И включила зажигание.
Почему он "прелесть", Игорь не знал и узнать не хотел, он получил
поцелуи, "ты" он ощутил как дружеское рукопожатие.
С этого момента Игорь плохо ориентировался в пространстве и времени.
Расхожее выражение "как во сне" точно соответствовало его ощущениям,
движения у него стали замедленные и вязкие, он не мог понять, какое
количество комнат в квартире, и, переходя из гостиной на кухню,
заблудился. Елена сразу прошла в ванную, он слышал шум воды, но, по
очереди открывая все двери, нашел наконец и влез к ней. Она стояла под
мелкими струйками, массируя ладонями тугое, сильное тело.
- Раздевайся, я сейчас освобожу. - Елена посмотрела на него, как
смотрит женщина, прихорашиваясь перед зеркалом в фойе театра.
"Не может быть! - так Игорь подумал и отнюдь не собирался говорить
вслух. - Так не бывает!"
- Крепче держи веснушки - рассыплешь! - Елена рассмеялась.
Он безвольно прислонился к дверному косяку, впервые в жизни
почувствовал себя ничтожеством и не уверенным в себе мужчиной.
Ночью Игорь не спал, слушал ровное дыхание Елены, лежал на спине,
глядя в идеально чистый, напоминающий больницу, потолок... Несколько раз
Качалин вставал, долго стоял в ванной, разглядывая себя в зеркало,
зачем-то оттягивал пальцем нижнюю губу и скалил зубы; замерзнув,
возвращался под теплое одеяло, согревался, сна будто и не существовало.
Под утро, когда закрывавшие окна шторы наливались светом, а потолок
заголубел, он решил тихо уйти. Лежа неподвижно, он мысленно совершал
побег. Одежда, кажется, в комнате направо, вот он на цыпочках прошел по
мягкому паласу, бесшумно оделся, стараясь не звякнуть, открыл дверной
замок и выскользнул на улицу... Свежий ветерок привел Игоря в чувство, он
плотнее натянул одеяло.
Все проходит, ночь, налитая до краев блаженством и стыдом, тоже
прошла.
Игорь уже знал, как женщины просыпаются и как они в этот момент
выглядят. Возможно, мужчины смотрятся еще хуже, но ведь мужчин даже в
плохих стихах никто не называет небесными созданиями. Елена не натягивала
одеяло на голову, не разглаживала на лице кожу, хлопая потекшими
ресницами. Она сразу села, потянулась до хруста - на лице не было и тени
сна.
- Тебе к какому часу? - И не слушая ответа, побежала в ванную.
Через десять минут - заряженный энергией хозяйки, Игорь умылся и
оделся мгновенно - он уже завтракал, пряча глаза и поддерживая разговор
односложными междометиями. Елене, видимо, вести монолог надоело, она взяла
Игоря за подбородок, посмотрела в глаза.
- Человек одинок и достаточно беззащитен. Со мной ты можешь не
психовать по пустякам, не надувать щеки, изображая Голиафа...
- Уж какой я Голиаф...
- Не перебивай старших. По паспорту я старше тебя на два года, а по
жизненному опыту на двести тысяч километров.
- Почему не тонн? - Игорю вдруг стало легко и беспечно.
- Скрещивают пространство и время, а не лунный свет и килограммы.
Ничего ты еще не знаешь, - сказала Елена ласково.
Игорь услышал: "Я тебя научу всему", - и ответил:
- Спасибо, я буду стараться.
Елена помедлила лишь мгновение, поняла и парировала:
- Пока не за что.
Уходя, Игорь поцеловал ее в щеку, наклонившись, боднул в плечо,
установив ритуал утреннего прощания, которому будет следовать всегда.
Качалин неоднократно и безуспешно пытался вспомнить, как провел тот
день. Елена приходить не приглашала, он не позвонил, не знал, дома ли она.
Заскочив к себе, сунул в портфель электробритву и зубную щетку, отправился
чуть ли не через весь город пешком. Шел он долго, по дороге несколько раз
выпил и явился к Елене около семи. На работе он в тот день либо не был,
либо заглянул совсем ненадолго. Он не знал, как его примут, пустят ли
вообще; ожидал чего угодно, только не шумной и изрядно выпившей компании,
среди которой он сразу затерялся. Он даже не понял, заметила ли Елена его
появление. Игорь спиртное в то время не любил, ему было стыдно трусливой
выпивки по дороге, однако он не остановился, а, притулившись в самом
темном углу, напился по-настоящему. Зато ночью он спал, точнее, пребывал в
мире потустороннем.
Утром Елена кормила его завтраком, беззлобно подшучивала над тихим
алкоголиком, ловко прячущимся за легендой трезвости. Прощаясь, она
сказала:
- В дороге не пей: дома всего в достатке, хоть купайся.
Так Игорь Качалин получил бессрочный пропуск в рай.
Прошло несколько дней. Елена вела себя так, словно они женаты, причем
уже давно, своим многочисленным приятельницам и знакомым мужчинам
представляла Качалина просто:
- Знакомьтесь, Игорь.
Никто ничего не спрашивал. С Игорем в первый же вечер все держались
как со старым знакомым, женщины называли Игорьком, смотрели кокетливо.
Он слова любви не говорил, о браке тоже не заикался: боялся, Елена
рассмеется, скажет, пошутили и хватит.
Елена где-то работала тренером, однажды она уехала в воскресенье на
соревнования, Игоря с собой не пригласила, и он впервые остался в квартире
один. Он методично и внимательно осмотрел трехкомнатную квартиру, оценивая
обстановку, решил, что она стоит тысяч двенадцать, преуменьшив стоимость
почти вдвое. Содержимое холодильника и кухонных шкафов добило его
окончательно. Заглядывать в платяной шкаф и оценивать гардероб хозяйки ему
не хотелось: он с детства был равнодушен к музеям и выставочным залам.
Он налил себе чаю, уселся на кухне, схватился за голову в прямом и
переносном смысле. Если даже обновок не покупать, только поддерживать
уровень, нужно рублей шестьсот в месяц, решил он. Игорь ошибся вдвое:
Елена давно уже не укладывалась в тысячу. Он с ужасом вспомнил, как на
второй день достал из кармана восемьдесят рублей и с деланной небрежностью
сказал:
- Возьми на пропитание.
- Брось на трюмо, - ответила Елена, даже не взглянув.
Тогда Игоря это покоробило, сейчас, обдумывая ситуацию, он понял:
восемьдесят рублей здесь можно только бросить, ничего купить в эту
квартиру на них нельзя. На какие же деньги все это существует? И как он,
Качалин, собирается жить дальше?
Странное дело, мысли у Игоря были цвета чернильного, а настроение
светлое: он попивал чаек без сахара, уверенный, что добровольно он отсюда
не уйдет, выгонять его пока не собираются, все образуется, деньги будут.
Что у него деньги будут, Игорь не сомневался с детства - на чем зиждилась
уверенность, неизвестно, однако он никогда в своей удаче не сомневался. Он
дошел до края, ждать больше нельзя, настало время действовать.
Лишь один из сотрудников Качалина немного о нем знал, все остальные,
и сверху и снизу, считали его человеком безупречной честности и держались
с ним подчеркнуто уважительно. С работягами и начальством не пьет, даже
бросовый облицовочный материал ни разу домой не прихватил. Никто не знал,
что Игорь Качалин давно решил: "Если спать, то с королевой, если красть,
то миллион". Последнее, конечно, гипербола, но рисковать из-за мелочи не
собирался.
Игорь думал, подгонял себя, но не торопился. А жизнь с Еленой шла
своим чередом. Она установила такой порядок: все, что следовало Качалину
утром надеть, вычищенное и отглаженное, ждало его в спальне. Почти каждый
день он обнаруживал обновку: то рубашку, то носки, ботинки или галстук,
носовые платки и запонки, одеколон и бритва. Старые вещи бесследно
исчезали, гардероб постепенно заменился полностью. Так же изменился и
Игорь Качалин: он познакомился с парикмахером и официантами, с людьми,
которые могут достать и рады услужить. Он ни от чего не отказывался, но в
записной книжке памяти делал соответствующие пометки, уверенный: рано или
поздно счет представят. Несколько раз он пытался поговорить с Еленой, а
однажды, когда увидел новый костюм, даже вспылил.
- Живем и живем. - Она чмокнула его в лоб. - Я кое-что продала, не
бери в голову, образуется. Вечером не задерживайся, у нас гости.
О последних можно было и не предупреждать: гости не переводились, они
менялись, как караульные. Позже Игорь заметил: разводящим сменного караула
является Елена, порой неуловимым движением, взглядом она отдавала команду,
кому оставаться, кому уходить. С пустыми руками никто не приходил, даже
женщины. Цветы или брелок для ключей, оригинальная бутылка, ящик боржоми,
необъятных размеров дыня, продукты из "Березки", много или мало, несли
все, будто оброк. Игорь понял: приносят больше, чем съедают и выпивают,
мало того, почти все держатся с Еленой, как должники. Каждый был ей чем-то
обязан, либо нужным знакомством, либо прямой услугой. Елена принимала
подношения и благодарности с легкой улыбкой, даже чуть рассеянно, но
память у нее была уникальная. Она помнила буквально все. И чужие долги, и
свои, и даже долги Игоря. В сложном движении планет и их спутников Игорь
не мог определить своего места на орбите. Мысль о любви мелькнула и
пропала, мужчин в доме бывало больше чем достаточно, однако зачем-то и я
нужен, просто так даже воробьи не чирикают, а уж Елена тем более. Нужны
деньги, остальное подождет, решил он в конце концов.
Когда Елена попросила не задерживаться и без видимой нужды упомянула
о гостях, он насторожился. И костюм сегодня новый... Может, у нее
покровитель оттуда? Он взглянул на потолок.
Гостю оказалось лет пятьдесят с небольшим; приехал он с двумя
девочками, которые за весь вечер не сказали с Игорем и двух слов, пили,
курили и щебетали о своем, стороннему уху непонятном. Гость ничем не
отличался бы от ежедневных посетителей, если бы не стиль всего вечера и не
поведение Елены. Никто больше не приходил, телефон звонил редко. Елена
отвечала коротко, держалась с гостем радушно, но чуть деланно. Он же был
сама любезность, ухаживая за женщинами, пытался вовлечь Игоря в разговор,
пил и совсем не пьянел. Игорь, как обычно, выпил лишь рюмку, затем часто
чокался.
- Не надо казаться лучше, чем есть на самом деле, - сказал Стасик.
Так смешно и неподходяще называли гостя приехавшие с ним девушки и Елена.
Игорь, услышав это имя, вспомнил матерого, походившего на волка
кобеля с рыжим отливом, живущего в подъезде. Когда жильцы пятились от
лифта, занятого грозно рычащим зверем, хозяйка прижимала его тяжелую
лобастую голову к себе и говорила:
- Входите, входите, Бобик добрый.
Люди верили, но предпочитали ждать, и добрый Бобик катался в лифте
лишь с хозяйкой.
Игорь девочкам и Елене верил, но называть гостя Стасиком
воздерживался, обращался к нему безлично.
- Я хотел бы казаться лучше, чем на самом деле, - ответил Игорь, - и
составить вам компанию, но пить я действительно не умею.
Стасик оценил и обращение Игоря, и тонкую лесть, посмотрел на Елену
вопросительно, она кивнула, подтверждая, что Игорь говорит правду.
- Тебя жаль. - Стасик опрокинул очередную порцию, словно вылил на
сторону. - Но мы тебе простим.
Игорю хотелось обыграть это императорское "мы", но он привычно
сдержался и получил одобрительный взгляд Елены. Около двенадцати Стасик
поднялся, оглядев стол, сунул в карман только открытую бутылку виски и
молча зашагал к выходу. По этому молчанию и выверенности шага Игорь понял,
что гость все-таки человек живой, на спиртное реагирует.
- До свидания. - Стасик пожал Игорю руку, поцеловал Елену в щеку. -
Хорошо у тебя, Леночка, спасибо. Договорились, завтра в одиннадцать я жду.
Девочки подхватили Стасика под руки, и он, словно коренник с
пристяжными, выкатился из квартиры.
- Стасик, - Елена рассмеялась, - если домой хоть что-нибудь не
принесет, спать не будет. Помню, спиртное кончилось, так он банку шпрот в
карман положил.
- Скупых мужчин не люблю, - сказал Игорь.
- Стасик скупой? Он в иной день тратит столько... - Елена махнула
рукой. - Тысячу в ресторане оставит, грошовую солонку в карман. Принцип:
мужик домой с пустыми руками возвращаться не должен. Как ты думаешь,
сколько ему лет? - Она ловко начала убирать со стола.
- Полтинник с копейками. - Игорь взял полотенце, приготовился
вытирать посуду.
- Шестьдесят три, ясненько? Квартира, дача, две машины, дел
невпроворот, девочки. Как он пьет, ты видел?
Игорю очень хотелось узнать: кто такой? Но привычка не задавать
вопросов сработала, он промолчал. Если тебе хотят сказать, скажут. Если не
хотят, то своим вопросом себя же поставишь в положение идиотское.
- Ты ему понравился. - Елена назвала фамилию, имя и отчество гостя.
Игорю напрягать память не понадобилось, он только присвистнул.
- Вот именно. Ты слышал? Завтра в одиннадцать. И не вздумай толкаться
около секретарши. Представься и проходи.
Ровно в одиннадцать Игорь Качалин назвал секретарше свою фамилию и
вошел в огромный шкаф, который был дверьми, ведущими в кабинет Стасика.
- Здравствуй! - Хозяин вышел навстречу, усадил Игоря за стол для
заседаний, устроился напротив. - Рассказывай. Меня ваша контора давно
интересует, подходящего человека у вас не видел.
- Спрашивайте. - Сначала Игорь хотел поинтересоваться, о чем именно
рассказывать, затем решил ограничиться одним словом.
Стасику конкретность и лаконичность Качалина явно понравились.
Прищурившись, будто прицеливался, он недолго подумал, затем начал задавать
очень разнообразные, но всегда точные вопросы. В основном его интересовали
люди, их сильные и слабые стороны, не наличие и отсутствие диплома, а
кругозор, уровень мышления. Он явно искал слабое место, причем не среди
руководителей, а среди лиц, отвечающих за поставку и хранение материалов.
Сделав в блокноте какие-то записи, хозяин взглянул на часы и поморщился.
- Человека я тебе дам, - прощаясь, он пожал руку, заглянул в лицо. -
На неделе загляну, обсудим.
Признаться, Игорь не очень понял намерения Стасика, лишь некоторое
время спустя обозначилась сложная машина, которую он запустил для
перекачивания государственных средств в личные карманы.
Елена ни о чем не спрашивала, вела себя так, будто никакого Стасика
не существует, и жизнь Качалиных продолжалась. Лишь через три месяца он
принес в дом деньги. Но как Елена не взглянула на восемьдесят рублей, так
она не стала смотреть и на два плотных конверта.
- Брось на трюмо, - поцеловала Качалина в щеку и продолжала
нескончаемые разговоры по телефону.
Через два года они зарегистрировали брак, отметили событие в
привычной компании, обслуживали их знакомые официанты.
Первое время Игорь пытался подсчитать, сколько он "бросает на трюмо",
но вскоре понял никчемность своей затеи. Машина Стасика работала, Игорь
Качалин трудился в ней важным винтиком, затем шестеренкой, со временем
превратился в жизненно необходимую несущую ось, которая обрастала своими
шестернями и винтиками. Соответственно тяжелели конверты, цвет купюр в них
менялся. Странное дело, деньги интересовали Игоря все меньше и меньше,
практически они ему стали не нужны. Взял конверт, отдал, живи дальше. Дом
полон. Качалин уже не знал, что в нем имеется, одевают его элегантно, в
соответствии с модой, машина всегда в порядке, еда и женщины ждут. Зачем
же деньги? Если он захотел к морю или в горы, надо только сказать, билеты
на самолет принесут, на аэродром доставят, там встретят.
Однажды за завтраком, дорогим, но давно безвкусным, Игорь посмотрел
на красивую блондинку, которая быстро обслуживала его и говорила что-то
ласковое, и спросил:
- Елена, а тебя не интересует, откуда я приношу деньги? Какую цену я
за них плачу? Что со мной может случиться?
- Что с тобой может случиться? - Елена подлила в его чашку кофе,
сделала еще один бутерброд. - Выгонят с работы. Есть деньги - живем, не
станет - будем жить.
Игорь попытался заглянуть ей в глаза, но они блестели и отражали
свет. Совсем недавно от присутствия, тем более от прикосновения этой
женщины мне становилось дурно, подумал он, посмотрел внимательно,
попытался вспомнить Елену прежней. Где же страсть, любовь? Качалин
нахмурился. Когда мы были последний раз близки? Вчера? Позавчера? Нет. Нет
и нет! Чего я здесь сижу, зачем мне все это надо? Уволят с работы? Если я
попадусь, меня уволят, выгонят из жизни. Я же такой рациональный умник,
всегда твердил: выигрыш должен превышать ставку десятикратно, лучше
стократно. Я ставлю жизнь, а получаю? Он отодвинул бутерброд с икрой,
взглянул на блондинку удивленно.
- Знай я тебя хуже, решила бы, что ненавидишь меня, - Елена
рассмеялась. Голос у нее был почти мужской, временами скрипел, как
рассохшиеся ставни.
- Ты знаешь меня хорошо? - Игорь отложил надкусанный бутерброд.
- Я тебя знаю, - Елена удивленно подняла брови. - Что сегодня с
тобой? Ты не выспался? - Она прижала его голову к щеке, проверяя, нет ли
температуры, отстранившись, заботливо поправила мужу волосы.
- Ты меня береги, подходящего мужа искать - забот не оберешься.
- Может, икра несвежая? - Елена взяла бутерброд. - На работу не
опаздываешь?
- Как звали твоего последнего мужа? Где ой? Почему ты никогда о нем
не рассказываешь?
- Я тебя о твоих девках не расспрашиваю, - Елена насмешливо
улыбнулась. - Ты бы этой, как ее... Алисе сказал, что мыться следует не по
субботам, а каждый день.
Качалин не ответил. Еще год назад он узнал, что первый муж Елены
спился и лежит в лечебнице, а последний находится в заключении, работал до
ареста в торговле, получил двенадцать лет. И меня возьмут, а она будет
жить припеваючи, ничего в этом доме не изменится, будет другой мужик
завтракать, просто смена караула. Как при трехсменном карауле? Один стоит,
второй бодрствует, третий - отдыхает.
- У тебя есть кандидатура на мое место? - спросил Качалин.
- Я тебя, хама, могу сегодня выгнать, а о замене подумать на досуге.
- Казалось, Елена сейчас заплачет, но она взяла себя в руки, села
напротив, помолчала немного. - Почему люди, расставаясь, не желают
оставаться людьми? У тебя неприятности на работе, но ведь я тебе помочь не
могу.
- Неприятность - это когда штаны новые порвал, - прервал жену
Качалин. - Мне тюрьма грозит, на долгие годы.
- Скверно, очень скверно. - Елена кивнула, взяла мужа под руку. - Я
виновата? Я у тебя когда-нибудь что-нибудь просила? Я тебя толкала?
- Ты, ты! - Качалин вырвал руку, широко открыл рот, слова застряли у
него в горле непрожеванным куском.
- Что я? - ласково спросила Елена. - Я не оправдываюсь, хочу понять
по-человечески. Ты взрослый, неглупый мужчина. Почему ты ищешь мальчика
для битья? Тебе так легче? Хорошо. Я тебя, несмышленыша, заманила в темный
лес и совратила. Ты искал светлый путь, рвался совершить трудовой подвиг,
встретил роковую женщину и свихнулся.
- Зачем так? - Качалин смутился. - Я хочу, чтобы ты понимала...
- Я не понимаю, - перебила Елена и поднялась из-за стола. - Я только
женщина и желаю тебе добра, понимать должен ты и за свои поступки отвечать
должен сам. Извини, такова жизнь.
ДЕНЬ СЕГОДНЯШНИЙ
Ревность? Или человек ошалел от эгоизма красивой женщины, тысячи раз
сдерживался, один раз не выдержал... Вернувшись на кухню, Лева прямо с
порога спросил:
- Придумали ответ? Или спросите: какой ответ?
- Не знаю я, растерялся, понимаешь? - Качалин говорил это Толику
Бабенко, по-бабьи размахивая руками, услышав вопрос Гурова, замолчал.
Пытается замазать оплошность или искренен? Ответить на этот вопрос -
значит либо выявить убийцу, либо отсечь одного из основных подозреваемых.
Неожиданно Толик, державшийся до этого скромно, заговорил в повышенном
тоне:
- Почему вы так разговариваете, товарищ? Не знаю вашего звания... В
семье произошло несчастье, умер человек, любимая женщина, муж,
естественно, в трансе. Что означают ваши вопросы, и вообще, не излишне ли
вы здесь задерживаетесь?
А если действительно Качалин ни в чем не виноват? Тогда его, Гурова,
поведение недопустимо. А что делать?
- Вы объясните простыми русскими словами: что произошло? - наступал
Толик.
Качалин к разговору не прислушивался - ушел в себя, замкнулся,
сосредоточился, словно выполнял работу, прихлебывал кофе, и Гуров был
убежден, что делает все Качалин механически, вкуса кофе не ощущает.
Не торопись с выводами, инспектор, одернул себя Лева. Качалин замешан
в крупных хищениях, возможно, жена знала об этом и стала мешать. Надо
намекнуть, что несчастный случай вызывает сомнение, и проверить реакцию.
- Елена Сергеевна упала и ударилась виском о бронзовый подлокотник, -
тихо ответил Гуров, наблюдая за Качалиным ненавязчиво, но внимательно.
Хозяин еле заметно вздрогнул, поежился, словно ему стало холодно,
прихлебнул кофе, на Гурова не взглянул.
- Как это упала? - возмутился Толик, подхватив брошенный мяч так
ловко, будто играл с Гуровым в одной команде.
- Упала и ударилась? Глупости все. Елена отличная спортсменка... - Он
замялся, и на его лице быстро промелькнуло удивление, испуг и, что больше
всего поразило Гурова, радость. - Вы что же, сомневаетесь?
- Мое дело маленькое, - как можно равнодушнее ответил Гуров. -
Приказали ждать следователя. Я жду.
- Понятно, понятно. - Толик чуть было не потер руки от удовольствия.
- Ждете, значит, а пока проявляете инициативу. Упала молодая, здоровая
женщина, точненько виском ударилась, странно, правда?
- Не знаю, следователь приедет, - равнодушно мямлил Гуров, радуясь
столь неожиданному и активному помощнику.
Качалин вспыхнул и погас, снова замкнулся. А ты, приятель, рассуждал
Гуров, либо сам по уши замешан в этом деле, прибыл сюда на разведку и
решил вести ее активно, либо у тебя выраженный комплекс неполноценности.
При возможности ты стараешься человека унизить, тебя бы сейчас на мое
место...
- Задаете бестактные вопросы... - Толик входил в роль обличителя и
защитника нравственности. - В Шерлока Холмса поиграть захотелось? Вот
следователь приедет, я ему все расскажу.
- А что я такого спросил? - Не будь на душе так муторно, Лева мог и
рассмеяться. - Не страдала ли покойная сердцем? Понятно. Если сердечный
приступ, то ясно, прихватило, шарахнулась...
- Шарахнулась, - передразнил Толик, - что она, корова, шарахаться-то?
Качалин, для которого Гуров вел разговор и терпел хамство Бабенко,
никак не реагировал. Лева рассердился. Больно долго ты в трансе, пора бы и
в себя прийти, мужик все-таки.
- Игорь, я поеду. - Вид у Толика стал крайне деловитый. - Смерть, она
от жизни многого требует.
Гуров испытывал к Толику, который включал в беседу Качалина,
симпатию, чуть ли не любовь.
- Простите, - Лева придал голосу официальность, - а где вы находились
часа два назад?
- Чего? - Толик чуть не задохнулся от возмущения. Он полагал, что с
этим милицейским увальнем уже разделался, так на тебе. - Где надо, там и
находился!
- А точнее? - Гуров вынул блокнот, приготовился писать.
- Допрашивать решили?
- Допрашивать вас будет следователь. Я лишь хочу установить личность,
которая неожиданно появилась на месте происшествия. - Гуров насупился,
начал писать. - Значит, Бабенко Анатолий... Семенович, если не ошибаюсь.
Документик какой-нибудь имеется?
- У меня все имеется. - Толик попытался рассмеяться. - А у вас?
- От показаний вы отказаться вправе, а документ мне покажите. - Гуров
медленно полез за своим удостоверением, очень не хотелось его показывать.
Лева так долго доставал удостоверение, что Толик отмахнулся, мол, и
так видно, милиционер.
- Права годятся? - Толик протянул водительские права.
Обострить, обострить разговор, заставить Качалина включиться. На что
он болезненно реагировал? Лева вспомнил и спросил:
- А почему Вера сказала, что вы рады смерти Качалиной?
- Если вас интересует, - вмешался Качалин, - то я с раннего утра
находился на объекте, там меня видели десятки людей, затем вернулся в
контору, был в кабинете начальника, где меня застал звонок Дениса.
А ты совсем не глух и растерян, как выглядишь. Бросился на выручку
приятелю мгновенно. Почему они боятся Веру? Что такое девушка знает? Лева
разглядывал права с любопытством, будто никогда не видел.
В дверь позвонили. Толик хотел выйти в холл, Гуров остановил его
жестом, открыл сам. На лестничной площадки стоял инспектор Вакуров.
- Наконец-то! - Толик хотел отстранить Гурова, выглядывал из-за
спины. - Товарищ следователь...
- Это не следователь, - Гуров оттеснил нахала, вышел на площадку,
прикрыл за собой дверь. - Здравствуй, Борис.
- Здравствуйте, Лев Иванович, - зашептал Вакуров. - Убийство? - в
голосе слышалось торжество. Лева хотел одернуть парня, сдержался, вспомнив
себя, первое убийство, которым он занимался, кивнул.
- К сожалению, Боря, убийство. Сейчас ты поедешь на работу хозяина
дома, выяснишь весь его день, по минутам. Но прежде... - Гуров задумался.
- Сначала ты поработаешь ассенизатором.
Когда Толик вернулся на кухню, Качалин глянул на него тяжело и севшим
голосом спросил:
- Тебя в детстве уронили? Ты чего здесь театр изображаешь?
- Не понимаю. - Толик улыбнулся заискивающе. - Вы о чем, шеф? Что я
этого мента приструнил?
Качалин ладонями сильно потер лицо, словно хотел стереть надоевшие
веснушки, вздохнул, посмотрел на Толика, как смотрит врач на безнадежно
больного, спросил: - Кто этот мент?
- Я знаю? - Толик пытался держаться непринужденно. - Участковый,
может, оперативник из отделения...
- Участковый! - передразнил Качалин, и без того большой рот его
растянулся чуть не до ушей, но не в улыбке, а в хищном оскале. - Классный
профессионал с Петровки, играет с тобой, лопухом, да на ус наматывает.
Хорошо, если из МУРа, а если из УБХСС? Если нами уже занялись?
- А чего мной заниматься? - Толик расправил плечи и стал смешон и
жалок, как всякий человек, пытающийся страх и растерянность спрятать за
дешевой бравадой.
- Толик, родненький, не надо. - В голосе Качалина заурчали ласковые
нотки, какие можно услышать в голосе гурмана, принюхивающегося к любимому
блюду. - У тебя товар при себе?
Толик шарахнулся, схватился якобы за сердце, на самом деле за
внутренний карман пиджака.
- Понятно. - Качалин кивнул и неожиданно спросил: - Ты сегодня здесь
уже был, во сколько ушел?
- Не был сегодня, не был. - Толик снова схватился за грудь и так
старался быть правдивым, что верить ему очень не хотелось.
- Не был так не был, - равнодушно сказал Качалин. - Чего испугался?
- Ну... - Толик втянул в себя воздух, покосился на закрытую дверь
гостиной и заговорил быстро, захлебывающимся шепотом: - Как это мадам
упала и ударилась, и каюк? Чего это ей падать понадобилось? Неладно, шеф,
все не так, я чую. И врач с экспертом там закрылись, не показываются, и
этот...
- Участковый, - ехидно добавил Качалин и встал. - Мне тоже все не
нравится. Елена - девка... - Он запнулся и неожиданно перекрестился. - Она
была женщина сильная и ловкая, падучей не страдала, спиртного практически
не пила. Толик, все плохо. Елену жалко, но ее не вернешь, и бог с ней, а
нам теперь расхлебывать. Ты еще приперся! Что у тебя с собой?
- Франки, - признался Толик, - мадам просила достать, я же не знал...
- Это для тебя хорошо, франки тебе помогут.
- Хороша помощь, шутишь, шеф? Мне лучше отсюда тихонько уйти. - Толик
смотрел просяще, словно Качалин решал вопрос, уйти Толику Бабенко или
остаться.
- Иди, только когда не выпустят, не вздумай валюту в моей квартире
припрятать, тебе франки сейчас очень пригодятся.
- Думаешь, возьмет?
- Совсем идиот. - Качалин вновь потер веснушки, опустился на стул. -
Как мне удалось одними кретинами себя окружить? Еще алкоголичка и
неврастеничка! Боже мой, что же теперь будет? Вами займутся профессионалы,
и все, все поплывет и выплывет. Елена! На кого ты меня оставила?
Толик не видел, что в холле, за его спиной, появился Гуров. Качалин
же заметил инспектора сразу и продолжал свой монолог:
- Как жить теперь? Ты ведь знаешь, Толик, не шибко мы с Еленой любили
друг друга, но годы вместе, их не забудешь враз, да и привязанности,
привычки.
Качалин вел свою партию безукоризненно. Он сразу сообразил, большую
любовь и горе разыгрывать ни к чему, быстро выяснится, что любовь, если и
была, то давно перегорела, а ложь может насторожить, начнут копать.
- Может, я себялюбец и мерзавец, но не могу себе представить, Толик,
- продолжал Качалин, - завтра просыпаюсь, а Елены нет! А кофе с гренками,
а яйцо, как я люблю? Все выутюжено. Начищено!
- Шеф, вы что? Человек погиб, а вы про яйцо всмятку! - возмутился
Толик.
- Ты прав, Толик. - Качалин безвольно махнул рукой, шмыгнул носом. -
Я совсем уже того, заговариваюсь.
Гуров стоял в дверях, стараясь понять, где правда, где ложь. Качалин
умен, тут и гадать нечего, ясно. Он, безусловно, раскусил меня, понял
Гуров. Качалин наделен тем современным умом, порожденным цивилизацией, но
отбросившим нравственность, этику; звериным умом, эксплуатирующим
накопленное до него, но не принявшим красоту и мужество предков, а
сделавшим из опыта их жизни выжимку, некий экстракт выживаемости. Человек
такого ума быстро и почти безошибочно определяет сильные и слабые стороны
рядом стоящего, реально оценивает свое место в пространстве и времени,
прекрасно ориентируется в ситуации.
Итак, Гуров понял, что Качалин умен и маску простофили использует в
защитных целях. Значит, есть что защищать, главное, есть, что прятать. С
другой стороны, раз умен, значит, неумелая инсценировка не его рук дело,
Качалин придумал бы иное. Гуров так увлекся, что чуть было не начал
представлять, как бы инсценировал Качалин убийство, но вовремя остановил
себя.
Толик не понял или не поверил Качалину и по-прежнему считал, что
Гуров участковый.
- А вы установили, как Елена упала, обо что ударилась? Следы
совпадают? - агрессивно спросил он.
- Вы видели, как Качалина упала? - Гуров прошел в кухню, устало
опустился на стул, повел плечом: рубашка высохла, заскорузло царапнула,
все равно это было приятнее, чем липкий, потный компресс.
- Чего я видел? - Толик украдкой взглянул на Качалина, который
спрятался за своими бастионами, на призыв ответил виноватой улыбкой. -
Ничего я не видел.
- И я не видел, никто не видел, - нравоучительно произнес Гуров. -
Потому и вызвали следователя, приедет, разберется, может, у него будут
вопросы.
- Я-то здесь при чем? Я зашел с визитом. - Выудив из ленивой памяти
эту фразу, он взглянул на Гурова с превосходством. - Я зашел к моим
друзьям с визитом вежливости, а тут такое несчастье, у меня дела,
извините, пардон, мне надо идти.
Официально я тебя задерживать права не имею, тебя остановит Качалин.
Хватит друзей разыгрывать, пора вам поссориться, решил Лева и удивленно
спросил:
- Игорь Петрович, вы должны были быть дома?
Качалин сорвался, взглянул на Толика с откровенным презрением,
спохватился, закрыл лицо ладонями, пробормотал:
- Я до шести работаю. К чему эти опросы? Елена умерла, что теперь
будет?
А сам подумал: может, мне Толика Бог послал? Он весь подобрался,
оставил веснушки в покое, повернулся к Толику:
- К друзьям, с визитом вежливости? Чего это ты говоришь, братец?
Во-первых, ты мне не друг. Во-вторых, отлично знаешь, что меня днем здесь
не бывает. О покойниках плохо не говорят, но Елена была, простите,
несколько меркантильна. Толик у нее был вроде поверенного в делах,
поставщика, в общем, прислуга за все. Я в их жизнь не вмешивался, у меня
своих забот... - Он чиркнул пальцем под пухлым подбородком.
Качалин пожалел о сказанном мгновенно, готов был проглотить все слова
обратно, но было поздно. Толик забыл, что собрался уходить, что находиться
здесь опасно.
- Значит, я у твоей бабы холуем, а ты ничего не знал? - Толик даже
привстал на носки, пытаясь с достигнутой высоты покарать наглого лжеца.
Качалин был Толику Бабенко не по зубам, на спортивном языке,
противники выступали в разных классах и разных весовых категориях.
- Ты выбирай выражения, - тихо ответил Качалин, своим тоном и
скорбной улыбкой показывая Гурову, кто есть кто. - Я действительно кое-что
знал, ты прав. К примеру, я знал, что ты сегодня должен прийти в час. Ты,
понятно, явился вовремя, ты не посмеешь опаздывать. Зачем ты явился снова?
Неизвестно, кого больше потрясли слова хозяина дома - Толика Бабенко
или Льва Гурова. Инспектор уголовного розыска не вздрогнул, хотя ему
хотелось крикнуть: "Стоп! Пауза! Молчите! Дайте подумать!" Был или не был?
Если был, то почему скрыл? Может, и не должен был приходить? Качалин
клевещет? Зачем?..
Гуров нервничал. Потом будет сколько угодно времени, присутствующих
разведут по разным кабинетам, появятся официальные протоколы допросов:
предупреждение по статье... за отказ от дачи показаний, предупреждение по
статье... за дачу ложных показаний. Вопросы и ответы, время на раздумье и
анализ. Все будет, позже, потом...
Гуров знал: секундные потери, крошки информации, не использованные на
месте преступления, порой не восполняются сутками кропотливого труда,
случается, не восполняются никогда. Жизнь не снимают на кинопленку, нельзя
остановить проектор и прокрутить все заново, в замедленном темпе. Сейчас
между Качалиным и Бабенко произошло, короткое замыкание, вылетела искра. В
свете ее многое нужно успеть разглядеть и понять. В кабинете, возможно,
такого замыкания не повторить. В кабинете придется задавать вопросы. Какие
вопросы? Что спрашивать? Шарить в темноте? Убийца увидит твою слепоту,
тогда все, ноль информации, даже двумя неудачными вопросами следователь
загонит в тупик себя же.
Нет времени, Гуров принял решение. Важно только, был сегодня Бабенко
в квартире или не был.
Толик Бабенко особым умом не блистал никогда. Сейчас же он состоял из
одних эмоций.
- Когда я должен сюда прийти? - Толик хлопнул себя по колену. - Ты
что? Двинулся? Ты меня под какие дела подвести желаешь?
Толик так резко проглотил наживку, что Качалин, глянув на Гурова
виновато, решил отпустить, хватку ослабить, иначе и порвать все можно.
Пусть инспектор на Толика полюбуется, в любом случае для Качалина такая
ситуация выгодна.
- Толик! Что случилось, дорогой? Я тебя обидел? - В голосе хозяина
звучала вина и недоумение. - Прости, не хотел.
Качалин, конечно, слыхал о системе Станиславского, но не знал, с чем
ее едят, понятия не имел о перевоплощении. Он был умен, опыт предков его
учил: когда лжешь, то надо начинать с себя, убедить себя; если в
собственную ложь ты уверовал как в истину, не сомневайся, твоя ложь
перевоплотилась в истину для всех Качалин себе верил.
- Да ладно. - Толик растопырил руки, хотел обняться. - Мы с тобой оба
от этих дел... двинулись.
Качалин мягким жестом остановил душевный порыв, готовый перейти в
объятия.
- Был ты тут раньше, не был... Елену не вернешь. Я так сказал, без
умысла. Жена вчера обмолвилась: к часу явится Толик. И я повторил. -
Качалин вяло махнул рукой, повернулся к Гурову, из-под набрякших век
глянул сонно и безучастно.
Однако сигнал прозвучал однозначно: "Внимание, инспектор, парень
врет, лови, пока карась в воздухе. Я подсек, твое дело - лишь сачок
подставить".
Действительно, Толик Бабенко буквально подпрыгнул:
- Ты, ты! - Он задыхался, не обращая на Гурова внимания, рванулся к
Качалину. Тот даже не шелохнулся, и Толик словно споткнулся, опустил руки,
начал расхаживать по кухне. - Ты это чего, Игорь? Откуда ты взял? Зачем
тебе? Не был я здесь сегодня! Слышишь? Не был!
- Да бог с тобой. - Качалин тоже на Гурова не смотрел, но явно
обращался к нему. - Не был, так не был, какое это имеет значение? Чего
взорвался?
И действительно, подумал Гуров, если ты, Толик, не знаешь, что
Качалина убита, был ты здесь сегодня или нет, никакого значения не имеет.
Судя по твоему поведению, ты об убийстве знаешь. Откуда знаешь,
спрашивается? Эксперты этот факт недавно установили. Я ничего об убийстве
не говорил.
- Ну, ты даешь, Игорь. - Толик остывал, как и взрывался, мгновенно. -
Они же из меня, - он кивнул на Гурова, - душу вынут.
Гуров вспомнил, как много лет назад, разыскивая преступника,
совершившего убийство на ипподроме, создал наивную теорию. Мол,
преступника трудно найти, так как он прячется среди массы людей, как в
лесу, но прячется-то он среди людей порядочных. Так надо со всеми
порядочными людьми заключить союз, и тогда преступник останется один,
голенький. Наивен был Лева в те годы, однако преступника разыскал, уж там
по теории или без нее, но задержал. Здесь круг подозреваемых совсем узок,
провести отсев, казалось бы, просто. Ты убить не мог, ты не мог, ты не
мог... Значит, убил Качалину ты. Прошу в машину, поехали. С кем здесь
заключить союз, кому можно довериться? Четыре человека, а руку пожать
некому.
- Не пойму тебя, Толик, - равнодушно и устало сказал Качалин. - Чушь
какая-то, зачем тебе врать, ведь ты должен был прийти в час. Я знаю точно,
и не отпирайся. Учти, маленькая ложь рождает большое недоверие.
- Сука ты! - Толик повернулся к Гурову. - Можете официально записать.
Я сегодня в этой квартире не был, никаких разговоров, что должен прийти
сюда в час, тоже никогда не было. Точка.
- Право, чудак. - Качалин тяжело поднялся, шаркая, направился в холл,
кивнул Гурову. - Можно вас на минуточку?
- Нет уж, дудки, я тоже. - Толик вместе с Гуровым прошел за хозяином
в кабинет. - А то ты, голубь, такое сочинишь, век не отмоюсь.
Квартиру Гуров еще не осматривал, не было для того повода, и комнату
эту не видел. Однако Качалин, открыв дверь, остановился и попятился. Лева
налетел на хозяина, тоже невольно остановился, толкнув в свою очередь
идущего следом Толика. Они застряли в дверях. Гуров отстранил Качалина и
вошел.
На кожаном диване лежала Вера. Она лежала навзничь, раскинув руки и
ноги, будто распятая, закинув голову.
- Матерь божия! - выдохнул Качалин.
Гуров оттолкнув его и Толика от двери, хотел было пригласить из
гостиной врача и эксперта, услышал какой-то посторонний, но очень знакомый
звук и остановился. Гуров вытер ладонью лицо, пытаясь сосредоточиться,
даже тряхнул головой и прислушался.
- Совсем уж, - буркнул он и улыбнулся.
Девушка тихонько похрапывала - она крепко спала, и лицо у нее было не
бледное, а румяное и хорошенькое.
Мужчины вошли, Качалин перекрестился и сказал:
- Зациклились, ясным днем невесть что мерещится.
Толик хохотнул, оглядел девушку.
- Доступ к телу продолжается, вход червонец, отступные...
Гурову так хотелось ударить, что он даже, не удержавшись, резко
повернулся, на мгновение потеряв над собой контроль. Толик втянул голову в
плечи, покорно ожидая, замер, и эта рабская покорность привела Гурова в
чувство. Будто ничего не произошло, он спокойно, правда, чуть запинаясь,
спросил:
- Что вы хотели нам здесь показать, Игорь Петрович?
Качалин не расслышал, возможно, умышленно оттягивая время, взял с
кресла подушку, подложил Вере под голову.
- Значит, не должен был прийти сегодня в тринадцать часов? - спросил
Качалин и вдруг подмигнул, причем неизвестно, кому подмигнул, так как
смотрел не на Гурова и не на Толика, между ними, на стоявший на книжной
полке большой энциклопедический словарь.
Гуров ожидал новой вспышки и бранных слов. Толик Бабенко лишь пожал
плечами и отвернулся:
- Говорил тебе: не лги по мелочи, в большом веры не получишь. -
Качалин подошел к письменному столу, жестом подозвал Гурова, указал на
календарь-ежедневник. - Супруга-покойница большая аккуратистка была,
всегда на каждый день план составляла, ознакомьтесь.
Лева подвинул календарь. Каждая страница его была заполнена красивым
четким почерком: распорядок дня от семи утра до семнадцати-восемнадцати.
Видимо, на этом рабочий день Качалиной кончался, потому что вечерние часы
были либо не заполнены, либо пестрели различными неразборчивыми записями,
сделанными разными почерками.
Одно плохо, страница за сегодняшний день отсутствовала, она была
вырвана, причем торопливо или просто небрежно, так как из сгиба
ежедневника торчали клочки. Гуров взял календарь, просмотрел, вырывать
страницы было не в привычках дома, толстая книжка в добротном переплете
цельная и очень аккуратная. Вырвали лишь одну страницу.
Шариковая ручка, точнее, гусиное перо с вставленным в него шариковым
стержнем, которым делались записи, торчала из рыцарского шлема -
настольной зажигалки. Вновь пролистав книжку-календарь, Гуров увидел -
ручка твердая, бумага тонкая, записи пропечатываются, следующая страница
цела, экспертам работы на несколько минут. Страницу вырвал дилетант.
Врач сказал, что инсценировка несчастного случая - дело рук
дилетанта. И здесь его рука. Может, очень умный очень глупым
прикидывается? И Гуров невольно бросил взгляд на Качалина. Однако какой
резон? Какой смысл инсценировать несчастный случай, если знаешь, что сразу
установят убийство? Зачем вырывать страницу, когда уверен: все записи
пропечатались и их обязательно прочтут? Действует дилетант, умерил свою
фантазию Гуров.
- Что здесь интересного, Игорь Петрович? - Гуров протянул Качалину
ежедневник. - Я не знаю, какую запись вы имеете в виду?
- Какую запись? - Толик, привстав на носки, вытягивал шею, даже вены
вздулись, пытался заглянуть в календарь. - Мадам все записывала, я знаю. -
Он давился словами, боялся, перебьют. - Мадам записывала загодя. Сегодня,
к примеру, может записать на неделю вперед. У нее наверняка и на завтра
намечено и на субботу, так ведь теперь не состоится... - В конце концов
даже Толик Бабенко понял, что говорит лишнее, и замолчал.
Качалин взял ежедневник, глянул небрежно, как на вещь, хорошо
знакомую, нахмурился, посмотрел внимательно и, хотя, конечно, линию отрыва
увидел сразу, начал листать.
Лист вырвал не Бабенко, иначе бы он не стал оправдываться. Гуров сел
за стол в кресло, почувствовал, что на нем можно покрутиться, чуть было не
сделал это, но вовремя удержался.
Не вырывал и Качалин, иначе зачем бы он меня сюда привел. Да и вырвал
бы он аккуратно, а не так выхватил, оставляя клочки. Тогда остается...
Гуров взглянул на спящую девушку.
Качалин шлепнул губами и молча положил календарь на стол. Гуров
взглянул на хозяина вопросительно. Качалин ничего объяснять не стал, пожал
плечами и отвернулся. Гуров отлично его понял. Ты умный, и я не дурак,
слова нам не нужны. Лева подвинул ежедневник на место и кивнул, что
означало: согласен, кончаем изображать невесть кого, будем сами собой.
Толик ничего не понял, рванулся вперед, быстро заговорил:
- Ну что? Что? Чего там мадам понаписала? Я ничего не знаю, днем тут
не был. - Он хотел взять календарь, Гуров его отодвинул и закрыл.
- Я ошибся, Толик. Извини, - сказал Качалин.
Совершенно неожиданно для себя самого Гуров спросил:
- Игорь Петрович, вы не разрешите мне здесь побыть одному?
Качалин переступил с ноги на ногу, кашлянул почему-то в кулак, что
так не вязалось с его элегантным видом, пожал плечами, вновь переступил,
вновь кашлянул.
- Игорь Петрович, я буду сидеть за столом и писать, а вы с Анатолием
побудете на кухне. Хорошо?
- Ради бога! Ради бога! - торопливо заговорил Качалин. Казалось, что
его удерживала невидимая пружина, которая вдруг лопнула и освободила,
теперь, свободный, он пытался наверстать упущенное и оправдать неловкую
паузу. - Чувствуйте себя как дома. Бумага и ручка перед вами, здесь бар. -
Он открыл дверцу, сверкнули разноцветные этикетки. - Есть тоник, понимаю,
спиртное на работе не употребляете. Я подожду, мы в вашем распоряжении,
ждем. Теперь торопиться некуда.
Качалин взял Толика под руку, вывел из кабинета, плотно прикрыл за
собой дверь.
Оставшись один, Гуров первым делом крутанулся с креслом, сделать
полный оборот не удалось, коленки задевали за тумбы стола. Взяв гусиное
перо, Лева столбиком написал: "Сосед. Девушка. Хозяин. Гость". Провел
вертикальную черту, поставил знак вопроса и воткнул перо на место. Надо
думать.
Хозяина с гостем оставлять одних на кухне не опасно, договориться ни
о чем они, безусловно, не смогут, сейчас враги. Возможно, они были врагами
изначально, вынужденно терпели друг друга, такова была воля хозяйки.
Елена Сергеевна Качалина, она была стержнем, магнитом и движущей
силой этого королевства. В конце концов один из вассалов не выдержал и
решил вырваться на свободу. Лева придвинул ежедневник, пролистал, здесь
тысяча записей. Чтобы прочесть, систематизировать, проанализировать,
наконец, понять, потребуются недели, а результат непредсказуем. Бесценный
документ, но прежде надо выжать максимум из дня сегодняшнего. Он
представил, как завтра, послезавтра, с каждым днем все больше начнет
вязнуть в противоречивых многочисленных фактах и фактиках, появятся новые
лица, сложные и непонятные связи между ними. Информация будет похожа
одновременно и на лавину, которая обрушится на его несчастную голову,
закроет, лишит ориентировки, и на трясину, засасывающую в мир путаный,
нереальный, где вещи, даже очевидные и простые, превращаются в
неразвязывающиеся узлы, запутывают, сбивают с толку.
Нет, у него есть только сегодня, сейчас. Турилин все предвидел,
подумал Лева о полковнике. В теплые минуты называл его своим
художественным руководителем, а сейчас, вместо того чтобы думать о деле,
начал смаковать смешные привычки Константина Константиновича.
Десять толстых, цветных, остро заточенных карандашей на столе
полковника. Смешно, карандашами этими он никогда не пользовался, лишь
перекладывал с места на место, менял местами, словно раскладывал пасьянс.
Коллега, говорит Турилин, нам с вами следует над данным вопросом подумать.
Коллега?..
Гуров наконец взял себя в руки. В соседней комнате лежит мертвый
человек. Убили человека, хорошего или не очень, убили, лишили жизни.
Служебный и гражданский долг старшего инспектора уголовного розыска -
выявить и задержать убийцу. Не каприз начальства, а долг, привычка
относиться к себе с уважением, приказывают: работай, Гуров. Найти убийцу
не для того, чтобы ему отомстить, а для того, чтобы еще раз утвердить
нравственный закон нашего общества: каждое преступление должно быть
раскрыто. Люди могут жить спокойно, они находятся под надежной защитой:
преступник не должен остаться безнаказанным.
Имеем. Лева подчеркнул свою запись. "Сосед. Девушка. Хозяин. Гость".
По науке первым делом следует определить мотив преступления. Убийство явно
спонтанное, инсценировка поспешная. Убийца не готовился, скорее всего за
минуту до рокового удара не думал даже или думал, но так, теоретически. В
нем постепенно накапливалась ненависть или страх, возможно, страх и
ненависть одновременно. Убийца пришел, человек в доме явно свой, велся
какой-то разговор, и Качалина неудачно пошутила, сунула палец в давно
кровоточащую рану, либо пригрозила. Человек схватил, что подвернулось под
руку, и стал убийцей. Будь он в доме чужой, случайный, то ушел бы, прикрыв
за собой дверь. Я уже так рассуждал, вспомнил Лева. Неважно, я по этому
кругу провернусь еще не один десяток раз. Попытка инсценировать несчастный
случай вызвана тем, что убийца находится у всех на виду, его отношения с
убитой известны окружающим, и если начнут искать убийцу, то его найдут
сразу. Значит, мотив убийства лежит на поверхности. Скорее всего он
известен многим, только не инспектору Гурову.
Взгляд Гурова упал на календарь. Страницу вырвал человек
импульсивный. Значит, не хозяин и не сосед, они отпадают сразу. Гость?
После своего появления он в эту комнату не заходил, следовательно, он мог
вырвать страницу, если уже был здесь сегодня. Все поведение Бабенко
доказывает, что о записи он не знал. Девушка? Самая импульсивная, она и
обнаружила труп, у нее было время. Обнаружила труп, а может, она и?.. В
принципе, все эти наивные глупости, я имею в виду, конечно, не убийство, а
инсценировку и вырванную страницу, оправдывался перед собой Лева, очень
похожи на женскую логику. Девушка вполне могла шарахнуть Качалину в висок,
затем начать творить несуразное. Какие могут между женщинами разыгрываться
игры, бушевать страсти, не только уголовному розыску известно.
Самому не разобраться, нужна дополнительная информация, необходим
помощник: человек в доме свой, знающий местные приливы и отливы, подводные
течения и капризные ветры. Кому довериться? Лева по-детски шмыгнул носом,
облокотился на стол, подперев голову, как закоренелый двоечник, безнадежно
взглянул на бумагу с четырьмя словами, начал обводить их, они стали
отчетливее, но и только.
Сосед. Девушка. Хозяин. Гость. Самым лучшим союзником стал бы сосед.
Денис Сергачев. Умный, выдержанный человек, вроде бы безупречной
репутации. Вопреки всякой логике, собственным рассуждениям Лева ему не
верил. Мало того, инспектор стыдливо, как-то по-воровски, сунул Сергачева
в укромный уголок памяти как подозреваемого, чуть ли не главного
подозреваемого, чтобы потом выдвинуть на передний план, рассмотреть
внимательно. Так порой в доме прячут свидетельство несчастья или позора, с
глаз долой - из сердца вон, однако все знают, что оно существует, и,
хочешь не хочешь, придется его вытаскивать на белый свет.
Казалось бы, никак Сергачев к происшедшему отношения иметь не может,
на голову надо встать, чтобы такое придумать. Лев Гуров чувствовал:
Сергачев либо убил, либо убийцу знает, покрывает и не назовет никогда.
Откуда такое чувство, Лева понять не мог, потому как чувства не мысли, их
не препарируешь и анализу не подвергнешь. Прав, не прав, Сергачев будет
последним, к кому Лева еще раз обратится за помощью.
- Ну, допустим, - сказал Лева вслух, - жить все равно надо.
В кабинете произошла какая-то неуловимая перемена. Лева попытался
понять, что же именно, затем, как ненужное, отбросил, вернулся на исходную
позицию. Вырвали страницу, имеем факт. Вырвал человек импульсивный, я
остановился на девушке. Лева посмотрел на Веру и тут же понял, что в
кабинете изменилось. Вера проснулась и перестала похрапывать, тихо лежала
и из-под опущенных век наблюдала за Гуровым. Так бывает, подумал Лева,
капает вода из крана и раздражает крайне, привыкнешь, так если капать
прекратит, вроде чего-то и не хватает. Проснулась, значит, наблюдаешь и
думаешь? Думать, оно всегда полезно, даже хорошеньким и избалованным. А
вот пить вредно. Лева рассуждал, казалось бы, о постороннем, а сам
готовился к нападению. А зачем выпила? Одна из твоих знакомых упала и
разбилась, ты сразу за бутылку? Или ты все натворила и выпила со страху?
Последнее правдоподобнее. Так и спросить? Сразу, без подготовки?
- Вера, зачем вам понадобилось вырвать листок? Лева говорил так,
словно они беседуют давно, и сам удивился и вопросу своему и тону. -
Нехорошо.
- Ничего я не вырывала, не придумывайте! - выпалила Вера, уселась на
диване, поджав ноги. - Голова, - она тронула ладонями виски, - страшное
дело.
Наивная попытка Веры переключить разговор на свое самочувствие при
иных обстоятельствах рассмешила бы Гурова. Сейчас он лишь смотрел на
девушку и молчал, спокойно ждал, понял, сейчас она сдастся. Отчего
появилась такая уверенность, неизвестно; то ли оттого, что Вера в столь
неподходящий момент заговорила о головной боли, то ли Гуров почувствовал,
как она вздрогнула.
- Куда вы этот листочек дели?
Девушка встала, сунула ладони в узкие карманы джинсов, переступила,
попыталась принять позу, выражавшую, по ее мнению, равнодушие. Прикусив
нижнюю губу, она старалась придать своему взгляду презрение и насмешку.
Джинсы были очень узкие. Лева заметил, как правый карман оттопырился,
девушка сжала руку в кулачок.
- Положите листочек, который вы вырвали, сюда. - Он отодвинул
еженедельник, освобождая место.
Девушка застыла. У Левы появилось ощущение, что не у Веры, а у него
самого судорогой свело мышцы. Ну, что делать? Не настраивать себя против
запутавшейся в жизни девочки, быть добрее. Если Вера выпивает и пошла, как
говорится, по рукам, это еще ничего не значит, и руки к ней протянули,
судя по всему, отнюдь не ангелы.
- Только, пожалуйста, не вздумайте бумажку сунуть в рот. Вам ее сразу
не проглотить, а начну вам разжимать челюсти, сцена получится
отвратительная.
Вера осунулась, подурнела. Медленно вытащила руку из узкого кармана
джинсов, разжала сведенные судорогой пальцы, и на стол упал бумажный
комочек.
ДЕНЬ МИНУВШИЙ. ВЕРОЧКА АЗЕРНИКОВА
Верочка родилась хорошенькой, росла хорошенькой, о чем ей
многочисленная родня не давала забывать ни утром, ни вечером, и с годами
превратилась в девушку хорошенькую, самовлюбленную и эгоистичную. Когда у
соседей, близких и дальних родственников, даже родителей, факт, что из
очаровательного ребенка вырос законченный эгоист, сомнений не вызывает,
начинают искать виновных. Чаще всего на эту роль назначают школу, тем
более что на семейном совете она голоса не имеет и ответить: "Сама дура!"
или "На себя погляди!" - не может.
Верочке дали отгулять летние каникулы, а с первого сентября, когда
она пошла в десятый класс, навалились на нее всем миром: только в Кургане
Азерниковых насчитывалось около тридцати душ. Дома Верочку ежедневно
поджидали отец, мать, младшая сестренка, бабушка, сжимавшая в сухонькой
руке хворостину. С соседних улиц регулярно наведывались дядья и тетки,
двоюродные братья и сестры, последние были моложе Верочки и потому
оказались воспитателями наиболее строгими и принципиальными.
У Верочки вместе с самовлюбленностью и эгоизмом развился и характер.
Перед ноябрьскими праздниками она из дома ушла, поселилась у подруги в
фабричном общежитии.
Морозными, снежными вечерами она, мечтая о жареной картошке и
одиночестве, пила сладкое вино, выслушивала бесконечные советы и еще более
бесконечные уверения в любви, целовалась до одури и головной боли,
несколько раз яростно дралась, когда покровители и влюбленные пытались
перейти границы. Верочка сидела на уроках невыспавшаяся, с опухшими
губами, не соображая, о чем идет речь, отдыхала, собираясь с силами к
неумолимо приближающемуся вечеру.
Попытки родителей и многочисленной родни вернуть заблудшую овцу
Верочка встречала яростным сопротивлением, однажды закончившимся такой
истерикой, что приезжала "неотложка".
Чем бы все это закончилось, неизвестно, но Верочка познакомилась с
человеком прежде, чем ее успели выгнать из школы и исключить из комсомола.
Студеным предновогодним вечером она шла, спотыкаясь, по заснеженному
тротуару и лениво дралась с замерзшим мальчишкой, который чего-то
непременно хотел. Рядом остановились "жигули", водитель вышел, молча
усадил Верочку в теплую машину, так же молча отвесил продрогшему кавалеру
тяжелую оплеуху и увез девушку.
"Жигули" привезли ее к какому-то дому, твердая рука помогла подняться
на второй этаж и втолкнула в теплую чистую квартиру, где не пахло
портвейном и не гремел "маг". Влюбленные почему-то, вместо того чтобы
накормить, обычно Верочку поили. За три месяца она познакомилась с
плодово-ягодным и марочным, с белым, красным, розовым, сегодня она
встретилась с зеленым, очень сладким и липким, по кличке "Шартрез", и
теперь он резал пустой желудок, подступал к горлу, Верочка заплакала.
Володя, так звали хозяина "Жигулей" и квартиры, на слезы не
реагировал. Он снял с Верочки шубу и некогда кокетливую шапочку, поставил
на стол тарелку дымящегося, остро пахнущего борща, который она начала,
обжигаясь, глотать.
- Не отнимут, - сказал Володя сердито.
Верочка на него посмотрела, но не увидела: растаявшая тушь, хмель и
усталость плыли грязным туманом, фигура хозяина проступала вдалеке.
- Уж если совсем невмоготу, пей спирт. - Володя, молчавший всю
дорогу, неожиданно разговорился, голос у него был одновременно и усталый и
веселый. - Какой-то дряни нализалась. Знаю, по законам твоего кино я
должен уйти ночевать к приятелям. Они у меня есть и примут с
удовольствием, но я не пойду. Раскладушки у меня нет, так что спать будем
на тахте, не взыщи.
- Спасибо, я посижу, - пролепетала Верочка, роняя голову на грудь и
пытаясь разлепить ресницы.
- Это можно, - согласился Володя и начал удивительно ловко и быстро
ее раздевать. Верочка не знала, что хозяин был врач, в свое время
проработал в "Скорой" и раздевать ему приходилось как мужчин, так и
женщин. Он уложил Верочку на тахту, отодвинул к стене, проверил часы,
завел будильник, лег рядом и пропал в мертвом сне. Сегодня в Курганском
институте травматологии выдался тяжелый день.
Верочка родилась и выросла в Кургане, конечно, слышала, что в городе
есть институт, в котором сращивают ноги и руки. Всезнающие бабки
рассказывали, будто главный там - профессор, а вокруг него чертенята
шастают, людей на штыри железные насаживают, винты хитрые закручивают...
Верочка лишь через несколько дней узнала, что подобравший ее на
морозе молодой человек - врач, кандидат наук из института, иные говорят:
из клана профессора Илизарова. Володя целый день возился с очень сложной
ногой, осколки упрямо не хотели совмещаться. Переупрямить ребят из
института не удалось, сложной мозаикой из частей составили целое. Володя
устал, как собака, рвался домой, и меньше всего на свете искал в тот вечер
приключений.
Три дня назад Володя увидел Верочку в одном доме, девушка выглядела
старше своего возраста, и он спросил о ней хозяина.
- Десятиклассница, а уже... - ответил парень и рассказал историю,
состоящую из правды, лжи и мрачных прогнозов на будущее героини.
- Вместо того чтобы злословить, помог бы человеку, - сказал Володя
раздраженно. Всему услышанному он не поверил, но, как говорится, нет дыма
без огня. А дыма в истории Верочки было больше чем достаточно.
- Ты же врач, ты и помоги. - Хозяин пошло усмехнулся.
Володя остановил машину, потому что сцена на пустынной вьюжной улице
ему не понравилась. Верочку он узнал лишь позже, в машине, вспомнил
рассказ знакомого, понял, что попал в историю, но было уже поздно. К тому
же за свои слова о помощи следовало нести ответственность, и он смирился.
Утром Верочка проснулась в чужой незнакомой квартире одна. Умывшись и
одевшись, она застелила тахту, благо начиналось воскресенье и не надо было
бежать в школу, бездумно включила телевизор и начала неторопливо
осматривать квартиру. Хоть и совсем молодая, но женщина, Верочка
почувствовала: здесь обитает мужчина одинокий, судя по всему, аккуратный и
трезвый. О хозяине Верочка могла вспомнить лишь то, что руки у него
сильные и ловкие. В холодильнике она обнаружила три яйца, кефир,
полбутылки водки, пачку маргарина и плавленый срок. Водка в холодильнике и
отсутствие пустых бутылок, чистота на кухне сказали Верочке о многом.
Выйду за него замуж, решила девушка. Трезвый, аккуратный, квартира,
машина. Решено, выхожу замуж.
Верочка поджарила яичницу, позавтракала с аппетитом, решила осмотреть
квартиру внимательно: все-таки какое-то время здесь придется пожить.
Задерживаться в Кургане она не собиралась, аттестат необходим, получить
его и - в Москву, поступить во ВГИК, начать сниматься в массовках. Она
почему-то убеждена, что массовки снимают обязательно ночью. Война! Пожар!
Мечутся люди, Верочка в горящем ватнике куда-то бежит, и неожиданно голос:
"Стоп! Стоп! Девушка, смотрите в камеру, нам необходимо видеть ваши
глаза!"
Она не наивна: конечно, начать придется с массовки, придется ждать и
терпеть. Днем занятия в институте, ночью съемка, она будет засыпать на
лекциях, падать от усталости, но в конце концов...
Шторы я сразу заменю - не дом, а казарма. Верочка придирчиво оглядела
комнату, села за стол и увидела записку, лежавшую в центре, на самом виду.
"Уходя, проверьте, хорошо ли захлопнули дверь". Ни тебе обращения, ни тебе
подписи. Рыцарь называется. Ключ не оставил, а дверь захлопните.
Обидевшись, она легла на тахту и отвернулась к стенке. Так и буду лежать,
никуда не пойду, там холодно Можно, конечно, позвонить, прибегут, это они
к ночи наглеют, а днем очень даже вежливые. Этот хорош... "Захлопните
дверь... проверьте". Я за него замуж собираюсь. Нет, аттестат - и в
Москву, тут пропадешь...
Когда Верочка проснулась, за окном темнело, на кухне горел свет, и
кособокий желтый квадрат углом ложился на пороге, видимо, дверь закрыли
плотно. Она встала, одернула юбку, поправила волосы и решительно прошла в
кухню.
- Здравствуйте! Володя, - хозяин представился. - Я знаю, Вера, вы
учитесь в десятом классе и решили стать кинозвездой. Здорово, но обыденно
и неоригинально.
Насмешливыми словами Володя пытался прикрыть свою растерянность.
Уехав на работу рано и провозившись полдня в институте, он, признаться,
почти забыл о девушке в своей квартире. Обнаружив девушку на тахте спящей,
а вместо яиц в холодильнике скорлупу на столе, Володя разозлился и
несколько растерялся. Он варил кашу и настраивал себя воинственно. Когда
Вера вошла и взглянула на него наивными заспанными глазами, жизненный опыт
двадцативосьмилетнего, подающего надежды кандидата медицинских наук
сплоховал, не подал сигнала "SOS".
- Я голодная, чего вы готовите? - непосредственно поинтересовалась
Вера.
- Когда удается достать яйца, я их съедаю по штуке в день. - Володя
считал себя мужиком умудренным и ничего не боялся. - Варю я кашу.
Умойтесь, достаньте тарелки, сейчас будем обедать или ужинать, это уж как
вам угодно.
- Сколько вам лет? - Вера, обжигаясь, глотала кашу и морщилась.
- Скоро тридцать. - Володя попытался говорить чуть насмешливо, но
уважительно, как говорит взрослый интеллигентный человек с ребенком. -
Пора на пенсию.
- Почему не женаты? Или успели развестись? Мужики сейчас шустрые, им
в загс, что на базар: купил, съел, снова купил. Это мы потом всю жизнь
расхлебываемся.
- Оно, конечно, - попытался подстроиться под тон кандидат, - бабья
доля куда как серьезная.
- Издеваетесь, - Вера облизала ложку, - разузнали про мои девичьи
мечты, теперь за неловкие слова цепляетесь и издеваетесь. Весьма
похвально, - ловко впихнула она слова старого преподавателя литературы,
который любил их повторять, распекая за невыученный урок.
- Я не издеваюсь. - Володя уже забыл о своих воинственных намерениях
и превратился в обороняющегося.
- Сильный всегда прав, я вас не осуждаю. Вы знаете, мне деваться
некуда, вы меня согрели, накормили, смотритесь весьма благородно.
- Вера, я не думаю над вами издеваться, давайте поговорим серьезно. -
Володя воровато взглянул на часы.
- Мне не до шуток, я говорю вполне серьезно. - Вера пожала плечами. -
Выспалась, поела, пора и честь знать.
- Я вас не гоню. - Глупее Володя придумать не сумел.
Вера вспорхнула, чмокнула его в щеку.
- Ты молодец! Я сразу, еще вчера, поняла, что ты настоящий мужчина. -
Вера прошедший вечер практически не помнила, но свято верила, что говорит
правду.
Володя встал, одернул рубашку. Вера оглядела его исподволь, однако
внимательно и решила, что "настоящий мужчина" мог бы быть и повыше ростом.
- Я человек тихий, мешать тебе не буду, школу окончу, аттестат получу
и освобожу помещение.
Молодой, подающий надежды кандидат наук перестал теребить рубашку,
пригладил негустые волосы, откашлялся; он подбирал слова для ответной
речи, но затратил на это слишком много времени.
- Иди сюда! - Верочка пробежала комнату. - Стол мы переставим сюда,
шторы заменим, книги - это хорошо...
- Стоп! - крикнул Володя и сам устыдился визгливого голоса. -
Спокойно, давай по порядку. Ты собираешься жить здесь? А меня ты спросила?
Помолчи. А может, у меня жена или невеста?
- Какая жена? - презрительно перебила Вера. - Зачем врать-то?
Выгоняешь, так и скажи. Выматывайся, девочка, на улицу, и нет мне до тебя
дела. Душевные и благородные люди по экранам табунами расхаживают, а жизнь
- штука жестокая...
- Замолчи! Сейчас же замолчи!
- Не запряг, а уже погоняешь! Ты сначала женись, потом кричи.
- Как женись? - Володя опустился на тахту. - На тебе?
- А на ком? - Вера подбоченилась, смотрела снисходительно. - Поселил
у себя девушку, а ответственности никакой? Ты как людям объяснишь? Да тебя
люди с потрохами съедят...
- Это точно, съедят, - согласился Володя.
Расписались сразу после Нового года, свадьбу не устраивали. Володя
составил списки приглашенных, совсем запутался и бумажки порвал. Вера, не
желая видеть и показывать свою родню, мужа поддержала:
- Чего пьянку устраивать, лучше стенку купим...
Женившись, Володя, неожиданно даже для себя, оказался человеком с
характером. Никакой стенки он покупать не стал, мебель переставлять не
разрешил и для начала перевел Веру в вечернюю школу. Не поленился - дело
требовало - обошел ее бывших преподавателей. Слушал он всех внимательно,
кивал, снова слушал и снова кивал, поглядывал вокруг с любопытством,
пришел на педагогический совет без приглашения и сказал:
- Большое спасибо, постараюсь советы ваши учесть. Мне все понятно,
кроме одного. Вас так много и вы все такие хорошие, а Вера одна и такая
плохая.
Справедливый гнев готов был выйти из берегов, но Володя поклонился,
прикрыл за собой дверь. Дома он долго молчал. Вера, знавшая о его визите в
школу, ходила по квартире, как тень, понимая, что Володя принимает
решение. Ей показалось, что в этот вечер муж стал выше ростом и раздался в
плечах.
- Давай сюда все учебники и тетрадки и ложись спать, а я посижу на
кухне, - сказал он.
Когда утром она проснулась, Володя все еще сидел за столом, на щеках
у мужа проступила рыжеватая щетина, под глазами залегли тени.
- Теперь я более или менее в курсе. - Володя поднялся, выпрямил
затекшую спину. - Я составил для тебя распорядок дня. Отправляйся в
магазин, купи тетрадки, учебники оберни, приведи себя в порядок.
Вера буквально обомлела, ничего не ответила, выполнила все
беспрекословно. Володя взял в институте отпуск и начал заниматься с женой.
Они просиживали за учебниками до поздней ночи, медовый месяц удался на
славу. Володя нанес официальный визит Вериным родителям; там, как и в
школе, молча слушал, прощаясь, сказал:
- Я рад, что вы считаете себя абсолютно правыми. Это освобождает вас
от ненужных угрызений совести, а меня от посещений вашего дома.
Вере, хотя она и не переставала жаловаться на занудство мужа, новая
жизнь нравилась. Так как он категорически запретил ей краситься и
косметику выкинул на помойку, Вера перестала привлекать к себе внимание. В
новой школе смотрели на нее проще, без издевки, когда она, стоя у доски,
поначалу лепетала беспомощно. Со временем Вера начала вразумительно
отвечать, и в отношении к ней преподавателей и учащихся появились признаки
уважения.
Вере нравилось, что она теперь не какая-нибудь вертихвостка, а
замужняя дама, на переменах не пишет записочки, не шушукается с
подружками, кто кому понравился или разонравился, а обсуждает с молодыми
женщинами способ приготовления борща. Несмотря на все Верочкины мольбы и
даже угрозы, муж ни разу не подвез ее и не заехал за ней на машине. Она
чуть не плакала от обиды, но и это "чудачество" Володи обернулось стороной
положительной. Машина у мужа Азерниковой есть, данный факт известен и
сомнений не вызывал, а она толкается в автобусе. К тщеславию юной
соученицы ее более взрослые товарищи отнеслись снисходительно, признали,
что Вера - человек порядочный и ведет себя скромно.
Аттестат она получила без блеска, однако легко. Преподаватели на
экзаменах не придирались, больше говорили о перспективах на будущее. На
выпускной бал Верочка пришла с мужем; у многих женщин мужа не было, а у
Азерниковой кандидат наук, скромный и непьющий.
Отгремела музыка, аттестат и белое платье спрятались в шкаф, Верочка
затосковала. Муж притащил в дом несметное количество медицинских книжек,
размахивая руками, говорил о самой нужной и гуманной профессии в мире.
Вера видела себя то беременной, переваливающейся по-утиному, с тяжелыми
авоськами в руках, то в белом халате, пропахшей лекарствами, с коротко
остриженными ногтями, усталой и затурканной.
Володя уехал на конференцию, Верочка собрала вещички и уехала в
Москву. На столе она, оставила записку: "Пойми и прости. Твоя В.".
Москва приняла Верочку нормально, как море одинокую каплю дождя,
продолжая катить свои волны. Метро всасывало в свое гигантское нутро
потоки человеческих тел, Верочка не успела опомниться, как эскалатор
стащил ее в мраморный зал, окружающие подхватили и внесли в вагон только
что подошедшего поезда, двери мгновенно захлопнулись, мраморные колонны
мелькнули и исчезли...
- Следующая станция... - пробормотал кто-то в самое ухо невнятно.
У Верочки в Москве жила подруга, которая закончила в Кургане школу
два года назад, поступила в университет и жила у своей тетки. Бумажка с
адресом в кармане кофточки, кофточка покоилась в чемодане, который,
отрывая руку, плотно прижимался к коленке. Вера покосилась на облепивших
ее людей, вспомнила, как в детстве забавлялась с ребятами в "сок давить".
Смысл игры она забыла, но сдавливали в детстве друг дружку не так сильно и
не смотрели со злостью, а смеялись...
И все-таки Верочка доехала до нужной станции, нашла улицу, дом и
квартиру, самое невероятное - застала подругу дома. Надя, так звали
подругу, усадила ее на тахту и разглядывала с любопытством. Несколько раз
она порывалась что-то сказать, только вздыхала, потом позвонила по
телефону и сказала:
- Беда, старик, приезжай! - Положила трубку. - Иди мойся, я соображу
поесть.
Верочке было абсолютно все равно, что делать, главное - не выходить
на улицу, не спускаться в метро, не садиться в автобус, не пытаться
получить ответ у глухих, очумевших в безостановочной гонке москвичей. Она
не знала, что через Москву ежесуточно проезжает миллион человек, и она
пыталась добиться ответа у людей, которые сами не знали, где пересадка,
где выход и куда они сейчас едут.
Когда Верочка сполоснулась под душем, переоделась и что-то жевала,
прибыл "старик", парень лет двадцати пяти, которого звали Володя. Имя это
не вызвало у Верочки никаких ассоциаций: муж, в существовании которого она
уже сомневалась, остался в другом мире. Володя, коренной москвич, прожил в
этом асфальтовом мире порядочно, закончил факультет журналистики и кое-что
уже повидал. Взглянув на гостью, он кивнул, сделал себе бутерброд,
плюхнулся в кресло и сказал:
- Ты из Кургана и тебя зовут Вера. Д'Артаньян прибыл завоевывать
Париж, имея в кармане пятнадцать экю. Рекомендательное письмо ты не
потеряла, у тебя его не было. Позвонить, посоветоваться ты не догадалась
или не пожелала. Начало многообещающее. - Он дожевал и аккуратно вытер
руки о джинсы.
Надя смотрела на Володю, как и полагается смотреть на Бога.
- Я у вас ничего не прошу, - заявила Верочка, хотела встать, но
передумала.
Этот парень в белесых джинсах и облезлом кожаном пиджаке смотрел на
нее не только без восхищения, но и с нескрываемой издевкой. Он на слова
Верочки не реагировал, даже не улыбался; поднял глаза к потолку и
продолжал:
- Рубикон перейден, Карфаген должен быть разрушен. На немедленные
съемки у Рязанова, Михалкова или Климова ты не претендуешь, согласна на
первых порах учиться в мастерской Герасимова и зарабатывать на хлеб в
массовках. Сценарий верен? - Володя вдруг погрустнел, посмотрел на Надю,
спросил: - И что я сделал тебе плохого?
Пока нахал щеголял незнакомыми словами и фамилиями, Верочка лишь
презрительно кривила пухлые губки, а вот упоминание о массовках кольнуло
больно.
- Что же делать? Думай, старик. - Надя старалась на землячку не
смотреть. - Я тоже из Кургана, меня не съели. В конце концов во ВГИК
поступают не только твои москвичи.
Володя и на слова Нади не отреагировал.
- Ко всему прочему она еще хорошенькая и сексапильная, - изрек он с
таким видом, будто обнаружил, что гостья горбата и кривонога.
- Ну и что! Бывает и хуже! - не сдавалась Надя, решившая защищать
Верочку до последнего.
Они разговаривали интересно, не слушая друг друга, каждый о своем и
так, словно Верочка при этом не присутствует.
- А может, она поживет недельку и вернется? Мы ей Третьяковку
покажем, сводим в кафе-мороженое. Нет? - В голосе Володи звучала тоска
безысходная. - Пока тетка на даче, она здесь может пожить, а потом? Сейчас
у нее есть двести рублей, она их промотает за месяц, дальше что?
"Наглец, откуда он знает, что у меня двести рублей? - подумала
Верочка. - И чего они говорят обо мне, как о приблудившемся пуделе?
Держать негде; кормить нечем и выгнать на улицу жалко".
- Ты ее устроишь на работу, она начнет готовиться в какой-нибудь
тихий институт! - Наде надоело раболепствовать, она топнула. - Вытащи свои
мозги из банки с огурцами, думай!
- Ладно, буду думать, - смирился Володя. - Переодень ее в потребное,
акварель с мордашки пусть смоет, деньги все отбери, давай рупь в день. У
тебя есть пачка пельменей, я жрать хочу.
Надя удалилась на кухню с видом победительницы, подмигнула Верочке,
мол, знай наших.
- Почему вы такой грубый? - Верочка встала и прошла к окну, покачивая
бедрами, как порой делают женщины, у которых эти бедра есть.
- Я реалист. - Володя взглянул на походку Верочки и фыркнул. -
Ласковых ребят с бархатными голосами ты скоро будешь иметь в достатке.
Уверен!
- Я не девочка, а серьезная замужняя женщина, могу показать паспорт.
- Пустяки, тебе поверят на слово. Слушай. Поступить тебе во ВГИК -
нуль шансов. Не потому, что ты из Хацепетовки, а потому... Увидишь. В
массовках ты сниматься не будешь, труд это тяжелый, тебе такое не по
зубам. Ты видела световую рекламу? Огромные буквы по крышам бегают?
- Ты думаешь, я совсем дикая? - возмутилась Вера.
- Такими буквами у тебя на лбу будет написано, что ты из
Хацепетовки...
- Я из Кургана, крупный областной центр, с институтом.
- Знаю. Илизаров. Продолжаю. Приехала в Москву и собираешься
поступить в ГИТИС или во ВГИК, данный факт твоей биографии может
установить каждый желающий, стоя на противоположной стороне улицы. Ты
знаешь, с кем ты в первую очередь познакомишься?
- С милиционером.
- К сожалению, нет. Ты познакомишься с кинорежиссером.
- Кушать подано, жрать идите! - крикнула из кухни Надя.
- Шутите, - Верочка улыбнулась.
- Абсолютно серьезно, предупреждай, не предупреждай, познакомишься...
Володя уничтожил пельмени, сказал, что к вечеру вернется.
Целый день Верочка с Надей протрепались, за два года много воды
утекло, девушкам было что друг другу рассказать. Надя говорила о своем
Володе, даже в его отсутствие, с благоговением. Верочка о муже сказала,
что существует, и переключилась на общих знакомых. Она не считала, точнее,
не отдавала себе отчета, что совершила преступление. Может быть, в
восемнадцать лет память, как и жизнь, короткая? Она не задумывалась, что,
не окажись на ее пути этого невысокого и неплечистого парня, не было бы
сейчас у нее аттестата, не видела бы она перспективы, Москвы, которые
сейчас манили и соблазняли. Человек потерял силы и время, часть души и
любовь. Верочка не была злой, она не предавала, просто не думала. Но если
в начале пути лежит предательство и преступление, то наивно надеяться, что
он приведет к счастью.
Володя, как и обещал, вернулся вечером, притащил чемодан и выложил
перед Верочкой гору книг.
- У меня, Мерилин Монро из Кургана, есть три недели, дерзай. Если ты
хотя бы прочтешь, обещаю взять за ручку и отвезти в институт
кинематографии.
Верочка смотрела на книги с опаской, открыла одну, увидела мелкий
шрифт и отодвинула.
- Это не все, конечно, что удалось достать. - Володя раскладывал
книги ловко, в его руках они не казались такими толстыми. - Два тома
истории кино. Рене Клер, Жорж Садуль, Константин Сергеевич - обязательно.
Вот "Сделано в Голливуде" не обязательно, но тебе понравятся картинки. Два
тома кинословаря. - Он взял увесистый "кирпич" в зеленой обложке. - От "А"
до "Я", прочти и начинай сначала. - Володя заглянул на последнюю страницу
второго тома. - Яшин? Ты знакома с Яшиным?
- Яшин? - Верочка наморщила носик безупречной формы. - Какой-то
футболист?
- Даже из инфизкульта тебя бы выгнали, потому что Лев Яшин не
какой-то, а единственный. - Володя заглянул в словарь. - А Давид Исаакович
Яшин - советский кинорежиссер...
- Володечка, можно тебя на минутку? - пропела Надя ласково и увела
его на кухню. - Почему ты такой злой? Может, у нее Талант? Все эти фифы,
которые рвутся во ВГИК, знают Давида Исааковича?
- На актерский факультет ВГИКа поступают не фифы, а сумасшедшие
патриотки, - ответил Володя сухо. - Если у нее талант, то девочку не
остановят десять книжек, не остановят и десять танков. Я нормальный
эгоист, и, если честно, мне на нее наплевать, но к Владимиру Сухову, - он
ударил себя в грудь, - отношусь с уважением и не хочу, чтобы он стал
соучастником преступления.
Как всякая женщина, Надя не умела выговаривать слова: "Спасибо, я не
права".
- Тысячи проваливаются на экзаменах, и каждый случай - преступление?
- Она не хотела спорить, но последние слова должны принадлежать ей.
- Я устал, мне тебя вот, - Володя провел пальцем по горлу. - Надеюсь,
в Кургане девочки продолжают расти и мне не дадут соскучиться.
- Ты явился по приговору народного суда? - Надя нехорошо прищурилась,
Володя быстро обнял ее, виновато зашептал:
- Я дурак, и мысли мои дурацкие. Я тебя люблю.
- Ах, ты любишь, потому что дурак? А был бы умнее...
Володя выскользнул из квартиры, оставив поле боя победителю.
Верочка поселилась в квартире Надиной тетки, которая в эти дни
ползала по дачному участку, обрывала усы клубники, мыла трехлитровые
банки, заготавливала тару для витаминов, столь необходимых любимой
племяннице.
Кинословарь и "Жизнь в искусстве" Константина Сергеевича Верочке
оказались не по силам, а вот книга "Сделано в Голливуде", как и
предсказывал Володя, девушке понравилась. Она подолгу разглядывала
фотографии Мерилин Монро, Глории Свенсон и Джоан Барнс, Дины Дурбин и Бэтт
Девис, подходила к зеркалу и снова возвращалась к магическим снимкам.
Месяц прошел незаметно, Володя унес чемодан с книжками, Верочка
самостоятельно нашла в Москве ВГИК, но об экзаменах никогда не
рассказывала. В конце августа вернулась тетка, одной племянницы ей было
вполне достаточно, да и банки с витаминами требовали места. Володя
обреченно явился на совет и услышал фразу, которую Ева впервые сказала
Адаму:
- Ты мужчина, ты и думай.
- Еще вчера придумал, - ответил он, - работать и готовиться в
институт, общежитие и временную прописку легче всего получить на
строительстве, будешь штукатуром, ничего зазорного. - Он замолчал под
испепеляющим взглядом Верочки.
Муж - после своего визита на экзамен Верочка вспомнила о его
существовании - перевел ей триста рублей. Адреса она не дала, еще явится,
начнет злорадствовать, деньги получила на Центральном телеграфе.
Когда Верочка, постукивая каблучками, вышла на улицу Горького, ее
поджидал, как Володя и предвидел, отнюдь не милиционер, а режиссер.
Александр - так он представился Верочке - был высок, сух и сутул, кожаный
пиджак художественно болтался на нем, острые коленки прятались в фирменных
джинсах, а насмешливые глаза за темными очками. Александр не сразу
признался, что режиссер, он поклонился, взял Верочку под руку, словно
старую знакомую.
- Ты вошла в кадр, я увидел тебя крупным планом и понял.
Что понял Александр, Верочка так и не выяснила: он умел замолкать в
самом интересном месте.
Они вышли на Красную площадь, спустились на набережную. Александр
временами отходил в сторону, смотрел на Верочку, выставив перед своим
лицом ладони, делая ими замысловатые, гипнотизирующие движения. Ужинали в
компании "на уголке", так Александр и его друзья называли кафе
"Националь". Здесь их все знали - официантки и посетители, называли по
имени, раскланивались. Верочке улыбались, и у нее появилось ощущение, что
после долгого утомительного путешествия она прибыла на станцию назначения.
После двух рюмок коньяка и нескольких ложечек ароматного горячего жульена
это ощущение переросло в уверенность. Стараясь не казаться заезжей в
столицу провинциалкой, Верочка осмотрела кафе равнодушно, устало щурилась.
Стены, как и положено, в зеркалах, обрамленных белыми лепными виньетками;
посетителей немного, разговаривают вполголоса, не кричат, руками не
размахивают; на столах прозрачные фужеры и рюмки. Верочка вспомнила
заведения, в которых ей довелось бывать перед замужеством: слоящийся дым,
кислый запах табака и пива, на столах бутылки, липкие стаканы, в тарелках
недоеденные котлеты, макароны и окурки. Верочка брезгливо поморщилась и,
вместо того чтобы с благодарностью подумать о муже, улыбнулась Александру.
Еще Там, в Кургане, занимаясь зубрежкой, слушая нудный голос очень
правильного мужа, Верочка знала: куранты пробьют, она окажется здесь,
среди зеркал и хрусталя, ее не будут хватать под столом за коленки или
рассказывать о законе Ома.
- Так и делается кино. - Александр налил Верочке воды,
покровительственно кивнул. - Кто сейчас из ребят в запуске?
За столом с Верочкой и Александром сидели два приятеля, видимо, тоже
работавшие в кино.
- Эльдар уже озвучивает, Никита монтирует, - ответил Левчик,
улыбчивый и пузатенький, и выпил рюмку.
- Кто-то должен быть в подготовительном, - недовольно сказал
Александр. - Вы же знаете, для меня сценарий еще не готов, а человека, -
он кивнул на Верочку, - надо срочно запустить.
- Запустишь. - Левчик подмигнул Верочке. - Ты, Александр, по этому
делу мастер.
Миша, смотревший на Верочку без восхищения, скорее всего с жалостью,
молчал, молчал, затем поднялся, толкнул Александра, кивнул на дверь.
- Проводи, - повернулся к Верочке, хотел что-то сказать, лишь
вздохнул. - До свидания, извините, ночная съемка. - И, криво улыбнувшись,
вышел с Александром в вестибюль.
- Не обращай внимания. - Левчик взглянул доверительно. - У нас так,
чем талантливее, тем чуднее. Я вот посредственность, потому и общительный.
- Не скромничайте, - Верочка пригубила из рюмки, - кто неспособный,
тот не признается.
Вернулся повеселевший Александр. Михаил сказал ему несколько грубых
слов, но денег взаймы дал.
- Пусть он такой талантливый, а мне он не понравился, - сказала
Верочка.
- Брось, Мишка парень стоящий. - Александр был скуп на похвалы на
сторону, но ему захотелось поиграть в благородство.
Верочка путала людей приличных и неприличных, в своей небогатой
опытом жизни она, словно нарочно, выбирала последних. Людей бескорыстных,
достойных в нашей жизни встречается не так много, они не стоят плотным
штакетником, не давая свернуть в сторону, направляя жизненный путь в
лучезарное завтра.
На московских улицах такие, как Александр, встречаются, что греха
таить, Верочка выбрала его безошибочно.
"Роман" Верочки продолжался около месяца. За это время она побывала в
клубных ресторанах, она выучила огромное количество имен известных
режиссеров, с некоторыми даже познакомилась. Однажды обедала с настоящим
диктором телевидения и ужинала со сценаристом, которого похвалили в
газете. Верочка держала вырезку в руках. Она разругалась окончательно с
Надей и Володей, которые упрямо вмешивались в ее личную жизнь, и
благополучно истратила полученные от мужа деньги.
Сентябрь дождил, за мокрым стеклом расплывались стены Кремля, мимо
трусили озабоченные командировочные, Верочка пила кофе в "Национале" и
безнадежно ждала Александра. Она пыталась сосредоточиться одновременно на
нескольких аспектах своего бытия. Среди них были серьезные и не очень, но
все одинаково грустные. Можно ли заказать горячее? Если Александр не
придет, как расплачиваться? Действительно она беременна или у страха глаза
велики? Где достать туфли на мокрую погоду? Тут Верочка услышала над
головой низкий женский голос:
- День добрый, надеюсь, мы вам не помешали? - и напротив села Елена
Качалина, поощрительно улыбнулась, кивнула своему спутнику, разрешая
занять место рядом.
Через несколько минут Верочка ела и запивала, смотрела на Елену
влюбленно и рассказывала свою жизнь.
Денис Сергачев, выполнявший роль шофера, слушал Верочку с равнодушным
любопытством, скучал. Елена слушать умела, в трудных для новой знакомой
местах подталкивала деликатными вопросами. Верочка очень хотела
понравиться, заинтересовать, чтобы не оставили здесь, забрали с собой. На
мужчину она боялась даже взглянуть, дама приревнуют, и тогда конец. Елена
очень позабавилась бы, узнав, что девочка в крепдешиновом платье с
замазанными кремом ципками на руках боится вызвать ее ревность.
- Какой он режиссер? - Верочка, еще недавно смотревшая на своего
кумира с благоговением, раздевала его ловко, словно сдирала шкуру с
перезревшего банана. - Какой-то неудачник увидел смазливую мордашку, начал
изображать из себя, я, дура, уши развесила. - Пытаясь вызвать к себе
жалость, ода, вслух произнесла, то, что поняла уже давно.
- Ты совсем не дурочка. - Елена отлично понимала желание Верочки
понравиться, найти покровителей. - Верно, Дэник?
- Ваша сила в другом, - ответил Денис равнодушно.
- Видите, вашему мужу все равно, умная я или глупая. - Верочка
поняла, что Денис не муж, хотела подластиться. - В вашей Москве уйма
людей, но каждый сам по себе, на соседа наплевать. У нас, в Кургане, люди
друг за дружку держатся.
- Как же они вас отпустили? - усмехнулся Денис.
- Я убежала.
- Слезь с пьедестала, Сергачев, ухаживай за дамами.
- А он нас не слышит. - Верочка пыталась заключить женский союз,
объединиться против общего врага.
- Ну и ловка! - Елена заразительно рассмеялась.
- Я думаю, как вам помочь. - Денис подлил Верочке коньяку.
Она же не сводила глаз с бриллиантов и тяжелой золотой цепи на Елене
и с ужасом думала: неужели и кольца, и серьги, и цепь настоящие? Елену
смешил, но ей и льстил восторг девочки.
- Разрешите?
Они не заметили, как у стола остановился Александр. Верочка прикусила
губу, отвернулась. Елена взглянула на гнутую фигуру, мгновенно оценила и
темные очки и кожаный пиджак с чужого плеча.
- Этот? - Она откинулась на спинку стула, сверкнула великолепными
зубами. - Дэник, разберись.
- Юноша уйдет сам. - Денис закурил, к Александру не повернулся. - Он
умный.
Умный Александр поспешно сдернул очки, дернул острой коленкой.
- Извините, тут недоразумение. Вероника, я наконец дозвонился...
Верочка упрямо смотрела в окно, Денис перебил:
- Дозвонился и повесь трубку, ты ошибся номером, парень.
- Люблю смотреть, как мужчины дерутся.
- Елена! - Денис повел широкими плечами. - Обижаешь.
- А я уверена, мужчина без боя не уйдет, - забавлялась Елена.
Из-за соседнего стола поднялись два парня, пиджаки им были явно
тесны, мягко ступая, они неслышно приблизились.
- Простите, Денис, у вас проблемы? - спросил один, второй переставил
Александра за свою спину.
Денис подмигнул, Елена надула губы капризно.
- Спасибо, мальчики.
Александра уже не было в кафе, соседи раскланялись, вернулись к
своему столу.
- С тобой неинтересно. - Елена обратилась к Верочке: - Он скучный,
Верочка?
- Все, как в кино. - Верочка горько улыбнулась. - Только где я
сегодня ночевать буду?
- Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, - усмехнулся Денис.
- Плати, пошляк. - Елена встала, взяла Верочку под руку.
Чем бы Елена ни занималась, все у нее ладилось. Оказалось, что в их с
Денисом доме нужна дежурная вахтерша, оклад маленький, но сутки работать,
трое отдыхать. Одна из вахтеров, чем-то обязанная Елене, сдала Верочке
койку. В милиции Елену знали, вопрос с временной пропиской отпал, не
возникая. Оказалось, что Елена давно мечтает о приходящей домработнице,
Верочка приняла предложение с восторгом и через два дня уже сидела в холле
шикарного дома, в просторной комнате, отгороженная стеклянной
перегородкой, за что окрестила комнату "аквариумом". Место Верочке очень
понравилось: делать ничего не надо, мужчины поглядывают, женщины заходят,
кто тяжелую сумку оставит, кто детскую коляску, ребятишки бегают, есть на
кого прикрикнуть, власть проявить.
Но главное, конечно, квартира Качалиных. Верочка вошла, обомлела,
убирать такую квартиру не труд, удовольствие, за которое приплачивать
надо. С Качалиным Верочка лишь раскланивалась. Елена первый месяц держала
себя настороженно, приглядывалась. Верочка ползала с тряпкой и пылесосом
вдохновенно, обнюхивая незнакомый сказочный мир. Елена оценила и
подобрела, начала девушку воспитывать. Верочка оказалась ученицей не
просто способной - талантливой. Елена лишь слово обронит, Верочка уже
усвоила. Через два месяца ее трудно было узнать. Руки выхолила, работает
только в перчатках, брови, ресницы, губы косметикой лишь тронуты,
постригалась под мальчишку, на колготках ни морщинки, походка и та
изменилась, стала более ровной, плавной. У Елены детей не было, Верочка ей
нравилась, приятно чувствовать себя благодетелем и творцом. Вспомнишь,
какой девочку встретила, взглянешь на сегодняшнюю - приятно. В гардеробе
Качалиной можно было одеть с ног до головы девичий ансамбль, но Верочка
приняла в подарок лишь джинсы и пару простых кофточек.
- Вы же сами учите, в женщине главное стиль, почерк, - объяснила
Верочка. - Вы женщина шикарная, мне ваши вещи не годятся.
- Верочка! - Елена даже обомлела. - Ты - умница!
- Нет, просто способная обезьянка. - Верочка кокетливо подбоченилась.
- У вас драгоценности настоящие, и мне подделка не нужна.
- Хороша! - Елена посмотрела на Верочку внимательно.
Мужчины, бывающие у Качалиных, стали улыбаться Верочке несколько
позже, месяца через три. Девушка, почувствовав признаки внимания, стала
реже улыбаться, надо выяснить, как к этому относится хозяйка. Вопрос
разрешился просто. Сменившись, Верочка пила у Качалиных кофе, когда
нагрянули гости из Тбилиси. Трое мужчин втащили в квартиру огромную
корзину фруктов, бочонок вина, охапку роз и сказали:
- В "Арагви" стол накрыт, Елена Прекрасная, ждет, понимаешь!
Верочка ехать не хотела, гости подняли гвалт, Елена кивнула. Ночевала
Верочка в гостинице "Россия", на следующий день появилась у Качалиных
тихая и застенчивая, будто в первый раз. Елена долго плескалась в ванной,
не разговаривала, девушка уж начала себя клясть последними словами, когда
хозяйка появилась, кивнула:
- Свари кофе, возьми в баре рюмку.
- Не обязательно, я потерплю, - пересохшими губами прошептала
Верочка.
Женщины, как и обычно, расположились на кухне. Елена рассматривала
Верочку по-новому, подождала, пока та выпьет кофе, наконец заговорила:
- Я тебе, слава богу, не мама, ты сама замужняя. Понимаешь, Верка, я
себя неловко чувствую... В общем так, мужиков в моем доме бывает много,
твои взаимоотношения с ними - дело твое.
- Не боитесь, что отобью? - пошутила Верочка неловко.
- Не боюсь. Давай убираться, скоро гости, - сказала Елена, словно
объявила что-то новое.
Так Верочка начала бывать в компании Качалиных. Она пользовалась
успехом, ее стали приглашать одну то в ресторан, то на загородную
прогулку, потанцевать, благо времени свободного было достаточно. Женатый
солидный человек увлекся Верочкой серьезно, и они провели несколько дней в
Сочи. Она принимала подарки, как-то один из гостей положил ей в сумочку
деньги.
- Купи себе что-нибудь. - И галантно поцеловал ей руку.
Деньги оставляли все чаще, порой передавали через Елену, и если
вначале Верочка могла принять приглашение или отклонить его, то теперь
отказываться становилось неудобным: многим из своих "поклонников" она
оказалась должна.
- Милочка, - сказала однажды Елена, протягивая конверт, - Тенгиз
просил передать. Тебе не кажется, что ты превратилась в обыкновенную
проститутку?
Верочка выключила пылесос, начала решительно стягивать перчатки,
снимать фартук.
- Я давно хотела тебе сказать, боялась обидеть.
- А сейчас? - Верочка заикалась, еле сдерживая слезы. - Сейчас уже не
боитесь? - Она наконец справилась с тесемками, бросила фартук, подумав,
подняла и повесила на место.
- Могу взять свои слова обратно, что от этого изменится? Я всегда
желала тебе только добра. Ты решила уйти отсюда? Правильно решила. Только
сначала надо найти - куда. Определить, на что ты будешь существовать.
Верочка хлопнула дверью и убежала. Оказавшись в своем углу, где
практически последние месяцы не бывала, она легла, отвернулась к стене.
Так же она лежала ровно год назад в квартире своего будущего мужа. Тогда
ей негде было спать, она хотела есть и десятку она считала деньгами. Год
назад она заснула, сейчас заснуть не могла. Она поднялась, долго
рассматривала себя в зеркало, затем встряхнула сумочку, обшарила все
карманы, пересчитала деньги. Оказалось порядочно, около трехсот рублей,
"Ах, я проститутка! А ты? - подумала Верочка со злостью. - Ты кто такая?
Квартира, обстановка, бриллианты, машина, откуда все?" Она вспомнила
одного сытого мужчину, который, подливая ей шампанское, поучал:
- Если ты возьмешь рубль, тебя назовут вором. Брать надо много и
слыть деловым человеком.
- А сколько? - рассмеялась Верочка.
- У каждого есть своя цена, - ответил мужчина и чмокнул ее в щеку.
Так, ты решил тогда, что моя цена: шашлык, вино и мелочь на такси,
которую ты мне сунул в сумочку. Цена Елены иная, и она - светская дама, а
я - проститутка. Хорошо, дорогие мои, еще посмотрим, какая у кого цена,
самонадеянно решила Верочка. Она вспомнила, что под кроватью стоят
бутылки, порой, провожая ее, мужчины совали ей в руки ликер или коньяк.
Достав бутылку, она налила стакан коньяку, неторопливо прихлебывая, пила и
строила коварные планы.
На следующий день Верочка, как обычно, заступила на дежурство. Утром
уехал на работу Качалин, затем приехал Толик, галантно раскланялся и
скрылся в лифте. Верочка понимала: Толик Бабенко чужой в среде Качалиных,
его цена невелика, он сродни ей, и испытывала к Толику неприязнь. Он
платил ей тем же, внешне они поддерживали отношения самые дружественные,
состоя в одной свите, понимали: пажи в присутствии сеньора не дерутся.
Несколько раз Верочке звонили, она холодно отклоняла приглашения,
ссылаясь на здоровье. Утром, сменившись, она поднялась к Качалиным, с
самым обычным видом взялась за пылесос. Елена тоже бровью не повела, речка
вошла в русло и побежала знакомым путем. Однако Верочка приглашения
провести вместе вечер последовательно отклоняла. Дежурила, тщательно
убирала квартиру, пила кофе, поддерживала с Еленой и ее гостями разговор
ни о чем и уходила.
Так продолжалось неделю, когда Елена сказала:
- У меня к тебе просьба.
- Ради бога, всегда рада, - откликнулась Верочка, по легкой гримасе
на лице хозяйки поняла, что ждала правильно, час настал.
- Прилетел один мой знакомый, мы вечером идем на концерт, позже
ужинаем вместе. Договорились? - Елена выдержала паузу, добавила со
значением: - Только ужинаем.
- Елена, у вас так много очаровательных порядочных подруг, зачем вам
проститутка? - Верочка дернула плечиком.
- Прекрати. - Елена поморщилась. - Я тебя не часто прошу.
- Постирать, пропылесосить, убрать, сходить в магазин, съездить к
черту на рога, - быстро пересчитала Верочка, - всегда с удовольствием.
- Как знаешь. - Елена растерялась, что с ней случалось не часто.
Гость был нужным человеком, она собиралась обратиться к нему с
просьбой. Он видел Верочку однажды, накануне звонил, пригласил ее, Елена
категорически обещала.
- Мы, кажется, друзья, - сказала она наконец. - Тебе не стыдно?
- Сто рублей. - Верочка налила себе рюмку, выпила, закусила лимоном.
- Чтобы съездить на концерт и поужинать? - возмутилась Елена.
- У каждого своя цена. - Верочка решила, что унижает хозяйку, и
торжествовала.
Подумав, Елена оценила заявление Верочки иначе, зашла в спальню,
принесла деньги.
- Ты ошибаешься, Верочка, такие деньги не принесут тебе
независимости, даже наоборот.
- Жизнь покажет, - изрекла Верочка и встала из-за стола. - Во сколько
и куда я должна явиться?
- Дурочка. - Елена ласково улыбнулась, хотя готова была надавать
пощечин девчонке. - Приходи сюда около пяти.
- Слушаюсь. - Верочка кивнула и удалилась с видом победительницы.
Сначала Верочка хотела накопить тысячу, затем уехать, не оставив
адреса. Но оказалось, что деньги обладают магической силой, они не просто
бумага разрисованная, за которую можно получить пищу, одежду и иные
материальные блага. Это еще и образ жизни и мировоззрение. Если человек не
оплачивает деньги трудом, у него атрофируются не только трудовые навыки,
но и нравственность. Девальвация наступает мгновенно, сегодняшние рубли
завтра превращаются в копейки.
Буквально через несколько месяцев Верочка поняла, что необходимой
суммы ей не накопить никогда. Она чувствовала, как стремительно падает,
остановиться не может. К тому же она начала выпивать ежедневно; утром,
мучаясь похмельем, все чаще задумывалась, что же делать и кто виноват?
Елена Качалина? Почему она не падает? Почему к ней все относятся с
неизменным уважением или боязнью? В чем секрет? Она что-то не сказала мне.
Она меня обманывает и эксплуатирует! Так в маленькой женщине начала расти
большая ненависть.
Верочка чувствовала, Елена за ней наблюдает, смотрит порой с
любопытством, иногда с жадностью, что приводило Верочку в бешенство.
Однажды, когда она, сдав дежурство, пришла к Качалиным, включила пылесос и
собиралась начать уборку, Елена обняла ее за плечи и сказала:
- Сегодня объявляется выходной!
Они расположились, как всегда, на кухне, чаевничали. Елена отвечала
на телефонные звонки сухо, быстро прерывая разговор. Верочке казалось, что
хозяйка нервничает и чего-то ждет.
- Мадам, вы сегодня не в духе, - язвительно обронила Верочка. -
Мужики взбунтовались, оброк не несут?
Елена болезненно поморщилась, сходила в спальню, принесла изящный
чемодан.
- Я собрала для тебя, Верочка. Не пойми превратно, это не с барского
плеча в милость прислуге, а подарок женщине от женщины.
- Обожаю подарки! - воскликнула беззаботно Верочка, открывая чемодан
и решая, какие это грехи замаливает мадам и о чем будет просить.
Вещи в чемодане лежали новые, модные, других у Елены и не было.
Верочка приложила к груди горчичного цвета батник и искренне сказала:
- Большое спасибо, мне неудобно брать...
- На всю жизнь не напасешься, на первое время тебе хватит. - Голос
Елены звучал напряженно. - В Кургане ты будешь смотреться модницей.
- Я не собираюсь в Курган, - беспечно ответила Верочка, вытаскивая из
чемодана великолепное палевое платье, которое лишь однажды видела на
хозяйке.
- Надо, девочка, надо. Ты сядь, поговорим.
Верочка захлопнула чемодан, предвкушая, как притащит его домой и
неторопливо разберет, все перемеряет.
- Надо, - она презрительно оттопырила губку, - сами поезжайте, мне и
здесь хорошо. - Настроение у Верочки было преотличное, она все еще не
понимала серьезности Елены и ее намерений.
- Я буду жить в Москве, а ты вернешься в Курган к мужу. - Елену
раздражали собственная нерешительность и смущение, фраза прозвучала
излишне категорично.
- Вы мне не мама...
- Насколько мне известно, - перебила Елена, - тебе никто не мама и не
папа, ты самостоятельная. Подожди, подожди. - Она взяла Верочку за руку,
вновь заговорила ласково: - Верочка, пойми, не готова ты жить одна, тебе
нужен и лоцман и щит - прикрытие. Каждой женщине нужен муж, тебе он
необходим. Иначе ты кончишь плохо, я не хочу мучиться кошмарами.
- Не мучайтесь, не переживайте. - Верочка дернула плечиком. - Я
проживу без вашей помощи.
Елена вздохнула, махнула безнадежно рукой.
- Я хотела как лучше. Даю тебе на раздумье месяц, у меня можешь
больше не убираться, я и так тебе заплачу, на чашку чая заходи, всегда
рада.
Через два дня старушка, у которой Верочка снимала койку, пряча
выцветшие глаза, прошамкала: мол, пожила, девочка, пора и честь знать.
Вскоре появился и участковый, держался отечески, но был непреклонен:
поступай в институт, иди штукатуром на стройку, лучше возвращайся в
Курган, в Москве болтаться кончай, будут неприятности. Знакомые мужчины
звонили все реже, деньги таяли, Верочка бросилась к Елене, но мадам лишь
напомнила, что две недели уже прошли.
Верочка раздумывала над своими горестями и пришла к выводу, что
выжить ее из Москвы решила Елена твердо, а победить ее трудно, практически
невозможно.
ДЕНЬ СЕГОДНЯШНИЙ
Вера осунулась, подурнела. Медленно вытащила руку из узкого кармана
джинсов, разжала сведенные судорогой пальцы и на стол упал бумажный
комочек. Лева взял его двумя пальцами, отложил в сторону.
- Спасибо. - Он подошел к бару, открыл бутылку тоника, налил два
бокала, один подал Вере, усадил ее на диван, вернулся на свое место. -
Приятный напиток. Я слышал, мы начали его изготовлять. Не пробовали?
Девушка пила воду, стакан звякал о зубы. Надо иметь при себе
валерьянку, элениум в таблетках, подумал Лева. Он взял со стола сигареты,
перехватил взгляд девушки, прикурил одну, другую отдал Вере. Они молча
курили. Лева курить не умел и, несколько раз пыхнув, смял сигарету в
пепельнице. Сейчас необходимо переупрямить, перемолчать, как в детстве.
Вера должна заговорить первой: виновата - делай первый шаг. Случается
такая позиция при игре в шашки - кто начинает, тот проигрывает. Лева
откинулся на спинку кресла, устраиваясь поудобнее, вытянул ноги, набирался
терпения, подумал, как при этом выглядит, и непроизвольно улыбнулся.
- Чего смеетесь? Разворачивайте, читайте, хохотать будете!
Лева привстал, протянул девушке пепельницу.
- Мерси! Опытного детектива изображаете, психологическая обработка?
Убийца пойман и изобличен? - Вера показала худенькую костлявую фигу.
Она знает, что Качалину убили, понял Лева. Сергачев предполагает, так
он наблюдательный и хладнокровный мужчина. А девочка, состоящая из нервов,
алкоголя, жалости и любви к себе, откуда знает она?
Гуров начал восстанавливать возможную последовательность действий.
Импульсивная, склонная к истеричности девушка поссорилась с хозяйкой, у
которой убирала квартиру. Вера и не помышляла об убийстве, ударила
сгоряча, схватила, что под руку подвернулось, и ударила, случайно попала в
висок. Опомнилась, испугалась, начала создавать эту нелепую инсценировку,
затем позвала Сергачева. История не имеет никакого отношения к работе
коллег из УБХСС. Лева, как каждый опытный человек, не любил случайных
совпадений, но знал: время от времени они происходят. Психологически эта
версия наиболее достоверна, представить, что подобное мог совершить Толик,
Качалин или Сергачев, значительно труднее. Был один факт, который не
укладывался в схему, Лева сразу его выделил, отложил в сторону, теперь
взялся за него, решая, каким образом можно его пристроить, чтобы он не
торчал из мешка шилом, которое, как известно, не утаишь. Вера не боится,
она капризничает, устраивает сцены, явно нервничает, но не боится. Будь
она убийцей, то, глядя на меня, должна приходить в ужас. Простая,
добротная версия рушится, реалистическая бытовая картина превращается в
произведение сюрреалиста.
Добрее надо быть, Гуров, добрее. Девушка должна чувствовать твое
расположение, сделай вид, что ты не слышал ее слов об убийце, двигайся
потихоньку дальше. Лева улыбнулся и беспечно спросил:
- Денис Сергачев видел, как вы вырвали страницу?
- Вот еще! Что я, дура, по-вашему? Дэник из кухни вам названивал, я
тут одна была.
- Зачем вы это сделали?
- Прочтите.
- Лучше вы мне сами расскажете.
- Может, мне сразу раздеться, стриптиз вам изобразить? Или так,
попроще, на диване? - Вера покраснела. - Гады!
Уж очень она озлоблена, на постороннее надо свернуть, сбить с больной
темы.
- Конечно, и гады встречаются. На земле сколько живности разной,
красоты больше. Или не так? - Лева смотрел заинтересованно.
- То природа, - задумчиво сказала она. - Звери все красивые, даже
хищники, они даже особенно красивы. Возьмите, к примеру, ласку или куницу.
Я, если хотите, даже ужей люблю, они такие изящные, что ли.
Лева понял, что наконец "достал" ее, теперь еще деликатнее и
осторожнее, иначе снова "убежит".
- Из хищников, на мой взгляд, самая красивая пантера, особенно
черная. Помните, у Киплинга красавица Багира?
- Ты меня не заговаривай! Черная пантера... Ишь сказочник, Андерсен
какой отыскался. Люди-то похуже, куда похуже. - Она замолчала так же
неожиданно, как и взорвалась. - Хотя у нас, в Кургане, люди. Вы бывали в
Кургане? Да куда вам, к нам таких не пускают. У нас даже милиционеры -
люди. Ну, Москва, вот гадюшник! Как это... в зоопарке? Похоже на
аквариум?..
- Террариум, - подсказал Лева.
- Вот-вот, где всех гадов в одно место собрали.
- Зачем же так. У нас много красивых людей живет. Вы, например,
девушка интересная.
- Вечером встретимся? - Вера некрасиво оскалилась.
Что это она на одном пункте помешана? Возможно, была в этой квартире
девушкой для развлечений. Потому мужчины и боятся ее: вдруг заговорит?
Черт знает что, такая красивая девчонка.
- Я до вечера с вами расставаться не собираюсь, - ответил Лева и
добавил: - А если серьезно, так при других обстоятельствах знакомства
встретился бы с вами с большим удовольствием.
- А при теперешних обстоятельствах? Нельзя? Начальство не велит?
- Не велит, - признался Лева. - А если еще серьезнее, то, пожалуйста,
объясните, зачем вы вырвали страницу?
Когда Вера сердилась, то обращалась к Гурову на "ты".
- Ты то ничего, то милиционер. Такой вот мент обыкновенный, который
не только трешку заберет, но еще обязательно поиздевается всласть. Чего
тебе надо? Ты конфетку в руке держишь и пытаешь, какова она на зуб. Ты
разверни, попробуй, узнаешь, сладкая она или кислая.
Лева бумажный комочек не разворачивал, добивался, чтобы Вера
рассказала сама. Если она заговорит, расскажет значительно больше, чем
написано. Гурову очень хотелось Веру разговорить, "хотелось" - мягко
сказано, это было просто необходимо.
Если она к убийству не причастна, то может провести через лабиринт
запутанных взаимоотношений незнакомого ему микромира. Однако Лева
чувствовал, Вера понимает его неправильно, полагает, что он смакует свою
победу лично над ней, поэтому придется отступить, иначе гнешь-гнешь, да и
сломаешь.
- Вот чего искренне не хотел, так это вас обидеть. - Гуров взял
бумажный комочек, осторожно развернул, прогладил ладонью.
На сегодняшний день у Качалиной было намечено пять телефонных
звонков. Фамилии и имена Леве ничего не говорили. В тринадцать часов -
"Бабкин". Так, видимо, она называла Толика Бабенко. Значит, Качалин
говорил правду и Толика ждали в тринадцать, а он отрицает. Вот это фактик!
В запасник его, на потом. Что о Вере? О Вере нет ни слова Гуров быстро
взглянул на девушку. Она сидела потупившись, зажав ладони между колен.
Гуров перевернул листочек: на обратной стороне расписан день вчерашний.
Опять телефонные звонки... Парикмахерская... "Арагви"... Вот. Ясно. На
семнадцать часов намечено: "Заплатить - нецензурное слово - Верке за дела
постельные".
И хотя для Гурова запись Качалиной не была неожиданностью, он
болезненно поморщился и сразу поднять взгляд на Веру не сумел. Не красна
девица, не вчера родился, убери с лица брезгливость, чистоплюй, отдавал
быстрые команды Лева. Не найдешь нужных слов - потеряешь девчонку, а она
может помочь. Сделай шаг первым, ты мужчина, помоги ей, она на грани
истерики. Ничего ты о ней не знаешь, ни как жила раньше, ни как живет
теперь, хорошо жить с папой и мамой в тепле и любви и слыть
высоконравственным... Лева посмотрел на Веру доброжелательно, вслух очень
медленно прочитал запись Качалиной на сегодняшний день, затем удивленно
произнес:
- Не понимаю, Вера, здесь о вас ничего нет. - Он положил листок в
карман. - Вам, простите за совет, пить не надо. Нервы.
Вера медленно подняла голову, лицо у нее было в ярких пятнах, губы
дрожали, на ресницах повисли готовые хлынуть по щекам слезы.
- Ну вот, Верочка, поздравляю, - ласково сказал Лева. - Очень рад за
вас.
- С чем поздравляете?
- Плыли, плыли, добрались благополучно.
Вера всхлипнула, махнула на Леву рукой, отвернулась, чтобы он не
видел ее заплаканных глаз. Значит, нервничаешь ты из-за этой записи,
потому и листочек вырвала, подвел итог Лева. Следовательно, к убийству ты
никакого отношения не имеешь, в противном случае тебя бы пустяки не
волновали. Ты была бы сосредоточена на одном: узнают, не узнают. Все
остальное васильки и ромашки. А ты вот носик покрасневший прячешь, потому
что некрасивой показаться боишься. Нет, все-таки глупость и такая
непосредственность тоже имеют положительные стороны. Молодец, Гуров,
похвалил он себя, не напрасно так долго сидел и терпел. Теперь вперед.
Гуров вновь подал Верочке воды, переставил на диван пепельницу.
- Трудно вам сегодня, понимаю. - Он кивнул, добавил в свой тон
деловитости. - Как вы верно подметили, я человек и милиционер. Сейчас, к
сожалению, на службе. Скажите, как вы узнали, что Качалину убили?
Сменив задушевный тон на деловой и задав быстрый вопрос, Гуров
рассчитал правильно. Вера ответила тоже быстро, даже радостно, так как
готова была говорить о чем угодно, только бы не о записи в ежедневнике.
- А чего ей падать? - Она слизнула юркую слезинку. - Или я мадам не
знаю? Ее и здоровый мужик с ног не собьет.
- А чего все говорят о несчастном случае? - наивно спросил Лева.
- Дэник, святая простота, так по телефону сказал.
- Сергачев? - уточнил Лева. - Он вам нравится?
Верочка дернула плечиком, задумалась.
- Дэник добрый и честный, только очень слабый.
- Он слабый? - возмутился Лева, подзадоривая, добавил: - Ничего вы в
людях не понимаете.
- Вы много понимаете! - отрезала Вера. - Рекорды - это одно, а жизнь
посложнее будет. Бесхитростный, как большой ребенок, будто его маленьким в
консервную банку запрятали, много лет продержали и в жизнь выпустили.
- Вот видите, Сергачев хороший, а вы говорите: гадюшник, террариум, -
Лева пытался вывести разговор на Качалина и Бабенко исподволь.
- Дэник один и есть, и все над ним потешаются. Он думает о себе бог
знает что, а за его спиной подсмеиваются, - убежденно сказала Верочка.
- Кто подсмеивается?
- Все. Эти. - Она кивнула на стенку, за которой была кухня.
- А почему они вас побаиваются?
- Правильно делают, я им... - Верочка сжала кулачок. - Вор на воре, и
все благородных изображают.
"И как я сам не додумался!" - возмутился Лева. Конечно, девочка -
невольный свидетель деловых махинаций. Так, с этим вопросом ясно, повернем
в сторону.
- Во сколько вы заступаете на дежурство?
- В семь я заступаю, если не опаздываю.
- Сегодня не опоздали?
- Сегодня нет.
- Кого вы сменили?
- Тетю Машу. Марию Григорьевну, вот фамилию не помню.
- Чем вы занимаетесь, когда заступаете на дежурство?
- Чем занимаюсь? - Вера приходила в себя, появлялись капризные нотки.
- Чайник ставлю на плитку, с жильцами здороваюсь, они на работу тянутся.
Кто в аквариум заглянет, потреплемся.
- У вас на двери цифровой код. Как часто он меняется? - Гуров задавал
ничего не значащие вопросы. Казалось бы, пустяковые. Когда Вера
успокоится, привыкнет легко и бездумно отвечать, он спросит о главном.
- Раз в месяц, в два месяца, по-разному. - Девушка пожала плечами, на
ее лице появилась насмешливая гримаска.
- Бабенко к вам в аквариум заходит?
- Случается.
- Сегодня зашел?
- Нет, пробежал, такой деловой. Ужас. Ручкой махнул и в лифт.
- А когда уходил, тоже не зашел? - Лева начал возиться с сигаретами,
глаза опустил, боялся, что они его выдадут.
- Да зачем вам? - возмутилась Вера. - Нужен мне этот Бабкин, как
собаке "здрасьте".
- Действительно, глупости спрашиваю какие-то, - пробормотал Лева
смущенно. - Качалин уходит на работу рано?
- В восемь тридцать, минута в минуту. - Вере доставляло удовольствие
быстро и точно отвечать на вопросы.
- Обедать он приезжает?
- Редко. Сегодня заехал, уехал, наверное, брал что-то, быстро
обернулся.
- Качалин приезжал до прихода Бабенко или после него?
- Подождите. - Вера задумалась. - А зачем вам? - В ее голосе
послышалась настороженность. - Чего это вы у меня выпытываете? Вы их
подозреваете?
- Это дело следователя, мне же рапорт писать. - Леве пришла
спасительная мысль, он продолжал вдохновенно: - Я время наступления смерти
должен указать точно. Сергачев нам позвонил в четырнадцать десять, мы
приехали в пятнадцать двадцать? Так?
- Ну? - девушка нахмурилась, пытаясь обнаружить в словах милиционера
подвох.
- Так. - Лева кивнул. - Во сколько вы сюда пришли?
- Как пришла, так и заорала.
- Понятно. Значит, примерно в четырнадцать часов вы обнаружили труп,
теперь надо выяснить, кто последним и в какое время виделся с Качалиной.
- Это конечно, - согласилась Вера. Мысли в ее хорошенькой головке
ворочались неумело: хотелось возразить, чтобы московский милиционер не
думал, будто он самый умный. Наконец она набрела на достойный ответ: - Вы
спросите у Игоря и Толика, когда они приходили, когда уходили, так все и
построится.
- Который сейчас час? - быстро спросил Гуров. - Не смотрите на часы.
- Ну, сейчас, - Вера запрокинула голову, уставилась в потолок, -
сейчас шесть часов. - Взглянула на часы и ойкнула: - Только пятнадцать
пятого.
- Видите, определяя время, человек часто ошибается. Я вас спрошу,
Качалина спрошу, Бабенко спрошу, выведу среднее, время это будет близко к
истине.
Беседа с Верой затягивалась, но Гурова это вполне устраивало. Девушку
нужно разговорить, сделать союзницей. Кроме того, Гуров ждал возвращения
своего подчиненного, который сейчас выступает в роли ассенизатора.
Возможно, его командировка принесет результат, который сразу выведет
Гурова на финишную прямую.
Вера уже очень помогла. И Качалин и Бабенко сегодня в квартире
побывали, оба молчат, что может объясняться причинами различными. Один
убил, другой обнаружил труп и убежал. Почему? Боялся, как и истинный
убийца, что подозрение падет на него?
- Вера, постарайтесь вспомнить, Качалин приезжал до Бабенко или после
него?
- После, после, - сказала Вера. - Сразу же, я еще подумала, они у
дома, наверное, встретились. Игорь уехал, немного погодя я позвонила
мадам. Она трубку не берет, я решила, что она в ванной разлеглась, часами
мокнет. Пены напускает и мокнет. Правда, она телефон в ванную забирает.
Вот так, дальше вам все известно.
Значит, точно, подвел итог Гуров. Либо Качалин убил, либо видел труп.
Потому и не пошел в гостиную взглянуть на жену, картина-то была знакомая.
Вера сидела задумавшись, выглядела, какой и была на самом деле,
молоденькой, хорошенькой девушкой, попавшей в беду и растерявшейся.
Что могло связывать ее с хозяйкой дома? - думал Лева. И вообще,
какова она была, Елена Сергеевна Качалина? Зачем она держала при себе
Толика Бабенко? Ребята из УБХСС, раз они занимаются хозяином дома,
наверняка знают ответ на многие вопросы.
Хозяин. Игорь Петрович Качалин. В начале второго он приезжал домой,
данный факт скрывает, почти сразу после его ухода Вера поднялась в
квартиру и обнаружила труп. Вклиниться между Качалиным и Верой мог только
сосед. Если не сосед, то хозяин. Гуров описал полный круг, замкнулся на
изначальной точке. Гуров был уверен: когда убийцу выявят, то ситуация
окажется простой до глупости. И мотив преступления на виду, и сам
преступник здесь, рядом, практически в руках. Я не могу найти убийцу в
трехкомнатной квартире, обо мне в МУРе станут рассказывать анекдоты.
Спасибо вам, коллега полковник, большое спасибо, Константин
Константинович.
И Лева вновь побежал по замкнутому кругу. Было четверо. Теперь трое.
Если двое скажут правду, преступник останется один, его защищает лишь
ложь. Следует отделить правду от лжи. Допустим, Вера говорит правду. Тогда
наиболее уязвим Качалин. Трудно предположить, что сосед в считанные минуты
между уходом хозяина и приходом девушки зашел в квартиру, убил и вернулся
к себе. Если бы убийство совершили с заранее обдуманным намерением, такое
могло быть реальным.
Качалин видел труп? Качалин убил? Почему он так наивно скрывает, что
заезжал домой? Он же человек умный, в подъезде у дверей сидит дежурная,
Качалин видит дежурную здесь, понимает, что ее будут допрашивать. На что
рассчитывает Качалин?
- Вера, вы пока отдыхайте. - Гуров вышел из-за стола.
Девушка согласно кивнула и прилегла на диван.
В холле Леву встретил врач, завел в гостиную, прикрыв дверь, спросил:
- Долго ты нас собираешься держать? Может, мы поедем?
- Следователь приедет и решит, у него к вам могут быть вопросы.
- Когда прибудет господин следователь? - недовольно пробурчал
эксперт. Он сидел на диване и любовно поглаживал свой чемодан.
- Господин эксперт, в "дежурке" вас ждет отложенная партия в домино?
- Лева взглянул на часы. - Я позвонил лишь двадцать минут назад. Дежурный
следователь может быть на выезде, начальство знает, что вы здесь, цвет
отечественной криминалистики...
- Ладно, Лева, не заводись. - Врач взял Гурова под руку, заглянул в
лицо. - Хочешь валерьяночки или чего еще?
- Чего еще. - Лева взял у врача несколько желтеньких драже и, не
поинтересовавшись, что это такое, проглотил.
- Может, я пока вызову карету и поеду на вскрытие? - Врач кивнул на
прикрытое простыней тело.
- Доктор, - Лева ругаться не умел, над этим его редким качеством
порой подшучивали, - решайте сами.
- Хорошо, Лева, хорошо. Я решу, главное, не волнуйся, ты иди, иди. -
Разговаривая с Гуровым, словно с тяжело больным пациентом, доктор выставил
его за дверь.
- Что произошло за истекшие пятнадцать минут? - спросил Гуров, входя
на кухню. - Вскипел чайник, угостят милиционера кофе?
Качалин и Бабенко сидели не только по разные стороны массивного
стола, но и у противоположных углов, по диагонали, создав таким образом
между собой максимальное расстояние. Таково положение на самом деле или
таким мне его хотят представить? - подумал Лева.
Хозяин был в одной рубашке и без галстука: руки и шея у него тоже
были в веснушках, гладкая, туго натянутая кожа блестела. Толик Бабенко,
наоборот, сидел вялый, рыхлый, какой-то пришибленный. Светлый чесучовый
пиджак Толик тоже снял, но не повесил, держал на коленях. И сейчас он
выглядел мятым и изжеванным, а не энергичным и молодым нахалом, который
вошел в квартиру меньше часа назад.
- Кофе? - Качалин упруго поднялся, поставил перед Левой чашку, достал
из холодильника запотевшую бутылку боржоми.
Гуров благодарно кивнул. Кофе придвинул, а от боржоми отказался.
Начну потеть, разомлею, решил он. Хотя глотнуть холодного хотелось очень.
Качалин, как змей-искуситель, налил воду в хрустальный стакан, который
сначала заискрился, потом запотел, притягивая к себе, словно магнит.
Обходя стол, Лева умышленно замешкался, усадив Качалина рядом с
Бабенко, сам сел напротив, спиной к окну, напротив входной двери, так как
видеть одновременно хозяина, гостя и дверь психологически удобно.
- Игорь Петрович, какие мысли посетили вас за истекшие пятнадцать
минут? - Лева отпил кофе. - Вы мне ничего не хотите сказать?
- Сказать? - Качалин вздернул бесцветные брови. - Если у вас есть
вопросы, пожалуйста. Я понимаю, смерть, горе, но протокол протоколом, вы
на службе.
- Тогда, пожалуйста, расскажите, во сколько вы утром ушли и чем
занимались до нашей с вами встречи?
- Вышел из дома, как обычно, в восемь тридцать, сел в машину. Гаража
у меня нет, машина стоит у дома. В контору приехал, - Качалин пожевал
веснушки - они у него были рассыпаны даже на губах, - раньше девяти. Минут
тридцать, может сорок, возился с бумагами. В десять позвонил в главк. А
вас что конкретно интересует?
Толик Бабенко, сидевший безучастно, ожил, зыркнул глазенками, начал
слушать внимательно.
Гуров не ответил, лишь неопределенно покачал головой: мол, я и сам не
знаю, продолжайте.
- После десяти я уехал на объект, в четырнадцать часов вернулся в
контору, началось совещание, на котором меня и застал звонок Дэника... -
Качалин тут же поправился: - Дениса Сергачева.
- В тринадцать тридцать вы на несколько минут заезжали домой. Зачем?
Бабенко привстал, крутил головой, стараясь видеть одновременно и
Качалина и Гурова.
- Ты еще! - рыкнул Качалин, и Толик притиснулся к стене. - Я?
Приезжал? - Качалин уперся пальцем в свою залитую упругим жиром грудь. -
Такого не было.
- Вы это повторите на очной ставке с Верой Азерниковой? -
поинтересовался Лева.
Качалин ответил спокойно, несколько удивленно:
- Вера не станет говорить неправду, зачем ей?
- Действительно, зачем? - Задавать вопросы легче, чем отвечать на
них. Гуров глянул насмешливо.
- Ну, у нас образовались отношения сложные. - Качалин смешался.
- Стерва она, Верка, чего угодно заявить может, - вмешался в разговор
Толик.
Давайте, друзья, городите огород, как вы из него вылезать будете? Я
готовлю ловушку не человеку, а преступнику, пусть невольному, но убийце,
подумал Лева и вступил в игру.
- Вас никто не обвиняет, зачем оправдываться, Игорь Петрович?
- Я лишь удивляюсь, - парировал Качалин.
- Уточним. - Лева выдержал небольшую паузу. - Вы сегодня ушли из дома
в восемь тридцать и лишь после звонка Сергачева вернулись. Так?
Казалось бы, без необходимости Лева сел спиной к окну, лицом к двери,
однако позиция оказалась правильной. Вера стояла в холле за выступом стены
и слушала. Девушку Лева видеть не мог, она открыла дверь в кабинет, и ее
тень Гуров заметил сразу. Он и повторил свой вопрос, чтобы Вера услышала
ответ Качалина.
- Совершенно верно, я утром уехал, только сейчас вернулся. - Качалин
говорил размеренно, очень спокойно.
- Прекрасно. - Лева сделал глоток кофе. Чем больше ты будешь
отрицать, тем труднее тебе из лжи выкарабкаться. Ты считаешь, девушка
говорит одно, я - другое Один на один, недоказуемо. Хотя бы в одном месте
тебя наверняка видели: у дома, в вестибюле, лифте. Невозможно в таком
людном доме пройти туда и обратно и быть никем не замеченным. Такой
свидетель, даже свидетели, есть, и мы их непременно найдем. Я тебя не
оставлю с девушкой один на один, такой дешевый номер не пройдет. Теперь
ты, Толик Бабенко, давай сюда, в мешок. Ты рад услышать ответы Качалина и
поучиться? Ты уверен, милиционер совершает ошибку, беседуя сразу с двумя,
а не поодиночке. Уверен?
- Анатолий, в котором часу вы должны были прийти к Качалиной?
- Я ничего не должен, - огрызнулся Бабенко. - Не на службе.
Лева заметил на лице Качалина усмешку, поправился:
- Извините, на какой час вы с Качалиной уговаривались о встрече?
- Ни о какой встрече не уговаривались, ехал мимо, знаю, мадам дома,
заглянул.
- Не уговаривались?
- Не уговаривались. - Толик глядел нахально.
Считаешь свою позицию неуязвимой? Тогда ныряй глубже, решил Лева и
спросил:
- Значит, сегодня вы приехали в первый раз?
- Ясное дело. Тут не мой дом, чтобы на дню по пять раз захаживать.
- Хорошо, тогда как вы объясните...
- Надо так врать? - перебила Вера, входя на кухню. - Чего вы оба
лжете? Или я вас обоих не видела?
Качалин не шелохнулся, бровью не повел, его веснушки словно застыли.
Толик же, наоборот, подпрыгнул, сел, снова встал, выпятил грудь:
- Кого ты видела? Ты чего такое говоришь? Кого ты видела? Кто тебе,
проститутка, поверит?
Лева вздрогнул, как от слов Бабенко, так и от неожиданной мысли. А
если я ошибаюсь в оценке этой девочки? Если она совсем не наивна и не
глупа? И она лжет, что эти двое здесь сегодня были. Все просто, совсем
просто. Вера пришла получать деньги за "дела постельные", женщины
поссорились, хозяйка сказала оскорбительное... Удар... Страх... Вся чушь с
инсценировкой, потом выпила, вырвала из календаря листочек, позвала
Сергачева. Я же уже думал, что по своей несуразности очень похоже, что
действовала женщина. Теперь твой ход, Гуров, времени нет, сейчас стрелка
вздрогнет, и флажок упадет.
- Успокойтесь, Вера, когда вы понадобитесь, - Лева взял девушку под
руку, провел в кабинет, - я вас позову.
Гуров вернулся к столу и продолжал пить кофе, словно ничего не
произошло. Бабенко молчал, считая, что говорить должен Качалин, который,
насупившись, изображал оскорбленного, а возможно, был действительно
оскорблен. А чего оскорбляться? - рассуждал Лева. Муж с работы на
несколько минут заезжал домой. Что-либо взял или оставил, просто заехал по
дороге, выпил кофе. То же можно сказать и о приятеле. Какой криминал?
Почему они отрицают? Горячо отрицают, возмущенно, словно в словах девушки
звучит обвинение. Ответить можно лишь однозначно: в визите каждого из них
присутствует криминал. Какой? Бабенко совершил убийство и отрицает, что
приезжал. Качалин приехал, увидел труп, уехал, теперь стыдно признаться.
Возможен другой вариант: оба мужчины застали уже труп, и теперь им стыдно
и страшно.
Если я в Вере ошибся, то сейчас шагаю в обратную сторону. Лева допил
кофе, отставил пустую чашку и спросил:
- Игорь Петрович, сколько квартир в вашем доме?
- Что? - Качалин вздрогнул. - Квартир? Всего? - Он смотрел
недоуменно. - Зачем вам? Впрочем, пожалуйста. В нашем подъезде?
- У вас два подъезда, но вестибюль общий, - сказал Лева. - Меня
интересует, сколько всего квартир?
- Кажется, сто двадцать шесть.
- Сто двадцать шесть, - повторил Лева. - Считаем, в среднем по два
человека в квартире, получается двести пятьдесят два. Работа, конечно, но
приходилось делать и больше.
- Я не понимаю, что вы имеете в виду? - Качалин изображал удивление,
но глазки его забегали, видимо, он начинал догадываться.
- Вы сегодня домой приезжали, я в этом уверен, - Лев говорил
равнодушно, как о факте хорошо известном. - Вспомните, неужели вы и вверх
и вниз ехали в лифте один? Неужели вы никого не встретили в вестибюле,
никто из жильцов не спустился, никто не выходил и не входил в подъезд? У
дома стоит несколько машин, вспомните, никто не садился в машину и не
выходил из машины?
Качалин держался, лицо у него застыло, веки прикрыли зрачки. Лева не
смотрел на Толика Бабенко, знал: с ним справиться несложно. И
действительно, Толик заерзал, начал дышать часто, даже с присвистом,
словно не сидел на стуле, а бежал в гору из последних сил.
- Игорь Петрович, неужели вы заставите нас проделать такую работу:
двести пятьдесят человек, каждого застать дома, с каждым поговорить.
Выяснить, кто от тринадцати до четырнадцати часов приходил или уходил из
дома, кто вас видел, затем свидетелей официально допросить, провести с
вами очные ставки. - Лева вздохнул. - Мы истратим уйму времени и сил. А
ваши соседи по дому? Что они о вас подумают? А что станет думать о вас
следователь? Как вы сможете свое поведение объяснить? Игорь Петрович, ваше
поведение неразумно.
- Я хочу сказать, дайте мне... Я сгоряча, не подумав, - торопливо
заговорил Толик Бабенко.
Гуров повернулся к нему, взглянул холодно, сказал жестко:
- С вами я пока не разговариваю. На что вы рассчитываете, никому,
даже вам, неизвестно.
- А я не хотел! - вроде даже радостно заявил Бабенко.
- Игорь Петрович, как будем жить дальше? - Лева перестал обращать на
Бабенко внимание, смотрел на Качалина.
Он молчал, отрешенно смотрел прямо перед собой и молчал. Он упустил
момент, когда следовало возмутиться, его молчание лишь утверждало правоту
Гурова и с каждой секундой становилось все глупее, но сил прервать
молчание не было, главное же, он не знал, что говорить, как оправдываться.
Неожиданно даже для себя самого Лева протянул руку к лицу Качалина,
показал ему палец и повел им в одну сторону, затем в другую, как это
делают врачи при исследовании зрения. Качалин невольно проследил за
движением пальца, скосил зрачки, понял глупость происходящего, вздрогнул,
закрыл лицо ладонями.
Бабенко наблюдал за происходящим, широко открыв рот, глупо хихикал.
Гуров глянул на него недовольно и вновь переключился на Качалина.
- Вот и хорошо, вот и прекрасно, - сказал Лева, даже улыбнулся, хотя
это было совершенно ни к чему. - Вы же сильный человек, Игорь Петрович. А
я уже собирался вам валерьянку давать. Вы сильный и умный, ведите себя
соответственно. В котором часу вы сегодня приехали домой?
- В начале второго, может быть, в половине второго, - бесстрастно
ответил Качалин и тонким звонким голосом закричал: - Стыдно мне! Стыдно!
Зачем вы мучаете меня?
- Я вас не понимаю, Игорь Петрович. Вернее, пытаюсь понять. Только я
вас убедительно прошу, - Гуров отхлебнул воды, - здесь не театр, зрителей
нет, ничего представлять не надо.
- Вы мне не верите, - Качалин согласно кивнул.
- Верить вам у меня нет оснований, правду вы мне пока не говорили.
Мне кажется, что ее очередь пришла. - Лева устроился на стуле поудобнее,
всем своим видом давая понять, готов слушать внимательно, перевел взгляд
на ерзающего от нетерпения Бабенко и добавил: - Минуточку, дайте подумать.
Качалин снова кивнул, почему-то начал потирать ладони, будто ему
предстояло не каяться и изворачиваться, а сделать что-то очень для себя
приятное. Бабенко, почувствовав на себе взгляд Гурова, перестал вертеться
и нетерпеливо зыркать глазами, уставился в дальний угол и, втянув голову в
плечи, старался казаться меньше, быть незаметнее. Гурову даже послышался
его голос: "Не выгоняйте, ну, пожалуйста. Дайте послушать, очень уж
интересно". Так попросить отсюда Бабенко или оставить? Гуров быстро
прикидывал возможные "за" и "против". Пусть остается, может, я из его
присутствия сумею выжать в предстоящем разговоре что-нибудь полезное,
решил Лева. Впоследствии выяснилось, что, предоставив возможность Бабенко
слышать их беседу, Гуров допустил серьезную ошибку.
- Так я вас слушаю, Игорь Петрович.
- Правда, она незамысловата и неприглядна, - заговорил Качалин
быстро, будто боялся, что перебьет или желание говорить пропадет. - Я
заехал домой около половины второго, точно время указать не могу. Елена
уже была мертва, чуть-чуть теплая еще. Она лежала, вы знаете... Сначала я
не понял, бросился к ней, когда же понял, то, извините... - Качалин поднял
глаза. - Я извиняюсь за свое поведение. Я выпил полстакана виски, сел в
кресло и закурил. Окурок там должен быть.
- Окурок есть. - Гуров кивнул.
- Понимаю. Окурок есть, человека нет, и у меня совести нет. Согласен.
Вы абсолютно правы.
Лева был убежден: Качалин в данный момент искренен, переживания его
не наигрыш, а вот правду он говорит или нет, неизвестно. Разве можно
искрение страдать и лгать? Лева знал, такое случается, и значительно чаще,
чем мы себе представляем. Невозможно разговаривать с человеком и не
испытывать к нему абсолютно никаких чувств, инспектор уголовного розыска
не компьютер. Симпатия, антипатия, жалость, презрение, гнев, искреннее
сочувствие к человеку рождаются порой по непонятным, случается, по
совершенно необъяснимым причинам. И невольно при выборе пути эти чувства
оказываются коварным лоцманом. Лева знал о существовании невидимого
лоцмана, старался субъективное отношение к собеседнику максимально
пригасить, либо брать на свое личное отношение поправку. В данный момент
Качалин вызывал у Левы сочувствие, и он одернул себя, заставил еще больше
насторожиться.
- Я и в детстве был трусом, во дворе меня били слабые. - Качалин
пожал плечами, будто говорит кто-то другой, а он услышал и пожал плечами:
- Я не сообразил, решил, ее кто-то убил и испугался. Внешне-то мы были
дружны, некоторые считали нас идеальной супружеской парой. Я сидел, курил,
мысли вертелись и вертелись. Следствие внешнюю оболочку сдерет быстро и до
сути наших отношений докопается. А кто убивает жену? Чаще всего муж. Так?
- Он попытался улыбнуться.
- Не обязательно, но значительно чаще, чем думают люди
непрофессиональные, - ответил Лева, думая совершенно, казалось бы, о
постороннем. Почему Качалин столь интимные вещи выкладывает при Толике
Бабенко? Естественно попросить его выйти, Качалин же этого не делает,
странно. Здесь что-то не так.
- У меня много приятелей среди вашего брата, наслышался. Убили жену,
хватай мужа, в девяти случаях из десяти не ошибешься. Извините, вы хотите
слышать обо мне, а не о себе.
Качалин попал так точно, что Лева чуть не вздрогнул. Еще секунда, и я
произнес бы эту фразу сам, причем слово в слово. Что происходит, они на
одной волне? Или это Качалин на моей волне, а я шарю в свободном эфире? И
все-таки, почему он все это говорит при Бабенко? Нужен зритель, близкий
человек, просто так, для бодрости? Или Качалин хочет сообщить приятелю
какую-то информацию? Чушь, они находились вдвоем. Нет, не чушь, тогда
Качалин еще не знал, что признается. А может, мне самому отослать Толика,
лучше поздно, чем никогда?
Атмосфера изменилась, казалось, пропало напряжение, это было странно.
Лева удивился. Они сейчас были похожи на недавно познакомившихся людей,
которые выпили, расслабились, один другому жалуется на жизнь, а третий
пьяно уединился и даже не слушает. Толик не ерзал, не зыркал любопытными
глазами, казался вялым, ни о чем не думающим. Лева хоть и держал себя в
узде, но Толика Бабенко из поля своего внимания выключил.
- Не оправдываюсь, сам себя не понимаю и оправдать не могу. Я
поднялся, оставил все как есть и уехал на работу. В тот момент, помню
точно, хотел лишь одного - чтобы вызывал милицию, отвечал на вопросы
кто-то другой, только не я. Эгоизм.
- Ни оправдывать, ни осуждать в мои обязанности не входит, - сказал
Лева. - Следователь вас официально допросит, а пока напишите объяснение.
- Понимаю. На чье имя?
- Ни на чье, - ответил Лева. - Я, Качалин Игорь Петрович, могу
сообщить следующее, и все по порядку. Постарайтесь как можно точнее
указывать время.
Качалин не успел написать объяснение - приехала машина за телом.
Усталые, равнодушные мужчины в белых халатах прошли с провисшими
носилками. Врач взглянул вопросительно, Гуров жестом его отпустил, а
недовольно бурчащего эксперта оставил. И лифт уехал, и уже открыли
балконную дверь в гостиной, и потянуло ветерком, и все вздохнули
облегченно, когда Качалин подбежал к Леве.
- Я провожу? Можно я провожу? Я только туда и сейчас же обратно? -
быстро заговорил он.
- Можно. - Лева кивнул, хотя отлично знал, следователь его не
похвалит.
Вернувшись на кухню, занял свое, уже привычное, место.
- Рассказывайте.
- Что рассказывать? - Запрограммированный протест оказался сильнее
рассудка, Толик взъерошился.
- Все по порядку. - Лева знал: Бабенко уже сдался, борьбу начинать не
придется, надо лишь подождать. - Как приехали и далее... Сделайте над
собой усилие, постарайтесь меньше врать.
- Я не собираюсь врать...
- Уже врете, - прервал Лева. - Придумали эдакий салат из правды и
лжи. Ведь придумали? Хоть в этом признайтесь, придумали?
- Придумал. - Толик опустил голову, покаянно вздохнул.
Слишком быстро признался, отметил Лева, теперь перестраивает порядки,
лгать будет обязательно, я же должен слушать.
- Давайте, я вам верю, - обреченно произнес Лева.
- Я приезжал сюда сегодня. - Толик гордо выпрямился, словно готовился
совершить подвиг. - Я прибыл ровно в тринадцать часов.
- Спасибо, я знаю. - О себе Лева добавил мысленно несколько нелестных
слов. Язвительная реплика была совершенно ни к чему.
- Ничего вы не знаете! Не изображайте Мегрэ!
Существовала запись погибшей, в соседней комнате ждала своего часа
Вера, с нахалом можно расправиться довольно быстро.
- Вы ничего не знаете, я вам сам заявлю! - Толик перевел дух. - Мадам
была теплая, но уже... Если родной муженек дал деру, то мне простительно.
Мне это надо? У меня с мадам дела... - Видимо, Толик прикусил язык больно,
потому что неожиданно вскрикнул: - Постельных дел у нас не было!
Лева смотрел на него с интересом и не мог понять, как Качалина, судя
по всему женщина умная и властная, поддерживала деловые контакты с
подобным парнем.
- Я испугался! Вам хорошо, у вас каждый день трупы, вы привыкли.
- Хотите честно? - Лева доверительно взял Бабенко за руку. - Надоело.
- Каждый день надоест.
- Слушать вас надоело.
Опять сорвался, что сегодня с ним? Лева постарался взглянуть на
Толика Бабенко доброжелательно. В конце концов, кто этот человек? Какие-то
торговые дела, вечно нервничает, неожиданно обнаруживает свою хозяйку
мертвой. При его положении, с его точки зрения, даже естественно не
поднимать шум, не вызывать милицию и сразу привлекать к своей особе
внимание. Есть одна серьезная неувязочка, но она может разрешиться самым
естественным образом. И надо было Гурову заняться этой неувязочкой
немедленно, а он отложил.
- Извините, Анатолий, я устал. - Лева похлопал Толика по руке. - Вы
приехали такой беспечный и веселый, я был уверен, вы ничего не знаете.
Оказывается, вы здесь сегодня были и видели труп. Зачем же вы вернулись?
Непонятно.
- Чего же непонятного? - удивился Толик, хмыкнул, закончил без
энтузиазма, неуверенно: - Интересно.
Лева не считал Толика Бабенко серьезным претендентом на роль главного
героя, разговаривал с ним вяло, после ухода Качалина внимание и волю
несколько расслабил.
- Что вам интересно? - спросил Лева по инерции. Ему показалось, что
он спит, слышит тревожный звонок будильника, не может вырваться из
тяжелого вязкого сна, наконец пересилил себя, ударил ладонью по стволу и
крикнул: - Что интересно? Что?
От неожиданности Бабенко подпрыгнул, захлопал глазами, обиженно
забормотал:
- У кого кнут, тот и кучер...
- Извините, - Лева поднялся, - я сейчас вернусь.
Он зашел в ванную, пустил воду, сунул голову под тепловатую струйку,
вытерся шершавым, терпко пахнущим полотенцем, начал причесываться.
Спокойно, Гуров, спокойно, все еще можно поправить, ты совершал и
большие глупости, успокаивал себя Лева. Почему ты подсознательно исключил
Бабенко из числа подозреваемых? Он не умен? Так ведь и девушка не блещет,
однако ты шел за ней до конца. А почему все глупости с инсценировкой не
мог совершить Бабенко?
ДЕНЬ МИНУВШИЙ. ТОЛИК БАБЕНКО
В староарбатском доме, набитом клопами и измученном пьянством, где
родился в пятидесятом году Толик Бабенко, любили поговаривать о судьбе и
счастье. У него, Толика Бабенко, с судьбой было все в порядке: мать
работает; отец нормальный мужик, пьет по субботам; бабка самостоятельная,
и пенсию имеет, и работает; сестра - девка обыкновенная, время придет -
замуж выйдет.
Квартира, в которой Бабенко занимали комнату, была большая, некогда
барская. Длинный коридор, по правую руку анфилада огромных комнат -
потолки чуть ли не пять метров, - когда-то между собой соединявшихся.
Позже двери забили, но эхо из анфилад выселить забыли, оно так и гуляло
насквозь через пять комнат-залов, от входной двери и до ванной. Люди между
собой переговаривались; кто чихнет, то с обеих сторон, а то и через
комнаты, желают здоровья. По левую руку от входа - комнаты поскромнее,
потолки метра три с небольшим, между собой никогда дверей не имели и
звуками не обменивались. На этой стороне и и жили Бабенко.
О счастье и несчастье, метрах, входке и рублях Толик узнавал на
кухне, которая находилась в конце коридора. Здесь стояли две плиты по
четыре конфорки и десять столов, по числу комнат. Если все хотели чай
пить, двух конфорок не хватало, и мирная жизнь в квартире не могла
продолжаться бесконечно. Что комнат в его квартире десять, Толик знал
твердо, а вот сколько человек живет, этого он не знал. Народ мигрировал,
люди умирали, рождались, женились, уходили в армию, попадали в тюрьму,
уследить за всеми было трудно. Костяк квартиры состоял из старух, которые
в свободное от сна время пребывали на кухне, где вели серьезные
обстоятельные разговоры о жизни, людях, времени и о себе. Здесь Толик
провел свои дошкольные годы, приобрел изрядный жизненный опыт и первого
сентября отправился с бабушкой в школу спокойный. Накануне старейшина
квартиры баба Вера погладила его русую челку и авторитетно произнесла:
- За парня мы спокойны, все Бабенки катятся по середине жизни.
В доме семья Бабенко жила с начала двадцатых годов, все к ним
привыкли, с фамилией обращались свободно: "Пошел к Бабенкам", "Возьми соль
у Бабенков". Толик пришел в школу, попрощался с бабкой и, зная, что ей
только пятьдесят два года и она имеет личную жизнь, отпустил ее на волю.
Он никак не ожидал, что первый удар его ожидает именно со стороны фамилии.
Учительница - Толик наметанным глазом определил, что в жизни ей везет не
очень - начала знакомиться с пополнением, называла фамилию, задавала
два-три вопроса.
- Бабенко, - сказала она с ударением на первом слоге. - Анатолий, я
правильно произнесла твою фамилию?
В классе хихикнули, Толик встал и сердито произнес:
- Нет. Я Бабенка, - и четко выделил "а" в конце.
- Неверно, - возразила учительница и стала варьировать ударение.
- Он просто бабенка, - сказал будущий отличник, и судьба Толика была
решена.
На перемене Толика окружили, начали выяснять, парень он или девчонка,
и тут будущая первая красавица и законодательница мод сказала:
- Давай меняться, я тебе фамилию, а ты мне свои ресницы.
Ресницы Толика доконали окончательно, они оказались неприлично
длинные и пушистые. Так сказала будущая первая красавица. Он прихватил
портфельчик и отправился на кухню, решив ресницы подрезать, а вот с
фамилией не повезло, так не повезло.
Вскоре класс стал звать его Бабенкой, о ресницах забыли. Толик снова
стал серединка на половинку. Класса с третьего у Толика обрисовался
конфликт, который с годами не изгладился, а обострился до предела. Что для
человека важнее: руки или голова? На кухне к голове относились довольно
индифферентно, руки были в цене. Мужиков в квартире был дефицит весь день:
если не убежал, не сидит, то на работе, а вернется, так скорее всего
пьяный, а если вдруг трезвый, то его запрут и не выпускают до утра. А в
десяти комнатах сколько штепселей, розеток, плиток, утюгов и всего
прочего, каждый день перегорающего? А пробки, а лампочки на высоте около
четырех метров? Кто полезет?
Толик начал чистить, ввинчивать и менять раньше, чем читать и писать.
Толик мог сунуть палец куда угодно, его не только не дергало, все сразу
загоралось, накалялось, в общем, начинало работать. Швейная машинка
"Зингер"? Приемник, который сделали раньше, чем Попов свой? Кликни
младшего Бабенку - все завертится и загорится. Об этом знали все не только
в квартире или подъезде, во всем доме. К таланту своему Толик относился
спокойно, никакого превосходства над сверстниками не испытывал. Случалось,
взрослые, безнадежно махнув рукой на агрегат, отходили в сторону, он
покрутит, припаяет, новую детальку изготовит из женской шпильки -
нормально, получается.
Классная, которая так и не выяснила, на каком слоге в его фамилии
ставится ударение, и звала его, как все, Бабенкой, была твердо уверена,
что в школе детей необходимо обучать, пополнять неразумные головы
знаниями. Она не уставала повторять:
- Толик, главное, что у человека здесь. - И стучала твердым пальцем
по макушке.
Заметив страсть Толика все хватать руками и из авторучки мастерить
пистолет, а из карты планер, она говорила:
- Думать надо, думать, руки наши слуги, хозяйка, всему голова.
Бабенка, ты не хочешь всю жизнь прожить слугой?
Толик не хотел, прятал руки в карманы, наклонял голову, думал.
Получив аттестат зрелости, а не рукоделия, как не преминула подчеркнуть
классная, Толик начал думать об институте.
Поступил он в автодорожный, но после третьего семестра ушел. Счастье
Толика с серединки начало скатываться на край, грозило скатиться в кювет.
Когда в неделе стало два выходных, отец начал выпивать по пятницам, затем
по четвергам, в понедельник опохмеляться, а во вторник болеть. Из-за одной
среды не стоило трепать мастеру нервы, решил он, и стал ежедневно ходить
не на завод, а к гастроному, где обзавелся приятелями - коллектив
сколотился небольшой, но сплоченный. Бабке Толика давно минуло пятьдесят
три и подкатило шестьдесят пять, личную жизнь она поменяла на заботу о
здоровье. В одном Толику по старинке подфартило: у него обнаружилась
сильная близорукость, его признали полностью негодным к воинской службе.
Бегать по квартирам, чинить телевизоры, приемники, магнитофоны
близорукость не мешала.
Толик Бабенко устроился на работу в телевизионное ателье, где года за
два приобрел авторитет. Цену деньгам Толик с детства знал, но только
страсти к ним не питал, а относился равнодушно. Пить он не научился,
одевался не хуже других, питался в столовой, денег хватало, матери давал
регулярно. Постепенно он стал обзаводиться личной клиентурой. Владельцам
цветных телевизоров, импортных стереофонических установок Толик нравился.
Трезвый, пунктуальный, вежливый, Толик не ахал, не разводил руками, мол,
таких запчастей сроду не бывало, работал аккуратно, в сложных случаях
вдохновенно. Он любил это дело, бывало, починит архиимпортный агрегат,
через недельку позвонит, интересуется: "Как работает? Звук не плывет?" На
традиционный вопрос: "Сколько я вам должен?" - Толик обычно пожимал
плечами и отворачивался, на кухне его приучили, что запрашивать стыдно.
Когда Толик до крана еще не дотягивался и потому прокладку сменить не мог,
на кухню приходил водопроводчик. Когда он, попыхивая "Севером", удалялся,
кухонный совет начинал раскладывать оброк по комнатам, водопроводчика
кляли, даже называли Гитлером.
Рассказывают, что в седую старину в обеспеченных семьях врач, тогда
его называли "доктором", был вроде близкого родственника. Он лечил и
дедушку и внуков, знал, чем семья кормится и как относится к сквознякам,
знал, у кого наследственный катар, а у кого приобретенный бронхит.
Когда из-за границы в Москву, словно на ярмарку, начали свозить и
моно, и стерео, с колонками и без колонок, "Сони", "Грюндиги", цветные,
кассетные, переносные, машинные и неподъемные, во многих квартирах
понадобился "доктор". Если в семье три экрана и пять играющих и орущих
устройств, заплачено за них конвертируемой валютой, то простому мастеру из
ателье доверить здоровье дорогостоящей банды совершенно невозможно. Можно
эту банду не заводить, раз уж образовалась, то сократить, но большинству
накопителей такое не под силу.
Первые годы, когда Толик, отворачиваясь, молча ждал гонорара, ему в
карманы, тоже стесняясь, совали рубли и трешки. Ставка неожиданно
подскочила, появились пятерки и десятки. Вызывали уже не мастера, а
просили приехать Анатолия Бабенко, звонить начали не в ателье, а домой.
Случалось, Толик не мог приехать срочно, визит переносил на завтра, даже
послезавтра. Толик пошел по рукам, точнее по квартирам, его телефон и
рекомендация к нему были чуть ли не подарком, а то и взяткой. Его не
вызывали, просили заглянуть для консультации, как профессора, заезжали за
ним на машине, начали рассказывать гадости про конкурентов, которые
распространяют о Толике дурные слухи. Он научился хмуриться, порой
капризничал, деньги брал брезгливо, пересчитав, многозначительно улыбался.
Хозяина бросало в дрожь: в семье планируется появление вундеркинда с
уникальной схемой, а "доктор" недоволен. Сверх гонорара начали давать
подарки.
Толик купил кооперативную квартиру, вскоре приобрел и "жигули"; можно
было бы взять "волгу" или иномарку, но зачем? На Петровке могут
неправильно понять. Интересная работа встречалась все реже, больше
приглашали на консультации и профилактический осмотр. Порой доходило до
казусов. Встречал бледный человек, заикался, либо просто трагическим
жестом показывал на покрытого хромом заморского ребенка, который
категорически отказывался разговаривать. Оказывалось, что не поставили
батарейки, не воткнули вилку в розетку, либо перегорел предохранитель.
Раньше Толик любил, чтобы смотрели, как он работает, восхищенный зритель
был порой дороже рубля. Теперь же, одобрительно глянув на чудо современной
техники и выслушав предполагаемый трагический диагноз, узнав цену больного
в долларах, Толик указывал на дверь. Хозяин кивал, пятился, отставлял
"профессора" один на один.
- Интересно, интересно, - говорил, прощаясь, Толик. - Никогда не
встречал раньше. Вам, конечно, повезло, но организм тонкий, капризный,
нужен глаз да глаз.
Однажды Толик был приглашен в дом, Качалиных. Елена встретила его без
подобострастия, слегка насмешливо.
- Маэстро, здравствуйте, много о вас слышала. - Она показала ему
цветной японский телевизор. - Машина в полном порядке, сколько она,
по-вашему, стоит?
- В какой валюте?
- Я получаю зарплату в советских рублях, а вы?
Толик видел только холл и гостиную, но понял сразу: на зарплату здесь
куплен лишь коврик для ног, и то его из квартиры вынесли, положили с
другой стороны, у двери.
- Купить или продать, мадам? - поинтересовался Толик.
- И то и иное.
- Если купить, так от двух до трех, а есть продать, то две штуки.
- Вы же полуинтеллигентный, откуда вульгаризмы? Пойдемте, Толик,
выпьем кофе.
Елена понравилась Толику, у нее был мужской ум, отсутствовали
ненужные эмоции, она неплохо сама разбиралась в вопросах, которые ее
интересовали. А круг ее интересов был чрезвычайно широк. Какова цена той
или иной аппаратуры здесь и "там"? Существует ли спрос на кассетники моно
или они уже вышли из моды?
Лишь в конце третьего своего визита Толик получил предложение
деловое.
- Толик, можешь забрать ту японскую машинку, что видел, - сказала
Елена. - У тебя много знакомых, среди них достаточно сумасшедших. Я хочу
три тысячи, остальное твое.
- Мне придется рублей пятьсот доплатить вам, мадам. - Толик пытался
слукавить, телевизор три тысячи стоил.
- Толик, - Елена рассмеялась, - будь умником.
Толик Бабенко давно мечтал именно о торговой деятельности, считая,
что из него может получиться высокопрофессиональный консультант и
посредник. Его связи среди заболевших стереопсихозом в цветном импортном
изображении были очень обширны. Выехать и купить "там" могли лишь единицы,
а быть не хуже людей желали многие.
"Японца" Толик реализовал легко, покупатель, отсчитав три с половиной
тысячи, благодарил и интересовался, может ли он рассчитывать в
дальнейшем... У него есть очень солидные друзья, большие любители, которые
за ценой не постоят. Толик не ответил, улыбнулся значительно, его удивило,
что сделку удалось совершить так просто, ведь цену он запросил выше
предельной.
Елена, получив от Толика деньги, ничуть не удивилась, ее расчет
оказался правильным. Что в основном останавливает людей от покупки
импортной аппаратуры? Конечно, если деньги и желание есть. Страх
останавливает: а вдруг заморский агрегат сломается? Но если его приносит
маг и волшебник Толик Бабенко, то лучшей гарантии не сыщешь.
Ловкая баба, думал Толик, совершая очередную сделку, деньги гребет
лопатой. Он ошибался, Елена скупкой и перепродажей не занималась, не
оставляла себе и рубля, просто оказывала нужным людям услугу. Привез
человек из командировки магнитофон, обстоятельства изменились, деньги
нужны, продать требуется. Елена помогать людям любила. Потенциальные
возможности Толика Бабенко она оценила по рассказам и не взглянув на
самого мастера, а когда познакомилась, поняла, что человек он подходящий.
Были у Толика золотые руки, и парень он рос правильный, трудолюбивый,
к деньгам не приученный. Любил он возиться с техникой, для него мертвое
оживить, найти поломку, придумать приспособление - одно удовольствие. К
деньгам Толика приучили, труд его обесценили, не сразу людям это удалось,
однако они существа терпеливые, справились. Деньгами человека развратить?
Подумаешь, фокус! Случалось, совершенно непьющего годами до белой горячки
доводили. Тебе что, рюмку выпить трудно, не уважаешь совсем? Тебе утром
плохо? А кому утром хорошо? Деды опохмелялись, отцы опохмелялись, или ты
не русский человек? Настоящий мужчина за жизнь цистерну обязан выпить.
Через год после знакомства с Еленой Толик отвертку в руки брать
брезговал. Права оказалась классная, когда повторяла, что руки наши слуги,
голова всем управляет. Ему и не думалось, что именно руками он направлял
свою жизнь, за руки люди уважали Толика Бабенко. Техника бежит быстро,
если за ее стремя держаться, и то поторапливаться необходимо. Стоило
Толику оставить дома отвертку, как он начал отставать. Однажды показали
ему очень дорогостоящего "больного", от которого все коллеги отказались,
сказали, что помер, оживить может только "родитель", там, за океаном.
Толик снял пиджак, рукава сорочки поддернул, вскрыл грешника, скомандовал:
скальпель, пинцет, зажим! Смотрит, а нутро-то необычное, однако
разобрался, нащупал место поражения, начал исправлять, а руки и подвели,
обленились, чутье потеряли. Нынешнюю электронику утюгом бить не
обязательно, коснулся не там, где следует, можно оставлять аппарат для
интерьера, оформление-то красивое. В общем, раз Толик ошибся, другой раз
не приехал, мир тесен, стали поговаривать: мол, Толик Бабенко кончился,
появились новые мастера. Толик полностью переключился на посредничество.
Елена быстро почувствовала, что Толик авторитет потерял, человека она
никогда в беде не бросала и решила его переквалифицировать.
Привозят люди из командировки валюту, большинство привозят
официально, а некоторые, отдельно взятые, незаконно привозят. И "отдельно
взятые" валюту прячут, берегут на черный день, который если и наступит, то
совершенно неизвестно, что с этой валютой делать. Живут и другие, их тоже
совсем мало, но пока есть, они собираются ехать туда, полюбоваться
Колизеем или взглянуть на Эйфелеву башню, в магазины забежать. Но с
валютой, которую имеет интурист, лучше бежать мимо магазина, от табачного
киоска к автомату "кока-кола". Нужна валюта. А где ее взять?
В приложении к "Вечерке" можно дать объявление: "Куплю породистого
пуделя. Паспорта родителей обязательны". А то, что вы желаете купить
тысячу долларов, "Вечерка" не напечатает. Толик Бабенко занимался тем, что
брал валюту, у кого она есть, и передавал, кому она необходима. Ну да,
называется: "незаконные валютные операции", - и номер у статьи имеется. А
какие, спрашивается, операции? Из одного дома в другой перевез, вот и вся
операция, любят слова громкие говорить.
А Елена Качалина здесь вообще никаким краем. Она дама благородная,
никуда не ездила, валюту никогда не видела, знает, что у Иванова есть, а
Петров ищет, сказала Толику, который оказал любезность. Люди довольны,
естественно, Елене благодарны, а ей, кроме благодарности, ничего не надо,
деньги в дом муж приносит и на трюмо кладет.
Постепенно Толик и помимо Елены оброс ценными знакомствами, узнал,
кому надо и у кого есть, техническим языком выражаясь, замкнулся напрямую.
Однажды он вез "дипломат" с Солянки на проспект Мира, а позже выяснилось,
что содержимое "дипломата" оказалось насквозь фальшивым. И Толик задолжал
сумму, которую не то что выговорить, представить невозможно. Сначала исчез
сон, за ним аппетит, цвет лица стал неестественно желтым. Толик задумался.
А кто его, Толика Бабенко, знает? Никто... Ничего не знаю... Никому не
должен... Никуда больше не пойду. Толик поднял неприлично длинные ресницы,
взглянул на мир просветленно. Начал есть и спать, румянец занял свое
законное место.
Он уже совсем успокоился, даже жениться собрался, родного сына решил
усыновить, начало новой жизни отметить шикарно. И вот по дороге из Дворца
бракосочетания, где подал заявление, заехал к Елене, хотел обсудить с ней
место празднества.
Она встретила, как обычно, угостила кофе и спросила:
- Ты, Толик, как думаешь жить дальше?
- У меня квартира, у них квартира, думаю обменять на трехкомнатную...
- Ты знаешь, я в чужие дела не вмешиваюсь, мне своих достаточно, -
перебила Елена, глаза у и нее из золотых стали черными. - Я тебя
рекомендовала и в стороне остаться не могу. Ты где это дерьмо взял?
Стул колыхнулся из-под Толика, чашка выскочила из мгновенно
одеревеневших пальцев.
Елена села напротив Толика, опустила голову, задумалась. И он впервые
увидел, что совсем не так уж молода она и хороша собой и чувствуется в
Елене надрыв и усталость. И вдруг Толику показалось, что эта квартира,
которой он так восхищался, - живое и враждебное существо.
Бутылки в иностранных "мундирах", неестественно сверкающие сковороды
и кастрюли, раскорячившийся массивный стол, стулья со слишком высокими,
как в суде, спинками, слишком острый нож - все вокруг насторожились и ждут
момента, готовые ожить и напасть. А там, в холле, подглядывают зеркала,
размножая тебя, холодно насмехаются: врешь, брат, никуда ты не спрячешься.
В гостиной кресла-ловушки, только сядь, не выпустят, круглый стол, который
словно обнимает диван-загогулина, здесь тоже ждут, садись, будем судить.
Бар открыл хищный рот, выставил хрустальные зубы бокалов и разноцветные
клыки бутылок - наливай и пей, перед смертью не надышишься. В спальне
кровати низкие и теплые, как ванны, только здесь не спать, умирать
спокойно, и торшеры покачивают круглыми головами, будто огромные ядовитые
одуванчики. Кабинет, обитый кожей, принимает тебя, и мягко чмокнувшая за
спиной дверь отгораживает от мира, становится тихо, как в склепе, и
хочется сесть в строгое кресло, вынуть из рыцарского шлема-зажигалки
гусиное перо и написать свою последнюю волю.
- Елена, а ты счастлива? - спросил Толик.
Она подняла голову, черные глаза ее посветлели, налились золотом и
тоской. Толику почудилось, что увидел он хозяйку обиженную и несчастную.
Видение появилось и исчезло, на ее глаза упали прозрачные заслонки,
дрогнули тонкие ноздри, насмешливая улыбка скользнула по ярким губам.
- Человек, которого окружают дураки, не может быть счастлив.
Толик не умел так быстро переключаться, плыл по инерции откровения.
- Когда ты человека обижаешь, тебе приятно?
- Я тебя обидела? Что, кроме добра и денег, ты получал в моем доме?
Не распускай слюни, скажи конкретно.
- Не знаю. - Толик тяжело вздохнул, развел руками. - А результат?
- Ты начал действовать за моей спиной. Когда мне рассказывали, не
поверила. Я догадывалась, что ты не Спиноза, но и у твоей глупости должен
существовать предел. Я не хочу тебя обидеть, мне разговор неприятен, что
прикажешь делать?
- Каждый мог так попасться, меня обманули.
- Не каждый. Никогда я тебя не посылала за валютой, если не знала ее
происхождения. Что ты брал, дурачок? Стоило тебе спросить: мол, откуда у
вас?
- Не твое собачье дело, ответили бы мне! - взорвался Толик.
- Тебе? - Елена оглядела Толика, кивнула. - Могли. Что ты думаешь
делать?
- Купец меня не знает, и без вас, мадам, он меня не найдет. Я
жениться собираюсь, у меня сын скоро в школу пойдет.
- Тебя и искать не будут, им достаточно Елены Качалиной. - Елена
вынула из холодильника бутылку, плеснула в стакан, выпила, дыхнула в
ладонь. Она и вечером в компании выпивала лишь рюмку, сейчас глотнула
полстакана, без закуски. На Толика поступок мадам подействовал сильнее
слов, только сейчас он до конца сообразил, что положение у него отчаянное.
- Не называйте меня, скажите: случайный человек.
- Кому ты нужен? Сколько ты стоишь? Ты пришел по моей рекомендации.
Толик, я у тебя рубль когда-нибудь взяла?
- Как можно? - Неожиданно для себя Толик перекрестился.
- Кто в это поверит? Репутация у человека либо чистая, либо грязная,
а в крапинку не бывает. Деньги придется достать и вернуть.
Толик попятился к дверям. Елена указала ему на стул.
- Дай мне все, что ты знаешь о продавце. Он, конечно, окажется
подзаборником, деньги успел по карточным столам и ипподромам расшвырять,
но попробую найти к нему ключ и хотя бы часть вернуть.
- Хорошо, мадам, сей минут, нарисуем. - Толик достал ручку, начал
торопливо писать.
Елена взяла записку, взглянула, пожала плечами.
- Алмазы бразильские он тебе не предлагал? Почему бы не купить, хотя
бы полпуда? - И ушла в кабинет.
Затренькал телефон на столе. Толик понял, что Елена кому-то звонит.
Он отключил стоявший перед ним аппарат, розетка, болталась, один из
шурупов выскочил. Толик хотел исправить, похлопал по карманам, отвертки не
было. Как же я без инструмента, ошалело подумал он. Как же все? Почему?
Зачем я сюда пришел? Я же мастер, человек с золотыми руками. Все она!
Толик с ненавистью посмотрел на закрытую дверь кабинета. Если бы не она,
чинил бы аппаратуру, растил бы сына, жил бы как человек.
ДЕНЬ СЕГОДНЯШНИЙ
Спокойно, Гуров, спокойно, все еще можно исправить, ты совершал и
большие глупости, успокаивал себя Лева. Почему ты подсознательно исключил
Бабенко из числа подозреваемых? Он не умен? Так ведь и девушка не блещет,
однако ты шел за ней до конца. А почему все глупости с инсценировкой не
мог совершить Бабенко?
- На чем мы остановились? - спросил Лева с видом преподавателя,
продолжающего прерванный урок. - Зачем же вы вернулись? Придумали?
- Я не собирался возвращаться, в мыслях не держал. - Толик
перекрестился. - Когда я отсюда дай бог ноги, то покружил по городу,
заглянул в шашлычную, кусок в горло не лезет. Поехал я к Игорю в
контору...
- К Качалину? - Лева согласно кивнул. - Придумали, ну, послушаем.
- К нему. Сам не знаю, зачем поехал, так Ниночка, секретарша
тамошняя, - не обращая на иронию никакого внимания, пояснил Толик, - мне
говорит: Игорю позвонили из дома, и он как ошпаренный сорвался. Ну, я-то
знаю, что ему сообщили. Думаю, здесь теперь полный состав, на меня и
внимания никто не обратит, узнаю, как все стряслось, и на выход.
- Не очень вы благородно в этой истории выглядите, Анатолий. - Лева
задумался, пригубил из стакана уже теплую воду. - Все, что вы
рассказывали, напишите. - Он принес из кабинета бумагу и ручку, положил
перед Толиком. - А кто открыл вам дверь?
- Кто открыл? - тупо переспросил Толик.
- Да, кто?
- Никто не открывал... Кто же мог открыть? Мадам была уже...
- Понимаю, у вас есть ключ, - Лева протянул руку. - Давайте.
- Нет у меня ключа! - Толик испуганно отстранился. - Откуда у меня
ключ?
- Как же вы попали в квартиру? Вам никто дверь не открывал, ключа у
вас нет, но вы вошли. Каким образом?
- Дверь была открыта. - Толик облегченно вздохнул, словно вынырнул из
глубины.
Лева знал, так бывает с человеком, вспомнившим что-то для себя очень
важное.
- Когда мадам заходит к Дэнику, ну, в квартиру рядом, то свою дверь
не запирает. Прошлым годом дверь ветром прихлопнуло, к Игорю за ключами
ездили.
Такого ему быстро не выдумать, решил Гуров, Толик говорит правду,
однако проверить я обязан.
- Я вошел, - Толик наморщил лоб, вспоминая, - сказал громко: "Мир
дому сему". В гостиную я сразу и не сунулся, сюда прошел, сел. Ну, посидел
немного, поднялся, хотел к Дэнику идти, в гостиную заглянул по ходу...
- Не будем терять времени, - перебил Лева. - Напишите все подробно.
Надеюсь, вы подошли к Качалиной, убедились, что помощь опоздала? Все
подробно напишите.
- Конечно, конечно, я все напишу. Я на колени встал и пульс проверил,
и дыхание, сердце пытался прослушать.
Гуров не слушал, Толик врал яростно. Леву сейчас интересовало совсем
иное, он вышел из кухни, прикрыл за собой дверь, взглянул на себя в
зеркальную стену безо всякой симпатии и даже интереса. Лева не знал, где
ошибается, не дорабатывает, но чувствовал: работает сегодня сухо, без
вдохновения, пришпоривает себя, а едет слабо. Случается, очень хороший
спортсмен или артист выполняет все точно, технически безукоризненно, а
успеха нет, без полета, самозабвенного горения никакой опыт и филигранная
техника не спасут. В чем дело? Лева пытался себя разозлить, завести.
Подумаешь, цаца, ночь не спал, жара, из-за нее не жрал сутки. В тебя
верят, тебе поручили, приказали в конце концов! Подбери слюни, Гуров.
Начни с начала, начни с нуля!
Когда полковник Турилин вызвал к себе лейтенанта Вакурова и приказал
немедленно выехать к Гурову, Боря Вакуров понял, что его час настал. Уже
почти год после окончания юрфака университета Боря работал в МУРе в группе
старшего инспектора Гурова. Боря относился к своему непосредственному
начальнику не только с уважением, но и с восхищением, непроизвольно
подражая Гурову в манере говорить с паузами, воздерживаться от
категоричных суждений, часто употреблял такие слова: "возможно",
"предположительно", "не исключено". Отношение Бори Вакурова к своему шефу
напоминало то поклонение и влюбленность, какие еще встречаются у учеников
театральных училищ по отношению к преподавателям. Когда, подражая кумирам
буквально во всем, вдруг юноша начинает курить трубку или бросает курить,
носит не идущую ему бархатную куртку и небрежно завязывает галстук, вдруг
начинает говорить растягивая гласные, в общем, обезьянничает всласть. Чуть
ли не обожествляя своего худрука, почти каждый мечтает превзойти учителя.
Боря Вакуров не был исключением, он копировал Гурова, часто
восхищался им, удивлялся, но не забывал подмечать оплошности, чтобы самому
их не допустить. Он проработал почти год, расследовать убийства пока не
приходилось. За это время группа раскрыла одно убийство, но Гуров Борю к
работе не привлек, оставил писать отчеты, позже перебросил на ножевое
ранение. Короче, убийство Качалиной было первым серьезным делом в
розыскной работе Бори Вакурова. Когда на его вопрос Гуров ответил: мол, к
великому сожалению, убийство, - Боря про себя уличил начальника в
неискренности. Сам факт убийства, никто не спорит, несчастье, но раз такие
несчастья в жизни происходят, то расследовать их большая удача, не надо
лицемерить и делать постную мину, будто группе не повезло.
- Боря, найди коменданта, кого хочешь, меня не касается, - сказал
Гуров, - проникни в подвал и осмотри сброс мусора - возможно, найдешь
орудие убийства. Это может быть молоток, какой-нибудь литой тяжелый
предмет, которым можно убить. Он должен выделяться среди прочего мусора
своей непохожестью, предмет, который не выбрасывают в мусоропровод. Ищи
получше, сил особенно не жалей.
Боря обиделся: его наставляли, как несмышленыша. Гуров обиду заметил,
но продолжал и довел лейтенанта до последней точки кипения.
- Предмет выброшен недавно, - говорил неторопливо Лева, - и, казалось
бы, должен лежать сверху, но он тяжел, может пробить верхний, более рыхлый
слой, тебе придется покопаться, извини. Перчаток нет? Отмоешься.
Последнее: если увидишь что-либо подходящее, не хватай, заранее приготовь
бумажку...
- Лев Иванович, - не выдержал Боря, - я все понял.
- Не такие, как ты, хватают, - перебил Лева, - сам хватал, рефлекс.
Когда Гуров ушел, Боря походил на выкипевший чайник, который сняли с
огня за секунду до того, как он распался на составные части.
Подозревать своих подчиненных в тупости, унижать людей не буду
никогда, бормотал Боря, спускаясь в лифте. Приказано копаться в мусоре,
перебирать отбросы? Прекрасно! Меня не напугаешь, сделаю. Вы, господин
старший инспектор, подчиненных считаете идиотами, вы полагаете, что
преступник тоже незаурядный кретин. Взял и орудие убийства бросил в
мусоропровод! Или преступник полагает, что мы дорогу туда не найдем?
Почему бы орудие убийства не сполоснуть под краном, не вытереть полотенцем
и не положить его на привычное место? А? Или подобное в вашу гениальную
голову не могло прийти?
Боря еще долго бы полемизировал с начальником, но подвел лифт, он
остановился на первом этаже. Дежурной на месте снова не оказалось. Боря не
знал, где она, и возмутился: "Цифровой замок, код, когда сюда входил,
ждал, пока жильцы дома войдут. Дежурной по-прежнему нет, что за порядки?"
Катавшийся на велосипеде по просторному вестибюлю малыш не обратил на
возмущенного Борю внимания. Сопровождавшая велосипедиста разомлевшая от
жары сонная мамаша тоже на появление сотрудника уголовного розыска
отреагировала вяло, точнее, никак. Бурный восторг вызвал Боря лишь у
ворвавшегося с улицы шелковистого и золотистого колли. Пес совершил
стремительный круг почета, радостно повизгивая, вернулся к вошедшему
следом хозяину.
- Добрый день, - сказал Боря.
- Добрый, - хозяин колли благосклонно кивнул.
- Вы не подскажете, где мне найти дежурную?
Впервые увидев Флинта, нормальный человек может говорить только о
нем, хозяин колли был в этом абсолютно уверен. Оскорбленный бестактным
вопросом о какой-то дежурной, мужчина лишь пожал плечами и в сопровождении
шелкового золотистого красавца скрылся в лифте.
- А чего вам?
Борис вздрогнул и несколько растерянно оглянулся. На лавочке у стены
сидела молодая женщина, около нее стояли ведра, она опиралась на щетку,
видимо, давно наблюдала за ним.
- Вы здесь убираете? - спросил Боря, чуть запнувшись, так как хотел
сказать слово "уборщица".
- Ну? - Глаза у женщины были темные и насмешливые.
- Я ищу дежурную, а ее нет. - Пытаясь побороть внезапное смущение,
Боря заговорил развязно: - Возможно, у нее обеденный перерыв? У нас любят
устраивать обеденные перерывы даже в столовых. Скоро лифты начнут
закрывать на обед, на какой высоте попался, отдохни часок. Туалет на обед,
гардероб на обед...
Уборщица рассмеялась: она знала цену своего обаяния, ничуть не
смущаясь рабочего халата и брезентового фартука, который, топорщась, делал
ее фигуру нелепой, подбоченилась, кокетливо взглянула и спросила:
- Сам-то обед небось не пропустишь?
- Живу по Брэггу, только пью и только дистиллированную воду. У вас
ключи от подвала есть?
- У меня много чего есть.
- Мне нужно осмотреть место сброса мусоропровода, - перешел на
официальный тон Боря. - Прошу вас, - Борис обернулся к разомлевшей мамаше,
- и вас быть понятыми. Согласны?
Родительница оживилась, уборщица обреченно кивнула, вынула ключи,
побренчала ими, открыла боковую дверцу и указала на ведущую вниз лестницу.
Спустились по лестнице, открыли еще одну обитую белой жестью дверь. Запах
был сладковатый, плотный и липкий, казалось, он, словно пар, оседает на
коже и одежде. Над головой загрохотало, из мусоросброса вылетела
консервная банка, скатилась по конусообразной горе, затем упало что-то
мягкое, сверху все прикрыла мятая газета. Женщины поморщились.
Ни на каких занятиях Борю подобной розыскной работе не учили, ни
экзамена, ни даже зачета сдавать по предстоящей ему науке не приходилось.
С чего же начинать? Надо было одолжить у всезнающей уборщицы рукавицы,
запоздало подумал он, хотел было наступить на самолюбие и попросить, но
увидел у стены метлу. Никогда Боря не думал, что столь прозаическая вещь
сможет ему доставить такую радость. Предмет, который я ищу, невелик по
объему и тяжел, рассуждал Боря, смахивая метлой верхушку мусорной
пирамиды. Орудие убийства, упав с большой высоты, пробило верхний, рыхлый,
слой. Господин старший инспектор, большое вам спасибо за подсказку, самому
мне век не догадаться.
Борис Вакуров, подобно опытному археологу, аккуратно снимал слой за
слоем. Чего только в этих слоях не было, перечислять не стоит, но
подобного разнообразия ни один археолог в мире не видел и не мог даже
представить. Сняв половину пирамиды и натолкнувшись метлой на плотные,
слежавшиеся слои, Боря прекратил розыск неизвестного предмета, оперся на
свой уникальный инструмент, продолжил полемику с начальником.
Преступник, Лев Иванович, оказался сообразительнее обезьяны и орудие
убийства за щеку не спрятал. Какие теперь последуют указания? Инспектор
Вакуров готов слазить в канализационные трубы, все проверить, перебрать
руками, только прикажите.
К запахам притерпелись, но не настолько, чтобы задерживаться без
надобности. Боря начал метлой собирать к центру разбросанные газеты, комки
оберточной бумаги, смятые коробки. Одна такая коробка метлу не
послушалась, осталась лежать на месте. Боря снова поддел коробку метлой и
снова безуспешно. Он неторопливо нагнулся, поднял тяжелую коробку из-под
торта, открыл, и извлек на свет бронзовый бюстик китайского божка.
Впоследствии Борис Вакуров пытался объяснить и Гурову и себе, как все
произошло. Внезапно Боря начисто забыл, зачем находится здесь и копается в
мусоре. Забыл, и все, без объяснений. Он разглядывал задумчивого китайца с
любопытством, даже щелкнул по голове ногтем, пытаясь определить,
действительно ли бронза или так кажется.
Лишь через несколько секунд на Борю сошло озарение, и он все понял. У
него задрожали губы, он посмотрел на увесистый бюстик с обидой, поднял
коробку и бережно опустил в нее божка. Позднее Гуров хвалил Борю, что тот
догадался взять мятую коробку из-под торта. Почему он прихватил коробку,
Боря не помнил, возвращался в квартиру Качалиных в полузабытьи - так после
технического нокаута боксер бредет в свой угол.
Лева открыл входную дверь и чуть не налетел на Борю Вакурова. Честно
сказать, Лева о своем помощнике забыл, верил в его успех чисто
теоретически, приказал проверить мусоропровод потому, что это должно быть
сделано, и только.
Боря держал перед собой коробку в неестественно выставленной,
скованной руке. Лева уже настроился на разговор с Сергачевым, и Боря
возник раздражающим препятствием.
- Ну, что у тебя?
- Вот, нашел. - Рука у Бори дрожала.
- Что ты нашел? - Гуров пропустил Борю в квартиру, прошел следом,
кивнул на дверь гостиной, где ждал эксперт.
Учись, щенок, подумал Боря. Человек не хватает коробку у тебя из рук,
выдержанный и опытный, он ведет тебя к эксперту прямо с поличным, можно
сказать. Ведь и на коробке должны остаться отпечатки, а я ее облапил. К
такому выводу Боря пришел уже в лифте, и единственно, в чем мог не
усугублять положение, не перехватывал коробку, потому и держал ее мертво и
одеревенело.
- Поставьте. - Эксперт не спросил, что ему принесли и зачем,
расстелил на стеклянном столе газету, Боря разжал пальцы, поставил коробку
на газету, руку воровато спрятал за спину.
Сначала эксперт осматривал коробку со стороны, затем взял большое
увеличительное стекло и, к удивлению Бори, довольным тоном произнес:
- Ваши пальчики, молодой человек, не размазаны и легко отличимы.
Молодцом, молодцом, не захватал, тут есть кое-что, есть. Вот пальчик
убитой, я его уже знаю. Еще один подходящий пальчик, но уже не ее,
возможно, продавца, а возможно, и не продавца. - Он разговаривал сам с
собой, не обращая на инспектора никакого внимания.
Эксперт пинцетом открыл коробку и извлек статуэтку.
Гуров обнял Борю, приподнял, опустил на место, положил ему руку на
плечо и торжественно сказал:
- Борис Давыдович, вы инспектор уголовного розыска. Если кто-нибудь в
этом усомнится, присылайте ко мне. Борька, ты умница! Отыскать на свалке
такую штуку!
- Когда штука лежала в мятой коробке, - буркнул эксперт. - Он у тебя,
Гуров, в порядке, этот парень.
Боря хотел объяснить, что нашел божка чисто случайно, его заслуги в
этом нет, глупо улыбнулся и заявил:
- А я его в руки взял!
- Вижу, я твои пальчики уже в лицо знаю. Они более четкие и поверху.
- Эксперт убрал лупу, откинулся на спинку кресла. - Что я могу сказать
сразу? - Он причмокнул, покосился на бесстрастную фигурку. - Вещица
дорогая, стоит денег немалых. Да, на коробке из-под торта имеется хороший,
годный для идентификации отпечаток второго пальца правой руки убитой.
Заключение вы получите, и то, что коробочка побывала в данной квартире,
докажете. На бронзе имеется темное пятно, уверен, что кровь, экспертиза
установит. Имеем два прилипших волоска, тут я не специалист, можно ли их
идентифицировать, мои товарищи подскажут. В отношении пальцевых отпечатков
на самом бюсте сильно сомневаюсь, займемся в лаборатории. - Эксперт
усмехнулся и добавил: - Что, мандарин, все еще убиваешься?
- Я ничего не стер? - спросил Боря.
- Кажется, нет. - Эксперт смотрел насмешливо. - Так ведь пальцы на
бюсте, который стоит в доме, ничего бы и не дали. Верно, Лева? Бывал
человек в доме, брал в руки, верно?
- Если бы обнаружить пальчик поверх кровавого пятна, - произнес Лева.
- Размечтался! - Эксперт обратился к Боре, предлагая заключить союз:
- Ты шаришь на помойке, находишь орудие убийства. Уникально. Я ищу следы,
по памяти идентифицирую отпечатки. Тоже неплохо. Лева Гуров пьет кофе,
рассуждает о нравственности, заблудился среди четырех человек, как в
глухом лесу.
- Я для парня начальник, и не подрывай мой авторитет, - ответил Лева.
- Я и кофе пью талантливо, и заблудился талантливо. Никто не может, а я
могу.
- Убийство совершила девчонка, - сказал эксперт. - Из этого кресла
видно.
- Категоричность суждений поднимает тебя до разряда наивысшего. Боря,
не зазнавайся и не слушай старого циника. На кухне сидит любопытный
экземпляр хомо сапиенс, составь ему компанию. Он занят сочинительством,
проследи, чтобы не увлекался.
Боря чуть ли не щелкнул каблуками и вышел. После обнаружения орудия
убийства настроение у Гурова значительно улучшилось, когда зазвонил
телефон, он снял трубку и бодро сказал:
- Слушаю вас внимательно, - совершенно забыв, зачем и по какому
поводу он здесь находится.
- Турилин. Рад слышать ваш голос, коллега. У меня в кабинете прокурор
и старший следователь. Прокуратура приносит свои извинения за задержку и
интересуется: приезжать к вам или вы уже возвращаетесь?
- Мы скоро будем, примерно через час, максимум - два, - ответил Лева.
- Мы приехали по заявлению о несчастном случае, иная версия станет
официальной лишь после заключения врача и эксперта. Прокуратура может не
сомневаться, что все параграфы и даже буквы закона будут соблюдены
полностью.
Константин Константинович сказал:
- Все-таки дождитесь следователя. Он был на выезде. - И положил
трубку.
- Получил, интриган? - эксперт догадался о реакции начальства на
выступление Гурова. - Конечно, наука для тебя лишь помощник, следователь -
буквоед и придира, только розыскники люди. Еще я на тебя нажалуюсь.
- Не нажалуешься, ты меня любишь. - После звонка начальства Гуров еще
больше приободрился. - Забирай своего убийцу, - он кивнул на китайского
божка, - и топай к микроскопам. Машину верни. Прощай...
Лева непроизвольно отметил, что Денис Сергачев переоделся, сменил
тренировочные штаны и кроссовки на элегантные брюки и не менее элегантные
туфли, свежая рубашка сидела ловко на мощном торсе. Бокал в руке хозяина
Леве не понравился, пить в такой момент - неуважение и вызов.
Сергачев пригласил в комнату, на столе приготовлен чай, Леву явно
ждали.
- Располагайтесь. - Хозяин указал на кресло.
Но Лева сел за стол, на мягком сейчас жарко. Сергачев, казалось,
понял инспектора, тонко улыбнулся, решая, куда сесть, помедлил, занял
место за столом напротив, наполнил чашку очень крепким, почти черным чаем,
подвинул.
- Вы из МУРа? Я встречался несколько раз, - он назвал имя, отчество
начальника управления, - умница, даже интеллигент. Извините, но мне
кажется, вы, как и врачи-психиатры, с годами заражаетесь от своих
пациентов. Нет? Не хочу вас лично обидеть, да и вам еще рано.
- Развязность и пошлость вам не идут, Сергачев.
- Спасибо. Я люблю, когда меня зовут по фамилии, привычка. - Сергачев
допил бокал. - Спрашивайте.
- Качалина к вам сегодня заходила?
- Нет. Я был у нее утром, помог внести картошку и остался пить кофе.
- Во сколько вы ушли?
- В районе половины десятого.
- Позже не заходили?
- Вы хотите спросить: убивал я Елену или нет? Нет, я Елену не убивал.
Хотя, признаюсь, два раза подумывал об этом.
- Интересно, - чистосердечно признался Лева. - Разложим выше
высказанное на составные части. Почему вы решили, что Качалина не упала, а
ее ударили?
- Если женщина - сильная и ловкая, спиртное практически не
употребляет, - Сергачев говорил о Качалиной, как о живой, - она не может
упасть плашмя.
- Когда вы пришли к такому выводу?
- До вашего приезда. Да и, в конце концов, Елену должны были убить.
- Интересно, интересно. - Лева опешил, не находил точных слов и
замолчал.
- Человека должны убить, а вам интересно. - Сергачев хмыкнул, шлепнул
широкой ладонью по столу, чай из чашки выплеснулся на блюдце. - Говорите,
не заражаетесь от своих клиентов?
- А нельзя поподробнее? Почему Елену Качалину должны были убить? -
спросил Лева.
- Кто? Вас же в основном интересует: кто?
- Давайте все расставим по местам, Денис Иванович, - сухо сказал
Лева. - Я к вам приехал не играть в вопросы и ответы...
- Ну, ладно, ладно...
- Нет, не ладно, а выслушайте меня. Вы не Качалин и тем более не
Бабенко. И то, что я им прощаю, я вам не прощу. Кому много дано, с того
много и спросится. Перестаньте говорить двусмысленности, просто и ясно
постарайтесь мне рассказать, а я постараюсь вас понять. Почему у вас
появилась мысль об убийстве Качалиной? Почему вы считаете, что Качалину
должны были убить? И, пожалуйста, прошу вас, не напоминайте мне, что вы
Денис Сергачев и лично знакомы с моим руководством.
- Обиделись? - спросил Сергачев, но Гуров на вопрос не ответил. -
Рассказать? А вы можете рассказать свою жизнь?
- А ваша жизнь так плотно переплетена с жизнью Качалиной?
Теперь Сергачев пропустил вопрос собеседника и продолжал:
- Рассказать постороннему человеку? А себе самому объяснить
собственную жизнь возможно? Вы не пробовали? Или у вас все так ясно и
просто?
- Может, я могу вам помочь? - спросил Лева.
- Что? - Сергачева задела искренность тона, от этого вопрос звучал
еще более издевательски.
- Я стану задавать вопросы. Они, как рельсы, удержат вас в конкретном
направлении.
- Спрашивайте, - вдруг совершенно равнодушно ответил Сергачев. Его
напор пропал так же быстро, как и вспыхнул.
- Вы давно знакомы?
- Около двадцати лет.
- Вы были женаты?
- На Елене или вообще? - уточнил Сергачев и, не ожидая ответа,
продолжал: - Женат был, она человек в этой истории посторонний. На Елене
женат не был. Любил ее, не любил, за двадцать лет складывалось по-разному.
- Качалина - человек хороший или плохой? - Лева жестом удержал
взорвавшегося было Сергачева. - Я не так глуп, как вы думаете. Знаю,
вопрос сложный, а вы попробуйте ответить однозначно.
- Хороший или плохой? - Сергачев не сдержался и фыркнул презрительно.
- Да, да, вот так. Хороший или плохой?
- Я с такой меркой к Елене никогда не подходил.
- А что в этой мерке необычного! - удивился Лева. - Самая простая,
проще не бывает, на мой взгляд, самая главная мерка.
- Человека можно измерять и в килограммах, и в сантиметрах, так еще
проще.
- Не передергивайте, Сергачев, вы меня отлично понимаете. Мы живем в
сложном мире, в сложное время, мы такие сложные, что забыли изначальные
критерии. Человек рождается, живет, умирает. Человек бывает хороший и
плохой, смелый и трусливый, жадный и щедрый, умный и глупый. При всей их
однозначности такие понятия никто не отменял. Или я не прав?
- Смелость и ум - понятия однозначные. - Сергачев задумался, подбирая
слова.
Гуров с первой своей задачей справился, поставил Сергачева на нужные
рельсы, теперь надо, чтобы он покатился. Подтолкнуть или не подтолкнуть?
Лева решил выждать.
- Хороший или плохой - понятия субъективные. Для вас человек хороший,
для меня плохой.
- А для большинства? - Лева не сдержался и подтолкнул: - Качалина
любила людей?
- Вы знаете, любила! - Сергачев словно сделал неожиданное для себя
открытие и обрадовался. - Только ее любовь людям не приносила счастья,
наоборот, приносила одни несчастья.
Поехали, понял Лева и приготовился слушать.
- Попробую объяснить. У кого-то из классиков научной фантастики есть
рассказ, в котором инопланетянин превращался в того человека, которого вам
больше всего хотелось видеть. В ушедшего из дома сына, в умершую рано
дочь, в разыскиваемого преступника. Инопланетянин любил людей, хотел
выполнить желание каждого, но он был один, а желаний было много,
инопланетянин погиб.
- Качалину убили, потому что она стремилась удовлетворить желания
каждого? - спросил Лева.
- Вы своим стремлением конкретизировать и упростить сведете меня с
ума. Елена - ангел-искуситель. Одновременно, понимаете? И ангел и
искуситель. Человека все время одолевают самые простые, земные желания.
Елена может помочь лишь в простом и земном, ведь на самом деле она не
ангел, а человек. Вы хотите есть - вас накормят, хотите пить - вас напоят,
вы мечтаете купить велосипед - вам дадут взаймы денег. У вас появится
привычка вкусно есть, сладко пить, иметь деньги. Привычки очень быстро
становятся сильнее вас, уже не вы руководите своими поступками и
желаниями, а они, поступки и желания, ведут вас по жизни. Но вы все время
берете в долг, занимаете, иногда рубли, иногда услуги. И в один прекрасный
день вы оказываетесь рабом, у вас нет возможности посмотреть редкую
кинокартину, полежать на мягкой тахте. Вы оказались в ловушке. Причем вас
в нее не заманили, вы сами, стараясь жить полегче, не утруждая себя,
залезли в ловушку, захлопнули наглухо. Все, все чужое, а вы голенький,
голодный, зависимый и избалованный, быстро отучившийся себя кормить,
одевать и самостоятельно удовлетворять свои житейские потребности. Как вы
относитесь к своему благодетелю? Вы его любите? Вы только и мечтаете убить
его и освободиться.
- А почему не уйти? Если получаемое в тягость, порабощает вас, легче
уйти и освободиться? - спросил Лева.
Он начинал прозревать, становилось хоть как-то понятно: веснушчатый
выхоленный муж, очень интересующий ребят из УБХСС; хорошенькая, молодая,
уже пьющая девушка, которой следует заплатить за "дела постельные";
парень, вроде бы туповатый, но наверняка в житейских вопросах сметливый,
должен быть в указанное время; в соседней квартире живет... Лева себя
остановил. С Денисом Сергачевым вопрос сложный, здесь требуется жевать
долго. Важно, что все они рабы, мечтающие восстать и освободиться.
Муж рабство свое считает для окружающих очевидным, находит жену
мертвой, уверен, что укажут первым делом на него, и от трупа бежит.
Слуга, зависимый и тихо ненавидящий, обнаружив хозяйку мертвой,
рассуждает, как и муж, и бежит, но возвращается, не в силах побороть
любопытство: что же из всего этого будет?
Девушка, натолкнувшись на труп, человек с фантазией менее изощренной,
не боится подозрения, возможно, потому, что ей единственной не приходила
мысль о рабстве и убийстве, поднимает тревогу. Вера знает, что
присутствующие смерти Качалиной рады, кстати, сказала об этом вслух. Она
знает много, держится независимо, даже вызывающе.
Если я прав, то убийца сидит напротив, пьет чай и философствует.
- Легче уйти и освободиться, чем убить. Нет? - повторил свой вопрос
Лева.
- Куда уйти? - Сергачев возмутился. - Вы действительно не понимаете
или прикидываетесь? Вы когда-нибудь алкоголика, сидящего за бутылкой
водки, видели? Он знает: если будет продолжать пить, начнется приступ
горячки, а отказаться не может. Что он сделает? Он разобьет бутылку! У
него есть силы только на поступок, на разовое действие. Он не в силах
находиться рядом с источником и не пить.
- Вы представляете Качалину источником, из которого люди напивались
до белой горячки? - спросил Гуров. - И пить уже невозможно, и отказаться
нет силы?
- Вроде того.
- Чтобы кормить, поить и всячески ублажать окружающих, надо откуда-то
энергию брать.
- О, Елена человек талантливый. В каждом человеке существуют скрытые
резервы. Один может одно, другой способен на иное, в отдельности пшик, а
замкнуть по кругу - гидростанция.
- Не понимаю.
- Люди жизнь потратили и не поняли, а вы за час хотите разобраться.
- Допустим. Вернемся к источнику и разбитой бутылке. Вы говорили, что
дважды у вас появлялась мысль об убийстве.
- Во сне видел, проснулся счастливым! Думаете, патология? Ничуть,
естественная потребность человека - себя обелить, другого за собственные
грехи наказать. - Сергачев замолчал, ссутулился, на лице проступили резкие
морщины.
- Так радуйтесь, источник засыпан, вы избавлены от приступов белой
горячки. - Лева редко бывал жестоким, сейчас удержаться не смог.
- А чувство вины? - Сергачев смотрел слепо, не видя. - За живого
спрятаться можно, за мертвого не спрячешься. Я понял только сейчас:
мертвый всегда прав. Человека нет, и он прав, обвинить-то некого. Мне
кажется, что Елена жива, и одновременно такое чувство, будто она умерла
давным-давно.
- Человека убили.
- Я столько пережил, передумал за сегодня, часы растянулись в годы. -
Сергачев не слышал, ему вполне хватало самого себя, как рассказчика, так и
слушателя. - Я говорил о вине, когда налицо преступление, должен быть
виновный.
- Вы его знаете? - спросил Лева, с таким же успехом он мог
расспрашивать памятник.
- Преступление и наказание! Человек опускается на дно, разлагается,
думаете, он видит, чувствует пагубный процесс? Ничуть. Он живет, радуется,
чувство падения рождает состояние эйфории. И враз просветление: где я? Что
со мной? Кем я был и кем стал, кто виноват? Разве человек способен
признаться, даже при закрытых дверях, глядя в зеркало, мол, сам и виноват,
и никто кроме тебя? Никогда! Он быстро найдет виновного, за этим дело не
станет. Елена очень удобный, даже подходящий для роли преступника человек.
- Сергачев вновь замолчал, сосредоточился на какой-то мысли. В дверь
позвонили, Лева открыл.
- Лев Иванович, извините, вернулся Качалин, просит вас, - сказал
Боря.
- Чтоб тебя и его, и вас обоих, - пробормотал Лева, утопил язычок
замка, поставил на предохранитель, сказал громко: - Одну минуточку, Денис
Иванович! - И прошел в квартиру Качалиных.
За время Левиного отсутствия квартира неуловимо изменилась. Он даже
задержался в зеркальном, размножающем действительность холле, пытаясь
осмыслить происшедшие перемены, понял, изменения произошли не в квартире,
а в нем, Гурове, который стал иначе воспринимать окружающее. Раньше
зеркала лишь раздражали броскостью, сейчас он воспринял их как попытку
исказить реальный мир, размножив его, сделать иллюзорным, нереальным.
Бутылки на шкафах в кухне своим парадным строем тоже куда-то манили,
обещали и обманывали, потому что на самом деле были просто пустыми
бутылками.
- Лев Иванович, я вернулся. - Качалин чуть развел руками, выставив
розовые ладони, и походил на рослого мальчика, который демонстрирует, что
руки вымыл.
Лева лишь кивнул и саркастически ответил:
- Я вам очень признателен, Игорь Петрович. Идите сюда, - он открыл
дверь в кабинет.
За столом сидела Вера и, активно помогая себе языком, писала.
- Я попросил Веру Семеновну написать объяснение, - сказал тихо Боря.
- Абсолютно правильно, значит, Игорь Петрович будет писать в другой
комнате. - Лева хотел закрыть дверь, но Качалин подставил ногу.
- Извините, если мне необходимо что-либо писать, то я желал бы это
делать в кабинете. Я, кажется, у себя дома?
- Может быть, женщине и гостье вы уступите, не станете производить
переселение? - Лева вновь попытался закрыть дверь. Качалин не отступил.
- Перебьешься, - заявила Вера, не прекращая писать, даже не взглянув
на мужчин, застрявших на пороге. - Хозяин! Ты когда стал хозяином? Тело
только вынесли. - Она отложила ручку, подперла ладонью подбородок. - Ты
меня, хозяин, не раздражай!...
Качалин совсем растерялся, стоял, нелепо раскорячившись, Леве стало
неловко не только за него, но и за себя, он отстранил Качалина и сказал:
- У нас будет еще время побеседовать, я вас внимательно, Вера,
выслушаю.
Девушка почувствовала служебный тон Гурова и мгновенно изменилась.
- Я ничего такого, нервы, Лев Иванович. Извините.
Качалин уже безропотно устроился писать объяснение в гостиной. Когда
Лева вошел в кухню, сидевший за столом Бабенко торопливо поднялся.
Следовавший за начальником Вакуров самодовольно улыбнулся: в порученном
ему подразделении был полный порядок.
- Лев Иванович, я все написал. - Толик даже попытался выйти из-за
стола, Гуров не дал, насильно усадил на место. - Взгляните, может, я чего
не так, переписать нетрудно, я мигом.
Лева просмотрел объяснение, положил перед Толиком.
- Все так. Попрошу вас, опишите подробно, где именно, в какой позе
лежало тело.
- Это зачем? - Бабенко крутил в руках тяжелую хромированную
зажигалку.
- Порядок, - лаконично ответил Лева.
Гуров уже направился к двери, вспомнил, что у него в кармане лежат
изящная зажигалка и ключи Качалиной, остановился. Что его заинтересовало?
Ключи или зажигалка? Лева торопился, хотел скорее вернуться к Сергачеву,
но ключи и зажигалка неожиданно остановили, притягивали к себе.
Черт тебя возьми, Гуров, первый раз ты суешь сам себе палец в колеса.
Лева подбросил ключи, поймал, подбросил зажигалку, поймал, уложил их на
столе рядышком, взглянул на них чуть со стороны.
Тихо урчал телефон, аппаратов в квартире было четыре, и каждый имел
свой голос.
- Слушаю, - ответил Лева, продолжая завороженно разглядывать ключи и
зажигалку.
- Ты что там, прописался окончательно и официально? Побереги честь
бедной девушки, не бери трубку, - произнес насмешливо мужской голос.
- Лично я пока не прописывался, а вы кого имеете в виду? - спросил
Лева, отодвинул ключи и зажигалку, попытался сосредоточиться, хотя даже не
подозревал, что этот разговор поможет ему раскрыть преступление.
- В десять ты берешь трубку, думаю, на чашку кофе заглянул. В
двенадцать опять ты, думаю, Дэник зашел принять дозу. Сейчас уже пять? Ты
не уходил? Как на тебя смотрит сам, лично? Ты что молчишь? Алло! Алло!
Дэник, ты меня слышишь?
- Минуточку, не вешайте трубку. - Лева положил трубку рядом с
аппаратом и бросился в гостиную.
- Игорь Петрович, возьмите трубку, вас, - он старался говорить
спокойно, но задыхался так, словно пробежал километры.
Сергачев был здесь в двенадцать! Сейчас главное установить, кто
говорит. Кто говорит? Лева гипнотизировал, старался взглядом подтолкнуть
Качалина, который неторопливо отложил ручку, выпрямился, будто умышленно
растягивая секунды, наконец взял трубку и, вновь вздохнув, произнес:
- Ну? Что, кто? Я - Он взглянул на Леву, на трубку и положил ее на
аппарат. - Разъединили или разъединились. Нужно будет, перезвонит.
Лева положил трубку в кухне и вернулся к Качалину.
- Абонент что-нибудь произнес? - спросил Лев.
Качалин лишь пожал плечами, продолжал перечитывать написанное.
- Игорь Петрович, это важно, вы слышали голос абонента?
- Важно?.. Лев Иванович, что сейчас важно? Голос? Слышал. Он спросил:
кто говорит? И все.
Зазвонил телефон, Лева сказал:
- Ответьте, постарайтесь поддержать разговор. - И бросился на кухню,
взял трубку.
- Да, - сказал Качалин. - Вас слушают. Алло? Вас не слышно,
перезвоните.
Лева снова вернулся в гостиную, посмотрел на Качалина.
- Сейчас телефон так работает, перезвонят. - Игорь Петрович махнул
рукой.
- Звонивший ведь сказал два слова, вы не узнали голос? - спросил
Лева.
- Голос? - Качалин провел пальцем по внутренней стороне воротничка. -
Душно. Знакомый. А в чем дело? Извините, но у Елены были свои знакомые,
они со мной, как правило, разговаривать не желали.
- Спасибо. - Лева сел на кухне рядом с телефоном, не обращая внимания
на испуганно жавшегося Бабенко и следовавшего за своим начальником
Вакурова, положил голову на скрещенные руки и стал ждать.
Могли снова позвонить. Могли, но не звонили.
- Написали что я вас просил? - Лева строго глянул на Бабенко.
- Пишу, пишу. - Бабенко суетливо начал перекладывать листки. - Что
вас интересовало? Ах, как мадам лежала? Сей минут, нарисуем.
- Живописец. - В сопровождении Бори Гуров вышел на лестничную
площадку. - Убивают, убивают, минуты отдохнуть не дадут. - Лева щелкнул
Вакурова по лбу. - Когда начальство шутит, полагается улыбаться. - Он
прошел в квартиру Сергачева.
Лева бросил взгляд на часы. На чем прервал нас Боря двенадцать минут
назад? Что-то о виновности, о том, что Качалин - подходящий для роли
преступника человек. Сергачев тоже подходит для роли преступника. В
двенадцать Сергачев находился в квартире Качалиной, в тринадцать хозяйку
обнаружили мертвой. Врач полагает, что смерть наступила в период с
двенадцати тридцати до тринадцати тридцати. Как ни печально, Сергачев
очень подходит для роли преступника. Интересно, что он сам думает по этому
поводу? Лева занял свое место за столом, пригубил остывший горьковатый
чай.
- Налить свежего?
- Спасибо, нет, - ответил Лева. - Так я вас слушаю.
- Нашли убийцу?
- Находят грибы, Денис Иванович.
- Как вы выражаетесь? Выявили? Установили?
- Следуя вашей теории, убить Качалину имел основания не один человек.
И вы в том числе. Не так ли?
- Так. - Сергачев кивнул. - Так. У меня оснований, возможно, больше,
чем у кого-либо иного. Если вы следили за ходом моих мыслей, ложных
оснований, подтасованных, подложенных шулерской рукой.
- Вашей рукой, - уточнил Лева.
- Моей рукой, - согласился Сергачев.
- Но вы не убивали?
Сергачев не ответил, взял стоявший на полу бокал с какой-то
жидкостью, видимо, с коньяком.
- Вы могли бы не пить?
- Не забывайте, инспектор, вы у меня в гостях, - Сергачев отхлебнул.
- Вы у меня, а не я у вас.
Верочка сказала, что Сергачев человек слабый, вспомнил Лева, и я не
поверил, считая себя слишком умным. Слабый, значит, на самолюбие не
давить... Мягче, инспектор, мягче...
- Гость может обратиться к хозяину с просьбой?
- Может, может. - Сергачев поставил бокал на пол.
- Вы точно помните, что были у Качалиной только утром?
Сергачев снова не ответил, взглянул устало, выглядел он плохо,
морщины стали резче, глаза слезились.
- Презумпцию невиновности пока не отменили? Вы этот вопрос уже
задавали. У вас есть основания мне не верить?
- Возможно.
- Мне надоела добровольно-принудительная беседа. - Сергачев поднялся,
допил из бокала. - Я только вычищу зубы и умоюсь.
- И что дальше?
- Мы все поедем к вам на Петровку, где следователь нас официально
допросит. Разве не так? - спросил Сергачев.
- Так, - согласился Лева. - Заходите за нами, мы сейчас едем. - Он
задержался в дверях, давая возможность Сергачеву одуматься, но тот
насмешливо сказал:
- Признаний под занавес не последует...
- Мы сейчас поедем в управление, - заявил Лева, входя в квартиру. -
Процедура, к сожалению, обязательная!
Ему никто не ответил, он просматривал объяснение Качалина, когда Вера
заявила:
- Я не могу, я на работе.
Лева посмотрел на девушку и не отводил взгляда, пока она не
отвернулась, неторопливо взял объяснение Бабенко. Все, что писал Толик,
было хорошо знакомо, лишь последние строчки привлекли внимание. По его
словам, мертвая Качалина лежала совершенно не так, как была обнаружена
Верой и Сергачевым, как застали тело эксперт и Гуров. Он перечитал
объяснение еще раз, уже полностью сложившаяся картина преступления, кто
именно и в какое время убил Качалину, распалась, будто по только что
созданному цельному сосуду ударили молотком. Лева смотрел на осколки и
решал, как же теперь собрать все воедино. И вдруг он понял, что последние
полчаса занимается самообманом, пытается убедить себя в том, что версия
сложена правильно, а от двух фактов, которые в созданную им картину
преступления не вписывались, он взял и отвернулся, словно фактов этих не
существует.
Лева вспомнил, как в юности, решив смазать швейную машину, разобрал
ее, а когда собрал, две железки оказались лишними, машинка не желает их
принимать, они не втискивались в ее железное нутро. Машинка, хорошо
смазанная, крутилась совершенно бесшумно, выглядела великолепно, но, к
сожалению, не шила. И в бухгалтерии излишек опаснее недостатка, вспомнил
Лева и обратился к своим излишкам. Ключи от квартиры в кармане убитой и
последний телефонный звонок, когда Леву приняли за Сергачева, в собранную
картину преступления не влезали и влезть не могли. Он закрыл на них глаза,
но факты, как известно, вещь упрямая, в результате труп в объяснении
Бабенко оказался в другом месте. Гуров растерялся, ехать в управление было
не с чем, не мог же он заявить руководству: я пришел к выводам, которые
оказались ложными, никаких иных версий не имею, ничего добавить не могу.
- Готовы, Лев Иванович. - Боря уложил все бумаги в папку, собрал
Веру, Качалина и Бабенко у двери.
- Минуточку, - буркнул Гуров, ушел в гостиную и опустился в кресло.
Баба Клава рассказывала, что в семилетнем возрасте, если Лева не мог
ответить на вопрос, он забирался под стол. И долго я тут собираюсь
отсиживаться? - Лева вытянул ноги, оглянулся и вместо поисков решения
начал думать о постороннем. Интересно, кто обставлял квартиру? Вещи все
необычные, уникальные, сколько сил потрачено, чтобы отыскать такой
инкрустированный столик? А зачем, спрашивается? Хозяйку заберут в
крематорий, хозяина, судя по всему, мои коллеги тоже заберут, и мир этот
перестанет существовать. Вещи переберутся в другие квартиры, где создадут
иные миры. Интересно, кто будет сидеть в этом кресле через год? Мне пора
вставать, меня ждут, я должен принять решение. А ведь Турилину наверняка
не хотелось вызывать меня, но его попросили, и он рассчитывал, он на меня
надеялся. Лева представил, как начнет докладывать, Константин
Константинович поймет с полуслова, что результата нет, кивнет и скажет:
"Спасибо, Лева, можете отдыхать".
- А я, между прочим, не напрашивался! - пробормотал Лева неожиданно,
пожалел себя и хотел было сосредоточиться на этом чувстве, но услышал
скрип двери.
На пороге стоял Борис Вакуров и, прикрывая рот ладонью, пытался
деликатно кашлянуть.
Лева обреченно кивнул, поднялся, выйдя в холл, начальническим тоном
сказал:
- Поехали. Анатолий, возьмите, пожалуйста, в свою машину Веру,
Сергачева и товарища. - Лева указал на Борю. - Он вам покажет дорогу и
оформит пропуска. Игорь Петрович, вы и я поедем на служебной.
- Не в лесу, не заблудились бы, - усмехнулся Бабенко. - Хоть и не
бывал, контору вашу знаю. Пропуска он пусть нам на выход оформит, внутрь
мы бы и сами пробрались.
Парень неожиданно оказался с юмором, заметил Лева: несколько часов
"кабыть" да "небыть" - и вдруг заговорил нормально. Я его с самого начала
недооценивал, отсюда все потери и убытки. Начнем сначала, начнем с нуля.
- Анатолий, минуточку. - Лева придержал Бабенко, пропустил всех в
лифт, махнул рукой. - Поезжайте, мы вас догоним.
Толик смотрел вопросительно. Гуров достал из кармана ключи, подбросил
на ладони, спросил:
- Чьи это ключи, Анатолий?
Толик взял, глянул мельком, сказал равнодушно:
- Качалиных.
- Правильно, Бабенко. - Лева нажал на погасшую кнопку и вызвал на
свой этаж освободившуюся кабину лифта. - Ключи находились в кармане
Качалиной.
- Ну и что?
- А то! - Гуров попытался скрыть торжество. - Если бы Качалина вышла
в соседнюю квартиру, то, имея в кармане ключи, она бы дверь захлопнула.
- Не понимаю. Ну, захлопнула?
- Как же вы в квартиру вошли?
- Дверь была открыта! - Толик протестующе замахал руками.
- Лжете! Вам открыла дверь сама Качалина, когда вы пришли, она была
жива! - Лева вошел в приехавший лифт, подождал Бабенко, нажал кнопку
первого этажа. - Вы сейчас узнали, что муж нашел жену мертвой, и
испугались, что в убийстве могут обвинить вас.
- Я не убивал! Клянусь!
- Хозяйка была жива?
- Я не убивал!
Дверь лифта распахнулась, Боря Вакуров поджидал начальство на улице.
Лева подошел к нему и, глядя на Толика Бабенко, быстро заговорил:
- Девушка и Сергачев ответят перед законом или нет - сейчас
неизвестно. А Бабенко, на мой взгляд, имеет с собой валюту либо что-то
противозаконное. По дороге в управление глаз с него не спускай, не дай
выбросить. Приедешь, сразу в кабинет и понятых, все, что у него в
карманах, изымешь и оформишь.
Вакуров кивнул, подошел к Бабенко, подождал, пока тот сядет за руль,
усадил Веру и пропустил Сергачева на заднее сиденье, сам сел рядом с
Толиком. Хорошо действует мальчик, очень вежливо и профессионально,
отметил про себя Лева, провожая взглядом отъезжающих.
Жара спала, воздух чуть остыл, но стал плотнее, дышалось так, будто
прижимаешься лицом к выхлопной трубе автомобиля.
- Лев Иванович, у меня же машина, - сказал Качалин.
- Водитель приедет и будет ждать, - ответил Лева.
- Мы предупредим вахтера, она передаст, что мы уехали, - Качалин
поздно сообразил, что Вера тоже уехала, договорил до конца и сконфузился.
Лева кивнул, слабо улыбнулся, и их диалог закончился. Без
дополнительной информации, без дополнительного толчка извне Лева увидел
всю картину преступления, все действия в их нелепой, циничной, но
логической последовательности. Ключи в кармане Качалиной и телефонный
звонок завяли свои места, то есть встали там, где им и положено было
находиться. Лева вздохнул, расправил плечи, выпрямился, словно опустил
непосильную ношу: казалось, она раздавила его, дороге нет конца, а
оказалось, пронес даже лишнее.
- Лев Иванович, это ваша? - спросил Качалин.
Черная "волга" с торчащей из крыши антенной стояла рядом с Левой, а
он, задрав голову, смотрел за горизонт.
Из машины вышел невысокий плотный мужчина в форме следователя
прокуратуры, доброжелательно посмотрел на Качалина и Гурова, кивнул и,
взяв Леву под руку, отвел в сторону.
- Здравствуйте, Петр Семенович, - сказал Лева, мысленно подбирая
слова для четкого и короткого доклада.
- Здравствуй, Лев Иванович. - Следователь хотя и смотрел снизу вверх,
но выражение у него было покровительственное. - Извини старика, что
припозднился, день выдался неприятный. Рассказывай.
- Длинная история. Ударили сгоряча, разбили височную кость, смерть
наступила мгновенно. Нелепая, дилетантская попытка инсценировать
несчастный случай. Протоколы осмотра экспертами оформлены, орудие убийства
обнаружено, изъятие оформлено, все отправлено к нам. Свидетели там же, вы
можете ознакомиться с документами и всех допросить.
- Понял. - Следователь взглянул на прогуливающегося неподалеку
Качалина.
- Муж, - сказал Лева.
Следователь оглядел Леву, лукаво подмигнул.
- Лев Иванович, все так просто, тебе было легко, - но тон его и
выражение лица говорили о том, что он прекрасно понимает, как инспектор
устал.
Лева улыбнулся благодарно, кивнул.
- Вы поезжайте, я дождусь нашу машину и буду тотчас. - Он встретился
со следователем взглядом, увидел в его глазах то ли просьбу, то ли
требование, не выдержал и сказал о главном: - Надеюсь, что познакомлю вас
с убийцей.
- Спасибо. - Следователь кивнул, вернулся к машине и уехал.
Буквально через несколько минут подошла "волга" МУРа.
- Моя, персональная. - Лева пропустил Качалина вперед, сел рядом. -
Пожалуйста, домой.
Новый, не знакомый Гурову водитель, тоже сомлевший от жары, посидел
некоторое время не двигаясь, ожидая, когда этот парень назовет точный
адрес. Парень молчал, водитель тронул машину, долго бурчал совершенно
нечленораздельно, что в переводе на общечеловеческий язык означало: "Ты,
парень, уже совсем зарвался. Вызываешь оперативную машину, чтобы тебя с
дружком к бабе возил. У меня один дом, туда и доставлю, там хоть генерал,
хоть сам диспетчер... пусть меня убьют".
- Как же это произошло, Игорь Петрович? - спросил Лева.
- Вы о чем? - Качалин задумался и от вопроса вздрогнул.
- Я неправильно сформулировал вопрос. - Лева опустил стекло, но ветер
не освежал, а влажно прилипал к лицу. - Как вы ударили жену бронзовой
статуэткой, я знаю.
- Вы что? Что вы говорите?
- Помню, в детстве я разбил бинокль отца, - Лева замолчал. -
Извините, глупости говорю. Мне кажется, вы не можете поверить в
происшедшее, все хотите проснуться и не можете, верите, упрямо верите, что
проснетесь. Я говорю жестокие слова, но я не в силах изменить реальность.
- Я не убивал Елену, - голос Качалина прозвучал тускло и бесцветно,
таким слышится голос робота, когда читаешь научную фантастику.
- Понимаю, вы ударили, - Лева вздохнул и замолчал, он тоже устал,
говорить в общем-то бессмысленно, Качалину к жизни не возвратить.
Светофор подмигнул зеленым, водитель остановил машину, что было
абсолютно не в его привычках. Он работал на оперативной машине чуть больше
недели, использовал право преимущественного проезда где только мог, а уж
на мигающий зеленый останавливаются только частники с травмированной
психикой и двумя дырками в талоне предупреждений. Водитель стремился
растянуть дорогу до управления максимально. Этот парень, так водитель
называл про себя Гурова, рассуждал об убийстве, как нормальные люди
говорят о том, что неплохо бы выпить пивка, можно и не пить. Жди, так он
тебе и расколется, если и порешил свою бабу, злорадно подумал водитель.
- А почему вы?.. Почему вам такое?.. - договорить Качалину не
удавалось. - Как вы смеете?
- Мы нашли статуэтку в мусоросбросе. - Лева не хотел ничего
доказывать, он свою работу закончил, следователь сделает свое дело.
Гуров обманывал себя, не отдавая отчета, наверное, от усталости.
Конечно, ему хотелось поставить точку, любому это хочется - кивнуть
следователю, мол, преступник, сейчас пишет признание, придется подождать,
извините, он скоро закончит.
- Божок стоит на этажерке, каждый может схватить, - быстро заговорил
Качалин. - Почему я? Сергачев в двенадцать находился в квартире, вы же
знаете.
- Разве я говорил, что мы нашли именно китайского божка? - Я вроде
гробовщика, забиваю последние гвозди, подумал Гуров. Но ведь он убил
человека, довела его жена до последнего удара или нет, решать суду. Мое
дело восстановить последовательность событий, вытащить на божий свет
госпожу истину.
- Вы сказали: статуэтка. - Качалин защищался по инерции.
- Там же стоят бюстик Пушкина, фигурка теннисистки...
- А нет именно божка, - перебил Качалин.
- А вы в гостиную не заходили и не можете знать, что на этажерке
отсутствует. - У тебя такая профессия, Гуров, тут уж ничего не поделаешь,
оправдывался Гуров. - Поверьте, Игорь Петрович, у вас нет возможности
защищаться, выкручиваться. Вы сказали, что Сергачев в двенадцать находился
в квартире. Во-первых, это неправда, во-вторых, я вам о телефонном звонке
не говорил, вы напрасно его организовали. Как говорят юристы: попытка с
негодными средствами. Понадобится, мы звонившего найдем, он не захочет
стать соучастником и расскажет, как вы его уговорили. Игорь Петрович, вы
же знаете этого человека, он расскажет? - Лева заставил себя заглянуть в
плоское лицо Качалина. - Вот видите, обязательно расскажет.
- Он не расскажет...
- Вы начинаете говорить глупости. Вы после того, как ударили, - Лева
перестал употреблять слово: убийство, - говорите и делаете глупости,
топите себя. Совершенно идиотская инсценировка, отрицали приезд, затем
этот звонок...
- Толик! Бабенко приезжал до меня и видел труп! - Качалину
показалось, что он нащупал твердое дно и сейчас выйдет на берег. - Вы
ничего не сможете доказать! Бабенко видел труп! Елену убили до моего
приезда! Правда, она всегда...
- Безусловно, - перебил Лева. - Я согласен, истину спрятать трудно, в
вашей ситуации невозможно. - Он разозлился. Себя мучает и меня. - Бабенко
виделся с Еленой Сергеевной, разговаривал с живым человеком, трупа не
видел, даже не знает, как он лежал, о чем и написал в своем объяснении.
Бабенко испугался, решив, раз вы обнаружили труп, то подозрение сразу
падет на него, дурака Толика Бабенко, и начал врать. Привести его в
сознание - дело несложной техники. Я вам, Игорь Петрович, попытаюсь
помочь, вы решайте, как себя вести дальше. Не перебивайте меня,
постарайтесь понять. Наши разговоры с вами юридической силы не имеют, вы
лгали, изворачивались, все это лежит в области нравственности, дела вашей
совести. Факты же таковы: вы ударили предметом, который попался под руку,
следовательно, в ваших действиях не было заранее обдуманного намерения. На
допросе начнете врать, изворачиваться, уличат вас непременно, все докажут,
плюс вы оставили труп, бежали. Все вкупе произведет на суд самое мрачное
впечатление.
- А так я предстану перед судом весь в белом, - Качалин натужно
рассмеялся.
Водитель от неожиданности рванул руль, машина чуть не вылетела на
тротуар. Лева похлопал водителя по плечу и сказал:
- Три года назад я расследовал убийство. Погиб хороший человек. Мне
рассказывали, преступник, оправдываясь, порой говорил: "Что выросло, то
выросло".
Неожиданно Качалин схватил Леву за руку и зашептал:
- Растет дерево, трава растет, я человек! Я счастья хочу! А она
плевать на меня хотела! Я в тюрьму, а она другого приведет. Сносила туфли,
новые купит! Я приехал и совета попросил, говорю, мол, плохо мне... А она
улыбнулась жалостливо и говорит: "Всегда хорошо не бывает. Ты мужчина,
решай свои проблемы сам". - Качалин всхлипнул, отодвинулся на край сиденья
и совсем тихо закончил: - Так я и прожил свою жизнь.
"Волга" остановилась у подъезда, водитель повернул ключ зажигания и
сказал:
- Вы дома, прошу!
- Спасибо. - Лева вышел из машины, подождал Качалина, указал на
подъезд, кивнул водителю и вошел следом за Качалиным.
Николай ЛЕОНОВ
ВЫСТРЕЛ В СПИНУ
От автора
Выражаю свою искреннюю признательность
всем сотрудникам МВД СССР, которые помогли
мне в работе над этой повестью.
ВМЕСТО ПРОЛОГА
"При первичном осмотре на входной двери никаких повреждений не
обнаружено.
Прихожая размером два на три метра, дверь в комнату из прихожей -
налево, в кухню - прямо и направо.
При входе на правой стене вешалка, на которой висит мужской плащ
50-52-го размера, принадлежит хозяину квартиры. На полу прихожей следов,
годных для идентификации, не обнаружено. Дверь в комнату замка не имеет,
открыта. Комната размером четыре на пять метров, с одним окном напротив
двери, выходящим на юго-запад.
Труп лежит почти в центре комнаты, головой к двери, на спине
(фотографии прилагаются)".
Из протокола осмотра места происшествия.
"Температура тела и температура окружающей среды, а также наличие,
величина и расположение трупных пятен и время восстановления их после
надавливания свидетельствуют о том, что смерть наступила примерно
восемь-девять часов назад".
Из заключения медэксперта.
"Форма и величина входного пулевого отверстия под левой лопаткой,
наличие и ширина пояска обтирания, наличие и ширина пояска окопчения, а
также распределение вокруг пулевого отверстия остатков продуктов сгорания
пороха и несгоревших порошинок свидетельствуют о том, что выстрел
произведен с расстояния менее метра".
Из заключения эксперта научно-технического отдела.
Эти документы появились на столе инспектора МУРа капитана милиции
Льва Гурова второго сентября, а первого сентября Лева шел по Страстному
бульвару, в сторону Петровки, и напевал: "Судьба играет человеком, а
человек играет на трубе". Сегодня Леве исполнилось тридцать, и он был
склонен смотреть на мир снисходительно. Вместе с Левой по бульвару шагали
школьники. Маленькие мальчики с оттягивающими плечи ранцами, словно
крошечные солдатики, стыдливо сторонились своих гордых бабушек и мам.
Девочки в белых передничках, прижимая к груди букеты, напоминали балерин,
выходящих на поклон. Старшеклассники, люди уже умудренные и в меру
разочарованные, шли неторопливо.
В Москву Лева переехал больше года назад. Сначала высоким начальством
был решен вопрос о переводе в столицу отца Левы - генерал-лейтенанта Ивана
Ивановича Гурова. Вдруг неожиданно перевели в Москву и начальника Левы -
полковника Турилина, который добился перевода и для Левы. Отец же все
сдавал дела.
Родители и воспитавшая Леву домашняя работница, хозяйственный
руководитель семьи Клава, должны были приехать в октябре.
Первые полгода Лева жил в общежитии, затем Гурову-старшему дали
большую квартиру в новом доме. Лева с двумя чемоданами переехал в пустые
гулкие комнаты, купил раскладушку, долго таскал ее по квартире и наконец
установил на кухне. Еще через несколько месяцев от родителей прибыло два
контейнера с вещами. Сейчас ящики загромождали квартиру, создавая
лабиринты. Лева закрыл дверь в комнаты, оставив себе переднюю, ванную,
туалет и кухню. Этим он хотел подчеркнуть, что ко всей остальной
территории не имеет отношения и тем более не несет за нее никакой
ответственности.
Москва и Управление уголовного розыска встретили Леву прохладно. В
группе вместе с Левой было четыре человека.
Старший инспектор подполковник Петр Николаевич Орлов работал в
уголовном розыске уже четверть века, то есть почти столько, сколько Лева
жил на свете. Был он человек решительный и властный, держался
неприветливо, указал Леве стол и сейф, приказал ознакомиться с делами и
приступить к работе, так как "пахать" за Леву никто не собирался. И пусть
у Левы начальник отдела друг, а отец хоть маршал, но если Лева тянуть не
будет, то он, Орлов, Леве не завидует.
Кабинет был на двоих, стол напротив Левы занимал Сеня Новиков,
который год назад закончил университет, смотрел на жизнь сквозь очки
восторженно и принял Леву с распростертыми объятиями.
Четвертый в группе - тридцатипятилетний майор Виктор Иванович
Кирпичников - дело знал, служил исправно, почти все время проводил за
столом и усердно писал. Леве было непонятно, как можно справляться с
оперативной работой, не выходя из кабинета. Однако дела Кирпичникова
всегда находились в порядке, и, как позже выяснилось, майор в отделе
считался работником неплохим.
Группа курировала район Москвы, который по численности населения
немногим уступал родному городу Левы.
Лева раздобыл карты Москвы и района, пришпилил их на стенку и стал
изучать. Район начинался возле Кремля и кончался у окружной дороги.
Москва, словно круглый пирог, была разрезана на дольки. Одна такая долька
- клин чуть ли не с полумиллионным населением - требовала от группы заботы
и внимания. В районе были свое управление внутренних дел и отделения
милиции, но особо опасные преступления... в общем, понятно.
Как-то Орлов застал Леву за изучением карты района и сухо сказал:
- Через Москву ежедневно проезжает более миллиона человек. Из них
чуть ли не треть проходит через наши владения. И если из этих трехсот
тысяч оказывается хотя бы один подонок, то сам понимаешь...
Разговор этот состоялся больше года назад, а сегодня, первого
сентября, Лева шагал по Страстному бульвару, весело насвистывал и не
подозревал, что завтра он начнет розыск убийцы.
Кафе занимало первый этаж высотного дома, расположенного на проспекте
Калинина. Окна во всю стену чуть прикрыты полупрозрачными занавесками.
Столы и стулья легкие и шаткие, на алюминиевых ножках; самообслуживание:
салаты, сосиски, яичница, довольно скверный кофе - самый крепкий напиток.
Вечером первого сентября Евгений Шутин и Павел Ветров сидели за
угловым столиком, пили кофе.
Когда Жене Шутину исполнилось десять, он виртуозно исполнял Большую
сонату Чайковского. В призвании мальчика и ожидавшем его блестящем будущем
никто не сомневался. Сам Женя об этом не думал, ему нравилось играть на
рояле, и он играл. Родители Жени были учителями, отец преподавал историю,
мама - литературу. Они любили Женю, но воспитывали строго. Мальчик мыл
руки перед едой, в меру озорничал, учился прилично, с вещами обращался
аккуратно, со взрослыми вежливо. Он много читал, увлекался спортом, как
все подростки, влюблялся и разочаровывался. Когда Женя закончил
музыкальную школу, уже никто, даже мама, не говорил о гастролях по Европе.
Поступить в консерваторию тоже не удалось, и юноша поступил на иняз -
способности у Жени к языкам были незаурядные.
На третьем курсе Женя полюбил. Она вытеснила все - бесчисленные
вечеринки, модный каток на Петровке ушли на второй план.
Пашка Ветров был другом Жени Шутина. Они часами простаивали у
консерватории или во дворе ее дома, где, чтобы не замерзнуть, раскатали
ледяную дорожку. Любовь, казалось, была настоящая, дружба Жени с Павлом
крепкая.
Пашка с седьмого класса увлекался горными лыжами, вместо уроков (если
не играл в пристенок или в чеканку) пропадал на Воробьевке. Весной, перед
решающей схваткой за аттестат, Павел выполнил первый разряд, вошел в
юношескую сборную страны по горным лыжам. К его успехам в спорте
окружающие относились с недоверием: врет, наверное. Действительно, соврать
Пашка умел, делал это с умыслом и просто так, но всегда с вдохновением. К
двадцати годам Пашка прочитал Лондона, О'Генри и Ильфа с Петровым,
научился помалкивать в интеллигентном обществе, куда иногда попадал с
Женькой Шутиным, не слишком громко орудовать ножом и вилкой и внимательно
слушать.
Он любил и понимал горы, умел быстро спускаться, дважды ломался
крепко и трижды по пустякам, лез наверх снова. Но эта часть его жизни была
для окружающих далекой и непонятной. Павел всегда был шпаной, спорт тоже
хулиганский выбрал. Никто не обращал внимания, что Пашка в своем лыжном
деле первый, что он ли разу в жизни не отступил. Двоечник, драчун, теперь
с гор кувыркается! Чему здесь удивляться, чем гордиться?
Осенью он сломал ногу. Сезон пропал, Пашка не унывал, работал
тренером в "Спартаке", таскал Женькины записочки, раскатывал под окнами
Леночки Веселовой - так звали будущую Женькину жену - ледяную дорожку.
Папа Шутин построил сыну кооперативную квартиру. Пашка помог втащить
в нее холодильник и другую мебель, но на свадьбу к другу не попал: Леночка
любила Шутина-младшего и делить его ни с кем не собиралась.
Друзья расстались и вновь встретились лишь через семь лет. Павел стал
мастером спорта, отслужил армию, работал тренером и учился на заочном
отделении факультета журналистики МГУ. Почему журналистики? Как объяснял
сам Пашка, он журналистику вычислил путем исключения других
специальностей.
Диплом нужен, иначе пропадешь. Какой диплом? Точные науки отпадают
сразу, так как математика и физика болтовни не любят, здесь никого не
обманешь, знать надо. Педагогическая деятельность не годится, потому что
такие, как я, есть в каждом поколении, а на роль Иисуса не претендую...
Иностранный язык, конечно, вещь, но ведь его целыми днями учить. Можно в
инфизкульт, но к тому времени на склонах так накувыркаюсь, что меня туда
калачом не заманишь. Вот и получилось, быть мне журналистом, спорт меня и
по стране повозил, и за рубежом помотал. Кое-что я в жизни видел, людей
встречал разных, писать же научусь, не боги горшки обжигают.
Так Павел Ветров говорил, но на самом деле все было иначе. Пашке еще
не стукнуло и восемнадцати, когда однажды в доме у Шутиных он познакомился
с известным писателем. Весь вечер Пашка тихонько просидел в уголке,
внимательно слушал и запоминал.
- Научиться писать практически может каждый, - говорил тогда
писатель. - Вопрос в том, есть ли тебе что рассказать людям. Знаешь ли ты
что-то такое, чего многие не знают? Интересен ли ты людям, хотят ли они
тебя слушать?
Пашка смотрел вокруг пытливо, приглядывался к людям, изучал их, даже
пытался анализировать. И в университет он пошел, прекрасно отдавая себе
отчет, что диплом дипломом, а образование, с которым у него, мягко
выражаясь, плоховато, - необходимо.
Павел учился писать по спортивной системе. Накатать километры,
запомнить причины падений, не стонать от ушибов, относиться к переломам
философски: ты же сам лез, тебя в гору не гнали? Сидел бы на диване, не
ушибся бы. Редактор газеты, посмотрев на него сочувственно, вернул статью
и сказал, что не надо, Ветров, не надо, мы ведь тебя и так уважаем. Павел
согласно кивнул и пришел через неделю. Он переписал ту статью двенадцать
раз, ошалевший редактор переписал ее в тринадцатый и опубликовал. Так имя
Павла Ветрова впервые появилось в печати.
Женька Шутин прожил с Леночкой три года. Они расстались спокойно,
интеллигентно, разделив имущество поровну: Леночке - квартиру с
обстановкой, Жене - чемодан с барахлом и книжки, он ведь всегда любил
читать. Молодые то ли не помнили, то ли помнили сначала, да потом забыли,
что и квартира, и прочая мелочь, как холодильник, телевизор, половичок у
двери, были куплены на деньги Шутина-старшего.
Иняз Женя закончил благополучно, на госэкзамене получил твердую
четверку, а потом - свободное распределение. Преподавать Женя не хотел, а
таскаться с группой иностранцев по Москве, ежедневно рассказывать о Кремле
и Третьяковке - занятие не из интересных. Евгений был парень образованный,
общительный, он решил стать журналистом. Он писал легко, фразы у него были
чистые и упругие, слова не выкинешь. Проработав два года вне штата, Шутин
сделался сотрудником, а затем и редактором отдела центрального журнала.
Евгений и Павел вновь встретились, когда им было по двадцать семь.
Шутин уже прочно стоял на ногах, Ветров еще цеплялся за сборную, но уже
отлично видел свой финиш. Три заметки с его фамилией читали только друзья.
Со свойственной ему бесцеремонностью Павел пришел без звонка, словно и не
было семи лет и расстались они вчера, положил на стол свое очередное
творение. Шутин прочитал, расставил знаки препинания и, исправляя ошибки,
кое-что вычеркнул и сказал, что не так уж и плохо. Павел решил: Женька
Шутин должен ему помочь и не так вот разово, а взять над ним постоянное
шефство.
- Это же твой стадион, ты здесь выступаешь, - объяснил он, - еще на
финише меня встречать будешь.
С годами Пашка Ветров стал не столько умнее, сколько упрямее и
настырнее. Шутин же вырос в человека, который любил шефствовать и
помогать.
Павел закончил университет, начал сотрудничать и в толстых журналах и
однажды заявил, что написал повесть. Евгений работал над прозой давно, уже
несколько лет, все не мог закончить, еще раз переделать, отшлифовать -
мешали дела, жизненная круговерть. А тут Пашка, у которого в голове
полторы мысли, положил на стол рукопись, смотрит невозмутимо. Повесть
оказалась скверная, о языке и говорить нечего. Приговор Пашка выслушал
стойко, дальше все закрутилось, как в отлаженном механизме. Пашка
переписывал свою повесть столько раз, что довел Женьку и всех знакомых
редакторов до белого каленья. "Скоростной спуск" - так называлась повесть
- опубликовали, под Пашкиным портретом коротко сообщили, что он мастер
спорта, своих героев взял из жизни, выдрал прямо с мясом, в общем,
выпросили индульгенцию за язык автора и прочие литературные огрехи.
Тридцатилетие друзья отмечали порознь. Евгений вновь женился.
Шутин-старший построил вторую квартиру, появились новые холодильник,
телевизор и половичок. В этот раз Павел мебель не таскал, ему дали
отставку заранее. Верочка была красива, обаятельна и талантлива. Они три
года сдавали в Строгановское, но экзаменаторы не могли или не хотели
оценить ее талант. Женя понял, что, женившись, выиграл миллион по
трамвайному билету.
В редакции, где он работал, сменилось руководство. Новая метла, новые
порядки. Шутин привык отвечать за работу отдела, а не отчитываться, куда
пошел, почему опоздал или вовремя не оказался на месте. Он был человеком
творческим, а не чиновником, прикованным зарплатой к столу и телефону.
Евгений Шутин стал корреспондентом другого журнала. На работу можно не
ходить, пиши себе целыми днями, правда, зарплаты нет, зато и гонорар тебе
никто не ограничивает. Вскоре родился сын, жизнь приобрела новый смысл
Евгений трудился: очерк, статья, рецензия, радио, телевидение, задумана
новая книга, хотя еще не закончена старая.
Павел Ветров за эти годы написал несколько повестей, у него вышло две
книги. Павел стал профессиональным писателем, работал уже уверенно, на
него начали обращать внимание в литературных кругах. Некоторые его коллеги
считали, что если Павел выйдет за рамки спорта, копнет поглубже и
перестанет держаться за сюжет, как за якорь спасения, то он способен
написать прозу настоящую.
- Возможно, когда-нибудь и рискну, - говорил Павел, - еще рано,
класса не хватает.
Спорт выработал в нем не только упорство и умение работать. Павел еще
обладал удивительным чувством времени и расстояния.
- Я знаю свою трассу и свой порядковый номер, - говорил он. - Рекорд
не выскакивает, как джинн из бутылки, рекорд привозят на кровавых мозолях.
И нельзя сесть за стол и сказать: сейчас я напишу гениальную прозу.
Дружба Шутина и Ветрова возродилась, когда они приближались к
сорокалетию. Евгений жил у папы, переехал с чемоданами и книжками в свою
комнату, Верочка с сыном остались в двухкомнатной квартире.
Евгений работал директором картины на киностудии, ел вкусные мамины
обеды и был впервые по-настоящему счастлив.
- Двадцать лет отобрали у меня эти две женщины, - говорил он. -
Хватит, теперь я наконец свободен и живу в свое удовольствие. Я молод,
сорок лет для мужчины не возраст, все впереди.
Павел согласился, однако задал грубый вопрос:
- Директор картины - это интересно?
- Интересно, - решительно ответил Евгений. - Так называемым
творчеством я предоставляю заниматься таким, как ты. Вы легко усваиваете,
что хорошо и что плохо, о чем писать следует и о чем нельзя. Вас ценят и
подкармливают. Я же не умею творить по указке.
Павел не возражал.
- Ты теперь совсем не пишешь?
- Почему же? - Евгений несколько надменно улыбнулся. - Я пишу, для
себя. - Он посмотрел многозначительно, и Павлу стало ясно, что сам он.
Ветров, пишет черт знает что, на потребу обывателя.
Он не обижался - хоть и с перерывами, но больше тридцати лет вместе,
привыкли друг к другу. Сидят сейчас рядом за столиком кафе, как когда-то
сидели за школьной партой.
Евгений, высокий, изящно-сухощавый брюнет с молодым подвижным лицом,
небольшими, но очень яркими глазами, держался по-барски небрежно и чуть
вызывающе.
Большеголовый скуластый Павел, крепко расставив ноги, подавшись
вперед, облокотился на столик, приглаживая широкой ладонью мягкие, коротко
стриженные волосы.
- И сколько ты думаешь здесь сидеть, Паша? - спросил Шутин,
покачиваясь на стуле и оглядывая кафе. - Каждый вечер, третий месяц.
- Четвертый, - вздохнул Ветров.
- Гению необходимо одиночество. - Шутин понимающе кивнул. - Поэтому
ты и не женишься? Это скверно, Паша, мальчонке за сорок, а он не знает,
где находится загс.
Павел не ответил, потянулся, стул предупреждающе пискнул. Ветрову не
хотелось ни двигаться, ни разговаривать Так бывало после тяжелых
соревнований. Дрался, дрался, наконец победил, а зачем, спрашивается? Что
до твоей победы окружающим? И никому до тебя нет дела, и всегда приходится
платить за победу больше, чем она того стоит, и вот ты пустой, выжатый
победитель - банкрот. И кажется тебе, что это последний раз, больше тебя в
драку калачами не заманишь, и уверен, что это неправда, пройдет время,
значительно меньшее, чем ты рассчитываешь, и затоскуешь, бросишься вновь и
снова будешь проклинать себя, лезть вперед, падать и кувыркаться, не спать
ночами и сторониться людей днем. И все ты врешь, Ветров, позер и пижон,
победа приносит счастье, даже когда у тебя один зритель - ты сам.
- Забыл совсем, - пробормотал Ветров и вынул из кармана упругую пачку
новеньких сторублевок.
- Убери, неприлично, - сказал Шутин, толкая Ветрова. - Каждая такая
бумажка для многих - месячная зарплата.
Ветров щелкнул сторублевками, как карточной колодой, и спросил:
- Так сколько тебе?
- Ничего мне не надо, спрячь. - Красивое лицо Шутина исказила
брезгливая улыбка. Он быстро поднялся. - Идем, Павел.
Ветров небрежно опустил деньги в карман, лениво поднялся.
Шутин распахнул дверь, пропуская Ветрова вперед. Павел кивнул, словно
соглашаясь, все, мол, верно, ты и должен открывать передо мной двери.
- Порой мне хочется тебя убить, - сказал Шутин и схватил Ветрова за
плечо, так как тот и не собирался остановиться и подождать задержавшегося
в дверях друга, а шел себе, уверенный, что его догонят.
- И ты тоже? - Ветров, не останавливаясь, стряхнул руку Шутина. - Ты
слаб. Женя, а вот Олег может. Мне не страшно, но зря я его к стенке
поставил. Что мне до него? Он взрослый, нравится в дерьме купаться,
купайся себе. Вечно я не в свои дела лезу.
- Ты это о ком? - Шутин все-таки остановил Ветрова, заглянул в глаза.
- Я даже завещание написал. - Ветров посмотрел на Шутина серьезно,
печально, что совершенно не шло ему. - Девочку жалко, погибнет она.
Лева Гуров шел медленно по Калининскому в сторону Киевского вокзала.
За последний месяц на вокзале совершили четыре кражи чемоданов. Дело вела
транспортная милиция, но Лева полагал, что объявился не вокзальный
вор-гастролер, а ворует кто-то из "своих" уголовников, живущих неподалеку.
Если Лева прав, то преступнику скоро надоест вокзал, небогатые уловы.
Стоит в районе начать действовать хотя бы одному дерзкому удачливому
преступнику, как от него расходятся волны, словно круги по воде,
поднимается со дна грязь, чистая вода мутнеет. Прослышав о совершенных,
еще не раскрытых преступлениях, озорники порой начинают хулиганить,
хулиганы наглеют, они теперь могут вырвать у женщины сумку, снять с
подвыпившего часы. В магазине идет обмен новостями. "Еще одного
прирезали!" - "Одного? Утром вывозили на трех машинах". - "Куда милиция
смотрит?"
Леву всегда удивляло, как люди уверенно и легко, некоторые даже с
радостью, пересказывают где-то услышанные небылицы. Сам не видел, смотрит
в глаза искренне: может, и врут, однако что за безобразия творятся.
Дожили! Дураку ясно, что милиция защищает честь мундира, а возможно,
просто не знает о происшествиях. И откуда ей знать? В очереди за живым
карпом они с утра не стояли, в пивной полдня не провели, жизнь и проходит
мимо...
Лева шел на Киевский, к отправлению вечерних поездов, хотел погулять,
потолкаться среди провожающих, вдруг и встретит кого из подчиненных, если
не задержит с поличным, то хотя бы своим появлением помешает новой краже.
Когда Ветров и Шутин еще находились в кафе, Лева остановился у
стеклянных дверей, хотел зайти перекусить, но раздумал и свернул в
переулок на Арбат.
Напрасно Лева не зашел.
Павел Александрович Ветров был убит в своей квартире выстрелом в
спину. В милицию позвонила в семь утра Клавдия Михайловна Сомова. Раз в
неделю она убирала квартиру холостяка, имела свой ключ, сегодня вошла, как
обычно, с порога громко поздоровалась, так как хозяин вставал рано.
Ветров лежал навзничь, неподвижно, смотрел в потолок. Клавдия
Михайловна в ужасе выскочила из квартиры, зазвонила в соседнюю дверь.
Вскоре приехали оперативная группа МУРа, представители прокуратуры и
полковник Турилин. Лева же спал на раскладушке в кухне огромной, похожей
на склад квартиры и узнал о преступлении лишь в девять сорок пять, на
летучке.
- ...Убийство, - протянул Орлов, листая еще не подшитые листки, - с
нами все ясно, три шкуры спустят. Возмущенная общественность, контроль
министерства. А прокуратура, известно...
- Раз известно, Петр Николаевич, зачем рассказывать? - тихо спросил
Турилин. Лева видел, что полковник еле сдерживается, цинизм Орлова хоть
кого мог вывести из себя. И будь на месте подполковника другой, Турилин бы
такой пошлости не спустил. С Орловым же дело иное. Когда предшественник
Турилина ушел на пенсию, в отделе не сомневались, что начальником назначат
заместителя, полковника Иванова, на его же место - полковника Орлова.
Приход в отдел Турилина был неожиданным. Из провинции - в МУР, когда своих
классных работников хватает! Орлов и сидел-то на должности старшего
инспектора потому, что ждал вакансии, так бы давно с повышением в район
ушел.
Турилину ситуация была известна, заскоки Орлова он терпел, щадил его
самолюбие.
Лева поведение начальника осуждал молча. Сеня Новиков испуганно
поглядывал на всех сквозь очки, жаждал всеобщего мира и дружбы, рта
раскрыть не смел, так как Орлова боялся еще больше, чем Турилина.
Четвертый в группе, майор Кирпичников, сидел, листая толстое "Дело". Он
всегда ходил с папкой под мышкой, чтобы никому и в голову не пришло
поручить Кирпичникову новое "Дело". Преступления, над раскрытием которых
он работал, отличались удивительной сложностью, знали о них все сотрудники
отдела, так как Кирпичников с каждым не преминул посоветоваться. И сейчас
он, сдержанно вздыхая, листал папку неторопливо и походил на
исследователя, человека, вконец замученного непосильным трудом, но долгу
преданного, затем как бы спохватился, папку закрыл и посмотрел на
Турилина: мол, только прикажите, я готов.
- Петр Николаевич прав, расследование возьмут на контроль, - тихо,
словно разговаривая сам с собой, произнес Турилин. От откинулся в кресле,
вытянул под столом длинные ноги, взглянул на Орлова. - Кто поведет дело?
Орлов скользнул безразличным взглядом по Кирпичникову и Гурову;
посмотрел на нахохлившегося, как воробей, Новикова, даже фыркнул
возмущенно и пожал плечами. Турилин опередил его ответ:
- Гуров. Лев Иванович в Москве полнеть начал. Работать, естественно,
будете все - группа уголовного розыска района, инспектора и участковые
отделений. Сегодня же связаться с прокуратурой города, встретиться со
следователем, учесть в плане розыска его предложения. - Турилин говорил
тихо и монотонно, не глядя на сотрудников. - Петр Николаевич, Гуров
подчиняется непосредственно вам, болен Иванов. Вас назначили исполняющим
обязанности. Вопрос с руководством управления согласован, приказ будет
сегодня.
Лицо Орлова осталось бесстрастным, руки, однако, могли выдать, и он
заложил их за спину, сцепил пальцы в замок. Все понятно, его, Орлова,
выдвинули на огневой рубеж. Либо грудь в крестах, либо голова в кустах.
- Ясно, Константин Константинович, - коротко ответил Орлов,
встретился взглядом с Левой и нехорошо улыбнулся.
- Розыск может оказаться и простым, и очень сложным, - продолжал
Турилин. - Главное - найти мотив убийства. При первичном осмотре места
преступления причины убийства установить не удалось. В квартире вроде
ничего не взято. Данный факт тщательнейшим образом проверить,
перепроверить и еще раз перепроверить. Родственников у Ветрова нет, вам
придется встречаться и беседовать с его друзьями, знакомыми, коллегами.
Будьте предельно деликатны, однако... - Турилин выдержал паузу, подождал,
пока все не посмотрят на него... - звания и титулы людей из окружения
Ветрова не должны влиять на качество вашей работы. Желаю удачи. -
Полковник встал, взглянул на часы. - В двенадцать доложите план розыскных
мероприятий.
Только вышли из кабинета. Кирпичников открыл свою папку, читая на
ходу, направился было к себе, но Орлов остановил его, папку отобрал.
- Хватит придуриваться. Ясно? Будешь работать, как все. - Он вошел в
свой кабинет, швырнул "Дело" Кирпичникова на стол. - Садись, пиши план.
Лева, диктуй ему. Ты, - он пальцем резко ткнул Новикова в грудь, - Семен
Андреевич, поезжай в район, в уголовный розыск, пусть выдвигают свои
предположения и срочно отрабатывают жилой сектор. В котором часу Ветров
вернулся домой? Один, не один? Кто вечером гуляет с собаками? Какие
влюбленные стоят в подъездах? Кто сидит у окна? Кто из жителей близлежащих
домов поздно возвращается с работы? Ты понял, Семен Андреевич?
Семен Андреевич понял, его как ветром сдуло. Кирпичников аккуратно
выложил на столе стопку бумаги, каллиграфическим почерком вывел шапку
плана, ровненько подчеркнул и взглянул на Леву преданно...
Машина уголовного розыска беззвучно раскручивала свое гигантское
колесо, втягивая в себя бесчисленное количество информации, которая в виде
рапортов, справок, сообщений оседала на столе Гурова. Все это напоминало
процесс добычи зелота, когда во вращающийся таз с водой бросают заступами
землю, и ценные породы оседают. На первом этапе розыска главное - черпнуть
лопатами так глубоко, чтобы преступник обязательно был втянут в воронку
розыска, ну а потом не ошибаться, анализируя, фильтровать и отсеивать,
пока преступник не останется один. Лева еще ничего не фильтровал, он лишь
группировал поступающий материал, систематизировал его; что не
укладывалось ни в какие логические рамки, тоже выбрасывать нельзя,
материалы оказывались в папке с надписью "Разное". Так, участковый
уполномоченный пишет, что в беседе с молочницей, которая через день
приносила Ветрову молоко, установлено: покойный выпивал литр молока
ежедневно, тридцать первого августа Ветров сказал, что второго сентября
молоко приносить не надо. А убит Ветров в ночь с первого на второе.
Глупость? Выкинуть в корзину? А почему второго молоко не нужно? Год
человек пил молоко, вдруг передумал? Что случилось?
Перепечатывать бумаги времени нет, почерки и манера изложения у людей
разные. Лева изучал каждую бумажку, чуть ли не прибегал к помощи лупы,
затем, уловив, о чем идет речь, отчеркивал красным карандашом ключевые
фразы.
Заходил Орлов, садился напротив, быстро просматривал новый материал,
выписывал в блокнот наиболее, на его взгляд, интересное и исчезал. Он
пытался на ходу определить направление главной версии. Через некоторое
время Орлов появлялся, подбрасывал Леве собственные рапорты, опять копался
в "Деле". Лева ничего не спрашивал у Орлова, раз вернулся, значит, снова
мимо. Подполковник, совсем недавно розовощекий и полноватый, с мягкими
ловкими движениями и соскальзывающей улыбкой, которые так не
соответствовали его резкой, максималистской натуре, осунулся и побледнел,
улыбка наконец соскочила с его лица. Свои указания Орлов выражал теперь не
фразами, а односложно: "проверить", "уточнить", "убрать", "доставить",
"опросить", "выполнить"...
Через несколько дней бумажный ливень перешел в дождь, покапал еще
немного, затем иссяк. Все задуманное было выполнено, сотрудники района
переключились на обычные дела и заботы. Кирпичников, успокоенный, вернулся
к своему столу, Новиков взглянул виновато, вздохнул и уехал в район, Лева
и Орлов остались с грудой бумаг.
Первого сентября Ветров в двенадцать часов дня появился в редакции
журнала, видимо, приехал из дома. С двух до трех он обедал в ресторане,
был, как обычно, молчалив и сдержан, выглядел усталым, но умиротворенным,
его приятели решили, что он закончил какую-то большую работу, но ни о чем
не расспрашивали - Ветров этого не любил. В три сорок пять Ветров снял в
сберкассе со своего счета шесть тысяч рублей - гонорар за последнюю книгу,
который был переведен из издательства накануне. В течение недели Ветров
звонил в сберкассу, интересовался, поступили ли деньги. В сберкассе
Ветрова хорошо знали, так как начисления он получал хотя и редко, но, как
правило, большими суммами и сразу их снимал, оставляя рубли, чтобы не
закрывать счет. Тридцать первого, узнав, что деньги поступили, Ветров
попросил приготовить ему всю сумму крупными купюрами, деньги заказали и
выплатили сторублевками из новой пачки в десять тысяч. Таким образом, в
сберкассе удалось установить серию и номера полученных Ветровым купюр. В
четыре часа он позвонил своему другу Евгению Шутину и назначил ему
свидание в семь вечера в кафе на Калининском проспекте. С четырех до семи
Ветрова видели в бильярдной одного творческого клуба. Вечер Шутин и Ветров
провели в кафе. В десять Ветров проводил Шутина до дома и, как он сказал
другу, хотел еще прогуляться, чтобы к одиннадцати быть у себя.
Действительно, около одиннадцати Ветрова видели в переулке. Ветров был
один. По мнению экспертов, его убили около двенадцати. В переулке после
одиннадцати малолюдно, главное же, в подъезде, где живет Ветров, с
одиннадцати до часу стояла молодая пара. Допрошенные порознь и очень
подробно девушка и молодой человек утверждают, что Ветров пришел один. Они
его хорошо запомнили, так как парень попросил у Ветрова сигарету, тот
отдал пачку, сказал, что искренне завидует, и подмигнул. Вслед за
писателем по лестнице поднялись муж с женой из седьмой квартиры, больше
никто не проходил. Однако человек убит и деньги не обнаружены. Если убийца
не входил, значит, он был и остался в доме. Проверка этой версии казалась
очень перспективной, но ничего не дала. Жильцы расположенных в подъезде
квартир либо имели стопроцентное алиби, либо не могли совершить
преступление по иным причинам. Ведь трудно предположить, что
семидесятилетняя одинокая пенсионерка, чье пребывание в собственной
квартире - никто подтвердить не может, застрелила человека.
Турилин прочитал итоговую справку, посмотрел на Орлова, перевел
взгляд на Гурова и сказал:
- Оставим пока в стороне вопрос - как и когда преступник вошел и
вышел.
- Целовались и не заметили, - предположил Лева.
- Парень, но не девица, - возразил Орлов, - у них на этот счет чутье
острое.
- Согласен, - Турилин кивнул. - Однако убийцу в любом случае
необходимо найти. Ветров не мог выстрелить себе под лопатку, - сказал
Турилин. - У вас есть другие предложения, кроме убийства? - И жестом
остановил пытавшегося было вмешаться Леву.
Орлов твердо посмотрел Турилину в лицо и четко ответил:
- Совершено убийство, преступник не обнаружен, виноват подполковник
Орлов.
- Верно, - согласился Турилин, - пока не обнаружен, мы виноваты.
Турилин, Орлов и Гуров. Ну, как будем дальше жить? - И, не ожидая ответа,
продолжал: - Видимо, убийство совершили из-за денег. Шесть тысяч - сумма
серьезная. - Турилин отодвинул на край стола три толстых папки с
материалами, положил на них справку о проделанной работе. - Лев Иванович,
бумаги вы можете забрать. В каком направлении вы собираетесь продолжать
работу?..
Перешагнув порог своей квартиры, Лева почувствовал опасность и
остановился. Несколько секунд он раздумывал, зажег в прихожей свет,
прикрыл за собой дверь. В квартире кто-то побывал. Кто? Зачем? Как вошел?
Лева прислонился к двери, стоял, не двигаясь. Прихожая пуста, слева дверь
в комнаты. Лева повернул ключ в этой двери и запер комнаты, теперь
оставалась ванная, туалет и кухня. Лева вновь оглядел прихожую, никакого
тяжелого предмета на глаза не попадалось, пистолет, естественно, лежит в
сейфе. Можно выйти, закрыть дверь вторым ключом и позвонить дежурному. Что
сказать? "Не знаю почему, но убежден, что в моей квартире кто-то
находится". Приезжает группа, рвется с ремня могучая овчарка, поблескивают
вороненые стволы пистолетов. Кто-то безоружного Леву плечом оттесняет к
стене... В квартире никого не находят.
Лева вытер холодный пот, словно пережил все случившееся, и в этот
момент понял, что именно насторожило его. Он рассмеялся, снял пиджак,
повесил на вешалку и, насвистывая, прошел на кухню. Из ванной послышался
шорох. Лева включил плиту, поставил чайник и громко сказал:
- Выходи с поднятыми руками и сдавайся! Выходи, иначе запру ванную!
Скрипнула дверь, в кухне появилась высокая худая девочка, длинные
волосы и расклешенные брюки делали ее похожей на танцовщицу.
- Положи ключ на место, - не поворачиваясь к ней, продолжая возиться
со сковородкой, сказал Лева. - Тебе не говорили, что тайное похищение
чужого имущества по Уголовному кодексу квалифицируется как кража? Статья
сто сорок четвертая, часть первая.
Незваная гостья села, положила ключ на стол, закинула длинные русые
волосы за спину, и при ярком освещении стало понятно, что это не девочка,
а вполне взрослая девушка, с красивыми подведенными глазами и чувственным
капризным ртом.
Ее звали Маргарита, жила она этажом выше и познакомилась с Левой чуть
ли не на второй день его переезда. Она явилась без приглашения и, протянув
узкую ладошку, сказала: "С приездом, коллега, меня зовут Марго". Лева
вздрогнул при слове "коллега", которое часто употреблял Турилин. Правильно
оценив агрессивный характер гостьи, спросил: "Марго? Интересно. А как
записано в метрике, или вы уже получили паспорт?" - "В паспорте -
Маргарита Николаевна!" - "Очень интересно, - Лева развел руками, - но я, к
сожалению, не Мастер и Маргаритой называть тебя не могу. Марго? Так я не
Генрих Наваррский. Я буду звать тебя Ритой", - вынес приговор Лева.
Таким образом, война была объявлена сразу и с того дня не
прекращалась ни на минуту.
Рите недавно исполнилось двадцать, она перешла на третий курс
юридического факультета МГУ, считала себя следователем, прокурором или
адвокатом, в зависимости от настроения, и самой хорошенькой девчонкой на
факультете.
- А ты действительно сыщик, Лева. - Рита взглянула на него с
любопытством. - Как ты узнал, что я тебя жду?
Лева поджарил кусочки колбасы и разбил несколько яиц.
- Вот тебе домашнее задание, - Лева начал искать соль. - Как я узнал,
что в квартире посторонний и именно ты.
Риту выдали французские духи. Входя в квартиру, Лева почувствовал,
что насторожил его запах, и тут же узнал духи.
- Я тоже хочу яичницу с колбасой, - заявила Рита и быстро достала
тарелку и вилки.
- Прекрасно, но это уменьшит мой ужин ровно наполовину, - ответил
Лева.
Дома Риту закармливали, готовили для нее деликатесы, но она
капризничала, еле неохотно. Зато у Левы Рита лопала с отменным аппетитом
пельмени, готовые котлеты, в общем, все, что оказывалось на столе.
- Ты поймал убийцу? - вытирая корочкой тарелку, спросила Рита.
- Ловят бабочек, преступников задерживают, - ответил Лева. - И ты
ошибаешься, я не разыскиваю убийцу. Расследую неинтересное, нудное дело.
- Ты, как всегда, врешь, Лева, - безапелляционно изрекла Рита и была
не права, так как Лева лгал редко. - Бабочек ловят? А что делают с
девушками?
За несколько месяцев знакомства Лева так и не привык к ее манере
вести разговор. Задав вопрос и не выслушав ответ, Рита задавала второй и
тут же высказывала свое категорическое суждение по третьему вопросу.
- Девушек любят, - Лева встал, взял Риту под руку и повел к дверям, -
особенно любят девушек, которые воруют запасные ключи и незаконно
проникают в чужие квартиры. - Он прислонился к дверному косяку. - Ритуля,
я устал, как собака.
- Собаки устают лишь на Севере, где на них ездят. Наши собаки ленивы
и избалованны. - Рита стояла, положив ладони на узкие бедра, вероятно,
изображала ковбоя.
- Я устал, как собака из рассказа Джека Лондона, - Лева щелкнул
замком на двери.
- Тебе не хочется меня поцеловать?
Лева взял девушку за руку, прикрыл глаза, страстно вздохнул и
поцеловал в щеку.
- Сразу видно, что из деревни. Ты любишь вот таких, - Рита развела
руки, показывая, каких толстых девушек, по ее мнению, любит Лева,
выскочила на площадку и показала язык. - Я тебя терпеть не могу, - и
походкой манекенщицы направилась к лестнице.
- До завтра. - Лева закрыл дверь и занялся раскладушкой. Каждый вечер
он давал клятву разломать ящики и отыскать свой любимый диван-кровать.
Засыпая, Лева подумал, что завтра надо сходить в библиотеку и взять
книгу Павла Ветрова.
На прикрепленной к двери металлической пластинке было написано:
"Ирина и Олег Перовы", и чуть ниже: "Мир этому дому".
Лева одернул пиджак, зачем-то откашлялся и позвонил, стараясь, чтобы
звонок был спокойным, не слишком коротким и не нахально длинным. В эту
квартиру Леву привел разговор с Евгением Шутиным.
Гуров не верил, что убийство совершено из-за денег. Он разделял точку
зрения подполковника Орлова. Убийство готовилось, деньги же Павел Ветров
получил за несколько часов до смерти, когда преступник уже все выверил и
рассчитал. Лева смалодушничал, не сказал о своем мнении в кабинете
Турилина, не хотел поддерживать Орлова и выступать против начальника.
Необходимо найти истинный мотив преступления, убийца не пришел со стороны,
он хорошо знал Ветрова, полагал Лева.
С близкими Ветрова необходимо познакомиться, постараться найти среди
них людей, могущих помочь розыску преступника, но не допрашивать их в
кабинете, где разговор всегда носит официальный характер.
Начал Лева с Евгения Шутина. Разговор у них не получился, Шутин
занимался организацией похорон.
- Вы придете в себя, и мы встретимся, - сказал Лева, - а пока
припомните, пожалуйста, с кем Ветров общался в последнее время. Вы знаете
его приятелей, знакомых?..
Лева сразу позвонил Перовым, так как Шутин как бы невзначай, но явно
умышленно обронил, что покойный был безнадежно влюблен в Ирину Перову.
Аллея начиналась сразу после Белорусского вокзала и, рассекая
Ленинградский проспект, тянулась до Сокола.
Ирина легко ступала белыми туфельками по влажной земле, улыбаясь,
смотрела на смыкающиеся впереди кроны деревьев, и ей казалось, что аллея
ведет непосредственно в рай.
Прошел дождь, трава облегченно выпрямилась, деревья замерли, стараясь
сохранить драгоценную влагу, сейчас, ночью, набраться сил для нового дня.
Ведь к утру уплотнятся потоки машин, стремящихся стереть аллею до узкой
осевой. Аллея днем вдыхала аромат выхлопных газов, съеживалась, терпела,
чтобы ночью восстать заново и дарить запахи детства, отвечая добром на
зло.
Все было как в кино.
Сегодня, нет, уже вчера, Ирина вышла замуж за самого красивого,
самого сильного и мужественного, самого замечательного человека на земле.
Ирина, Олег, Павел Ветров и Евгений Шутин убежали со свадьбы, от
гостей, которые продолжали, не замечая отсутствия молодоженов, веселиться
в ресторане.
Ирина шла рядом с Павлом, чуть отстав - Олег с Евгением. Шли они
быстро, почти бежали, но не потому, что торопились, спешить абсолютно
некуда, просто целый день они были очень скованны.
Дворец бракосочетания, радостная, но изнурительная и показушная
процедура, затем обед с Ириниными родителями, тетками и прочими
родственниками. Вечером в ресторане свадьба, положенные тосты, речи,
пахнущее и не умирающее "горько!" Они тянулись друг к другу губами,
взглядом извиняясь и прощая, мечтая о воле и настоящем поцелуе. Наконец
терпение кончилось, и они сбежали. Павел с Евгением прикрывали их отход, и
теперь вчетвером они идут, летят по аллее.
Ирина в белом платье, сняв фату и размахивая ею, словно факелом или
знаменем, шла все быстрее и быстрее. Павел поддерживал ее за локоть, когда
надо было перепрыгнуть лужу, рассказывал что-то смешное, Ирина его не
слышала. Машины слева и справа проносились, шаркая шинами, на мгновение
высвечивая темную листву и белую фигуру Ирины. Она счастливо улыбалась и
повторяла где-то услышанную фразу: "Не плыви по течению, не плыви против
течения, а плыви туда, куда тебе нужно".
...Они встретились месяц назад на вечеринке. Первого мая.
Разношерстная компания молодежи, никто из них не хотел отмечать праздник
вместе, но к вечеру кто-то кому-то позвонил, кликнули друзей, собирались
на еще не обжитой, холодной даче, прихватив из дома кто что мог. Настоящее
веселье всегда возникает экспромтом. Среди музыки, шума и слегка пьяной
болтовни крутилась любовь. Ирина пользовалась успехом: лукавая и
женственная, она держалась с поклонниками ровно и снисходительно,
уклоняясь и не уклоняясь от легких поцелуев, танцевала не уставая,
переходя из рук в руки, словно эстафетная палочка, принадлежала всем и
никому. В свои двадцать лет она уже умела остановить мужчину даже не
взглядом, а лишь легким движением бровей, взмахом ресниц. Танцуя с Олегом
- его она видела впервые, - Ирина была удивлена, что он не набычился, не
стал заниматься гипнозом, не потянулся пьяными губами, а улыбнулся открыто
и радостно, заговорщицки подмигнул.
- Душно, пойдем подышим, - сказал Олег.
"Похожи, как оловянные солдатики", - подумала Ирина и недовольно
поморщилась. Продолжая танцевать, Олег направился к двери, Ирина убрала с
его плеч руки, хотела отойти и тут только поняла, что она не касается
пола. Олег, взяв ее за талию, приподнял, держал в воздухе, простодушно
улыбался, словно не понимая ее возмущения. Ирина попыталась вырваться, ее
кулачок отскочил от его груди. Ирину и раньше носили на руках, но мужчины
при этом сдерживали дыхание и вымученно улыбались, руки их становились
жесткими, делали ей больно. Олег танцевал легко, она плыла рядом по
воздуху, не ощущая собственного веса, его широкие ладони держали ее мягко
и уверенно.
Олег вынес ее на веранду, закрыл за собой дверь ногой, и Ирина
почувствовала, что там, в комнате, все замолчали. Олег поставил ее на
стол, пригрозил пальцем, будто нашалившему ребенку. Ирина прижала ладонями
юбку и тихо сказала:
- Снимите меня.
- Ты убежишь, - Олег сел на стол, поднял голову и засмеялся.
- Поставьте меня на пол. - Она могла бы спрыгнуть, но Ирине
захотелось, чтобы он снова взял ее на руки.
- Как тебя зовут? - Олег, стряхивая пыль, провел ладонью по столу и
посадил ее рядом.
В этот вечер больше никто Ирину танцевать не приглашал.
Через несколько дней Ирина приехала в аэропорт провожать Олега, лишь
в Шереметьеве ей стало известно, что он улетает в Софию.
- Небольшая командировка, - говорил Олег, улыбаясь.
Она знала, что ему двадцать семь, он одинок, только что закончил
институт тонкой химической технологии и получил распределение на завод
химического машиностроения. На ее вопрос, почему закончил институт так
поздно, Олег, как всегда, ответил шутливо:
- Потому, что лоботряс и физкультурник. Каждый день делаю гимнастику
по радио. Чувствуешь, какой здоровый! На институт вечно времени не
хватало.
Он был необъяснимо, фантастически сильный. Казалось, что под его
смуглой кожей переливалась тяжелая ртуть, но когда он напрягал мышцы,
ртуть превращалась в сталь.
Только в Шереметьеве Ирина узнала, что Олег мастер спорта
международного класса по штанге...
В аэропорт они ехали порознь, что удивило, даже обидело Ирину.
- Я должен ехать вместе с ребятами, - сказал Олег, не вдаваясь в
подробности. - У нас так принято. Жены приезжают отдельно. Встретимся у
гостиницы, в зале ожидания.
Тогда Ирина не обратила внимания на слово "граница". Но, прибыв в
международный аэропорт, поняла, что тут действительно граница. Улетающие,
даже иностранцы, которые обычно ведут себя довольно шумно, здесь
разговаривали вполголоса, держались подчеркнуто корректно. Ирина несколько
растерянно оглядела зал.
Олег стоял в группе мужчин, увидев Ирину, быстро подошел, подвел к
своим приятелям и, чуть сжав Ирине локоть, сказал:
- Знакомьтесь, ребята. Ириша, моя невеста. Мы любим друг друга и
после моего возвращения женимся. Ириша приглашает всех на свадьбу.
Они не говорили о женитьбе, не было и намека до этого момента Олег ни
слова не произнес о любви. Они даже не целовались. При встречах и
расставаниях Олег целовал ее в щеку или в лоб, словно она не взрослая
девушка, а ребенок.
Услышав такое своеобразное объяснение в любви, Ирина покраснела, под
откровенно любопытными взглядами смутилась еще больше, протянула руку
ближайшему. Они знакомились с ней, галантно раскланивались, брали ее руку
осторожно, словно рука фарфоровая. Только позже Ирина поняла, что ребята
боялись сделать ей больно.
Когда знакомство состоялось, замолкли поздравления и Ирина с Олегом
отошли в сторонку, он объяснил, кто такой Олег Перов, что это команда
штангистов и летят они на товарищеский матч.
- Неужели ты не читала обо мне, не видела по телевизору? - удивился
он.
Ирина отрицательно покачала головой, не зная, радоваться или
огорчаться оттого, что Олег оказался знаменитостью.
- Это к лучшему, - подвел черту Олег, - не люблю околоспортивных
девочек.
И он начал рассказывать о своих друзьях, вскользь говорил о титулах,
акцентируя внимание на том, что все они исключительно замечательные,
мужественные ребята, прекрасные товарищи и бойцы.
Ирина взглянула на него и спросила:
- Кто сказал, что я выйду за тебя замуж? - И испугалась: обидится и
уйдет, она останется одна.
Олег положил руку на ее плечо:
- Не пойдешь, поведут поневоле. В жизни не просить, отнимать надо. -
Он улыбался, глаза смотрели холодно и зло.
"Так он смотрит на штангу", - решила Ирина и, досадуя на себя,
сказала:
- Меня отнять нельзя, придется попросить. - Она прижалась к его груди
и всхлипнула...
Ирина ходила в институт, писала лекции, разговаривала, отвечала на
какие-то вопросы, занималась хозяйством, в общем, жила как обычно. Делала
она все привычные вещи словно во сне, она дремала в ожидании какого-то
события, все окружающее не интересовало ее, важно было то, что
надвигалось. Что надвигается, Ирина не знала, она чувствовала, что скоро
жизнь пойдет совсем иная, неизвестно, хорошая или плохая, но иная. Мать с
отцом ни о чем не догадывались, и она не представляла себе, как сообщить о
замужестве. Подругам она тоже ничего не говорила. А что она могла сказать?
"Неделю назад я познакомилась с человеком, который утверждает, что мы
любим друг друга и скоро поженимся"? Ирина не знала, любит ли она Олега,
так как теперь не понимала, что такое любовь. Неделю назад знала абсолютно
точно, теперь - нет. Совершенно необходимо находиться рядом с ним, все
остальное несущественно. И она жила и ждала.
Ирина ужинала с родителями, улыбалась шуткам отца, которых не
слышала, когда по нервам неожиданно ударило: "Олег Перов"...
- Что Олег? Где? - Ирина вскочила из-за стола, озираясь.
Родители недоуменно переглянулись.
"Завтра наши богатыри возвращаются на Родину, - сообщил диктор радио.
- Прослушайте сводку погоды..."
Ирина посмотрела на транзистор, почувствовала, что сейчас заплачет, и
выбежала из комнаты...
Олег встретил ее у института, будто не улетал никуда, и Ирина сунула
ему свою папку так же, как неделю назад. Он легко обнял ее за плечи,
поцеловал в висок, о чем-то спросил, что-то начал рассказывать. Ирина
ничего не слышала, была на грани обморока, наконец не выдержала и села на
скамейку.
- Ты нездорова? - Олег наклонился и заглянул ей в лицо. - На
несколько дней оставить нельзя.
Ирина сказала маме, что вечером к ней придет один человек, и
спросила, будет ли дома отец. Мама ответила, мол, куда ему деваться, и
засуетилась по хозяйству.
В шесть неожиданно пришли Иринины тетки Оля и Клава, вскоре появился
не продохнуть от родственников. Ирина, ничего не понимая, с ужасом
смотрела на это нашествие.
Все оживленно переговаривались, не обращая внимания на Ирину. Женщины
хлопотали на кухне и у стола, мужчины курили на лестничной площадке. Олег
пришел около восьми, как и обещал; сделав общий поклон и понимающе
улыбнувшись, он при всех поцеловал Ирину в лоб. Она хотела шепнуть, что не
виновата, сама не знает, почему столько народу, но, чувствуя на себе уже
многозначительные взгляды родни, промолчала.
Сели за стол, наполнили рюмки. Олег ловко и незаметно налил себе
воду. Наступила томительная пауза. По обычаю, когда за столом
присутствовал дед Василий, первый тост должен был говорить он, но дед
молчал. Олег поднялся, стараясь не улыбаться, сказал:
- Ну что мы, словно не знаем, зачем собрались? Ириша согласилась
выйти за меня замуж, я постараюсь оправдать столь высокое доверие. Будем
здоровы, - и выпил, ни с кем не чокаясь.
Больше никто не выпил, все молчали, смотрели на деда. Он отодвинул
рюмку, крякнул, долго откашливался, наконец сказал:
- Как понять "она согласилась"? А отец с матерью?
Ирина, зная суровый нрав деда, хотела прийти Олегу на помощь, но он
под столом легко сжал ей руку.
- Что отец с матерью? - простодушно спросил он. - Они, как я понимаю,
четверть века прожили, а у нас с Иришкой все впереди. - Олег подхватил
Ирину под руку, они встали.
- Мы женимся, - сказала неожиданно для себя Ирина, - и остановить нас
могут только танки.
...И вот сегодня, нет, уже вчера утром Ирина вышла замуж. Он идет
сзади, ее муж. Она не слышит, что говорит этот взрослый, но удивительно
непосредственный человек, который помогает ей перепрыгивать через лужи,
она прислушивается к голосу Олега.
На двери, обитой черным кожзаменителем, красовалась табличка: "Ирина
и Олег Перовы". Олег протянул Ирине ключ, она сделала книксен, хотела уже
открыть, но Евгений, театрально поклонившись, остановил ее:
- Минуточку! - Он вынул из спортивной сумки бутылку шампанского и
стаканы.
- Воруем потихоньку, - сказал Павел радостно.
Евгений холодно посмотрел на друга, один стакан спрятал назад и
сумку.
- Я больше не буду, - быстро сказал Павел и выхватил стакан из сумки.
Евгений открыл шампанское, брызнул на дверь и, подняв руку,
торжественно произнес:
- Мир этому дому! Открывай! Женщину на руки!
Ирина открыла дверь. Олег подхватил ее на руки, точнее, посадил ее на
одну руку, и они вошли.
Лампочки без абажуров ярко освещали совершенно пустую двухкомнатную
квартиру - Олег купил ее недавно и сам здесь еще не жил. Лишь в центре
большой комнаты стоял стол, заставленный кубками и хрустальными вазами,
одна стена была увешана вымпелами и медалями. Голые без занавесок окна
казались огромными. Пахло клеем и свежим деревом. На кухне, однако, белел
холодильник. Ирина обошла квартиру на цыпочках, словно боялась разбудить
кого-то, выглянула на балкон, повернулась к наблюдавшим за ней мужчинам и
сказала:
- Мне так приятно будет все делать самой. Это так здорово, что еще
ничего нет!
- Святая простота, - вздохнул Павел.
- Да замолчи ты, циник! - оборвал его Евгений, доставая из своей
сумки завернутые в салфетки бутерброды, блюдо с заливной рыбой и еще одну
бутылку шампанского.
- Это вам на завтрак, дети, - он положил все в холодильник. - Павел,
на выход!
С тех пор прошло больше пяти лет.
Лева сидел на кухне за большим столом, сделанным из толстых сосновых
досок. Дерево, видимо, слегка обжигают, выявляя его фактуру, затем
покрывают бесцветным лаком. Прочно и надежно, ничего не пачкается, не
скрипит шляпки гвоздей, выглядывающих из дерева, словно изюмины из
пасхального теста, гарантируют нерушимость сооружения.
Ожидая хозяйку, которая говорила по телефону, Лева хотел сдвинуть
стол с места и улыбнулся собственной неудаче. Насколько успел разглядеть
Лева, все в квартире Перовых было прочно и солидно, и удобно, без броской
сиюминутной показушности. Ничего не сверкает, не бросается в глаза, мягкий
палас приглушает шаги, свет в холле рассеянный, стены под дерево, все
спокойно, очень спокойно.
Только взгляд хозяйки показался Леве не спокойным, лихорадочно
блестящим, словно у Ирины была высокая температура. "Такая у меня
профессия, - с горечью подумал Лева. - Раз пришел, значит, улыбок не жди,
радоваться людям нечего. Многие сравнивают нашу профессию с профессией
врача, мол, врач тоже порой делает больно, но лечит, спасает жизнь. Врач
делает больно порой, мы делаем больно почти всегда, и как ни деликатничай,
а все равно больно. Вот пришел, только "здрасьте" сказал, а Ирине уже
больно, она хватается за ненужный телефонный звонок".
Ирина вернулась на кухню.
- Извините, - сказала она и попыталась улыбнуться. - Мы, женщины,
такие болтушки. Сейчас я сварю кофе.
- Спасибо, - Леве показалось, что Ирина решила варить кофе, тоже
чтобы как-то оттянуть разговор.
Что увидел писатель Ветров в этой молоденькой женщине, за что
полюбил?
Ирина была маленького роста, с тонкой мальчишеской фигурой и легкой
походкой. Темно-русые волосы она стригла коротко, брови у нее были темнее
волос, а глаза совсем светлые. Внешне она безусловно привлекательна, но не
более того, решил Лева. Что-то в ней Ветров увидел еще.
- Вы ищете убийцу Павла. - Ирина не спросила, сказала утвердительно,
поставила перед Левой чашку и села напротив.
Лева не ответил, встретился с Ириной взглядом и увидел в ее глазах
такую боль и тоску, что быстро отвернулся. "Почему я должен этим
заниматься? Но как искать преступника и не беспокоить хороших людей? Она
пришла с похорон и ждет мужа, вовремя я приперся..."
- Извините, - Лева встал, - я вспомнил об одном неотложном деле.
Извините. Я позвоню вам на днях.
Ирина все-таки не выдержала и заплакала, слезы побежали по ее щекам,
она вытерла их ладошкой.
- Не лгите, садитесь и пейте кофе. Курите, - Ирина не стыдилась слез,
не прятала лицо. - Я сейчас, я вообще-то сильная. Понимаете, Павел... Так
вот, сразу. Я сейчас. - Она быстро вышла из кухни.
Зазвонил телефон, аппарат стоял здесь же, на кухонном столе. Лева
снял трубку.
- Гуров? - услышал он голос подполковника Орлова.
- Слушаю, Петр Николаевич.
- Обнаружено завещание Ветрова. У тебя телефон не параллельный? -
быстро спросил Орлов.
- Не знаю, - соврал Лева, убежденный, что Ирина не снимет другую
трубку.
- Девица рядом? Она не может услышать?
- Говорите, хотя я все понял, - сказал Лева.
- Что ты понял? Что? Кто в наше время пишет завещания? Ты? Я? Кто?
Ветров знал, что ему грозит опасность. Ты понял? Ты знаешь, кому он все
завещает?
- Знаю, - Лева разозлился на начальника, на его радостный и
безапелляционный тон.
- Раз ты такой умный, - Орлов рассмеялся, - так тряхни эту девицу как
следует. Почему это писатель Ветров, одинокий человек, завещает пай за
кооперативную квартиру и причитающиеся ему в издательствах и на
киностудиях гонорары замужней женщине? Почему, Лева? Между ними что-то
было, и это что-то может оказаться серьезной зацепкой. Знаешь, тащи-ка ее
сюда.
- Не стоит, успеем. - Лева улыбнулся вернувшейся Ирине, жестом
показал, что извиняется за разговор.
- Кофе пьешь? - спросил Орлов.
- Конечно. Извините за совет, Петр Николаевич, - Лева придумал, как
отвлечь Орлова от Ирины и не дать им встретиться. - Почему бы вам не
заняться другой половиной?
- А то я не догадался! - возмущенно фыркнул Орлов. - Сейчас я этим
бывшим спортсменом займусь. Ну давай, - и он неожиданно повесил трубку.
- У вас что-то случилось? - Ирина снова попыталась улыбнуться.
- Очередная неприятность, Ирина. - Лева тоже изобразил улыбку. -
Можно вас так называть? Какой же я ерундовый сыщик, если у меня на
физиономии все написано.
- Вы славный сыщик, Лев Иванович, - Ирина все-таки улыбнулась.
Помедлив, сказала: - Я не любила Павла, но лучше человека, чем он, не
встречала. Павел был, по-моему, удивительно мужественный и порядочный
человек.
- Когда вы познакомились с ним? - спросил Лева.
- В день свадьбы. Он был свидетелем Олега. Помню, товарищи Олега по
спорту разобиделись, что пригласил свидетелем постороннего, не из команды.
Олег очень уважал Павла, я даже ревновала порой. Павел относился к моему
мужу несколько снисходительно, меня это раздражало, затем я поняла... -
Ирина замолчала, взяла сигарету и неумело закурила.
- Что вы поняли? - спросил Лева.
- Так, не важно. - Ирина закашлялась.
- Ну, а все-таки?
- Мне не хочется говорить на эту тему. - Ирина открыто взглянула на
Леву, и он сказал:
- Когда вы поняли, что Павел любит вас? Он говорил об этом?
- Никогда! - быстро ответила Ирина. - Никогда, ни полслова.
Так ли это, хотел спросить Лева, но не спросил. Как установить
истину? Ирина производит впечатление человека открытого и честного. Нужны
факты, а не впечатления. Если Ирина была с покойным в близких отношениях,
то убийцей может оказаться либо Олег Перов, либо кто-то третий, пока
неизвестный. Убийство из ревности на данном этапе розыска выглядит
наиболее убедительно. Деньги же взяли, инсценируя ограбление, узнал-то о
деньгах убийца, возможно, в последний момент. Ирина говорит, что не любила
Ветрова.
- Павел любил меня, - сказала Ирина. - Я знала, удивлялась и
восхищалась его любовью. Я совершенно ее не заслуживала. Павел не только
не сказал ни слова, он не искал встреч со мной. Павел всегда оказывался
рядом в нужный момент, умел помочь.
- То, что вы рассказываете, очень важно для меня, - после долгой
паузы произнес Лева. - Чтобы найти врага Павла, мне необходимо понять его
самого.
Ирина согласно кивнула, но окинула Леву таким взглядом, будто
сказала: "Не дано вам, мелко плаваете!"
Лева догадался и покраснел. Когда он смущался, в нем вспыхивала
красная лампочка, и Лева этой лампочкой управлять не научился, управлять -
нет, а использовать - да. Он посмотрел на Ирину открыто, ничуть не скрывая
своего смущения, и сказал:
- Пусть мне не дано понять Павла Ветрова до конца, но я обязан, - он
выделил последнее слово, - стараться в силу своих возможностей. А вы,
Ирина, обязаны мне помочь. - И повторил, растягивая гласные: -
Обя-я-за-а-ны.
Несколько лет назад, в самом начале своей работы, Лева, нанеся
ответный удар, тем более женщине, да еще молодой и обаятельной, опускал
глаза, давал человеку прийти в себя. Сейчас Лева смотрел Ирине прямо в
лицо, не гипнотизировал, не угрожал взглядом, просто смотрел, как бы
предлагал: сбросим маски, будем естественны.
- А то ведь нехорошо, Ирина, что вам хочется - вы рассказываете, не
хочется - умалчиваете. Нехорошо, нечестно.
Лева любил и в неофициальных беседах, и при официальных допросах
сводить все к сути, к конкретным понятиям: "хорошо и нехорошо", "честно и
нечестно", "долг", "совесть". Он научился этому у отца. Лева запомнил не
просто слова, он умел их говорить, обнажая их простую, но почему-то
многими забытую суть.
Взгляд Ирины заметался, забился, словно солнечный зайчик, пущенный
дрожащей рукой.
- Я вам напомню, помогу, - говорил Лева. - Павел относился к вашему
мужу несколько снисходительно. Это раздражало вас, но вскоре вы поняли...
- он сделал короткую паузу. - Что вы поняли, Ирина?
Леве оставался всего один шаг, последнее усилие, и он завладел бы
тайной. Но именно последнего усилия и не хватило, он допустил ошибку, то
ли в тоне, то ли в каком-то лишнем движении, и порвал ту невидимую нить,
на которой удерживал Ирину. Она встала, отошла к плите и, не глядя на
Леву, ответила:
- Вы ошиблись, Лева, неверно меня поняли.
- Возможно, - как можно беспечнее сказал он, понимая, что не ошибся,
однако больше ничего от нее сегодня не добьется. Он уже собирался
откланяться, подыскивал подходящие слова, мол, не хочу быть надоедливым,
но нам придется еще встретиться, когда вернулись с похорон Олег Перов и
Евгений Шутин.
Олег, как часто случается с бывшими спортсменами, за последние годы
несколько располнел и выглядел старше своих тридцати трех лет. Шутин же,
подтянутый, как всегда изящно одетый, был моложе своих сорока лет. В
общем, со стороны они казались ровесниками.
С Шутиным Лева раскланялся, они утром уже говорили по телефону, с
Перовым поздоровался, и рука Левы потонула в огромной ладони экс-чемпиона.
"Такой не воспользуется пистолетом, шарахнет кулаком, расколет голову, как
орех", - подумал Лева, потирая слипшиеся после рукопожатия пальцы.
- Помянем по русскому обычаю, - сказал Олег, натужно откашливаясь.
Шутин смотрел задумчиво, несколько растерянно. Перов, помогая жене
накрывать на стол, двигался энергично, несколько нервно, говорил быстро,
пытливо поглядывая на Леву, хотел узнать что-то большее, скрытое за ничего
не значащими словами.
- Я почему-то считал, что сыщик всегда присутствует на похоронах, -
сказал Шутин, начал разливать коньяк, но рука так дрожала, что он отдал
бутылку Леве. - Ведь убийца может выдать себя. - Он криво улыбнулся. -
Правда, он может выдать себя и на поминках, - и вытянул над столом
дрожащие руки.
- Убийца - уголовник, он не из приятелей покойного, - глядя на
Шутина, спокойно лгал Лева. - Преступника не было на кладбище и не может
быть на поминках. - Он чувствовал, что Перов ему верит, а Шутин - нет.
- Время рассудит, - сказал Шутин и, расплескивая коньяк, молча выпил.
Сидевший рядом Перов взял Леву за плечо, повернул к себе и спросил:
- Вы его найдете?
- Куда он денется? - Лева высвободил плечо и отодвинулся. - Некуда
ему деваться.
- Глупый и нахальный мальчишка, - тихо сказал Шутин и вдруг закричал:
- Что же это делается? Что делается? Павел, где Павел? А? - Он встал,
махнул рукой, снова сел и начал ругаться.
Лева шел по аллее, по которой пять с лишним лет назад бежали со
свадьбы Ирина и Олег, Шутин и Ветров.
Никто из них не имеет отношения к преступлению, думал Лева. Они
любили Ветрова, безусловно любили. Шутин знал его с детства, чуть ли не с
первого класса. Но Ветров добился того, о чем мечтал Шутин. Один добился,
другой нет. Они соперничали всю жизнь. Моцарт и Сальери? Лева поддел ногой
камешек: "Мне надо менять профессию. Хорош, хорош, нечего сказать, сидишь
у людей в доме, ешь и пьешь за одним столом, смотришь им в глаза, а закрыв
за собой дверь, начинаешь рассуждать: кто же из них убийца?"
Лева сел на лавочку. Людей нельзя убивать, людей и обижать-то нельзя.
Однако Ветрова убили. Кто-то выстрелил ему в спину и убил. Отнял у
человека жизнь в расцвете сил, творчества, пусть не разделенной, но всегда
прекрасной любви. Этот кто-то может остаться безнаказанным. Не должен. И
он, Гуров, обязан найти человека, который выстрелил в спину Павлу Ветрову.
- Лева, дай сигарету. Ты хоть и не куришь, но таскаешь с собой.
Лева повернулся, рядом сидел подполковник Орлов. Лева знал, что он
подполковник, а проходившие по аллее люди видели полноватого мужчину лет
пятидесяти, чуть курносого, на вид простоватого. Лева дал подполковнику
сигареты и зажигалку. Орлов закурил, выпустил сильную струю дыма и
спросил:
- Так что девица? Как она объясняет завещание?
- Я не спрашивал, - неохотно ответил Лева.
- "Я не спрашивал", - повторил Орлов, чмокнул, затягиваясь. - Почему
же?
- Мы же люди, Петр Николаевич. Нельзя все наваливать на человека в
один день. Сегодня хоронили. Пусть отойдут немножко. - Лева тоже закурил,
выпустил дым, кашлянул.
- Люди? - Орлов вздохнул. - Ты, Лева, человек. Твой Турилин -
человек. Орлов просто профессионал. - Он курил, мусоля фильтр сигареты,
размочаливая его крепкими, желтыми от никотина зубами, и причмокивал.
Орлов вообще любил казаться невоспитанным, грубоватым человеком,
подчеркивая это и в словах, и в поступках. Леву раздражала его нарочитая
мужиковатость. Однажды он видел Орлова в кабинете большого начальства. Там
даже простой костюм сидел на подполковнике изящно, безукоризненно был
повязан галстук под белоснежным воротничком. Объяснялся он в том кабинете
четкими округлыми фразами, курил не чмокая и уж, конечно, не шмыгал носом.
- Мы обязаны относиться к людям внимательно, щадить их достоинство и
чувства, - сказал Лева, понимая, что получит в ответ проповедь, основными
аргументами которой будут обвинения в слюнтяйстве и
псевдоинтеллигентности,
Он еще не закончил говорить, как Орлов заулыбался, ласково поглядывая
на Леву маленькими прищуренными глазками. Он взглянул на Леву один раз,
второй, как бы примериваясь, с какой стороны удобнее приняться за сей
лакомый кусочек.
- Все твои люли-тюли в нашем деле ни при чем, - начал он неторопливо.
- Говоришь ты "извините" при обыске или молча в барахле копаешься, ты дом
человека переворачиваешь. Скажи?
Лева понял, что его никто не спрашивает, и промолчал.
- В каждом доме люди живут разные. К примеру, мужик - проходимец,
мать с женой - хорошие, добрые бабы, - он довольно кивнул и причмокнул. -
Разные, Лева. Однако ты все барахлишко своими руками лапаешь. Все, заметь,
так как оно в семье общее, и где что припрятано, неизвестно. А души у
людей раздельные, каждому своя, а ты подряд хватаешь, без разбора.
По аллее медленно шла влюбленная пара, и Орлов примолк, выжидая.
- Ишь, любятся, - ерничая, продолжал он. - Поженятся. Малый
запутается в каком-нибудь дерьме, ты к ним и придешь, Лева. Представь, -
Орлов округло развел руками. - Являешься. Квартирка. Понятые. Заметь, для
этой девочки люди, как правило, знакомые. Соседи или дворник с лифтером. В
общем, красота. И тут, - он сделал паузу и взглянул хитро, - заметил ты на
стене фотографию в рамочке под стеклом. На фотографии той невеста вся в
белом, а он, как положено, в черном. Оба, конечно, глупо улыбаются. Ты,
Лева, как культурный, говоришь: "Извините, пожалуйста". Карточку со стены
снимаешь и ножичком ее аккуратненько отколупываешь. Может, валюта именно
там, скажи? Ножичком аккуратненько? - Орлов смотрел на Леву серьезно, уже
не чмокал, не ерничал, заговорил он чистым языком, литературным. - В этой
ситуации, Лева, твои извинения и расшаркивания сплошное издевательство. Ты
пойми, Лева, ты пришел и разломал все, что они годами строили.
- Не я, - сорвался Лева, - разломал преступник.
- Верно. Но для семьи виновником в большинстве случаев являешься
именно ты. И не переживай, не бери к сердцу. Ты о зубном враче думал?
- Каком враче? - не понял Лева.
- Который людям больно делает? Думал, думал, мы все думали. - Орлов
махнул на Леву рукой. - Представь, если бы врачу каждый раз было бы так же
больно, как пациенту? Представил? Мы бы быстренько без врачей остались,
они бы все померли. Выводы сам делай.
Лева не ответил, они посидели еще немного, думая каждый о своем,
распрощались холодно. Лева дошел до Белорусского, проехал по кольцевой
остановку, вышел у зоопарка, до дома рукой подать. Что-то в разговоре с
Орловым было не так, в чем-то подполковник его, Леву, надул. Лева
размышлял, ворочал мозгами и наконец добился ответа. Орлов решил Перовым
заняться и поехал за ним на кладбище. Олег Перов с Шутиным домой
вернулись, а подполковник Орлов, видимо, лишь проводил их, поглядывая со
стороны. Почему же Орлов не пригласил Олега Перова в управление? Да
потому, что подполковник Орлов нормальный ранимый человек. "Разговор наш с
Перовым не убежит, что сегодня, что завтра, побеседуем, а с похорон друга
забирать жестоко".
Так рассудил подполковник Орлов. "Ага, Петр Николаевич! - Лева
ликовал. - Значит, ваши штучки-дрючки, жаргончик и прочее - только
средство защиты. Умный инспектор Гуров, - уговаривал себя Лева. - Умный,
но чуть-чуть с опозданием, раньше бы сообразил да преподнес свои мыслишки
подполковнику. Вот бы натюрморт получился".
Лева вышел из лифта и сразу увидел на своей двери записку. Если
просят позвонить на работу, утоплюсь в ванне, твердо решил Лева и
прочитал: "Срочно позвони. Марго. Срочно". Он вздохнул облегченно. Лева
вспомнил Ирину Перову, маленькую, голубоглазую, с копной темных, коротко
остриженных кудрей, затем Риту - высокую, гибкую, с длинными прямыми
волосами и темными подведенными глазами. Соблазнительный народ женщины.
Наверное, я бабник, решил Лева. Хорошо это или плохо? Возможно, нормально.
Интересные женщины мне нравятся, что плохого? Но их много, а мне нужна
одна. И он вспомнил свою первую любовь, неожиданно ворвавшуюся и уходившую
медленно, словно тяжелая болезнь, чуть ли не забирая с собой душу,
оставляя измученное тело. И только Лева окреп, встал по-настоящему на
ноги, вздохнул свободно, так на тебе... Да еще в своем же доме, да почти
несовершеннолетняя, с манерами кинозвезды. Лева не был знаком с
кинозвездами, но наверняка они вот такие, он вновь взглянул на записку:
"Срочно позвони. Марго. Срочно".
Лева вытащил из морозилки пельмени, поставил на плиту кастрюльку с
водой.
"Такие девочки каждого мужчину, который не плавится под их взглядом,
как стеариновая свеча, не начинает громко ржать и бить копытом,
воспринимают как личное оскорбление. Она и бегает ко мне каждый день,
чтобы доказать свою неотразимость. А я женюсь на маленькой симпатичной
толстушке, - назло себе думал Лева, - носик пупочкой и глаза разные: синий
и карий. Зато она будет любить меня, а не себя, и чтобы образование не
выше среднего, так как если женщина красива, умна и образованна, это уже
патология, это не для нормальных людей..."
Рассуждения Левы прервал звонок в дверь. Рита вошла, заложив руки за
спину.
- Здравствуй, проходи, - сказал Лева и поспешил к плите, которая
возмущенно шипела и брызгала паром.
- Здравствуй, Лева. - Рита продолжала смотреть себе под ноги и
осторожно ступала на носки. - Наконец-то я тебя поняла. Друг пишет:
"Срочно", а ты быстрее к пельменям....
- А я знаю твой телефон? - Обхватив кастрюльку полотенцем, чуть
сдвинув крышку, Лева сливал воду и морщился от бьющего в лицо пара.
- Сыщик, называется, - медленно сказала Рита. Лева уже догадался, что
сегодня исполняется роль "Я вся такая разочарованная". - Один мальчик,
аспирант, между прочим, достал мой телефон, даже не зная, где я живу.
- Пусть зайдет к нам в кадры, нам такие нужны, - парировал Лева, не
удержался и добавил: - Побегает по рынкам да вокзалам; быстро дурь
выветрится.
Рита опустила глаза еще ниже, положила книгу, которую держала за
спиной, на табуретку, накрыла на стол и села в ожидании пельменей.
- И куда в тебя влезет, в худющую? - спросил Лева.
Рита одернула кофточку, обхватила ладонями талию.
- Международный стандарт. Кто понимает, конечно.
Лева, обжигаясь, ел и пожимал плечами. Когда с пельменями было
покончено, Рита убрала со стола, даже протерла его тряпкой и положила
перед Левой книгу.
- Я-то о тебе забочусь, а ты...
Лева открыл книгу. Павел Ветров смотрел на него, упрямо наклонив
лобастую голову.
- "Скоростной спуск", - сказала Рита. - Неплохое название. И книга
ничего. Он быстро ездил, этот Павел. Кто его остановил? - Она обошла стол,
погладила Леву по голове, и он, продолжая смотреть на Ветрова, взял ее
руку и поцеловал. Лева прижался щекой к ладони девушки и думал, что она
выразилась исключительно точно. Ветров ездил слишком быстро, таких быстрых
любят в спорте, в жизни их тихо ненавидят. Словно подслушав его мысли,
Рита сказала: - Мне кажется, что на своем пути к цели он не очень считался
с окружающими. - И повторила любимую фразу своего отца: - Он был парень не
серийного производства, штучной работы, индивидуальной. Таких многие не
любят...
Эти слова отец часто говорил, когда откровенничал с дочерью. Риту
возмущало насмешливое отношение отца к поклонникам. "Этот тебе не
нравится, другой, какого же парня ты одобришь? Решать я буду сама, но твое
мнение мне далеко не безразлично". "Мужчина не должен походить на костюм
из отдела готового платья, - ответил отец. - Можно носить этот, неплохо
носить и тот. Надо найти своего, единственного, притираться друг к другу
вы будете долго, всю жизнь, но он должен обладать индивидуальными
качествами, отличающими его от других, для тебя совершенно необходимыми",
"Какими качествами, папа?" - спрашивала она. "Для тебя необходимыми, -
повторял отец, - за которые бы ты его и любила". "Он, конечно, должен быть
идейным", - провоцировала Рита. "Естественно, - серьезно отвечал отец, -
иначе он не будет настоящим мужчиной. Лично я больше всего ценю в мужчине
любовь и преданность своему делу. Мужчина должен знать, зачем он живет..."
"А женщина?" - перебивала Рита, и разговор заканчивался ее монологом, в
котором она учила отца уму-разуму.
...Сейчас Рита смотрела на склоненную голову Левы, чувствовала на
ладони его шершавую щеку, понимала, что он думает, как говорит отец, о
своем деле, и сердилась. Все мужчины эгоисты, вот она весь день думала о
Леве, с большим трудом достала для него книгу, а он...
- Я чуткая и умная, - Рита отошла и повернулась на каблуках. - Ты
недостоин меня, Лева. Как тебе нравятся мои брюки?
Лева опустился на землю и возмущенно спросил:
- Откуда ты знаешь о Ветрове?
- Секрет фирмы "Василек". - Рита направилась к выходу, чуть покачивая
узкими бедрами. - Спасибо за пельмени.
Неожиданно она вернулась, нашла в ящике стола карандаш и прямо на
стене крупно написала номер своего телефона.
В кассе молодой семьи находилось тысяча шестьсот рублей, не считая
копеек. Попытка составить смету расходов на приобретение кухни и
занавесок, спальни и плафонов, гостиной и торшера окончилась неудачей, так
как и Ирина и Олег имели лишь приблизительное понятие о стоимости
необходимых вещей. Ирина двадцать лет жила с родителями, где кровати,
половики, столы и чашки были со дня ее рождения, а когда что-то покупалось
новое, она порой и не замечала, либо принимала как должное, не интересуясь
ценой. Олег жил в общей квартире, комната, которую он занимал один после
смерти матери, была обставлена так, что брать оттуда что-либо в новую
квартиру смысла не имело. Когда Ирине нужны были пальто или чулки, она
говорила об этом маме, которая совещалась с отцом, и необходимая сумма
любимой дочке выделялась немедленно. У Олега с этим вопросом было еще
проще, он все необходимое покупал во время поездок за рубежом, одевался
просто, но модно и не задумывался о том времени, когда обстоятельства
могут измениться.
Бумажку с набросками сметы порвали и побежали в магазин, решая на
ходу, куда в первую очередь: в мебельный, электротоваров или тканей?
Молодые вернулись лишь к вечеру, истратив двадцать рублей на такси и
обед и приобретя в "Малахитовой шкатулке" на Калининском проспекте
серебряный половник и мельхиоровое ведерко для льда, ведь шампанское у них
еще было. Молодые твердо решили покупать в дом только вещи экстра-класса,
никакой дешевки у них не будет, пусть на обстановку квартиры понадобится
несколько лет, пусть - они не спешат, время есть.
На следующий день Олег перетащил из своей старой комнаты огромную
полуразвалившуюся софу. Ирина привезла от родителей чашки, ложки, вилки.
Начать решили с кухни, на другое не отвлекаться, на такси больше не
ездить, обедать только в дешевых кафе или столовых. Вечером они вернулись
на такси, Ирина купила портьеры для гостиной, Олег - букет алых роз.
Портьеры за их цвет назвали "Золото Маккены", розы поставили в одну из
призовых ваз и принялись составлять план на завтра.
Через две недели кухня куплена еще не была, но в нераспакованных
свертках, громоздившихся в углу, покоился столовый сервиз на двенадцать
персон с изумительной супницей, честно сказать, из-за супницы сервиз и
приобрели, ведь серебряный половник уже существует. В ванной заменили
раковину, а в холле повесили огромное зеркало, отчего сразу стало
просторнее и веселее.
От магазинов временно пришлось отвлечься, так как у Ирины началась
практика, а Олег должен был появиться в отделе кадров завода химического
машиностроения, куда получил назначение. Председатель спортобщества
обещал, что на заводе Олега примут с распростертыми объятиями, двести
рублей тот минимум, который он, председатель, гарантирует.
Кадровик довольно равнодушно перелистал документы и сказал:
- Рады, Олег Петрович. Поздравляю с началом трудовой деятельности, с
вступлением в нашу дружную рабочую семью, - и протянул вялую, испачканную
чернилами руку. - Специалист по полимерам нам нужен, просто необходим.
Ставка у нас имеется, неплохая ставка, надо сказать. - Он почему-то
опустил глаза. - Сто пятнадцать для молодого специалиста, вам просто
повезло. Сейчас я вас познакомлю с начальством. - Он, не поднимая головы,
выдвигал и задвигал ящики стола, словно хотел именно оттуда выудить
начальство на свет божий. - Уточните круг своих обязанностей и
приступайте.
Олег устраивался на работу впервые, никогда в жизни не торговался,
услышав же об окладе, смешался. Может, его, как сопляка, обманывают или
это нормальная заработная плата? Он не показал своей растерянности, даже
улыбнулся, поблагодарил, однако попросил еще несколько дней, мол, только
женился, новая квартира, быт, одним словом.
- Конечно, конечно, - радостно ответил человек с чернильными руками.
- Неделька терпит, приходите, мы вас ждем. - Когда за Олегом закрылась
дверь, он снял трубку, набрал номер. - Я спровадил его, Митрофаныч, -
сказал, довольно улыбаясь. - Нужен? Тебе работник нужен, а не спортсмен.
Ты бы видел этого работягу, костюмчик на нем ого-го, дипломат-аристократ,
а не технолог.
Ниночка, секретарь председателя спортобщества, которая месяц назад,
заливаясь румянцем, встречала Олега кокетливой улыбкой, холодно посмотрела
и, продолжая печатать, обронила:
- Приветик, Перов. Совещание.
Олег недоуменно пожал плечами и легко открыл тяжелую дверь.
Сидящий во главе стола председатель взглянул на открытую дверь
раздраженно, узнав Олега, кивнул и указал на стул. Председатель общества,
заслуженный мастер спорта, в прошлом неоднократный чемпион страны, был на
пятнадцать лет старше Олега, однако взаимоотношения у них уже давно
установились товарищеские.
Обсуждался больной вопрос - футбольная команда болталась во второй
половине турнирной таблицы.
Председатель закрыл совещание и, глядя в сутулую спину главбуха,
сказал:
- Деньги должны быть, хоть воруйте, меня не касается.
И главбух покорно пошел "воровать", то есть срезать последние крохи с
других видов спорта. Когда все вышли, председатель пожал Олегу руку и,
посмотрев на потолок, сказал:
- Звонили, команду необходимо поднять. - Он беззвучно выругался. -
Была бы моя власть, Олег, я бы их так поднял, забегали бы, как
наскипидаренные. Каждый сопляк - прима, слова ему не скажи, он тут же... -
Председатель вновь посмотрел на потолок. - Или начинает говорить, что у
соседей лучше. Ему, видите ли, предложили, обещали... Ну, извини.
Рассказывай.
Выслушав Олега, председатель сказал:
- Потому что ты дурак, братец. Зачем раззвонил на весь свет, что
выступать больше не будешь? Ты на помосте Олег Перов, а в жизни
двадцатисемилетний оболтус с дипломом, - откровенно сказал он. - Может,
еще годочек потаскаешь? Как спина?
- Спина чуть повыше... - огрызнулся Олег. - Ты мне обещал, Саша.
- В общем, ты прав, уходя - уходи. - Он помолчал. - Я обещал,
попробую. Не выйдет, придешь, будем думать.
Дома уже ждала Ирина, но Олег домой не поехал, а созвонился с Павлом
Ветровым и отправился к нему.
Они познакомились год назад, в спортзале, куда Павел пришел с
кинооператором - делал телевизионную передачу. Олег не очень любил
разговаривать с журналистами или писателями. Вопросы всегда одни и те же,
в глубь спорта не лезут, скользят по поверхности.
Ветров сразу понравился Олегу, так как не пошел через зал, размахивая
руками, давая оператору и всем остальным задания, где стоять и что
снимать, а сел у стены на скамеечку и тихо просидел всю тренировку.
Изредка он что-то шептал оператору, тот согласно кивал и молча снимал.
Ветров появился и на следующей тренировке, так же тихо сидел на лавочке и
уже на улице, после душа, подошел к Олегу, представился и сказал:
- Ничего, мужская у тебя работенка. Я вашу железку долгое время не
понимал. Ну, тащишь ее вверх, она тебя вниз. И все!
- Так оно и есть, - буркнул Олег.
- Не болтай, - оборвал Ветров. - Я когда-то горнолыжником был, у нас
трасса, с ней борешься в слаломе минуту, на спуске чуть ли не три. У вас -
секунда. Я могу дрогнуть, затем выправиться и победить. Ты не можешь. Так?
У тебя лишь намек на сомнение, лишь искра неуверенности, и железо не
простит, сломает.
Павел Ветров понимал в спорте, его передача о тяжелой атлетике была
откровением даже для многих штангистов. Он не рассказывал о технике, не
восхищался весом снаряда, а копался в людях, в психологии.
Олег и Павел подружились сразу. Обычно, практически всегда, Олег во
взаимоотношениях с людьми, будь то мужчина или женщина, сразу захватывал
инициативу. Павлу же он подчинился без сопротивления, с радостью. И дело
не в том, что Ветров был старше Перова на десять лет, не просто годы, а
жизненный опыт, знание жизни решили вопрос старшинства. Они встречались
чуть ли не ежедневно, и уже через полгода казалось, что знают друг друга с
детства. Их объединяли знания и любовь к спорту, только Павел вышел из
спорта в большую жизнь, а у Олега все еще впереди. Но Олег относился к
спорту проще и, так сказать, более потребительски. Интересно, много
ездишь, видишь, хорошо живешь, тебя знают и любят. Павел смотрел на спорт
более идеалистически и философски. Спорт, считал он, закладывает в
характере человека фундамент, и самое страшное, когда конец спортивной
жизни не становится сигналом к старту дальше, вперед, вверх, а наступает
конец активности человека, начало его угасания в воспоминаниях о былом
величии.
- Мало, точнее, плохо заботятся о спортсменах, - рассуждал Павел. -
Человек в семнадцать, а во многих видах и раньше становится знаменитостью.
Печать, радио, телевидение, интервью, поклонники, меценаты. "Надежда",
"талант", "представитель страны". А сопливый "представитель" хорошо
кувыркается на брусьях, далеко или высоко прыгает или, как ты, больше
других поднимает. А перестал прыгать? Как с заоблачных высот опуститься на
грешную землю? Крепко встать на ноги, понять, что прошлое лишь прошлое, а
настоящее и будущее зависят теперь только от тебя.
- Так ведь и в спорте все зависело лишь от тебя, - возражал Олег. -
Спорт в первую очередь труд и пот.
- Верно, - соглашался Павел, - но в спорте человек находится в фокусе
внимания, с тебя много требуют, но добился, тут же воздается сторицей,
даже с излишком. Повседневная жизнь равнодушнее, тебе не рукоплещут, ты
один из миллионов, никто тобой не любуется. Переход из одного качества в
другое, из-под яркого света прожектора к нормальному свету дня, порой
дождливого и пасмурного, для многих оказывается настолько болезненным, что
люди надламываются.
Олег подтрунивал над серьезностью Павла, над его философией.
- Говори, говори, - обрывал Павел, - поглядим, как ты закончишь
выступать и начнешь кувыркаться на ковре, который называется жизнь.
Поглядим, сколько ты тогда поднять сможешь...
Олег только соприкоснулся с жизнью и несколько опешил. Не нужен? Уже
не Олег Перов? И, приехав к Павлу Ветрову, Олег ожидал, что тот выслушает
и скажет: что, стукнулся? Ведь тебе говорили, ты не верил, теперь хлебай
полной ложкой!
Павел, в стареньком, вылинялом тренировочном костюме, в тапочках на
босу ногу, открыл дверь, хлопнул Олега по плечу и молча прошел в комнату.
- Молодец, спас меня. - Устало сложил бумаги в папку и блаженно
потянулся. - Не понимаю, как вообще пишут, творят люди, не имеющие
спортивной подготовки? Или талантливым легче? - Он провел ладонью по
коротко остриженным волосам и лицу, словно умылся. - Вряд ли,
чемпионам-мастерам труднее, мы-то с тобой знаем. Мы, грешные, напортачим,
ну ругнут нас лениво, да и забудут - какой с нас спрос? А маэстро
ошибся-то самую чуточку, занесло на повороте, качнуло - крик, шум, конец
света! - Он сидел, навалившись на стол, выставив подбородок, и внимательно
разглядывал Олега. - Человека нельзя лишать права на ошибку, иначе храбрый
превратится в труса, нерешительный в подонка. Пока человек жив, пока
барахтается, чего-то хочет, он ошибается.
- Ты мне заранее индульгенцию выдаешь? - рассмеялся Олег.
- Нет, проверяю на тебе тезисы своей статьи, - Павел хлопнул ладонью
по папке. - Ты все равно выкладывай, за пазухой не держи.
Олег выложил. Стараясь не размазывать, рассказал о событиях дня.
- Дело не в самолюбии, Павел, - закончил он, - жить-то как? Иришка
тридцать восемь и я после вычетов сотню, плюс кооперативная квартира. Ведь
ноги протянешь.
- Как люди живут? - Павел увидел, что Олег болезненно поморщился и
упрямо сжал рот. - Да, да, как я колупался?
- Подожди, - остановил Олег, - все живут по-разному. Многие, к
примеру, на шее родителей, я же сирота, у родителей Иришки рубля не
возьму, да у них и нет.
- Некоторые воруют...
- Перестань, я тебе серьезно, а ты чушь порешь, - перебил Олег.
- Серьезно? Ты ко мне на такси приехал? Можешь не отвечать, - Павел
махнул на друга рукой. - Так от Бауманской до меня... рубль пятьдесят, ты
отдал два, а это треть дневного заработка. Ты, парень, считай, сегодня
заново родился, учись ходить, все люди учатся, ты тоже учись. Скажешь, в
двадцать семь тяжко? И я говорю, тяжко. Ты упрись, ты же в спорте не
только железо ворочать научился? Верно? Проигрывать научился? Вот и терпи.
- Он рассмеялся. - Ты одолеешь, Олег, верю, одолеешь. Этот кадровик в
сатиновых нарукавниках и запотевших от постоянной перестраховки очках
будет еще у тебя в приемной на цыпочках стоять. А председателя своего не
ругай, ты его пожалей, Олег, трудно ему, бедолаге...
Павла прервал телефонный звонок.
- Кто? - спросил Павел растерянно, затем улыбнулся и посмотрел на
Олега. - Здравствуйте, мадам, здравствуйте. Ваш герой здесь, минуточку. -
Он протянул трубку Олегу. - Иришка.
Олег разговаривал с женой, точнее - слушал. Павел, сидя за столом,
поглядывал на приятеля и думал, почему все женаты, многие по второму кругу
пошли, вот Олег, тридцати лет, а тоже успел, славная у него девочка. А он,
Павел Ветров, все один да один. Не урод, стеснительностью не отличается, в
свое время донжуаном считался, жениться все духу не хватает.
- Целую, - Олег положил трубку. - Ну, Иришка дает, люстру хрустальную
купила, представляешь?
- Нет, - признался Павел, - а это хорошо или плохо?
- Прекрасно. - Олег хотел что-то еще сказать, но лишь махнул рукой и
направился к двери.
Павел вышел за ним на лестничную площадку.
- Деньги есть еще? - спросил он как бы между прочим. - Могу ссудить,
пользуйся, пока я богатый.
- Спасибо, обязательно. - Олег оперся на перила, легко перепрыгнул
пролет и уже снизу крикнул: - Позвоню!
Павел вернулся к столу, открыл было папку, тут же со злостью
захлопнул. В его ушах все еще звенел чистый доверчивый голос Ирины
Перовой. Интересно, подумал Павел, почему она позвонила именно мне?
С этого дня Ирина стала звонить часто, звонила, разыскивая Олега,
звонила и без повода, просто так, поболтать. Молодая и восторженная, Ирина
не сомневалась, что все радуются ее молодости и счастью. Ветров радовался,
очень скоро звонки Ирины сделались привычными, а затем необходимыми. Павел
с Ириной выработали в разговоре определенный тон, она называла его
"мэтром", он ее - "девочка". Когда же Перовым поставили телефон, то Ирина
начала звонить ежедневно, а то и по нескольку раз в день. Она рассказывала
о своих проделках, заговорах против мужа, делилась печалями, просила
совета, как отомстить за то, что "сам", так они между собой называли
Олега, ушел на работу, не поцеловав ее на прощанье. Сначала Павел играл
роль мэтра и советчика, постепенно стал действительно сочувствовать и
завидовать молодоженам. В этот период Ветров ощутил свое одиночество,
потребность кому-то помогать, кого-то оберегать, кого-то любить. Этим
человеком стала Ирина.
Олег поступил на завод, чем не мало удивил кадровика. Добиться более
высокого оклада не удалось. Олег по договору начал работать в родном
спортобществе тренером, готовить юношескую команду. Три раза в неделю он
проводил занятия, его радовал звон железа, уханье помоста, знакомые запахи
пота и растирки. После занятий Ирина поджидала его в скверике у зала, и
они выходили на Садовое и шли до площади Маяковского, рассказывая друг
другу о том, что с ними случилось за день.
Ни кухни, ни другой мебели у них так и не появилось, зато пакетов и
свертков в углу комнаты прибавилось, а количество денег уменьшилось. Но
Ирина не переживала. Наоборот, такое бивачное существование развлекало ее,
давало возможность мечтать о том, как же все будет здорово в окончательном
варианте. Олег, поддерживая игру "как все будет, когда все будет", пытался
найти выход из тупика, в который они медленно, но верно заводили свой
семейный бюджет. Денег хватало только-только, о том, чтобы откладывать на
мебель, не могло быть и речи. Неужели так до конца жизни мечтать о столе и
стульях, занавесках и кухне под дерево?
Однажды, когда, дав ребятам задание, Олег вышел покурить на улицу
(табаком он начал потихоньку баловаться), к нему подошел Семен Семенович.
Он был болельщиком. Штатный болельщик в тяжелой атлетике, явление
довольное редкое. Семен Семенович Семенов мог, не заглядывая в
справочники, сказать без запинки, когда, где, кем, даже в какой попытке
был установлен тот или иной рекорд. Семена Семеновича любили; как ко всем
болельщикам, относились панибратски, хотя ему давно перевалило за
пятьдесят. Он был небольшого роста, плотненький, всегда со вкусом одет,
ребята привозили ему отличные вещи, но элегантным его назвать было нельзя,
чего-то не хватало. Возможно, ему недоставало уверенности, ведь вещи надо
уметь носить, а он как-то стеснялся, молчаливо просил не обращать на него
внимания. Редкие волосы он тщательно зачесывал на пробор, маскируя лысину,
круглое, гладко выбритое лицо прикрывал любезной улыбкой, смотрел всегда
доброжелательно и участливо.
Олег никогда не интересовался им, здоровались, и только. И теперь,
когда Семен Семенович подошел, Олег кивнул, думая о своем, но тот стоял
рядом, не уходил.
- Какими судьбами? - из вежливости спросил Олег. Действительно, Семен
Семенович никогда на тренировках новичков не появлялся.
- Узнал, что ты закончил, больше не выступаешь. - Семен Семенович
тронул кончиками пальцев Олега за плечо. - Зайду, думаю, проведаю.
Олегу, конечно, было бы приятнее, если б зашел кто-нибудь из команды.
Семен Семенович на сдержанный кивок не обиделся, он вообще никогда не
обижался. Стеснительно потупившись и переступая с ноги на ногу, сказал:
- Ты женился, поздравляю, - и сунул Олегу какую-то коробочку. -
Передай жене, скажи - твои болельщики поздравляют.
Олег удивленно разглядывал обтянутую шелком коробочку, поднял глаза
на порозовевшего от смущения Семена Семеновича.
- Спасибо. Неудобно как-то. Что это? - Он открыл коробочку. На
светлой мягкой подушечке красовались сережки и кольцо. - Бирюза? - Олег
рассмеялся. - Здорово, у Иришки глаза такие же.
- Вот и ладно, вот и хорошо, - бормотал Семен Семенович, пытаясь
закрыть коробочку и засунуть ее в карман Олегу.
- Спасибо. - Олег посмотрел на стоявшего рядом человека внимательно.
- Иришка будет рада. - Он взглянул на часы, затем на выход со двора. - А
вот и сама принцесса.
Ирина шла как всегда быстрыми шажками, гордо откинув голову. Увидев
мужа, замахала рукой. Олег вложил коробочку в руку Семена Семеновича,
сильно Сжал ее: когда Ирина подошла, сказал:
- Познакомься, Ириша, Семен Семенович, мой давнишний приятель.
- Здравствуйте. - Ирина протянула руку, с любопытством разглядывая
нового знакомого.
- Я скоро. - Олег потрепал Семена Семеновича по плечу, ободряюще
улыбнулся и ушел в зал...
Семен Семенович осторожно, как-то крадучись, расхаживал по квартире
Перовых и, кивая, приговаривал:
- Очень хорошо, очень разумно.
Ирина уже надела серьги и кольцо, которое было ей великовато, ходила
рядом с гостем и спрашивала:
- Ну как. Семен Семенович? Как вы считаете?
- Очень хорошо, очень разумно, - кивал тот и вновь переходил из одной
комнаты в другую, возвращался на кухню, бродил по холлу, шел опять в
комнаты, и от его хождения казалось, что комнат в этой квартире несметное
количество.
Олег стоял в холле, прислонившись к дверному косяку, и куда бы Ирина
с Семеном Семеновичем ни зашли, он их видел. Олег наблюдал за ними и
думал, что приятелей у него много, этого же Семена Семеновича он никогда и
не замечал, а вот пришел человек и... Что "и", Олег сказать не мог, но от
присутствия этого мягкого, обходительного болельщика, от его дотошного
внимания, участливого голоса было приятно и тепло.
- Очень разумно, дети, - Семен Семенович замахал руками, начал
извиняться, но Ирина сказала, что, конечно, они дети, и он продолжал: -
Очень разумно, что вы еще ничего не купили. Квартиру, гнездо, надо решать
в комплексе, не таскать по вещичке. - И спросил: - У вас какие планы на
вечер?
- Так уже десятый, - ответил Олег.
- Пустяки, если других планов нет, подъедем к одному человеку,
взглянете на квартирку. Я думаю, вам понравится.
- А удобно?
- Удобно, удобно, хозяева рады будут. Милейшие люди, между прочим, -
успокоил Ирину Семен Семенович.
...Ирина сидела на белоснежной медвежьей шкуре, пила шампанское и
смотрела на Олега. "Неужели и у нас так можно устроить?" - спрашивала она
взглядом. Олег покровительственно улыбался и так же взглядом отвечал:
"Естественно, Ирина, ведь ты вышла замуж за Олега Перова".
Квартира, в которую их привез Семен Семенович, была тоже
двухкомнатная, по планировке похуже их собственной. Но какая это была
квартира! Возможно, Ирина не поставила бы у себя такую огромную
полированную стенку. Наверное, в этой квартире не хватало и книг... Но
облицованная изумрудным кафелем с черным полом ванная? Стены спальни
обтянуты ситцем, на квадратной низкой тахте могли свободно уместиться
шесть человек, мягкий одноцветный ковер загнан под плинтус. А гостиная?
Цветной потолок, полукруглый огромный диван, перед ним низкий полукруглый
столик, гигантское кресло, два приставных мягких стульчика, а эта шкура,
на которой устроилась Ирина, поджав ноги? А посуда? Бокалы, чашки, вилки,
ложки? Какое убожество собиралась покупать или уже купила Ирина!
- Конечно, мы не можем принять много народу, - говорила Алла, хозяйка
дома, высокая ухоженная брюнетка в безукоризненном брючном костюме. - Но
четырнадцать человек здесь размещаются свободно. Зато нет этих ужасных
стульев, огромного стола, которые и нужны-то два раза в год, а
загромождают всю комнату.
Хозяин, Борис Александрович Ванин, был мал ростом, белес и некрасив,
но держался с достоинством и поглядывал на свою эффектную жену
покровительственно. Он пил с Олегом коньяк и молча пожимал плечами, как бы
говоря: женщина, этим все сказано, не будем к ней строги.
Когда Ирина с Олегом под предводительством Семена Семеновича приехали
сюда, казалось, их ждали, словно о встрече договаривались за неделю.
Охлажденное шампанское и марочный коньяк, семга и осетрина, цыплята и
всевозможная зелень, какую можно найти лишь в дорогих кавказских
ресторанах.
Вечер прошел весело и непринужденно. Когда Ирина с Олегом встали и
начали раскланиваться, Семен Семенович спросил:
- Нравится? - И, правильно оценив восторженный взгляд Ирины и кивок
Олега, закончил: - Можно устроить, конечно, с учетом ваших вкусов.
Гуров стоял, опершись на подоконник, у кабинета Турилина. Полковник
вызвал Леву к себе на двенадцать, было уже начало первого, но начальник
еще не вернулся от генерала. Лева ушел из своего кабинета, там Сеня
Новиков беседовал с вернувшимся из заключения рецидивистом. Сеня, добрый и
наивный, волнуясь, то и дело снимая и вновь надевая очки, рассказывал о
жизни человеку, который пробыл в заключении больше лет, чем Сеня
просуществовал на свете. Гуров с рецидивистом смахнули набежавшие слезы,
один вышел в коридор, другой остался в кабинете, безумно переживая, что с
детства не приучен носить при себе носовой платок.
День сегодня начался у Левы с выезда на квартиру Ветрова. В отделение
милиции позвонила его соседка и сказала, что ночью за стеной, в пустой
квартире убитого, кто-то ходил, даже кашлял. У нее спросили, почему не
позвонила ночью. Она ответила, что ночью она боялась. Все-таки женщины
народ своеобразный.
Следователь прокуратуры, эксперт научно-технического отдела и Гуров
выехали на место и обнаружили, что, судя по следам, в квартире
действительно кто-то был. Некто удивительно нахальный, он сидел в кресле,
за письменным столом, выкурил две сигареты, окурки лежали в пепельнице.
Годных для идентификации пальцевых отпечатков посетителя не нашли. Гость
ничего не взял, так вот, пришел ночью, посидел, покурил и ушел.
Окурки эксперт забрал, надежд Леве не оставил, сказав, что анализ
слюны крайне редко дает интересные результаты. Курил ночной гость
"Столичные", которые курят многие.
Что означает этот визит? Зачем человек пришел в квартиру? Как он
вошел? На замке ни царапинки, значит, у кого-то есть ключ. Лева задавал
себе вопросы, не находя ответа, откладывал их в сторону и задавал новые.
Послышались быстрые шаги, и из другого коридора вышли Турилин и
Орлов.
Турилин открыл дверь и жестом пригласил заходить. Лева пропустил
Орлова, и они вошли в кабинет.
- Прошу садиться, - сказал Турилин, линейкой распахнул форточку,
опустился в кресло, и его ботинки сорок пятого размера выглянули из-под
стола, повели острыми носами и застыли.
В последние дни во взаимоотношениях Гурова и Орлова наметилось если
не потепление, то взаимотерпение. Подполковник даже не отказывал себе в
удовольствии изредка шутить, о чем раньше не могло быть и речи. Вот и
сейчас он встретился с Левой взглядом, подмигнул и, потирая шею, дал
понять, что у генерала состоялся серьезный разговор. Турилин никогда не
переносил гнев руководства на подчиненных, сейчас он лишь выдержал паузу
чуть длиннее обычной, затем спросил:
- Кто начнет?
Орлов посмотрел на Гурова и кивнул. Лева коротко, без эмоций доложил
о результате осмотра квартиры Ветрова. Закончив, спросил:
- Сменить замок или установить сигнализацию?
- Наивно думать, что визит повторится, - сказал Орлов без
причмокивания, видимо, еще не отошел от посещения генеральского кабинета.
- Но... - Он задумался. - Мы с этим человеком все время опаздываем. Цель
визита неясна, да и поведение его в квартире достаточно странно, эти
окурки...
- Согласен. - Турилин наклонил голову.
- Я считаю, что ночной визитер не имеет отношения к убийству, -
сказал Лева.
- Возможно, возможно. - Турилин смотрел на Леву, как бы спрашивая:
"Ну когда вы, Гуров, излечитесь от категоричности?"
Лев отвернулся и, естественно, покраснел. Орлов не сдержался и
хмыкнул. Турилин продолжал:
- Возможно, вы правы, преступник не выслеживал Ветрова от сберкассы.
Видимо, деньги непосредственного отношения к убийству не имеют. Тогда
прошу высказать ваши соображения о мотиве преступления.
- В поле нашего зрения попали, - Орлов начал загибать пальцы, -
Евгений Семенович Шутин, работал директором картины в кинематографе. Вчера
уволился. Шутин знает Ветрова с детства, друзья-соперники. Шутин типичный
неудачник. В данном случае мотивом преступления могли быть зависть,
комплекс неполноценности. Судя по всему, у Ветрова с Ириной Перовой был
роман. Дамочка могла шлепнуть своего любовника. - Орлов заговорил в своей
манере. - Такое случается. - Он повернулся к Леве. - Перестань, капитан,
она обыкновенная, самая обыкновенная... - Орлов проглотил уже было
сорвавшееся слово и закончил, - женщина. Об этих шурах-мурах мог узнать
супруг, ему это не нравилось...
- Отпадает, - перебил Лева. - Согласен, я могу быть субъективным в
оценке Ирины Перовой, и неизвестные нам страсти побудили ее совершить
убийство. Я в это абсолютно не верю, но допустим. Я видел Перовых вместе,
муж любит жену, ясно как дважды два, никаких подозрений у Перова в
отношении жены нет и никогда не было...
Орлов подождал, пока Лева выговорится, и продолжил:
- Я проверял, алиби нет ни у кого из троих. Шутин утверждает, что
Ветров проводил его до подъезда и отправился домой. Сам Шутин еще гулял
два часа, что никто подтвердить не может. Прогулка эта странная, почему
человек расстается с другом и гуляет один, а не проводит, к примеру,
своего друга до дома? Перов вернулся домой в три ночи, - продолжал Орлов,
- говорит, что был с приятелем в ресторане до десяти, затем тоже гулял,
тоже один. Каково? Жена якобы ждет его дома, а он один пять часов гуляет
по Москве?
- Не сходится у вас, Петр Николаевич, - вновь вмешался Лева. - Ирина
подтверждает, что муж вернулся около трех. Надеюсь, вы не подозреваете,
что между супругами сговор? Что они убивали вдвоем? Так вы не думаете?
Если Перов просто гулял, жена не могла знать, что он придет так поздно, и
действительно находилась дома. Перову же совершенно не нужно было гулять
до трех, он мог совершить убийство и вернуться домой в начале первого.
Верно?
- Нет, - сказал неожиданно Турилин, - не верно. Совершить убийство и
тут же прийти домой, разговаривать с женой, которая любила убитого. Не
верно.
- Да не любила Ирина Ветрова! - запальчиво выкрикнул Лева. - Он ее
любил, а она его - нет!
- Кто сказал? - поинтересовался Орлов.
- Шутин. - Лева взял себя в руки и продолжал спокойно: - Ирина
Перова. Зачем ей надо было говорить о любви Ветрова к ней? Она могла
вообще молчать об этом, однако она сказала, сказала правду, и только
слепой не видит, что Ирина любит мужа.
Турилин откашлялся и похлопал ладонью по столу.
- Поменьше эмоций. Обратимся к фактам. Мне не нравится, что вы
замкнулись на семье Перовых и Шутине, не разрабатываете другие линии.
Давайте женщину оставим пока в стороне. Я в данном случае руководствуюсь
не соображениями "могла - не могла", "любила - не любила". Я не понимаю,
каким образом Ирина Перова сумела достать пистолет. Вы вообще почему-то
молчите о пистолете калибром семь шестьдесят пять! Откуда пистолет? Кто из
разрабатываемых может или мог иметь оружие? Прошу это учесть в дальнейшем.
Ключ. У кого может быть ключ от квартиры Ветрова? Лева, вы, беседуя с
приятелем Ветрова, интересовались ключом? Не давал ли Ветров ключ
кому-либо из своих друзей?
Лева молчал, лишь пожал плечами. Что отвечать? Не интересовался, так
как не считал нужным задавать такой вопрос. Какой же дурак скажет: знаете,
а у меня есть ключ от квартиры убитого!
- Лев Иванович, вам не понятен вопрос? - Турилин снял очки и
посмотрел на Леву.
- Товарищ полковник, видимо, это моя ошибка, - сказал Орлов.
- Ваша, Петр Николаевич, ваша и без "видимо". - Турилин говорил
резче, чем обычно, смотрел на подчиненных с несвойственным для него
раздражением. - Сейчас я хочу слышать ответ Льва Ивановича. С вами, Петр
Николаевич, мы поговорим несколько позже.
Орлов быстро встал, передумал и сел, закинув ногу на ногу. Турилин
так на него посмотрел, что ногу пришлось опустить и довольствоваться
гордым молчанием.
- Виноват, товарищ, полковник, мысль о втором ключе не пришла мне в
голову. - Лева так разозлился, что даже не покраснел.
- Вы впервые мне лжете, Гуров. Лиха беда начало. - Турилин снова
несильно хлопнул ладонью по столу, словно припечатывая собственные слова,
поставил точку. - Дело даже не в ключе, а в стиле вашей работы. Успехи
последних лет вскружили вам голову. Вы возомнили себя большим психологом,
забыв, что розыскная работа не только психология, но еще и тяжелый
кропотливый труд.
Лева работал с Турилиным четыре года и ни разу не получал подобного
разноса, да еще в присутствии другого человека.
- Розыск ведется торопливо, - говорил Турилин, - шарите, будто
впотьмах, версии не дорабатываете, пытаетесь все сделать сами, не
используете сотрудников отделений милиции. Окружение Шутина и Перова не
только не разрабатывается, но и не выявлено как следует. Поэтому вы не
можете выяснить, не видел ли кто-нибудь у разрабатываемых оружие. О
пистолете вы, Гуров, вообще забыли. Убийца, возможно, пришел до
возвращения Ветрова, а у молодой пары, стоявшей на лестнице, спрашивалось
только о тех, кто проходил после Ветрова. У убийцы, видимо, есть ключ от
квартиры Ветрова, но наличие ключа не является даже косвенным
доказательством. Обнаружите ключ, человек скажет: да, есть, так вы и не
спрашивали. Теперь о завещании. В наше время, в расцвете сил, человек не
пишет завещание без серьезной причины. Вы мучаетесь вопросом, почему
завещание составлено в пользу Перовой, а меня интересует, почему завещание
существует? Надеюсь, ясно? Завещание составлено двадцать седьмого августа,
за пять дней до смерти. Не сочтите за труд, выясните, с кем встречался и
вообще что делал Ветров в конце августа. Кто надоумил Ветрова написать
завещание? Составьте план дополнительных мероприятий и действуйте. Вы
свободны, Лев Иванович, - закончил Турилин, откинулся в кресле, подождал,
пока Гуров выйдет, и повернулся к Орлову. - У меня к вам вопрос, Петр
Николаевич.
Орлов поднял голову, приготовился: он не Лева, подобную нотацию молча
не проглотит.
- Видите ли, - Турилин смущенно улыбнулся, - я скоро собираюсь в
отпуск, на Байкал, там мой бывший начальник живет. Ну, - он развел руками,
- Байкал, сами понимаете, а я в рыбной ловле полный профан, ничегошеньки
не смыслю. А мне говорили, что вы ас в этом деле. Верно?
- Не ас, - растерянно ответил Орлов, - однако люблю с удочкой
посидеть.
- Петр Николаевич, голубчик, просветите, неудобно приехать к бывшему
начальнику и оказаться уж совсем дикарем.
Лева сидел в ванне и с остервенением мылся, словно хотел при помощи
мыла и мочалки освободиться от презрения, которым его окатил Турилин. Ведь
обидно в основном оттого, что все сказанное начальником Лева отлично знал,
ничего нового не услышал. Знал, да не сделал, твердил он про себя,
намыливая голову.
Если у Левы случались неприятности либо просто накатывала
беспричинная хандра, он прибегал к проверенному приему - мылся, надевал
белую рубашку, лучший костюм, любимый галстук. Ощущение физического
обновления и праздничная одежда поднимали настроение.
Лева вылез из ванны, взглянул на запотевшее зеркало, написал на нем
нелестный эпитет в свой адрес и поставил восклицательный знак.
Полюбовавшись на дело рук своих, Лева протер зеркало и второй раз в день
побрился. Надев свежую рубашку и "пасхальный" костюм. Лева несколько
приободрился, но, пошарив по карманам, вновь впал в уныние. Почему-то он
считал, что в этом костюме лежит двадцать пять рублей, но при самом
тщательном обыске удалось обнаружить лишь четырнадцать. Значит, всего у
него тридцать два, а до зарплаты еще две недели. Ситуация знакомая,
складывающаяся из месяца в месяц.
За свой труд Лева получал деньги приличные. Каждое двадцатое число -
этот день в управлении именовали днем чекиста - Лева, раздав долги,
составлял железную смету и брал обязательство провести экономию. Бумажку
со сметой Лева пришпиливал в кухне над столом, где она висела немым укором
недели две, после чего Лева ее стыдливо снимал. Когда Лева жил дома с
родителями, он давал ежемесячно домработнице Клаве, которая была в семье
финдиректором, сто рублей и не знал забот. Порой, когда карманные деньги
кончались, Лева обнаруживал в кармане пиджака трешку, а то и пятерку,
Клава смотрела бесстрастно, на удивление Левы никак не реагировала. Сейчас
он жил один, платил за квартиру, бегал в прачечную, никто ему в карманы
денег не подкладывал, а обращаться за помощью к родителям даже в голову не
приходило. Клава, узнав, какую зарплату он получает в Москве, сочла эти
деньги "огромадными", и Лева с ней согласился.
Он пересчитал тридцать два рубля, затем пробежал пальнем по
календарю, выяснил, что в двух неделях дней ровно четырнадцать, произвел
несложное арифметическое действие и смирился.
Лева вышел из подъезда своего дома. На асфальтовой дорожке, по
сторонам которой зеленел чахлый газончик, школьницы начертили известкой
"классики", и подталкивая облупившимися на носках туфлями круглую баночку
из-под крема для обуви, прыгали. Рита, длинноногая и тонкая, с сумкой
через плечо, задумчиво смотрела на них и теребила свою пушистую косу.
Увидев Леву, Рита перебросила косу за спину, отвернулась от девочек,
подошла к Леве и степенно сказала:
- Здравствуй, Гуров.
- Привет, - ответил Лева.
Рита взглянула только и мгновенно отметила и отутюженный костюм, и
тщательно выведенный на еще влажных волосах пробор.
- Тебе к метро?
- На троллейбус, - ответил Лева и взял девушку под руку.
Рита шагала с Левой в ногу, широко и свободно, пыталась тихонько
напевать, и хотя была музыкальна, сейчас у нее не получалось ничего, она
несколько раз сфальшивила и замолчала. Рита возвращалась из университета,
после лекций оставалась на практические занятия по криминалистике, поэтому
так и задержалась. Сегодня девушке удалось достать на несколько дней книгу
"Личность преступника". Рита выпросила книгу по двум причинам: во-первых,
интересно; во-вторых, представится возможность утереть Леве нос по
некоторым теоретическим вопросам. На одной из лекций Рита пролистала главу
"Социальная среда и формирование личности преступника", весь день
размышляла о прочитанном, и увидев у дома играющих девочек, остановилась,
приглядываясь к ним и пытаясь определить лидера этой маленькой группы. Тут
появился Лева и своим отутюженным и причесанным видом выбил ее из колеи...
Ясно, что он отправляется на вульгарное свидание!
Рита почему-то была убеждена, что у Левы не одна девушка, а целая
команда. В тихом омуте черти водятся, то-то он ведет себя со мной как
монашка и живет на кухне, словно в келье. Тут Рита почему-то вспомнила
Арамиса из "Трех мушкетеров". "Зачем я пошла, - удивлялась Рита, вышагивая
рядом с Левой. - Человеку надо дать шанс на спасение, может, он опомнится,
забудет о своих толстых девках и пригласит меня в кино. И потом пусть не
считает, что я все вечера просиживаю у окна, его поджидая".
Лева шел по делам, но понимал, что похож на человека, торопящегося на
свидание. Он мог бы и сказать, что идет на работу, но был еще недостаточно
взрослым и посчитал такое объяснение унизительным. Молодые люди молча
дошли до троллейбусной остановки, Рита взглянула на часы.
- Извини, Гуров, я спешу. - Она кивнула и, гордо подняв голову,
направилась к метро.
"Теперь я не увижу ее дня три, - понял Лева. - Ничего, пусть не
задается, подумаешь - "мировой стандарт"!" Лева хорохорился, однако
настроение у него испортилось, и он жалел, что не сказал Рите, куда и
зачем направляется.
Евгений Шутин опаздывал, за время ожидания Лева успел досконально
изучить и памятник Пушкину, и кинотеатр "Россия", и новое здание
"Известий". Гуров долго раздумывал, где именно назначить встречу.
Приглашать в кабинет не хотелось, вернее, было бессмысленно. Лева
собирался просить помощи, а делать это в здании, подъезды которого
охраняются, тактически неправильно. Напрашиваться к Шутину в гости
неудобно, а приглашать его в свою кухню еще неудобнее, Гуров решил
назначить встречу на улице, потом как бы случайно зайти в кафе, в котором
Шутин и Ветров были первого сентября.
Шутина Лева увидел издалека и отвернулся, решая, как себя вести. Тот
опоздал на двадцать минут, и дело не в самолюбии, а в том неуважении,
которое кроется за опозданием и которое нельзя спустить, иначе
взаимоотношения встанут наперекосяк и ни о каком доверии друг другу не
может быть и речи. Гуров, продолжая стоять к подходившему Шутину спиной,
отогнул рукав, взглянул на часы и, пожав плечами, медленно пошел в сторону
от места свидания. Пускай Шутин сам решит, как ему изворачиваться, подумал
Лева, не видеть он его не может, а если он так уж не хочет с ним
встречаться, мог бы не приходить.
Шутин тронул Леву за плечо и сказал:
- Добрый вечер и извините за опоздание.
- Я уж подумал... - Лева развел руками и усмехнулся. - Черт знает что
в голову лезет.
Шутин не ответил, он был недоволен собой, так как опоздал умышленно и
извиняться не собирался. Они, не сговариваясь, вышли на Тверской бульвар и
молча двинулись к Никитским воротам. Шутин бесцеремонно оглядел Леву,
стараясь найти в его внешности признаки профессии, не нашел и раздраженно
сказал:
- Что, так и будем молчать? Я вас слушаю. Говорите.
- Что говорить? - произнес Лева. - Был Павел Александрович Ветров,
теперь его нет. Я обязан найти убийцу и не выполняю свой долг.
Шутин передернул плечом и промолчал. Он не любил милицию, хотя дело с
ней имел, лишь меняя паспорт и в тех редких случаях, когда ездил на машине
отца. Этот в штатском, вышагивающий рядом, был особенно неприятен, так как
старался походить на интеллектуала. Он, конечно, им не был, разве человек
с развитым интеллектом станет заниматься сыском? Еще он раздражал Шутина
потому, что напоминал Павла. Не внешне, а своим потребительским отношением
к людям, бесцеремонностью, уверенностью в своей правоте, прямолинейностью,
знанием, что хорошо, а что плохо, словно такая градация в этом сложном
мире существует.
"Милиционеру всего этого не понять, - думал Шутин, - как и не понять
моего отношения к Павлу Ветрову". Для всех покойник был сначала
спортсменом, позже - писателем, человеком не очень талантливым, но
настырным, упрямым. Но, наверное, никто, кроме Шутина, не знал, как Павел
был неумолим и прямолинеен. Однажды, в классе шестом или седьмом, на уроке
физкультуры все по очереди подтягивались на перекладине. Неожиданно больше
всех подтянулся тихоня и отличник Яшка Жуков, победив признанных силачей
класса, в том числе и Ветрова. Тот лишь пожал плечами, а через несколько
месяцев подозвал Яшку к перекладине и предложил соревноваться.
Преподаватель, недавний выпускник инфизкульта, глядя на легкую победу
Павла, улыбнулся, отстранил ребят от спортивного снаряда и подтянулся
двадцать раз. Павел глянул на учителя исподлобья и промолчал. Вскоре все
об этом случае забыли. После каникул, осенью, Павел подошел к учителю и
кивнул на перекладину. Подтянемся, кто больше? Физрук подтянулся двадцать
пять раз. Когда Павел подтянулся десять, ребята еще шутили, после
пятнадцати притихли, после двадцати наступила тишина. На двадцать
четвертом Павел застрял, ему свело руки, но все-таки дожал, повис снова и
начал вытягивать двадцать пятый. На него было страшно смотреть, вздувшиеся
вены, казалось, вот-вот разорвут кожу, из закрытых глаз текли слезы, все
тело била сильная дрожь. Неожиданно из носа хлынула кровь, физрук
подбежал, оторвал Павла от перекладины и понес в душевую. Павел пытался
вырваться и что-то кричал.
Ветров не щадил себя, был беспощаден и к окружающим. Если кто-то из
приятелей излишне, по мнению Павла, себя любил или жалел, он становился в
отношениях с ним скучным, скоро терял к человеку интерес, затем забывал,
словно того и не существовало.
Разве это жизнь, рассуждал Шутин. Путь на Голгофу для неполноценных.
Жить надо ярко, весело и сочно, труд должен приносить радость. Успех
нельзя вымучить, выжать из себя с потом и кровью. Талант как деньги - если
есть, так есть, а нет, так извини. Одному шагать вперед легче, другому
труднее, отвечал Павел, но ведь хочется быть впереди каждому. Шутин на эти
рассуждения отвечал иронической улыбкой либо вообще не отвечал. Когда
Павел начал писать, Шутин сказал: "Двигай, Ветров, проверь свою теорию, а
я посмотрю. Творчество - не подтягивание на перекладине и не кувыркание на
лыжах. Я посмотрю", - повторил Шутин.
Павел Ветров стал писателем. Последним, кто это признал, был его друг
детства Евгений Шутин. Он прикинул путь, который Павел прошел за
двенадцать незаметно промелькнувших лет, и испугался. Шутин своего друга
знал, он не остановится, пройдет еще двенадцать лет, он будет писать
лучше, еще лучше. А что сделал за эти годы он, Евгений Шутин? Он
почувствовал страх.
"Я обязан найти убийцу, выполнить свой долг", - сказал этот
милиционер. Шутин ненавидел это слово, долг ассоциировался для него с
огромной черной гирей, которую вешают человеку на шею. Необходимо тащить
ржавую гирю на шершавой цепи и делать вид, что тебе весело и приятно.
Теперь вместо Павла мне будет изрекать сентенции этот милиционер,
накручивал себя Шутин.
- Давайте, давайте свои вопросы. - Шутин замедлил шаги, тронул Леву
за лацкан пиджака. - Вы же их приготовили, написали на бумажке, выучили
наизусть. Не забудьте в своем донесении отметить, мол, Евгений Семенович
Шутин во время беседы нервничал.
- В справке или рапорте, - сказал Лева. - Я не пишу донесений, я пишу
справки и рапорта.
- Я вам скажу по секрету. - Шутин вновь остановился. - Только сугубо
между нами. Договорилась?
- Обещаю, - серьезно ответил Лева.
- Вы не поверите, но у меня крайне редко убивают друзей. - Шутин
расхохотался. - Я не привык еще. И уже не привыкну, потому что их нет. -
Он развел руками и оглянулся. - Друзей нет, понимаете?
Леве стало стыдно, не за свою доверчивость, а за Шутина, его
наигранную неврастению, его визг и хохот.
- Я вам верю. - Лева вздохнул, даже пробормотал что-то похожее на
"боже мой, боже мой", вздохнул так искренне и беспомощно, что Шутин
остановился, взглянул внимательно, но вовремя спохватился и сердито
сказал:
- Ладно, ладно, без психологических вывертов. - И пошел дальше.
- Я вам верю, - повторил Лева, - так как и к убийству даже я, при
моей-то профессии, привыкнуть не могу. Вы обозвали меня глупым и нахальным
мальчишкой, когда я сказал, что убийцу мы найдем обязательно. Помните? У
Перовых? - И, не ожидая ответа, продолжал: - Так мы найдем обязательно.
- Ох уж это скромное "мы". Мы, Лев Первый, божьей милостью, -
улыбнулся Шутин, в первый раз улыбнулся просто, без театрального надрыва и
похлопал Леву по плечу.
- Частные сыскные агентства в настоящее время в Москве не
функционируют, а у Льва Гурова хватает и товарищей-коллег, и начальников.
А потом, вы и я - это уже мы.
- Ладно, ладно, не агитируйте за Советскую власть, как любил
повторять Павел. - Шутин остановился, достал пачку "Столичных" и хотел
закурить.
Лева на "Столичные" отреагировал вяло, так как эту марку предпочитала
половина курящих и еще покупали те, кто не смог достать "Яву" или "БТ". По
обнаруженным в квартире окуркам из НТО сообщили, что какой-либо характер
прикуса на фильтре отсутствует, но в слюне прослеживается кровь, возможно,
у курившего слабые десны. Лева все это отлично помнил, вынул пачку "Явы".
- С удовольствием, - не ожидая предложения, сказал Шутин. - Обычно
курю как раз "Яву".
Они закурили, прошли мимо Кинотеатра повторного фильма и двинулись
вдоль коротенького Суворовского бульвара.
Направляемый вопросами Левы, Шутин рассказывал о Ветрове. Начали они
с завещания, вспоминая, с кем перед смертью встречался Павел Ветров, как
себя вел.
- Последнее время мы виделись с Павлом практически ежедневно, -
рассказывал Шутин. - О завещании я ничего не знал, удивился, услышав о его
существовании. Все это я уже говорил в прокуратуре. Павел не был человеком
мнительным, скорее наоборот, жил, убежденный в своем бессмертии. Он писал
повесть за повестью, много печатался, и почти всегда его книги высоко
оценивала пресса. Газеты и журналы щедро раздавали ему похвалы, и он
всерьез поверил в свой литературный талант... И вдруг... - с горечью
оборвал свой рассказ Шутин. Однако довольно быстро взял себя в руки и
продолжал торопливо говорить о том, что Павла Ветрова даже стали упоминать
в отчетах и докладах, что его имя попало в обойму самых популярных и
читаемых писателей.
С кем Павел виделся? Последние месяцы лишь с ним, Шутиным, да с
посетителями "Ивушки", так называется кафе, в котором Павел бывал
ежедневно. Почему именно "Ивушка"? Дело в том, что летом клубные рестораны
журналистов, писателей по вечерам закрыты, а где-то надо перекусить, вот
Ветров и облюбовал кафе. С Перовыми Павел последние месяцы не встречался.
С Ириной тоже по вполне понятным причинам, она любит мужа, разговоры о
нем, видимо, даже терпеливому Павлу осточертели.
- А с Олегом?
- Перов и Ветров последние годы были очень близки. Странная дружба, -
ответил Шутин. - Павел порой помогал Олегу, их объединяло спортивное
прошлое. Но в этом году Павел заметно охладел к Перову, примерно с весны
они перестали встречаться. Нет, никакой ссоры не произошло, перестали, и
все. Павел вообще обращался с людьми просто: нужен, интересен - иди сюда,
каждый день звонки, встречи; не нужен, не интересен - извини, занят,
словно взял карандаш и вычеркнул из списка знакомых. Я знаю таких случаев
множество. Олег Перов не одинок, а тут еще Ирина. Нет, Павел не был
влюбчив, скорее наоборот. С женщинами, как и во всех остальных делах и
взаимоотношениях, он был рационален и рассудочен. Поменьше слюней и
эмоций, говорил он.
Рационален и рассудочен, думал Лева, и написал завещание за пять дней
до смерти. Да, он и здесь не ошибся и рассчитал все правильно. Он знал о
смертельной опасности, знал, однако никому ничего не сказал, даже друг
детства, видевший его почти ежедневно, не почувствовал его страха, хотя бы
нервозности. Все так, друг детства говорит правду. А если нет?
Гуров и Шутин не заметили, как дошли до Калининского, свернули
направо и вскоре очутились у входа в кафе "Ивушка".
- Следственный эксперимент? - Шутин остановился у дверей и посмотрел
насмешливо и презрительно. - Вы нарочно привели меня к этим дверям?
- Нарочно, конечно, нарочно, - зло зашептал Лева и подтолкнул Шутина
к кафе. - Следственный эксперимент - это совсем иное, а вы знаете, что
гвоздь, только не знаете, от какой стенки. - Он не давал Шутину
опомниться, усадил за свободный столик и продолжал: - Вам пятый десяток,
Евгений Семенович, а задираетесь, будто мальчишка. Всем вам чудится, что
вас подловить или обидеть кто хочет. Не знаю я, ничего я о вашем покойном
друге не знаю, вот и танцую от печки. Ветров регулярно бывал здесь, и я
хочу посидеть, посмотреть, на что он смотрел, понять, почему он ходил
сюда, а не в другое место. - Лева взглянул на Шутина открыто, радуясь, что
можно говорить правду.
- Дайте, пожалуйста, "Яву", - примирительно сказал Шутин. - Только
кафе за эти дни переделали, стойки не было. Свет изменили, шторы другие. -
Он встал, подошел к стойке бара, заднюю стенку его заставили
разнокалиберными бутылками с экзотическими этикетками.
Шутин облокотился на стойку и улыбнулся молоденькой барменше. Она
подошла и взглянула вопросительно.
- Реконструкция? - Он кивнул на бар и зашторенные окна.
Барменша протянула руку под стойку и, видимо, включила проигрыватель,
так как заиграла музыка.
- Да, навели, наконец, порядок. - Девушка улыбнулась доверчиво и
продолжала: - Вы представляете, приходили сюда и часами пили чашку кофе. -
Она осмотрела замшевый пиджак посетителя и взглядом дала понять, что
его-то, конечно, в подобном грехе не обвиняет.
Шутин согласно кивнул и повернулся к залу. Действительно, здесь все
переменилось, в первую очередь публика, казалось, посетители враз
помолодели, переоделись в джинсы и отпустили волосы.
- Да, модненько и пахнет деньгами, - сказал Шутин.
- Конечно, мы стали торговать, - поддержала его барменша. - Вы
представляете, целый вечер с чашкой кофе.
- Ужасно. - Шутин вернулся к Леве. - Что-нибудь выпьете?
- Я на работе, - ответил Лева. - Мне еще нужно на Петровку.
Если не знаешь, что сказать, говори правду, считал Лева, и такое
правило его еще ни разу не подводило. Так и сейчас, Шутин воспринял его
слова как должное. Работа есть работа, все ясно, и спорить не приходится.
Лева поехал на Петровку, отвез два окурка от "Явы", которые прихватил
из кафе. Утром участковый, выполнявший поручение Левы, сообщил, что
Евгений Шутин в ночь, когда неизвестный посетил квартиру Ветрова, вернулся
домой лишь под утро. Соседка Ветрова по лестничной площадке рассказала,
что, когда покойный отсутствовал, ездил в командировки, в его квартире жил
Евгений Шутин. Следовательно, ключи у него были. К полудню позвонили из
лаборатории и сказали, что категорического заключения пять не могут, но
вполне возможно, курил в обоих случаях один и тот же человек, так как на
фильтрах остаются следы крови.
Когда пять лет назад Олег Перов встретил этого внимательного и
любезного Семена Семеновича, молодоженам, безусловно, повезло. Через два
дня в квартире появился лысый человек с грустными глазами и блокнотом в
руках. Оказалось, что это художник по интерьеру, которого прислал Семен
Семенович. Художник расхаживал по квартире, а Ирина, притаившись на кухне
за холодильником, испуганно наблюдала за человеком, который,
представившись, сказал, что сейчас нарисует квартирку люкс. И он
нарисовал. Ирина, ничего не понимая, выслушала его объяснения к эскизам.
На следующий день в квартире появились рабочие, кафель в ванной и туалете
подняли до потолка, начали перекрашивать стены и потолок, в будущей
гостиной и в спальне обклеивать стены ситцем. В кухне появились деревянный
стол и лавки, такого же цвета полки, холодильник увезли, вместо него
притащили другой.
Ирина растерянно ходила по квартире, каждый раз вздрагивая, когда ее
называли хозяйкой и спрашивали, нравится ли ей колер или какой высоты
положить плитку в кухне. Ирина лишь согласно кивала и с нетерпением ждала
возвращения с работы Олега. Он приходил шумный и уверенный, наполнял
квартиру весельем. Он словно знал, что все так и произойдет, появится
кто-то, в данном случае Семен Семенович, легко и красиво разрешит все
проблемы быта. В решении таких проблем Семен Семенович был класснее
Хоттабыча. Он ничего не путал, мог достать все, что вы хотите, и еще то,
что вам не могло прийти в голову.
Когда фронт работ развернулся, Олег взял Семена Семеновича под руку,
вывел на лестничную площадку и спросил, сколько все это будет стоить.
"Сейчас сказать трудно, - ответил тот, - а сколько у тебя есть?" Узнав,
что есть тысяча с небольшим, Семен Семенович вздохнул, пригладил и без
того идеально приглаженные седые волосы, признал несерьезность данной
суммы и предложил взаймы. "Олег, дом строят один раз, и женятся один раз,
если ты мужчина, а не вертопрах". Олег согласился, не возражал, однако
денег у него от этого больше не стало. "Составляй смету, я не могу
подписываться втемную, в жизни не занимал и много одалживать не стану", -
объяснил Олег своему новому приятелю. "Можно уложиться в три тысячи", -
сказал после долгих подсчетов Семен Семенович. "Значит, я буду должен
около двух, - рассудил Олег, - кабала на полтора-два года". Он посмотрел
на Ирину, перехватил ее восторженный взгляд и согласился.
Когда отделочные работы были закончены и оставалось только завезти
мебель, у Перовых появились Ветров и Шутин. Последний реагировал на
происходящее восторженно, кричал, что все правильно, никогда не надо себя
делить, необходимо верить в свою звезду. Павел походил по квартире, молча
кивая, выслушивал объяснения Ирины, затем отвел Олега в сторону и,
болезненно поморщившись, спросил, зачем, мол, ты все это затеял. Прервав
путаные объяснения Олега, Павел предложил взаймы. Олег отказался.
Семен Семенович любил делать людям приятное, ему нравилось
покровительствовать. В порядочности Олега он не сомневался, но кроме
дружеского расположения и тщеславия от чувства, что помогает знаменитости,
Семенов имел на бывшего чемпиона и чисто деловые виды. Семенов работал в
промкомбинате начальником цеха ширпотреба, производил дешевые брошки и
сумочки. В разгар благоустройства квартиры он пригласил Олега в цех и
познакомил со своим хозяином.
- В основном работаем с пластмассой, - объяснил Семенов, - а ты
технолог по полимерам, подскажи, чего там нового в вашем мире. Мы-то ведь
пасынки, ширпотреб гоним, сырье нам отпускают второсортное, да и вечно
задерживают, а план давай, иначе лишишься прогрессивки, а то и места. Без
премиальных рабочие разбегаются, специалистов в такое захудалое хозяйство
заманить трудно.
Олег наблюдал за работой цеха и обещал подумать. Человек оказал
услугу, рассуждал он, надо и ему помочь, не себе же он просит. И Олег
честно думал, ломал голову над вопросом, как повысить производительность
цеха, даже советовался с главным технологом у себя на заводе. Главный
технолог обрадовался заинтересованности молодого специалиста, план для нас
главное, сказал он и прочел целую лекцию.
Грубо говоря, увеличить объем выпускаемой продукции можно, например,
если изменить технологию производства, повысив температуру обработки и
прочее, увеличить текучесть пластмассы, за счет этого стенки изделия могут
стать тоньше, и из единицы сырья получить большее количество единиц
продукции.
- Технологический процесс составляли не дураки, - пояснил главный
технолог. - Изменение его приводит в большинстве случаев только к
кажущимся выгодам. Практически всегда уменьшается прочность изделия...
Дальше Олег не слушал, он отлично понимал, что Семенова прочность
изделия не интересует, тем более он не будет утверждать изменение
технологии и получать патент. Повысить температуру, увеличить текучесть
пластмассы, запомнил Перов, тогда можно утоньшать стенки и сэкономить
сырье. Экономия сырья - значит, больше продукции. Левый товар, понял он,
это уже не шутка. Кто гонит левый товар, куда сбывают и каким образом?
Какое отношение к подобным махинациям имеет Олег Перов? Да никакого!
Расплачусь с ним за квартиру, и будь здоров.
Помогая Олегу Перову с устройством квартиры, Семен Семенович был
искренен и бескорыстен, однако никогда не терял ни копейки, а если деньги
тратил, они возвращались к нему сторицею. У Семена Семеновича на людей и
на деньги был особый нюх, он безошибочно чувствовал, какому человеку надо
помочь, кому можно одолжить не рискуя. Семен Семенович узнал, что Олег
Перов закончил выступать, работает на заводе и тренирует юношей. Значит, у
парня дела неважные, если за семьдесят рублей он вынужден после работы
заниматься с зелеными новичками, рассудил Семен Семенович. А мальчик Перов
очень перспективный, с именем, со связями, о которых он даже сам не
подозревает. Семен Семенович очень заботился, чтобы круг его знакомых
состоял из людей не только деловых, но и известных, респектабельных.
"Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты" - очень любил эту пословицу
Семен Семенович. А кто, чтобы разобраться в Семене Семеновиче, станет
интересоваться его друзьями? Ну мало ли, в жизни случается всякое, не
угадаешь, где соломки подстелить.
Дело в том, что Семен Семенович воровал. Правда, скажи ему кто-либо,
мол, ворюга ты, Семен Семенович, он бы страшно обиделся. Как это - вор?
Он себя называл человеком деловым. Вероятно, сильно бы он удивился,
если бы узнал, что его братья по ремеслу - карманники, домушники -
употребляют слово "деловой" как синоним слова "вор".
Деловой человек Семен Семенович Семенов был отличным семьянином,
любящим мужем и заботливым отцом. В доме средний достаток, ни дачи, ни
машины. Вот закончит сын институт, получит в подарок машину, Семен
Семенович "копит" уже лет десять. Вот бы ахнули жена и сын, узнай, что для
их "папаши" десять тысяч деньги смешные, да и не деньги вовсе, так,
мелочь. Вот какая натура. Больной, скажете? Страсть к деньгам? Гобсек?
Скупой рыцарь? Да ничего подобного. Семен Семенович к деньгам равнодушен,
деньги у него есть. Деловой человек без дела жить не может, люди
подвержены страстям, один поесть любит, другой выпить, этот марки
собирает, тот - спичечные коробки. Семен Семенович делает деньги.
Отделывают он Перовым квартиру, смотрел на радость молодых и сам
радовался. Не зря живу на свете, людям хорошим помогаю, станут они жить в
этой квартире и меня добрым словом вспомнят. Так расчувствовался Семен
Семенович, что распорядился изготовить на двери квартиры табличку: "Мир
этому дому". Главное, абсолютно искренен он был в своих поступках, не
желал зла.
Модернизация квартиры и мебель стоили не три, как предполагал Семен
Семенович, а четыре с лишним тысячи рублей. Он заплатил деньги, не сказав
ни слова, даже не взял расписки. Он был убежден - Олег Перов расплатится
полностью. Расплатиться-то он расплатится, думал Семен Семенович, да каких
усилий это будет стоить? Тут-то и пришла мысль, почему бы не использовать
парня по специальности? Семен Семенович искренне верил, что мысль эта
пришла вдруг, случайно, он забыл совсем свой первый разговор о Перове,
когда ему сказали, что поступил Олег на завод технологом и что
специальность у него - пластмассы. А они очень интересовали Семена
Семеновича, был он недоволен работой вверенного ему цеха, план выполняется
кое-как, неучтенной продукции создается минимум, доходы копеечные. Дело
это золотое, чувствовал он, а взять не удавалось. И каналы сбыта уже
практически налажены, а сбывать нечего. Пытался он получить сырье сверх
фондов, не получилось. Пусть Олег подумает...
Олег думал. Помогли товарищи по работе, даже не подозревая, зачем
действительно нужны эксперименты. Интересуется человек технологией
производства, что-то экспериментирует, наверное, какое-то рацпредложение
хочет внести, дело обычное. И результат был получен. Олег доложил о нем
Семену Семеновичу, о деньгах не сказал ни слова, решил выждать. Через две
недели Семен Семенович сказал, что предложение Олега дало определенный
эффект, какой именно, не уточнил, план они теперь перевыполнят наверняка,
и квартальная прогрессивка им обеспечена.
- Рад за тебя, - ответил Олег, - рад отплатить тебе за помощь. - И
посмотрел Семенову в глаза внимательно...
До этого момента Семен Семенович собирался скостить с долга рублей
пятьсот и этим ограничиться. Не денег жалко, баловать человека нельзя, да
и вредно, чтобы он понял, какие суммы будут получены от его
"рацпредложения". Когда же встретился он взглядом с Олегом, увидел в его
глазах такую откровенную насмешку и понял: так дешево от этого парня не
отделаешься.
Странно реагировал на свое открытие Семен Семенович, не испугался, не
рассердился, проникся к Олегу уважением. Не прост, далеко не прост парень.
Олег же, заметив, как метнулся взгляд нового приятеля, решил: "Ни
копейки от меня ты больше не получишь. Встретились, ты мне, я тебе, и
спасибо. И как бильярдные шары - в разные стороны".
...Ирина была в восторге от квартиры, ходила по ней на цыпочках, не
переставая восхищаться и удивляться. Наступила осень, начались занятия в
институте, Ирина убегала утром, возвращалась днем, магазины, готовка,
когда Олег приходил с работы, жена еще не садилась за конспекты -
занималась она вечером. Мужа Ирина с каждым днем любила все больше и
больше. На смену восторженной влюбленности приходило сильное чувство. Олег
был для Ирины словно огромный магнит, находясь в его силовом поле, она
подзаряжалась энергией, чувствовала себя защищенной и неуязвимой. Он был
прекрасен и всемогущ, всегда уверенный, веселый, Олег притягивал к себе
людей, они с радостью подчинялись его воле и неукротимой жизнерадостности.
Исключение составлял Павел Ветров, он захаживал к ним вечерами, сидя
на кухне, молчал и с чуть иронической улыбкой выслушивал новости, которые
сообщала ему Ирина, испытующе поглядывал на Олега. Тот в присутствии Павла
сникал, отступал на второй план, будто стеснялся чего-то. Ирине такое
поведение мужа было неприятно. Казалось, что Павел имеет какое-то право на
Олега, будто все время его молча осуждает. И Ирина сперва приревновала, а
вскоре невзлюбила Павла.
Олег Перов совсем не был так силен и уверен в себе, как казалось со
стороны.
Когда возникли трудности с мебелью, семейными расходами и устройством
на работу, Олег растерялся. Однако он умел терпеть и ждать. Прошло время,
он устроился на завод, получил группу в спортобществе, молодожены
научились считать рубли и жить по средствам. Затем появился Семен
Семенович и играючи разрешил вопрос с бытом. И Олег вновь уверовал в свою
звезду, за ним всегда ухаживали, выручили и теперь. Так было, так будет,
убеждал он себя. Когда долг достиг трех тысяч, Олег начал нервничать,
Ирина ходила сияющая, верила в него, как в Бога. Олег не мог сойти с
пьедестала, заявить о своей несостоятельности, сказать: хватит, всю жизнь
нельзя застелить паласами, Олег прикинул - три тысячи можно отдать за два
года, но какие это будут годы? Выручило предложение Семена Семеновича.
Олег принял его, справился с заданием, понял, с кем имеет дело, и
успокоился: он вернет свои деньги, которые заплатил за меня, в пятикратном
размере. Олег не представлял пока размаха Семена Семеновича.
Казалось бы, все прекрасно, красавица жена и великолепная квартира,
работа на заводе и вечерние занятия в зале. Олег прожил в довольстве
недолго, буквально две-три недели. Работаешь в двух местах, и все равно
приходится считать рубли, чуть распустишься - долг. Все так живут,
уговаривал он себя и старался забыть Семена Семеновича, который наверняка
рубли не считал. Неудовлетворенность, страх прожить вот так, на двух
работах, от получки до получки, трясясь в троллейбусе и выбирая жене цветы
подешевле, не давали Олегу покоя. Уверенность в себе, внешняя
беззаботность, умение держаться на публике и привлекать внимание стали
Олега утомлять. Он попытался поговорить с Иришкой - начал разговор,
прикрываясь улыбкой и шуточками. Она его осыпала поцелуями, сказала, чтобы
он бросил вторую работу, жизнь прекрасна и удивительна, он, Олег Перов,
великий человек, маг и волшебник. Он включился в игру, и разговор
продолжался в ресторане, где они пили шампанское и танцевали. На следующий
день Олег с головной болью и карандашом в руках пытался закрыть финансовую
брешь, пробитую вчерашним вечером. В обед к Олегу подошел малознакомый
рабочий и, поводя носом, заговорщицки подмигнул: "Головка бо-бо, начальник
тоже человек, а на тебя наговаривают, мол, красна девица, кефир пьет".
Закрывшись в кабинете, они выпили четвертинку и по бутылке пива,
закусили бутербродами, которые новый приятель вынул из промасленного
кармана спецовки. И тут Олег почему-то вспомнил, как он стоял на одном из
приемов, было это то ли в Вене то ли в Мюнхене, и настырный иностранный
журналист уговаривал его выпить рюмку коньяку, а Олег только отшучивался и
пил сок с бутербродами.
На занятия в спортзал он пришел совершенно разбитый. Построил группу,
скомканно провел разминку, дал ребятам задание и улегся в тренерской на
диване. "Пью теплую водку из грязных стаканов", - жалея и одновременно
презирая себя, думал он. Почему-то его потрясало не то, что он начал
вообще пить водку, да еще в рабочее время. Нет, он горевал, что пришлось
пить теплую водку и из грязного стакана.
Докатился, ни льда тебе, Перов, ни уважения, технолог ты, одним
словом, и больше никто. Скоро начнешь прятать от Иришки трешницы и
говорить о ней в мужской компании пренебрежительно, называя обидными
словами - "моя" и "она". "От "моей" дождешься, "она" разве мужика
понимает?"
Из зала доносился грохот железа, значит, ребята поехали, кто во что
горазд, таскают, друг перед другом выпендриваются, а не работают по
заданию. Он позвонил Павлу. Ветров разговаривал сухо, короткими рваными
фразами. Олег не вешал трубку, цеплялся за разговор, будто искал спасения,
и Павел наконец понял и зло сказал:
- Не раскисай, через полчаса заеду за тобой.
Ровно через полчаса такси остановилось у спортзала. Ветров, не увидев
Олега, вышел из машины и стал неторопливо прогуливаться, изредка
поглядывая на часы и усмехаясь. Он приехал, как всегда, абсолютно точно,
из окна зала его прекрасно видно, так зачем заходить, рассуждал Павел.
Олег сидел в тренерской - окно здесь выходило на противоположную
сторону, - смотрел на часы и нервничал. Все разговоры о дружбе не стоят
выеденного яйца, думал он, где его, Павла, хваленая точность?
Прошло двадцать минут, когда Олег наконец догадался выйти на улицу.
Павел не сказал, что ждет уже давно, полагая, что это ясно без слов, молча
кивнул, и они, не сговариваясь, поехали к Перовым. Не произойди этого
глупейшего двадцатиминутного ожидания, возможно, разговор, такой важный
для Перова, сложился бы иначе. Они доехали, не проронив ни слова, Ирины
дома не было; когда уселись на кухне напротив друг друга, Олег кипел от
обиды и негодования, а Павел был полон холодного сарказма. Тяжелый
деревянный стол разделял их, словно ничейная земля или пограничная волоса.
И конечно, не выдержал молчания Олег, он не знал, с чего начать и чем
кончить, вообще не знал, о чем говорить. Вместо того чтобы сказать просто:
мол, потерял себя, помоги найти, Олег начал упрекать всех в равнодушии и
эгоизме. Павел слушал, привычно потирая подбородок, и зло щурился, он не
вдумывался в слова друга, терпеливо ждал, когда тот кончит, чтобы врезать
этому здоровенному мозгляку и слюнтяю.
Наконец Олег выдохся, начал повторяться, говорить о несерьезных
мелочах. Павел провел ладонью по столу, стряхивая все несерьезные обиды
друга на пол и как бы расчищая перед собой площадку для ответного
нападения.
- Отстрелялся? - спросил он. - Отойди в сторону, дай стрельнуть
другому. Я давно хотел тебе сказать несколько слов. С чего ты начал свою
жизнь? Ты женился. Прекрасно. Такие девушки, как Ирина, встречаются одна
на миллион. Однако семейная жизнь не только любовь, цветы и совместные
радости. Женившись, мужчина, тем более когда он старше своей подруги,
берет на себя уйму обязательств. Устройство быта, хлеб насущный, - Павел
загибал пальцы, - воспитание жены и себя, да-да, себя, потому что супруг,
духовных ценностей. Что ты уже сделал?
Квартира? Прекрасно! Ты нашел каких-то проходимцев, которые... не
перебивай, я чувствую проходимцев с другой стороны улицы. И ты сам знаешь,
что я прав. У тебя не было денег, ты отгрохал шикарную квартиру, все здесь
здорово, продуманно, удобно. Это не твоя квартира. Чужая. У меня хуже и
беднее в десять раз. Но это моя квартира, - Павел ударил себя в грудь. -
Возьми у меня любую вещь и спроси: Павел, расскажи мне, к примеру, про это
кресло. И я тебе отвечу, когда и где я его купил, на какие деньги, как я
их заработал. Расскажу, как не получалась телевизионная передача, как я ее
все-таки сделал, как звонил в сберкассу, ожидая гонорара, получив его,
бегал по магазинам. Я хотел другое кресло, но оно оказалось слишком
дорого, и я купил это. И так каждая вещь в моем, - он снова стукнул себя в
грудь, - доме. За все, за каждую вилку, занавесочку заплачено трудом. Мне
дома тепло и уютно, потому что меня окружают не вещи, а воспоминания о
прожитой жизни. Как тебе здесь? О чем ты думаешь, когда сидишь в своей
роскошной гостиной? Вспоминаешь аккуратного улыбчивого человека с
подобострастным взглядом жуликоватого официанта? Тебе хорошо, Олег Перов?
Оставим квартиру, все не без греха, соблазнился, не подумал, бог с
тобой. Надеюсь, передачи в казенный дом за эту ошибку я носить тебе не
буду:
Ты женился, Ирише двадцать лет. Она студентка, кстати, какого
института? Ну, это ты еще знаешь, а что она сейчас читает по курсу
западной литературы, не знаешь наверняка. О чем вы говорите? Какого цвета
обои в холле у соседа? Как ты воспитываешь свою жену? Ты потакаешь ее
капризам, полагая, что это и есть высшее проявление любви? Стараешься
окружить ее красивыми вещами. Беда в том, что есть вещи еще более
красивые, наряды еще более дорогие, а вот конца у вещного мира нет, и
Ирина не будет в нем счастлива, даже если ты подаришь ей британскую
корону.
Ты поступил на завод и начал работать тренером. Ты и словом не
обмолвился, интересная у тебя работа или нет, но о твоей зарплате я
осведомлен прекрасно. Хорошие у тебя ребята, есть ли перспективные,
узнаешь ли ты в них себя? Не знаю. А вот сколько тебе платят за час, мне
известно, Олег.
Ветров утрировал, хотя в основном он был прав. Но Олег нуждался в
реальной помощи, а не в менторских наставлениях, высказанных в
непререкаемо-безапелляционном тоне. К тому же Ветров все время ставил в
пример себя, и выходило, что он, Павел Ветров, молодец, личность
высокодуховная и безупречная, а Олег Перов рвач, хапуга и вообще бог знает
кто.
- Все? - спросил Олег, когда Павел замолчал. - Спасибо, я буду
следовать твоим советам неукоснительно. - Он встал и направился к двери.
Павел растерялся и, не желая признавать, что перегнул палку, снова
перешел в нападение:
- Ты пистолет сдал?
- Сдам, сдам, не волнуйся, - ответил Олег. Он уже взял себя в руки.
Лекция Ветрова произвела на него совершенно обратное действие. "Ах так, -
решил он, - Олег Перов такой плохой? Ну, мы еще посмотрим, кто прав. В
жизни не просить, а отнимать надо, и зря я распинался перед этим гением".
- Нет уж, ты извини, - Павел прошел в гостиную, открыл сервант и
вынул из него тяжелый "Вальтер". - Оружие лежит, лежит, а потом стреляет.
Я завтра встречусь с одним приятелем, подъеду на Петровку и сдам. - Он
подбросил пистолет на ладони и спрятал в карман.
- Как знаешь, - Олег пожал плечами, он уже перестал злиться, потому
что вообще был отходчив. - Может, выпьем по рюмочке? Скоро Ириша придет,
она у родителей.
- Нет, мне работать надо, - Ветров хлопнул Олега по плечу. - Не
сердись, я не хотел тебя обидеть.
- Ерунда, заживет, - ответил Олег.
Оба чувствовали себя неловко и искали примирения, оно вскоре и
наступило.
Составив план дополнительных мероприятий по делу, Орлов взял на себя
разработку семьи Перовых, а Леве поручил Евгения Шутина. Задание Леве не
нравилось, у него с Шутиным не было контакта. Причину открытой неприязни,
которую Шутин не только не скрывал, а скорее подчеркивал, Лева никак
понять не мог. Невзлюбил его человек, и все тут, без всяких причин. Если
Шутин имеет хотя бы косвенное отношение к убийству, ему не выгодно, даже
опасно показывать свое отрицательное отношение к человеку, занимающемуся
расследованием. В подобных случаях, наоборот, преступник всегда стремится
производить как можно лучшее впечатление, делает вид, что хочет помочь.
Лева после их встречи еще раз позвонил Шутину и получил отповедь:
- Не надо мне звонить, товарищ Гуров, если я нужен следствию,
вызывайте в установленном законом порядке.
Возразить Гуров не мог, закон есть закон, и человек прав. Лева
попытался объяснить, что обращается не к свидетелю по делу, а к Евгению
Шутину, ближайшему другу убитого.
- Я вам уже сказал, - ответил Шутин и положил трубку.
Конечно, можно его пригласить и в управление, и в прокуратуру, но
вряд ли сейчас это целесообразно. И Лева отступил, тем более что ничего
другого ему, в общем-то, и не оставалось.
Он решил вернуться к "печке", к последним числам августа, и еще раз
попытаться найти в поведении Ветрова хотя бы малейший намек на то, почему
было составлено завещание, чего или кого опасался погибший. И еще один
вопрос очень интересовал Леву: почему завещание составлено в пользу
обеспеченной Ирины Перовой, а не в пользу ближайшего друга Евгения Шутина,
живущего очень скромно? Перовы жили не просто обеспеченно, а очень
обеспеченно. Прекрасно обставленная квартира, "жигули" третьей модели,
оборудованные стереомагнитофоном. И муж и жена превосходно одевались,
достаток чувствовался буквально во всем. Так почему же завещание не
Шутину, а Ирине Перовой, и уж если так, то почему ей, а не мужу? Не мог
Ветров так плевать на общественное мнение и ставить любимую женщину в
положение более чем двусмысленное. И последнее. Почему человек, понимая,
что ему грозит смертельная опасность, составляет завещание, но ни слова не
пишет об убийстве? Ветров наверняка знал, либо предполагал хотя бы, кто
угрожает его жизни. Почему не написал ни слова? Не отпускал же он убийце
грехи?
От Орлова Гуров знал, что Олег Перов предложил Ирине отказаться от
наследства. Никто не сомневался, что она так и поступит, однако она не
отказалась. Судя но всему, между супругами произошла серьезная ссора. Олег
настаивал, доказывая, что Ирина должна отказаться от денег в пользу
Евгения Шутина, следуя простой человеческой справедливости. Шутин живет у
родителей, тяготится этим, а у нее все есть. Ирина проявила твердость и в
своих рассуждениях незаурядную логику. "Павел все это учитывал, - заявила
она, - и поступил так, как считал нужным. Я не собираюсь изменять воле
покойного. Мне деньги не нужны, но пусть все остается как есть".
Леве следовало заниматься версией Шутина, а не рассуждать о поведении
Перовых, но бывают ситуации, когда человек не волен управлять своими
мыслями. Он терпеливо перечитал документы, в той или иной мере освещающие
поведение Ветрова перед смертью, и выяснил только одно: покойный собирался
либо уезжать, либо менять образ жизни. Он каждый вечер бывал в кафе
"Ивушка", а первого сентября, за три часа до смерти, попрощался с
гардеробщиком до ноября. Молочнице Ветров сказал, что молоко можно не
приносить, а приходившая убирать квартиру женщина утверждает, мол, никуда
Павел ехать не собирался, она бы знала, он ей всегда говорил. И Шутин
якобы о предстоящем отъезде Ветрова не знал, однако в его показаниях Лева
очень сомневался. Если человек, чувствуя смертельную опасность, пишет
завещание и ни слова не говорит своему ближайшему другу, значит, он
перестал ему доверять. Либо Ветров с Евгением говорил, и Шутин врет и
водит Леву за нос. В любом случае показаниям Шутина верить нельзя.
Лева запутался, причем заблудятся буквально в трех соснах: собирался
Ветров изменить установленный режим или нет? Собирался он уезжать или нет?
Лева уже хотел запереть кабинет и пойти погулять, может, на улице в голове
прояснится и станет легче, когда позвонил Турилин и пригласил к себе.
После разноса они впервые встретились один на один. Константин
Константинович кивнул, они виделись утром на оперативке, и жестом
пригласил садиться.
- Сердитесь? - почему-то радостно поинтересовался Турилин. И, не
ожидая ответа, продолжал: - Сердитесь - полезно, когда человек голодный и
сердитый, он быстрее соображает.
Лева посмотрел на выхоленного, изящно одетого начальника, на его
тонкие пальцы, которые, как всегда, поигрывали очками, и улыбнулся. Лева
вспомнил, что Турилин в юности занимался в драмкружке, играл Гамлета, и
представил себе, как молодой Костя Турилин, конечно, такой же тонкий и
изящный, сжимая эфес шпаги, вопрошает: "Быть или не быть?"
- Какие идеи? Чему улыбаетесь? - Турилин тоже улыбнулся, Леве
показалось, что полковник даже подмигнул ему. Но это, конечно, лишь
показалось, так как подобной вольности сдержанный полковник никак
допустить не мог.
- Какие у меня идеи, Константин Константинович? - Лева скромно
потупился. - Так, идейки, словно мышки, шастают у ног, нагнешься поймать,
они разбегаются.
Турилин чуть наморщил лоб, помолчал немного и спросил:
- Вы не помните, Лева, среди папок в кабинете Ветрова были нами
обнаружены рукописи законченные или начатые?
- Не знаю, Константин Константинович, - ответил Лева.
- Плохо, должны знать. Свяжитесь с прокуратурой, поезжайте на
квартиру и найдите. Ясно?
- Не очень. Почему вы считаете, что в квартире должна быть рукопись?
- спросил Лева.
- Потому что Павел Ветров был писателем, он последние полгода
работал, - ответил Турилин. - Он закончил новую повесть. Где она?
Ни рукописи, ни отпечатанного экземпляра новой повести в кабинете
Ветрова следователь прокуратуры и Лева не обнаружили. Гуров клял себя
последними словами, как он сам не сумел решить такую простую задачку.
Писатель закончил работу, не решил еще - уедет отдыхать или останется в
Москве, но режим у него изменился. Все верно, а он, Лева, до этого не
додумался.
Где же рукопись? И существовала ли она? Проще всего обратиться к
Шутину, но Лева этого делать не стал, пошел по пути более сложному. Ветров
печатался в трех журналах и двух издательствах. Лева обошел все и выяснил:
Ветров с февраля писал повесть под условным названием "Чемпион". Удалось
найти постоянную машинистку Ветрова, которая рассказала, что он обычно
приносил перепечатывать по две-три главы, рукописный вариант тут же рвал и
выбрасывал, это была черновая перепечатка. "Чемпиона" Ветров перепечатывал
так же, сначала в двух экземплярах, затем правил, дописывал, переделывал и
перепечатывал набело, уже в четырех экземплярах, которые и показывал
редакторам. Машинистка переписывала "Чемпиона" дважды, значит, четыре
экземпляра рукописи где-то должны находиться? В редакциях журналов и
издательствах их не видели. Где же они? Предположим, рассуждал Лева,
Ветров передал новую повесть в редакцию, мной не установленную, но,
во-первых, это делается лишь в тех случаях, когда в "своем" журнале
рукопись отклонили, а во-вторых, не все же четыре экземпляра он отослал по
новому адресу. Нет, рукопись исчезла...
Леве пришла в голову одна довольно безумная идея, и он взялся за
телефон. Уже со второй попытки Гуров выбил десятку - в одном из журналов
лежала новая повесть Евгения Шутина. Повесть, о которой он рассказывал все
десять лет, в которую никто уже не верил, однако она появилась на свет,
появилась через десять дней после смерти писателя Павла Ветрова.
Лева отправился к Турилину. Выслушав доклад, полковник долго молчал,
затем спросил:
- Ваши выводы?
Лева пожал плечами, ответить не успел, так как в дверь коротко
постучали и в кабинет вошел подполковник Орлов.
- Здравия желаю, Константин Константинович, - Орлов, как никогда,
категорически не соответствовал ни своему званию, ни фамилии. Одетый в
потрепанный джинсовый костюм - короткая курточка топорщилась на полной
груди, брюки подпирали животик, подчеркивая кривоватость ног, обутых в
стоптанные, облезлые башмаки, - к тому же небритый, Орлов походил на
вокзального подносчика, давно разочарованного в собственной судьбе. Он
взглянул на Леву быстро и точно, тут же спрятал глаза за припухшими веками
и молча сел в сторонку, как бы говоря: куда нам с суконным рылом в
калашный ряд.
Лева понял: либо Орлов вышел на преступника, либо рядом, совсем
рядом. И прекрасно, подумал он, хотя хотелось раскрыть это убийство
самому.
Турилин оценил перестрелку сотрудников.
- Повторите, пожалуйста, ваш рассказ, - сказал он Гурову, - пусть
Петр Николаевич послушает.
Лева рассказал об отсутствии рукописи в кабинете Ветрова и о
появлении рукописи Шутина в редакции журнала. Он не стал напоминать о
ключе и окурках, Орлов в подобном напоминании не нуждался. Тот не
торопился, скосил глаза, словно занялся изучением собственного носа. А
Лева подумал о том, что сейчас он его разделает под орех.
- Интересно, - начал Орлов осторожно, - тут долго-долго жевать
требуется. Давайте взвесим, попробуем нарисовать натюрморт. - Он встал,
прошелся по кабинету, поддернул джинсы, пытаясь убрать животик, встал у
окна, привычно заняв выгодную позицию. - Версия Моцарт и Сальери.
Интересно и похоже. Лично я так и не могу понять, кем был для Шутина
Ветров - другом или неприятелем? Рукопись должна находиться в кабинете
Ветрова, однако ее там нет. Голову мне оторвать за то, что я не занялся ее
поисками сразу. Все говорят, Шутин болтлив и завистлив, и не верят в его
рассказы о работе над повестью. А Шутин приносит в редакцию повесть...
объемом? - Он взглянул на Леву.
- Около трехсот страниц на машинке, - подсказал Лева.
- Большой труд... - Орлов вздохнул. - Похоже, очень похоже. Первое. -
Он начал загибать пальцы. - Шутин человек нерешительный и вряд ли способен
на убийство. Второе. Если он убил, то почему не взял рукопись сразу, а
пришел за ней позже? Явился и свой визит не скрывал, вел себя, словно он у
себя дома. Третье...
- Извините, - перебил Лева. - Все это не имеет значения. Шутин не
может быть убийцей, так как если бы он и был способен задумать такое дело,
то Ветров никаким образом не мог об этом узнать. Следовательно, - Лева
посмотрел на Турилина, затем на Орлова и пожал плечами, - не существовало
бы никакого завещания. И главное, Шутин никогда на это не пошел бы, так
как Ветров в литературе не новичок, манера и темы его известны и выдать
его повесть за свою Шутину ни за что не удалось бы.
Турилин согласно кивнул, Орлов взглянул на Леву с любопытством и
сказал:
- А ты не дурак, Лев Иванович. Ты, капитан, мне нравишься.
Турилин, скрывая смущение от чужой бестактности, нахмурился, зачем-то
надел очки и в не свойственном ему жестком тоне сказал:
- Однако с рукописью необходимо разобраться. Лева, вы интеллигентно,
никого не обвиняя, раздобудьте экземпляр повести Шутина, две-три его
статьи, написанных ранее, книгу Ветрова и сдайте все это на сравнительный
анализ. Ученые мужи нам ответят, кто что написал. А теперь, Петр
Николаевич, рассказывайте, как у вас дела и почему вы одеты столь
экзотично?
- Мы, начальник, что? Мы ничего. - Орлов поскреб в затылке и шмыгнул
носом. - Мы второй день вкалываем, принести там, можно наоборот, оттащить
в сторону либо подмести. Мы разнорабочие, потому как больные, - он щелкнул
себя по горлу, - а сейчас, после излечения - ни-ни, иначе, сами понимаете,
можно и тапочки отбросить. - Орлов перестал актерничать, подтянулся и
сказал: - Я сейчас в роли подсобного рабочего, извините, не успел
переодеться. Есть кое-что интересное, если разрешите, товарищ полковник,
доложу завтра. Еще раз сам все проверю...
Специалисты прочитали работы Ветрова и Шутина и дали категорическое
заключение: рукопись, сданная Шутиным в редакцию, написана Павлом
Ветровым.
Шутин сидел в коридоре МУРа на огромной деревянной скамье, какие
можно встретить на вокзалах. Скамейки эти с вытертыми до блеска сиденьями
и гнутыми жесткими спинками ассоциировались с долготерпением,
безнадежностью и унынием. Шутин провел ладонью по скамье, убедился, что
она деревянная, а не железная, осмотрел спинку и привычных надписей не
нашел, то ли времени, то ли смелости у людей не хватило. Он уже собирался
взглянуть на часы, когда одна из дверей открылась и Гуров пригласил его в
кабинет. Шутин все же проверил время. Лева сделал то же самое, они
выяснили, что сделали это напрасно, и поздоровались.
Гуров предложил, чтобы беседу с Шутиным провел Орлов, но полковник
Турилин взглянул удивленно: "Характерами не сошлись? Так уж вы
постарайтесь понравиться, приложите максимум усилий, считайте это моей
личной просьбой". Так как в личных просьбах полковнику отказывать могут
только генералы, Лев пригласил Шутина, долго готовился к беседе и сейчас,
предлагая ему садиться, в который раз придумывал первую фразу.
- Лев Иванович, я Павла не убивал и, кто мог его убить и за что,
понятия не имею, - сказал Шутин, усаживаясь. - Я был груб с вами, за что
прошу меня простить. - После такого вступления он произнес традиционную
фразу: - Чем могу быть полезен?
Вся подготовка Левы пошла насмарку, он растерялся и молчал. Шутин не
смотрел, как обычно, нетерпеливо и воинственно, а, сев на место Новикова,
облокотился на стол, подпер ладонью подбородок и вздохнул.
- Я только сейчас начинаю понимать, что Павла нет. Его нет и не
будет, никогда ничего я ему не докажу и доказывать-то нечего... - Он
махнул рукой и, как показалось Леве, театрально закрыл лицо.
- В последние месяцы Ветров писал? - спросил Лева.
- Да, и очень много, - ответил Шутин.
- И когда же он повесть закончил? - Лева старался не выдать своего
удивления. По его логической схеме Шутин должен был утверждать, что Ветров
последние месяцы не писал.
- Первого сентября, - думая о чем-то постороннем, ответил Шутин,
затем взглянул на Гурова, стал рыться в карманах, достал фотокарточку и
протянул через стол. - Нравится? Это Павел в горах, я хочу, чтобы журнал
напечатал именно этот портрет.
На снимке Ветров стоял на снегу и, упрямо прищурившись, смотрел
вверх, видимо, на вершину горы.
- Хорошая фотография, - Лева вернул карточку. - В каком журнале будет
опубликована повесть?
Шутин назвал редакцию, где Лева несколько дней назад брал экземпляр
для экспертизы.
- Кто отнес рукопись в редакцию? - спросил Лева, уже понимая, что вся
работа последних дней, такая стройная и красивая версия рушится к чертовой
матери.
- Я и отнес. - Шутин пожал плечами. - Кто же еще?
- Извините, - Лева взял Шутина под руку и вывел в коридор, -
извините, Евгений, подождите здесь минуточку. - И, оставив недоумевающего
Шутина за дверью, бросился к телефону. - Чья повесть лежит у вас? -
спросил Лева у редактора отдела прозы.
- Евгения Шутина, - ответил редактор как-то неуверенно.
- Передавая вам экземпляр, Шутин сказал, что это его повесть?
- Он принес, титульного листа не было, и я решил... - Редактор отдела
помолчал. - Шутин сказал: "Прочитайте и скажите свое мнение, по-моему, это
здорово, только не знаю, как назвать". Шутин что, собирается придумывать
название для чужого произведения?
- Извините, я позже вам все расскажу. - Гуров положил трубку и
пригласил в кабинет Шутина, который объяснил все очень просто.
Ветров первого сентября отдал законченную и только что отпечатанную,
взятую от машинистки повесть (зачем-то прямо всю папку) Шутину и по старой
привычке попросил прочитать и высказать свое мнение. После смерти друга
Шутин два экземпляра передал в журнал, а два оставил у себя. А
действительно, куда их девать?
Как ни пытался Лева в процессе беседы скрыть от Шутина свои
подозрения, тот в конце концов понял и сказал:
- Неужели вы подумали, что я мог стащить рукопись? Как же вы
работаете, если так плохо разбираетесь в людях?
Почему-то каждый порядочный человек считает, что ни у кого не может
даже возникнуть сомнения в его порядочности. Гуров взглянул на Шутина и
как-то впервые увидел, что человек этот далеко не молод, черные кудри
сильно прибиты сединой, морщины на лбу глубокие, глаза усталые и чуть-чуть
безразличные.
- Отвечу банально, - после затянувшейся паузы сказал Гуров. - Человек
хороший порой бывает противоречив, и разобраться в нем трудно, а плохой -
искусно лжив, и разобраться в нем еще труднее. Возьмем, к примеру, вас. -
Лев еле сдержал улыбку, так по-мальчишески воинственно Шутин вздернул
подбородок и расправил плечи. - Или не надо?
- Почему же? Очень даже интересно, - нараспев произнес Шутин.
- У вас погиб друг, и ваше желание помочь в розыске преступника было
бы естественно, - начал спокойно рассуждать Гуров. - Однако вы не
помогаете, а все время мешаете нам.
- Факты, факты, пожалуйста, - перебил Шутин.
- Вы молчите о ключе от квартиры Ветрова, который у вас имеется,
молчите о рукописи, сданной вами в редакцию, и наконец, вы являетесь ночью
на квартиру покойного, демонстративно оставляете там окурки сигарет, как
бы заявляя нам - раз вы такие умные, вот вам еще один ребус, кроссворд.
- Я совсем не думал так, - сказал Шутин, запнулся, поняв, что
проговорился, и вновь воинственно напыжился. - Вам не понять. Да, да, это
я был у Павла, вам не понять, зачем я приходил, и вообще... - Он запутался
и махнул рукой.
- Возможно. Однако, согласитесь, вы мешаете нам. Вы не замыкайтесь в
гордом молчании, ответьте прямо - мешаете или нет?
- По-вашему получается... - Шутин замялся и коротко закончил: -
Мешаю. - Затем не удержался и добавил: - Не умышленно, конечно.
Гуров поднялся, обошел стол и положил перед Шутиным бумагу и ручку.
- Нам бы очень хотелось вас понять, Евгений Семенович. Не жалейте
времени и бумаги, изложите как можно подробнее, зачем вы пришли на
квартиру Ветрова и что там делали около часа.
Шутин хотел по привычке съязвить, сдержался, пожал лишь плечами, как
бы говоря: ну что с вами, настырными, сделаешь, и стал писать.
Лева вынул из сейфа папку с документами и, делая вид, что читает их,
углубился в размышления. Главное в этом человеке - уязвленное самолюбие,
не дави на него, раскрывай его аккуратненько, шажок, еще полшага, затем
еще чуть-чуть.
Шутин писал быстро и легко, думая о том, что сидевший напротив
мальчик шустер и прямолинеен и ему никогда не постичь, что же на самом
деле произошло.
Он писал неправду, понимая, что вновь смалодушничал. Не здесь, когда
лгал, а тогда, с рукописью Павла Ветрова. Повесть, конечно, надо было
переписать, а он лишь снял титульный лист: узнают стиль Ветрова - пойдет
под его именем, не узнают - Шутин поставит свое. Отнес и испугался, поздно
сообразив, что манера письма Ветрова широко известна, не разберутся в
редакции - обнаружится подлог после выхода журнала. Еще хуже. Украсть не
сумел по-умному, даже на это не гожусь, рассуждал он, расписываясь под
своим объяснением.
- Пожалуйста. - Шутин протянул две красиво исписанные страницы.
Лева пробежал их мельком, спрятал в папку.
- Спасибо. Возможно, в прокуратуре...
- Понимаю, - перебил Шутин. - Меня будут официально допрашивать.
- Порядок, - Лева развел руками. - Еще одна просьба, раз уж разговор
у нас пошел откровенный, напишите, у кого в вашей компании был пистолет.
Шутин хотел возмутиться, смешался, ничего не ответил и, сознавая, что
каждой секундой своего молчания лишь подтверждает правомерность заданного
вопроса, снова подвинул к себе бумагу...
Павел Ветров растер пальцами крем по подбородку, намочил кисточку под
горячей струей и, обжигаясь, стал растирать крем, пока не превратился в
деда-мороза с бородой и усами из мыльной пены. Брился он по старинке
безопасной бритвой, подводя под свой консерватизм теорию собственного
производства. Электробритвой нельзя порезаться, и человек становится
излишне добродушным, жиреет и теряет бдительность. Кроме того, необходимо
ежедневно заглядывать себе в глаза, а электробритвой можно бриться на
ощупь. Глядя на себя в зеркало, понимаешь, как ты провел вчерашний день,
сказав себе всякие слова, разозлишься, проснешься окончательно, тогда
легче будет работать.
Пока варился кофе и жарилась традиционная яичница, Павел снял все с
письменного стола и тщательно протер его. Завтракал Павел на кухне, а
вторую чашку кофе брал с собой в кабинет и ставил ее справа, рядом с
пепельницей и сигаретами. После этого он, взглянув на часы, помечал в
еженедельнике время, когда он сел работать. Это был жульнический маневр,
так как он не начинал писать, а брал газету. Прежде всего он знакомился со
спортивными новостями, затем с пятой страницей, с информацией о делах
международных, четвертую страницу, как правило, он пропускал, смотрел, нет
ли на третьей фельетона либо статьи, касающейся кино или литературы.
Покончив с газетой, Павел бросил ее через стол в кресло для гостей и
решительно открыл папку, достал авторучку, поставил номер страницы, затем
перенес этот номер в еженедельник и затих. Ничто или почти ничто уже не
отделяло его от начала писательского творчества. Вот еще можно сделать
глоток кофе и закурить, но он оттягивал эту процедуру, берег как последний
патрон - выстрелишь и останешься безоружным, с совершенно пустой головой
перед абсолютно чистым листом бумаги. Вчера вечером интересные мысли
переполняли его, рвались наружу. Павел бережно укладывал их рядком, чтобы
выпустить весь заряд сегодня. Пошарив в пустынных закоулках памяти, он
нащупал захудалую, неоднократно пережеванную другими мыслишку, взглянул на
нее с жалостью и, за неимением лучшей, решил записать. Он начал
подыскивать слова, в голову лезли затертые сравнения, слова попадались все
корявые, трухлявые, сложить из них чистую прочную фразу не представлялось
возможным. Он повертел эти слова, попробовал приложить их друг к дружке,
чуть было не поцарапался и с отвращением отбросил.
Как легко, весело и азартно писал он свою первую повесть. Уставала
только рука, она не успевала за мыслью, летящей галопом. Он и переписывал
свои творения с радостью, и все ему нравилось, и редакторов он совершенно
не боялся, их критика его только раззадоривала. Вода камень точит,
редакторы и друзья не уставали повторять: стиль, стиль, как ты пишешь? И
Павел начал задумываться, и чем больше он думал, тем медленнее и тяжелее
рождались строчки. Главное же, ему собственные творения перестали
нравиться. Закончив, он их просто ненавидел, его чуть ли не тошнило от
каждой своей фразы. Значительно позже, когда вещь была уже опубликована,
Павел, раскрыв журнал, прочитывал какой-нибудь абзац и ничего, даже
улыбался.
Настоящим писателем Павел бывал в периоды, когда он не работал. Тогда
мир, окружающий его, люди, с которыми он общался, становились выпуклыми,
красочными, захватывающе интересными. Он был наблюдателен и чуток, мыслил
образно и, безусловно, оригинально. Павел жил, видел, подмечал и,
захлебываясь от восторга, думал: "Следующая вещь у меня будет настоящая,
это я напишу так, а это так, я все знаю, чувствую, я напишу, напишу..."
Он "писал", где бы ни находился - на улице, в троллейбусе, стоя в
очереди у трапа самолета. Смотрите, сколько людей, и все разные, все
интересные. Вот хотя бы этот, с разухабистой женой и виноватыми глазами.
Она тычет его в бок, шипит на ухо, проталкивает вперед. Она должна быть
впереди, первой подняться по трапу, захватить, отнять у нахалов свое
законное кресло, распихать над головой коробки и свертки. Он тащит эти
коробки и свертки покорно, стеснительно улыбается, с деланным интересом
рассматривает свои стоптанные ботинки. И такие люди вместе не первый год,
не один десяток лет. Почему? Интересно, безумно интересно, я это
обязательно напишу, решает Павел...
Он допил кофе, докурил сигарету, погасил ее, решительно поднялся,
взял пепельницу и чашку и пошел на кухню. Законная отсрочка, надо все
убрать, на рабочем месте должен быть образцовый порядок.
Олег Перов пришел в цех к Семену Семеновичу без предупреждения.
Последние три месяца они не виделись, Семен Семенович изредка звонил,
когда Олега не могло быть дома, разговаривал с Ириной, интересовался, не
нужно ли чего, и передавал Олегу привет. В общем, от встреч с Олегом Семен
Семенович уклонялся, будто несостоятельным должником был именно он,
Семенов.
Неопределенность раздражала Олега - должен он или не должен? Если да,
то сколько и когда надо отдавать? Его раздражала не только
неопределенность во взаимоотношениях с Семеном Семеновичем. На заводе Олег
отбывал положенное время, норовя при любой возможности улизнуть.
Относились к нему не хорошо и не плохо, скорее равнодушно. К Олегу Перову
раньше никогда так не относились: его не любили и обожали, ему завидовали
и перед ним преклонялись, но никто не смел в его прежней жизни молча
кивнуть, пройти мимо и забыть. Дома тоже не все клеилось, он любил жену,
радовался встрече с ней, но уже через полчаса ему становилось скучно.
Иришка, встретив после работы Олега, чмокала в щеку и торопилась на кухню.
Потом завороженно смотрела, как он ест, волнуясь и ожидая похвалы, даже
если он ел готовые пельмени или котлеты. А затем она мыла посуду,
схватившись за голову, вспоминала, что не успела сделать самое важное, и
летала по квартире или затихала, склонившись над учебниками.
Олег оставался один, на него Медленно наползала тоска. Первое время
он пытался звонить друзьям по спорту, но их либо не было в Москве, а если
и были на месте, то судорожно латали академические задолженности или
налаживали полуразвалившиеся отношения с начальством и женами. Все кругом
торопились, опаздывали... Олег Перов скучал Изредка он грозно кричал:
"Подъем! Становись! Форма одежды парадная!" И они с Иришкой шли ужинать в
ресторан, где Олег изрядно выпивал.
Павел Ветров со времени их последнего объяснения не показывался, Олег
звонить ему не хотел, встретился пару раз с Шутиным, который своей
неустроенностью и неестественным бодрячеством наводил тоску. Хотя бы этот
жулик - иначе Олег Семена Семеновича не называл - появился, все-таки
обходительный, всегда с деньгами.
Семен Семенович не появлялся умышленно. Ему было интересно
встречаться с Олегом, приятно бывать с ним на людях, однако последний
разговор, главное, взгляд Олега вызывали у Семена Семеновича необъяснимую
тревогу, чувство опасности. Он не понимал, почему, но доверял своему
чутью. Он думал: "Я Олегу помог, пусть он мне ничего не должен, надо с
мальчиком завязывать". Испытания новой технологии, предложенной Олегом,
привели к потрясающим результатам. Цех начал давать план и еще немного,
после реализации "немногого" Семен Семенович положил в карман значительно
больше, чем одолжил Олегу. Деньги и труды, вложенные в Перова, уже
вернулись с процентами, а какую прибыль они принесут через год?
...Олег вошел во двор, в глубине которого размещался цех, и
посторонился - двое рабочих катили тележку с грузом. Лицо одного из них
показалось Олегу знакомым, он встал у одинокого, уже обитого осенним
ветром дерева. Когда рабочие возвращались, Олег взял первого за плечо,
остановил, как взрослый останавливает ребенка, сказал:
- Приятель, спички...
Тип в замасленной спецовке оказался знакомым - некогда элегантным
хозяином квартиры, в которую Олега с Иришкой приводил Семен Семенович.
Тогда, у себя дома, в дорогом костюме, потягивая марочный коньяк из
хрустального бокала, он казался маленьким императором, которому плюгавость
и редкие зубы прощаются, как пустячные недостатки прощаются людям великим.
Сейчас, в грязной одежонке и кирзовых сапогах, съежившийся от страха, он
не узнал Олега. Остановленный железной рукой, столь похожей на руку
правосудия, Борис Александрович Ванин напоминал перевернутого на спину
навозного жучка.
- Мир труду, Борис, - сказал Перов.
- Привет, привет. - Ванин вылез из-под руки Олега, как из-под
стальной балки, и заулыбался: - Какими судьбами?
- Случайно, проходил мимо, - соврал Олег. - Семен у себя?
- Здесь. Позвать? - И, не ожидая ответа, Ванин засеменил через двор.
Олег, прислонясь к дереву, которое скрипнуло от его тяжести,
размышлял о превратностях судьбы. Что за хитрая лавочка у Семена? Сколько
же имеет сам Семен? Олег и мысленно не употреблял слова "зарабатывает", но
и не сказал "ворует". "Имеет" - не глупо и не оскорбительно. А тут на двух
работах двести никак не складывается.
Олег не знал, что Борис Ванин не просто рабочий, он может иметь не
двухкомнатную роскошную квартиру и ездить не на "запорожце", да шеф не
разрешает.
Семенов вырос из темного проема дверей и сразу протянул Олегу обе
руки, так и шел, неловко растопырив их, словно под объективами телекамер.
Семен - в аккуратном сатиновом халате, в вырезе которого виднелся
воротничок шерстяной рубашки, - ступал по земле каучуковыми подошвами
мягко. И был он весь скромный, добротный, стеснительный, но уверенный. Да,
это тебе не жучок Ванин, подумал Олег и впервые посмотрел на Семенова с
уважением. А Семен Семенович повел себя как обычно, но не обнял Олега за
плечи, лишь деликатно прикоснулся к ним, виновато улыбнулся и спросил о
здоровье Ирины. Услышав, что все в порядке, Семенов, склонив
безукоризненно причесанную голову набок, легко подтолкнул Олега под
локоток и кивнул на здание цеха.
- Может, зайдешь? - Задавая вопрос, он умышленно приблизился к Олегу
вплотную и почувствовал легкий запах алкоголя.
В крохотном кабинете толпились, чуть ли не залезая друг на дружку,
облезлый канцелярский стол, четыре разных стула и кособокий диван с одним
валиком, другой валик стоял в углу и, видимо, использовался как стул.
Семенов усадил Олега за стол на свое место, сделал даже шаг назад, как
делают художники, любуясь собственным произведением. Через минуту перед
Олегом уже стояла початая бутылка армянского коньяка, лежали ненарезанный
лимон и плитка шоколада. Семен Семенович пить не любил, тем более средь
бела дня, но он чувствовал, что Олегу муторно и выпить совершенно
необходимо. Поэтому себе Семен Семенович налил маленькую рюмочку, Олегу -
две трети стакана.
Выпили без тоста.
- Семен Семенович, каковы наши финансовые взаимоотношения? - Олег
смотрел простодушно, Семенова же это не обмануло.
- Олег, я тебя просил не называть меня по отчеству. - Он снова разлил
коньяк. - Я знаю, мне скоро шестьдесят, и можно об этом не напоминать
каждую минуту, - и смущенно улыбнулся. Ему было лишь пятьдесят пять, но он
любил прибавлять себе годы, вообще казаться человеком, который идет под
горку по инерции и ничего ему не надо.
Олег кивнул, проглотил свою порцию, вновь съел ломтик лимона и,
облокотившись на стол, наклонился к хозяину кабинета.
- Семен, не будем играть в жмурки, я хочу выступать в твоей команде.
Семен Семенович взглянул удивленно, для убедительности даже развел
руками.
- Работать? Тебе? В моем хозяйстве? Какой же смысл?
- А я согласен на зарплату этого хмыря, - Олег указал на дверь. -
Ящики таскать. Думаю, силенок у меня хватит. - И он, не вставая со стула,
приподнял стол.
Лицо у Семенова стало еще более обиженным, он поджал губы и сказал:
- Борис парень старательный, а зарплата у него девяносто рубликов. -
И голову склонил: мол, съел братец?
Олег Перов очень подходил Семенову, и подходил по многим причинам.
Заместитель Семенова в тайных операциях участия не принимал, и предложить
фронтовику, коммунисту, кавалеру орденов Славы долю догадался бы только
полный идиот, а не Семен Семенович. Заместитель не то что разобрался в
комбинациях Семенова, но лез в каждую дырку и в конце концов мог
обнаружить липовые накладные и неучтенную продукцию. Короче, зама надо
срочно менять. А на кого? Вдруг дадут сильного специалиста? Закрывай
производство, а обидно, только на ноги встали. Со своим дипломом и
желанием заработать Перов - кандидатура отличная. Второе, он, Олег Перов,
хоть и в прошлом, а фигура, в случае чего среди знакомых бывшего чемпиона
наверняка отыщется человек, который поможет спустить дело на тормозах.
В общем, Олег Перов Семенову подходил, однако пугал его характер,
настырный больно. Семен Семенович желал подчинения абсолютного и
беспрекословного. Взять этого парня, а если он из рук вырвется? Ох,
сколько подобных случаев знал на своем веку многоопытный Семен Семенович.
Какие горели корпорации и тресты, какие умы шли под суд из-за одного
глупца!
Семену Семеновичу было страшно, очень страшно.
Олег видел склоненную голову с чисто выведенным пробором и аккуратно
прикрытой лысиной и слегка улыбался. "Никуда ты от меня не денешься,
голубчик, лучше все равно решить по-хорошему. Я тебе дал почти тридцать
процентов увеличения продукции, а на графике, вывешенном в коридоре,
красуются цифры сто два. А где, спрашивается, остальное? Не знаю, какой у
тебя вал, но здесь тысячами пахнет". Странно, когда Олег шел сюда, таких
мыслей у него не было, надо же, неожиданно появились. Так уж и неожиданно?
А зачем пришел?
Олег не стал рассуждать, не занялся самокопанием. Он только смотрел
на Семенова и снова думал, что в жизни не просить - отнимать надо.
- Ты пойми, Семен, - Олег налил себе коньяку, - тебе могут изменить
продукцию и сырье. Что тогда? Я человек самолюбивый, кто тебе
технологический процесс наладит? Другого искать? Думаешь, он лучше меня
будет?
Если бы Олег вздумал пригрозить Семенову, тот мгновенно бы разговор
оборвал. Семен Семенович был мягок и улыбчив только внешне. Он любил
помогать, но лишь по принципу: я тебе даю, когда хочу, ты мне тоже, когда
я хочу.
Действительно, подумал Семенов, с этой чертовой пластмассой мне без
своего технолога не справиться...
- Олег, - Семен Семенович быстро коснулся его рукава, словно играл в
салочки, - ты меня не понимаешь, хороший ты мой. Ты человек молодой,
неопытный, я лишь уберечь тебя хочу. Помочь я всегда, с радостью. А в дело
тебе лезть ни к чему. - Он хотел, чтобы Олег попросил.
Олег посмотрел Семену Семеновичу в лицо, встретился с его глазами,
такими добрыми и самую чуточку лукавыми, и, сдерживая злость, отвернулся.
Семен Семенович улыбнулся виновато и как бы сказал: да, братец, такая
сложная штука, наша жизнь.
А Олег почему-то вспомнил Иришку, как она недавно в магазине
самоцветов, что на Старом Арбате, стояла у прилавка, водила пальчиком по
стеклу и разглядывала какие-то непонятные Олегу украшения. Затем она
совсем низко наклонилась, тихо ахнула и, схватив Олега за руку, потащила
из магазина. Оказалось, что понравившаяся Ирине безделка стоила около
шести тысяч рублей. И как-то неловко стало Олегу перед Иришкой, что она
так испугалась цены этой безделки. Создали колечко, чтобы женщина носила.
Кто же его наденет, если такая классная девчонка, как его жена, от
прилавка шарахается?
Олег подумал рискнуть. Взяв пустую бутылку двумя пальцами за
горлышко, он наклонил ее, вздохнул и сказал:
- Нет так нет, ты, Семен, умный. - И поднялся, потянулся сильным
телом. - Я тебе ничего не должен? За квартиру спасибо, звони. - И пошел к
двери.
Семен Семенович быстро преградил путь, развел руками.
- Не надо обижать, Олег. Я тебе добра желаю, однако ты человек
взрослый. - Он мягко тронул Олега за плечи, будто хотел обнять, но не
решался. - Давай вечерком поговорим спокойно.
Встречу назначили на семь в одном из центральных ресторанов. Семен
Семенович ничего не сказал, но Олег понял: приходить следует одному, без
Ирины.
Олег позвонил в спортзал, попросил старосту группы последить за
порядком и отправился домой. Ириша, увидев его в неположенное время,
разволновалась, но узнав, что он здоров и вечером у него деловое свидание,
весело напевая, забегала по квартире. Она включила утюг и плиту, достала
его выходной костюм, свежую рубашку, лучшие туфли, тут же перелетела к
холодильнику, по пути разбила тарелку. Ирина делала все так быстро, что
предметы оживали у нее в руках и порой оказывались на полу. Кастрюльки,
сковородки, ложки и вилки, пройдя через мойку, вновь включались в
жизненный круговорот, а чашки, блюдца, тарелки выбывали из борьбы и
перекочевывали в мусоропровод.
Олег в тренировочном костюме улегся в гостиной и, умиротворенно
улыбаясь, слушал быстрые шаги жены, удары, лязг и звон, ее короткие
реплики по поводу непослушной посуды. Казалось, что в квартиру заглянуло
небольшое племя индейцев и сейчас они готовятся зажечь ритуальный огонь.
Олег лениво размышлял о предстоящей встрече и возможных переменах в
жизни. Коньяк обволакивал мозг легким романтическим флером, и Олег
радостно подчинялся, отдаваясь мечтам, словно ему предстояло
фантастическое путешествие. Вспомнилось прошлое. "Олег, не подведи!",
"Олег, ты наша надежда!", "Олег, ты только скажи, мы для тебя все
сделаем". Олег не подводил, трещали мышцы, расплющивался позвоночник,
вздувшиеся вены, словно удавы, мешали вздохнуть. Он - Олег Перов, и этим
все сказано, а если представилась возможность отобрать у проходимцев часть
добычи, то почему отказываться?
- Кушать подано! - крикнула Ириша и, стоя в дверях, раскланялась.
Олег выпрыгнул с дивана, как с батута, подхватил жену на руки, отнес
на кухню, усадил на деревянную скамью, расположился напротив и сказал:
- Иришка, я иду в ресторан, мне только кофе.
Ирина оглядела стол и обиженно шмыгнула носом. Сначала она поняла,
что Олег не будет есть и труды пропали даром, затем неоновыми буквами
загорелось слово "ресторан". Глаза ее из голубых стали темно-зелеными,
почти черными, мальчишеская гримаска пропала.
- Ах, ресторан? - Голос у Ирины стал настолько безразличным, что по
своей искусственности перекрыл даже голоса телевизионных дикторов, когда
они говорят: "Всего доброго, до новых встреч в эфире".
Если бы Олег мог этим поправить положение, то с удовольствием съел бы
весь обед вместе с тарелками. Но зная, насколько это безнадежно, лишь
улыбнулся, как будто ничего не понял:
- Я позвоню тебе оттуда, встретимся, погуляем, сегодня такая отличная
погода.
- Да нет, деловая встреча может затянуться, - твердо выговаривая
каждое слово, произнесла Ирина. - Не забудь взять ключи, я собираюсь к
маме, могу и переночевать у нее.
Олег обреченно кивнул, когда на Иришку накатывало, говорить смысла не
имело. Если море волнуется, ведь не станешь каждую набегающую волну
отпихивать руками. Разумнее сесть на камушек и переждать.
Фальшиво насвистывая, он надел еще теплые после глажки брюки,
начищенные до зеркального блеска ботинки и подчеркнуто небрежно завязал
галстук. Олег чувствовал себя так, будто действительно собирался
встретиться с какой-нибудь напомаженной фифой. Ничего подобного в жизни
Олега после свадьбы не было. А раньше? То происходило до новой эры,
встречались всякие, и хорошие, и плохие, и красивые, и вульгарные. После
свадьбы Олег, выписав несколько деловых телефонов, записную книжку
уничтожил.
- Чистый носовой платок у тебя имеется? - спросила Ирина из спальни.
- Имеется, Ириша, - бодро ответил Олег.
- Врешь. - Ирина вышла в холл и протянула ему платок.
Олег, взяв платок, попытался обнять жену, но она наградила его таким
взглядом, что он, лишь дурашливо вытянувшись, щелкнул каблуками и выпалил
скороговоркой:
- Товарищ старшина, разрешите отбыть в увольнение до двадцати четырех
часов?
- Хоть до утра, - ответила Ирина уже из спальни.
У входа в ресторан Олег столкнулся с Борисом Ваниным. В клубном
пиджаке с золотыми пуговицами, в ботинках на платформе, Ванин подошел
легкой походкой, небрежным жестом поприветствовал Олега. Швейцар
предупредительно распахнул перед ними дверь, мэтр поспешил навстречу, и
эта рыжая замухрышка Ванин на высоких каблуках, три часа назад бывшая
навозным жуком, улыбнулся устало, провел Олега к столику, с которого
быстро сняли табличку "Не обслуживается". Ждал официант, наблюдал за ним
мэтр. Ванин медленно достал пачку "Кента", угостил Олега, щелкнул дорогой
зажигалкой, не поднимая головы, сказал:
- Ну что ты стоишь, братец? Ужин на четверых, сам знаешь. Скажи
Сергею Ивановичу, что я пришел, он тебе водочку винтовую даст. Давай,
братец, пошевеливайся.
Этот тон, манеры, особенно "братец, пошевеливайся", которые Ванин
позаимствовал из рассказов о русском купечестве, довели Олега до белого
каления. Он поднялся и, не прощаясь, вышел из зала.
Что, Семен Семенович с ума на старости лет спятил? Назначает встречу,
присылает этого жука - на каблуках, с ужимками провинциального
конферансье.
- Желаете позвонить? - Мэтр вышел за Олегом в вестибюль и сейчас
стоял в полупоклоне. - Пожалуйста. - Он открыл какую-то дверь и указал на
стол с телефоном. - Специально для дорогих гостей.
А дорогим гостем быть не так уж и плохо, подумал Олег, набирая свой
номер. Рыжий жучок устроился отменно, все перед ним вытанцовывают. Телефон
не отвечал, Олег положил трубку и вышел в вестибюль. Увидев Олега, швейцар
тут же оставил входную дверь и распахнул дверь в зал. Олег кивнул швейцару
и вернулся к столику.
- "Оружие лежит, лежит, а потом стреляет", - сказал тогда Павел и
пистолет у меня забрал. - Олег Перов смотрел на Гурова и чуть заметно
улыбался.
Они разговаривали в кабинете Гурова. Лева ничего не писал, он любил
сначала закончить беседу, затем составить протокол либо просить написать
объяснение. Перов сидел свободно, только спортсмены умеют сидеть так
расслабленно, но не развязно, вся его мощная фигура излучала покой и
уверенность. Смотрел Перов не настойчиво, искреннего взгляда не навязывал,
однако и глаз не отводил.
Гурову Олег Перов нравился. Они помолчали. Лева не стеснялся в беседе
с Перовым делать паузы, верил: тот не заподозрит, как Шутин, ловушку,
поймет правильно - человеку необходимо подумать. Лева уже знал, каким
образом попал пистолет в руки Олега Перова. Шутин в своем объяснении
написал, что года четыре назад видел у Перова большой черный пистолет,
похожий на "ТТ".
Годовщину свадьбы Ирина и Олег отмечали вдвоем в ресторане
"Кавказский" на берегу небольшого пруда в ЦПКиО имени Горького. Была
середина июня, но день выдался дождливый и прохладный, и они решили
поехать в парк, где, по их расчетам, в такую погоду будет мало народу.
Действительно, в аллеях попадались лишь зябнущие парочки. Скрипел под
ногами сырой темно-красный гравий, деревья роняли на лицо и за шиворот
тяжелые капли.
Ирина и Олег заранее составили программу и выполнили ее полностью.
Сначала, на танцверанде - единственное место, где было многолюдно, - они
станцевали вальс. Качели, на которых Олег напугал Ирину, чуть было не
испортили праздник, но Олег дипломатично задержался под деревом, Ирина,
тряхнув ствол, обрызгала мужа с ног до головы и, почувствовав
удовлетворение, простила.
В тире Олег долго старался проиграть, когда же ему это удалось,
победительница отвела его к силомерам. После первого же удара железку в
верхнем упоре заклинило, и супруги бросились наутек. На выкрики:
"Хулиганы!", "Уроды", "Креста на вас нет! Кто теперь наверх полезет?" -
Ирина, оборачиваясь, кричала: "Это не я, это он! У него пять приводов в
милицию!"
Дождь припустил, лодку им выдать категорически отказались, и они,
стараясь держаться как можно солиднее, вошли в ресторан "Кавказский".
Здесь было прекрасно: пустые, на алюминиевых ножках столы, спрятавшись под
некогда белыми скатертями, дрожали от холода. Официантки, разбившись на
пары и тройки, обсуждали свои проблемы в полный голос, появление Ирины и
Олега их нимало не смутило. Все же одна из них усталой походкой подошла и,
не ожидая вопроса, сообщила, что шашлыков нет, а люля кончились.
- Великолепно! - воскликнул Олег. - Шампанское и коньяк, сардельки,
биточки, макароны и манную кашу!
Официантка спрятала блокнот, посмотрела на промокших гостей - на
Ирину, которая терла ладошками посиневшие щеки, на уверенного Олега - и
дрогнула.
- Узнаю, - сказало она и бодро отправилась на кухню.
Они пили шампанское и ели великолепные шашлыки, Олег слопал два с
половиной, Ирина полтора. Официантки, узнав о юбилее, тоже распили
бутылочку. На попытку Олега за них заплатить замахали руками. Когда
молодые, сытые, слегка пьяные и счастливые, выходили из ресторана,
симпатичные девушки в фартуках и наколках, провожая, говорили:
- Счастья вам! Приходите! Обязательно приходите!
Вскоре после этого и появился пистолет. Вернее, сначала на пустынной
сырой аллее возникли две темные фигуры, приблизившись, они преградили
Ирине и Олегу дорогу. Олег оглянулся, позади болтались еще двое
неразумных.
- Ириша, спокойно, - тихо сказал Олег и добавил громко: - Я не курю.
Идите, ребята, домой, здоровье берегите.
"Ребята" к своему здоровью, видимо, относились небрежно, один
"ребенок" продемонстрировал свое знание разных слов и только собирался
перейти к конкретным объяснениям цели визита, как Олег взял его за грудки,
приподнял и плотно прислонил к фонарному столбу. Любитель русской
словесности не шевелился, его приятель быстро сунул руку в карман.
Недостаточно быстро. Олег зажал его кисть, не дал вынуть руку. В этом
человеке пропал великолепный трагик, на лице его появилось сначала
удивление, на мгновение уступив место обиде, оно выразило ужас и боль,
крик не успел отлепиться от перекошенных губ. Олег ударил его свободной
рукой по уху так, словно пытался поймать муху. Несостоявшийся трагик
вылетел с аллеи, стукнулся о видавшую виды скамью и затих. А в левой руке
Олега остался пистолет, на который он смотрел изумленно.
Все произошло так быстро, что Ирина не успела испугаться, а двое
неразумных, до этого изображавших окружение, мгновенно поумнели, о чем
свидетельствовал их удаляющийся топот.
- Бежим! - запоздало крикнула Ирина.
- Куда? - не понял Олег, с удивлением рассматривая пистолет.
- Идем, идем, - Ирина тянула Олега за руки.
"Отдыхавший" под столбом встал на колени, опираясь на руки, молчаливо
смотрел на землю. Другой обнимал скамью крепко и никуда не торопился.
- Надо бы их в милицию, - пробормотал Олег.
- С ума сошел, - Ирина чуть не плакала. - Брось эту гадость и идем.
"Связывать, тащить в отделение... - рассуждал Олег. - До утра
допрашивать будут". Он оглянулся в поисках милиционера. Тот всегда под
рукой, когда ты улицу не в том месте перешел, оправдал себя Олег, положил
пистолет в карман и, подхватив жену под руку, двинулся к выходу.
- Какой марки был пистолет? - спросил Гуров.
- "Вальтер" семь шестьдесят пять, - не задумываясь, ответил Перов. -
Я сам не специалист, мне покойный Павел объяснил, он разбирался.
"Что же, он не знает, что именно из такого "Вальтера" убили его
друга? Если не он стрелял, то откуда он может знать?" - Лева потер лицо
ладонями, словно ночь не спал.
- Вы рассказали о происшедшем Ветрову. И он?
- Сказал, чтобы я отнес оружие в милицию и дал приметы преступников.
- Перов откашлялся, заскрипел стулом. - Виноват, Какие приметы? Так,
шпана. Да чего оправдываться? Виноват. Честно сказать, пистолет отдавать
не хотелось, оружие вещь притягательная. Я Павла обманул, сказал, что сдал
и все прочее, а Иришка проболталась. Павел у меня отобрал, пообещал сам
сдать.
- И сдал? - Лева знал уже, что Павел Ветров пистолет в милицию не
сдавал.
Олег пожал плечами, качнул головой неопределенно.
- Вы этот пистолет больше не видели?
- Не видел.
- Ветров о нем ничего не говорил? - Гуров старался спрашивать как
можно безразличнее.
Перов задумался, даже вздохнул, и Лева почувствовал запах перегара.
- Был разговор, - неуверенно ответил Перов. - Но вот кто и что
говорил, убейте, не помню.
Олег Перов сказал правду, только не всю, а лишь безопасную для себя
часть.
Он не рассказал, как Семен Семенович, узнав, что Павел Ветров
собирается разоблачить Олега и тем самым препроводить в нарсуд весь
подпольный синдикат, взглянул на подопечного удивленно и тихо спросил:
- А ты знаешь, что за хищение госимущества в особо крупных размерах
предусмотрена и вышка? - Семен Семенович помолчал, шевеля бескровными
губами. - Меня не тронут, мне скоро и так конец. - Он уже знал, что у него
рак. - А у тебя, Олег, семья, жизнь впереди.
Олег Перов не рассказал, как вечером первого сентября, выпив и
положив бутылку коньяка в карман, прогуливался у переулка, в котором жил
Павел Ветров. У Олега был ключ от двери и перед самым возвращением Павла
он вошел в квартиру и расположился на кухне.
Он не рассказал, как, стаскивая с рук кожаные перчатки, пьяно смотрел
на мертвого Павла и облегченно улыбался. Покойник не пойдет на Петровку,
не заявит. Семен Семенович прав - вся жизнь у Олега Перова впереди.
Гуров сидел в своей квартире на кухне и читал принесенную Ритой книгу
Павла Ветрова "Скоростной спуск". Лампа освещала только стол - шкафы,
раскладушка, окно, без штор казавшееся нагим и мертвым, тонули во мраке.
Освещенная книга и стол казались Леве маленьким островком жизни в большой
мертвой квартире, а сам он, Лева Гуров, был пигмеем в огромном, шумном
даже в позднее время городе. Квартира находилась на четырнадцатом этаже, и
когда Лева подходил к окну, город своими огнями простирался, как океан, до
горизонта.
Лева уже давно перестал читать, книга нравилась и не нравилась ему.
Ветров писал просто, четко, сразу включал тебя в компанию своих героев,
подкупал доскональным знанием обстановки и происходящих событий. Но был он
раздражающе прямолинеен, неприятно напорист, упрямо навязывая читателю
свою, авторскую, точку зрения. "Неуютный он был человек, - размышлял Лева,
перечитывая отдельные абзацы, - пер вперед, как трактор, ничего не
объезжая и не притормаживая. Такой мог довести до белого каления. И
довел". Лева отодвинул книгу, поднялся, поставил на плиту чайник, зажег в
прихожей свет, "камера одиночного заключения" расширилась. Он заглянул в
гостиную, темные силуэты ящиков походили на покинутые людьми дома, а
большая комната - на вымерший город.
Лева закрыл дверь, вернулся на кухню, взялся за телефон. Позвоню
отцу, пусть приезжают, хватит дурака валять. Впрочем, отца с матерью
звонок и на минуту не поторопит. Клава всполошится, сама начнет звонить
каждый день, и денег на эти разговоры не напасешься. Забыв, что он в
джинсах, Лева сунул руку в карман, хотел выяснить, сколько у него осталось
денег, затем решил не расстраиваться и о финансах не думать. Займу, как
всегда, у Кирпичникова, он аккуратный, у него до зарплаты хватит.
Леве стало себя жалко, пытаясь побороть это великолепное чувство, он
достал папку, блокнот и авторучку. Вечером, оставаясь один, Лева порой
записывал свои впечатления о прошедших встречах и беседах. Надо бы это
делать ежедневно, иначе свежие впечатления забываются, но не хватало силы
воли и просто силы, и записи носили эпизодический и довольно сумбурный
характер. Только Лева сосредоточился, как раздался звонок в дверь. Рита,
прижимая к груди какие-то свертки, прошла в кухню.
- Ты ужинал? - спросила девушка. - Я тут стащила дома кое-что...
- Спасибо. - Лева посмотрел на свои бумаги.
Рита перехватила его взгляд.
- Ты работай, работай, я тихонечко.
Лева кивнул и сел за стол, Рита стала возиться у плиты.
Рита не преувеличивала, у нее действительно было много поклонников. И
юношей-ровесников, и людей более взрослых, она всех держала на нужной
дистанции. Рита знала, точнее, почти безошибочно чувствовала, на кого
прикрикнуть, кому польстить, с кем держаться заносчиво, а у кого просить
защиты. Цель же была одна - покорить, сделать рабом, затем забыть или
отправить в запас, так плохую книгу ставят на верхнюю полку, не нужна,
выбросить жалко, вдруг пригодится.
Когда Гуров переехал и Рита впервые увидела его, то, взглянув
мельком, отметила лишь, что "мальчик ничего", и забыла. Через несколько
дней отец за завтраком сказал, что к ним в министерство переводится
генерал-лейтенант Гуров, который будет жить в их доме, пока переехал сын,
работает в уголовном розыске.
Рита познакомилась с Левой и решила включить его в свою свиту. Но
произошла осечка, молодой Гуров влюбиться не захотел. Если бы Рита поняла,
что вообще не нравится ему, то исключила бы из кандидатов, обвинив в
отсутствии вкуса и обозвав бесчувственным чурбаном. Такой прием у нее тоже
существовал, потому что, естественно, не всех мужчин она могла завоевать.
Свои неудачи Рита списывала за счет неполноценности испытуемых. Но в
том-то и дело, что Рита своим женским естеством чувствовала: она нравится
этому парню, но подчиняться он не желал, мало того, не она его, а он ее
держал на дистанции. Рита использовала весь арсенал обольщения: холодность
и покорность, кокетство и умные разговоры о профессии, она появилась в
брюках, платьях коротких и длинных, изображала взрослую даму и приходила
простоволосой девчонкой. Она не показывалась месяц, после этого Лева
встретил ее радостно, сказал, что скучал, интересовался, где она
пропадала. Рита уже праздновала победу, заявила: мол, захочешь увидеть,
позвони. Они столкнулись несколько раз у лифта. Лева пригласил заходить,
поинтересовался здоровьем, но никаких шагов для новых встреч не
предпринял. Ее терпение кончилось, Рита стала приходить к Леве каждый
вечер, и чем чаще видела, тем больше хотела видеть, скучала, ждала его
возвращения с работы, часами простаивая на лоджии. Изредка Лева приезжал
на черной "волге", в большинстве случаев приходил пешком. Рита начинала
слоняться по квартире, выдумывая предлог для визита, иногда находила его,
чаще нет. Рита наконец разгадала секрет этого упрямого парня. Он видел ее,
Риту, только когда она была рядом. Он не думал о ней, не мечтал, не ждал.
Она приходила, и огонек в его глазах загорался, она уходила - огонек
пропадал. Он не тлел, не превращался в пламя, исчезал, потому что Лева
думал о своих делах, работе, которую Рита начинала потихоньку ненавидеть.
Порой даже ее присутствие не трогало Леву, вот как сейчас, он
взглянул на Риту и перевел взгляд на свои бумаги.
Гуров переворачивал знакомые страницы, мельком просматривая свои
пометки. Все эти люди порядком надоели ему, даже Ирина надоела.
Умалчивают, недоговаривают, лгут, смотрят святыми глазами, оскорбляются,
когда им не веришь. Уличенные во лжи, простенько эдак признаются: "Грешен,
обманул, так ведь это, к делу не относится". Откуда они знают, относится
или не относится?
Шутин, тот вообще патологический лгун. Большой черный пистолет, похож
на "ТТ", говорит он. Перов точно называет: "Вальтер" калибра семь
шестьдесят пять". Один знает, другой нет? Чушь! И вообще, мужчина, взяв в
руки пистолет, долго его разглядывает, вынимает обойму, передвигает
затвор, прицеливается. Такова природа мужская. Шутин лжет. Почему?
Легко сложить схему: Шутин - убийца, знает, что следствию известна
марка и калибр пистолета, из которого был произведен выстрел, и лжет,
чтобы не навести на оружие преступления. Красиво и правдоподобно. Шутин
лжет, возможно, не ведая почему. Просто так, для перестраховки, зачем,
спрашивается, распространяться о когда-то виденном пистолете?
К примеру, Ирина. Как она, встретив Леву, прикусила губку и,
сдерживая слезы, говорила о Павле Ветрове? А между тем она знала о
пистолете с самого начала. Почему же сразу не сообщила об этом на допросе?
Ведь ее лучший друг, человек, любивший ее, был застрелен? Почему не
сказать? Пистолет вернулся к Олегу, и жена боится навлечь подозрение на
мужа? Возможно. Но скорее всего она считает, что давний пистолет не имеет
отношения к преступлению. А тут начнутся допросы: как да почему не сдали
оружие? Начнут "таскать" в милицию и прокуратуру. Есть такое слово у
обывателя: "таскать".
Рита уже давно разогрела принесенный из дома шашлык, заварила чай,
взяла книгу Павла Ветрова, перелистала, тут терпение ее кончилось.
- Извини, Гуров, что такое презумпция невиновности?
Лева закрыл свою папку, отодвинул ее, повернулся к Рите, взглянул
недоуменно. Наконец Лева увидел ее, понял вопрос, и на его лице появилась
лукавая улыбка.
- Согласно закону, человек не виновен, пока не доказано обратное.
Бремя доказательства лежит на органах следствия. Человек же ничего
доказывать не должен - не виновен, и конец. Например, - Лева сделал вид,
что задумался, - ты умышленно мешаешь мне, доказать я этого не могу. Ты не
виновна, хотя лично я и убежден в обратном.
- Доказать не можешь, и конец, - подхватила Рита, быстро расставляя
тарелки. - Давай ужинать, я ужасно голодная. - И без всякого перехода
спросила: - Лева, а ты любил когда-нибудь?
Гуров взял девушку за руку, посадил на колени, заглянул в глаза. Рита
затихла и в первый раз в жизни почувствовала, как бьется сердце. Но Лева
не обнял ее, не поцеловал.
- Ваш вопрос бестактен, мадемуазель, - сказал он, снял ее с колен,
вздохнул и добавил: - Любил ли, не знаю, но влюблен был точно, до
галлюцинаций.
Лева вспомнил залитый солнцем парк, стоящую под деревом Нину, зайчики
света на ее лице и золотистых волосах. Он вспомнил и благодарно улыбнулся,
внутри не защемило, не отдало в груди привычной болью: жизнь катится
вперед, и его первая любовь прошла, он благодарен ей за одно лишь то, что
она была...
- Прошло, два года, - счастливо сказал Лева. Чувствовал, что вид у
него глуповатый, но не смутился, не покраснел, улыбнулся еще радостней и
откровеннее. Он становился взрослым.
- Два года, - Рита ненатурально вздохнула. - Я влюблялась по два раза
в месяц. - Она лгала, легкие увлечения приходили и уходили, она прекрасно
понимала, что это не любовь, ждала ее, боялась и звала.
Рита интуитивно понимала, что с Левой у нее все иначе, но не хотела
признаваться в этом даже себе, уговаривая себя, мол, в любой момент
повернусь и уйду, ведь есть и другие. Однако она замечала - "других"
вокруг будто стало меньше, предметы ее увлечений как-то побледнели,
казались теперь пустыми и глупыми. Ей неинтересно сделалось с ними,
скучно, она хотела спорить с Левой, улыбаться Леве, кокетничать, сердить,
даже просто смотреть, как он ест. Любовь всегда представлялась ей радостью
и счастьем, ослепительным солнечным днем - милое заблуждение девушек ее
возраста. Поэтому растущая в ней тревога, ожидание, подкрадывающаяся к
сердцу боль удивляли ее и пугали. Она хотела сказать одно и говорила ему
другое, словно потеряла контроль над своими словами и поступками. Я
выгляжу пошловатой дурочкой, переживала Рита. Она составляла даже план
ближайшего разговора, но, встретившись с Левой, обо всем забывала.
- Два раза в месяц влюбляешься? - Лева рассмеялся, и Рита увидела,
что он не поверил ей, вспыхнула и от благодарности за его проницательность
чуть было не расплакалась.
- Лева, скажи, почему любовь иногда так быстро проходит, почему ее
трудно удержать? - спросила Рита, отворачиваясь.
- Любовь удержать невозможно, - ответил он, подумал и прибавил: - Это
мое, субъективное мнение.
- Как невозможно? Значит, любовь обязательно умирает, уходит,
оставляя людям эти ужасные чувства, которые называют скучными словами:
привязанность, привычка? - Рита смотрела с возмущением. - Но папа с мамой
любят друг друга! Я же вижу! Они не привязаны друг к другу квартирой,
шмотками, привычками и мной! Они - любят! Ты лжешь, Гуров! Ты дурак! - Она
топнула ногой.
- Я сказал: любовь нельзя сохранить, - спокойно ответил Лева. - И я
добавил, что это мое, субъективное, возможно, неверное суждение. Как
только люди хотят дружбу или любовь сохранить, они их хоронят. Мне любовь
представляется живым организмом, к примеру, растением. Распустившийся
цветок очень красив, но его нельзя сохранить - он либо отцветет и умрет,
либо его срежут и засушат. И тогда будет мертвый цветок, без сока и
запаха, мумия, труп.
- Его можно растить. - Рита вытерла ладонью глаза, не думая о том,
как в этот момент выглядит.
- Умница. Любовь необходимо выращивать, и завтра она будет уже не та,
что сегодня, через год другая, а через двадцать лет уже совершенно не
похожая. - Лева покачал задумчиво головой. - Я знаю очень мало. Глядя на
своих родителей, много думал... Любовь не может расти, крепнуть и
развиваться сама. Вокруг нее слишком много врагов, ее нельзя сохранить
первозданной, необходимо охранять и выращивать. Ветры, вьюги, солнце,
дождь, мороз, различные паразиты, завистники - всего не перечислишь, - он
махнул рукой. - Наверное, любовь растет, меняется вместе с человеком.
- Лева, почему ты такой умный? - Рита смотрела с восхищением.
- Если бы умный, - Лева вздохнул. - В лучшем случае, не дурак. - Он
склонил голову набок, словно прислушивался к себе, и наконец отшутился: -
В общем, нормальный парнишечка, каким и положено быть в тридцать лет.
На следующий день Лева решил проверить версию Шутина заново, с начала
до конца. Что-то многовато вокруг этого человека накапливалось. Шутин
расстался с Ветровым за тридцать минут до убийства, и никто не может
подтвердить, где они расстались действительно.
Шутин имел ключ от квартиры погибшего, умолчал об этом и приходил
ночью в квартиру. Он знал, что пистолет существует, тоже умолчал о нем,
затем сказал, что это большой черный пистолет, похожий на "ТТ". Так об
оружии может говорить только женщина. Перов заявил, что у них был
"Вальтер" калибра семь шестьдесят пять. Ветров был убит из "Вальтера"
такого же калибра. Шутин о том, из такого оружия был убит Ветров, мог
знать лишь в одном случае, если из "Вальтера" стрелял он. Данная версия
кажется маловероятной, однако если Шутин не знал, из какого пистолета
убили Ветрова, то почему не назвал марку пистолета, который покойный
хранил?
Ранее такая простая история с рукописью сейчас также выглядела далеко
не однозначно.
Утром Лева не успел покончить с плавленым сырком и чашкой кофе, как
позвонил следователь прокуратуры. Оказывается, накануне вечером в
прокуратуру пришли коллеги Ветрова, которые просили разрешения разобрать
архив покойного, они хотели выпустить в свет его неопубликованные вещи.
Следователь, ссылаясь на занятость, просил Леву присутствовать при разборе
бумаг в квартире Ветрова, и Гуров полдня сидел в уже хорошо знакомой
квартире.
Коллеги Ветрова перебирали бумаги, открывали папки, читали вслух
фразу, две, порой абзац и, поглядывая друг на друга со значением, качали
головами. Лева догадался, что присутствует при "историческом событии" -
закладывался "фундамент будущего памятника".
Почему мертвых любят и почитают значительно больше, чем живых? Этого
Лева понять не мог.
Он оформил надлежащим образом документы, коллеги Ветрова раскланялись
и ушли, а Лева сел за стол и задумался. Вчера и даже сегодня утром план
предстоящей работы казался ему логичным, основополагающая посылка
убедительной. Шутин живет в мире, им самим выдуманном, склонен к
импульсивным, нелогичным поступкам, и верить ему нельзя. Неделю назад он
уволился с работы. На какие средства он живет? Еще раз перепроверить, как
рукопись Ветрова попала в журнал и почему отсутствовал титульный лист? Где
"вальтер" семь шестьдесят пять? Конечно, можно предположить, что Ветров
был убит из другого пистолета, а не из этого, что хранил у себя дома. Но
подобное предположение из области ненаучной фантастики. А может быть,
пистолет и сейчас лежит где-то здесь? Квартиру лишь осматривали, тщательно
обыскивать ее не было оснований.
Гуров посмотрел на книжные полки тоскливо. Можно доложить о своих
соображениях Турилину, получить разрешение прокурора. Лева вздохнул и
откинулся на спинку кресла. Собственная работа ему не нравилась
категорически. Он не верил в виновность Шутина. Трудно работать, не веря в
успех, трудно, но необходимо. Надо начинать с себя, решил Лева. Убедить
себя, что ты не круглый дурак, идеи не высасываешь из пальца.
У убийцы был ключ от квартиры, и он знал о существовании пистолета.
Убийца был своим человеком в доме. Лева открыл блокнот и, словно не помнил
все наизусть, перечитал фамилии людей из близкого окружения Ветрова. Двоих
не было в Москве, один вообще за границей, один в ночь преступления
находился в Доме творчества. Остаются двое - Шутин и Перов.
Интересно, как дела у подполковника Орлова? Что он там откопал против
Олега Перова? Раскопал несомненно, но Гурову об этом не говорят, вероятно,
Турилин не хочет подрывать его веру в реальность разрабатываемой версии.
Начальству, как говорится, виднее. Надо работать, работать, уговаривал
себя Лева и продолжал неподвижно сидеть за столом. Эксперимент с
самовнушением успеха не принес. То ли Лева излучал недостаточно мощно, то
ли принимал плохо, ведь не каждый человек поддается гипнозу, - неизвестно.
Лева после сеанса никуда не побежал, делать ничего не хотел, думал лениво,
скорее мечтал, как мечтает человек, лежа летом в холодке после сытного
обеда.
Хлопнула входная дверь. Лева подобрал длинные ноги. Легкие шаги
прозвучали в коридоре и затихли на кухне. "Ключ от квартиры есть у
каждого, имеющего московскую прописку, - думал Лева. - И вообще, это не
квартира убитого, а проходной двор".
На кухне уронили несколько стеклянных предметов, возможно, сервиз.
Дверь распахнулась, в комнату вбежала Ирина и сказала:
- Ах! - Узнав Леву, облегченно вздохнула и спросила: - Как вы сюда
попали?
- Здравствуйте, - Лева встал и поклонился. - Я попал сюда с
разрешения прокурора. А вы?
- Так ведь... - Ирина развела руками. - А печати на двери нет! - Она
взглянула на Леву воинственно.
- Направляясь сюда, вы не знали об этом. - Лева помог Ирине снять
плащ, повесил его в прихожей, вернулся и сказал: - Ключик дайте,
пожалуйста.
Ирина вынула из сумки ключ и не протянула его Леве, а положила на
край стола. Лева взял ключ, повертел зачем-то перед глазами, словно
убеждаясь, тот это ключ или нет, и спросил:
- И давно он у вас?
- Года три, - ответила Ирина.
- Зачем вы сюда пришли? - спросил Лева как можно безразличнее.
В ответ на кухне что-то зашипело, пахнуло горелым, Ирина сорвалась с
места, бросилась на кухню. Лева прошел следом. Кофе разлился по плите.
Ирина собирала его тряпкой, а Лева смотрел на две чашки, приготовленные на
столе.
"Когда не знаешь, куда идти, не шарахайся, стой на месте. Я здесь
сидел, сидел и, кажется, досиделся. Кого же она ждет? Весьма странное
место для свидания", - размышлял Лева и "не заметил", как Ирина убрала со
стола чашку в буфет, затем вновь достала.
- Будем пить кофе? - спросила она, и Лева в который уже раз подумал,
что Ирина человек, совершенно не умеющий лгать. "Странно, большинство
женщин с этим прекрасным человеческим качеством рождаются. Девочка,
девочка, зачем же ты меня задерживаешь? Тебе надо меня выпроваживать
быстрее, чтобы я не встретился с твоим гостем".
- Какой кофе?
Ирина запоздало поняла свою ошибку.
- Сбежавший кофе не кофе. - И вылила его в раковину.
Уходить или оставаться? Лева посмотрел на часы. Нужно ли, чтобы "он"
видел меня, или не нужно? Быстрее, Лева, быстрее. Решай.
Лева прошел в комнату, по дороге снял с вешалки свой плащ. У Ирины от
напряжения на лбу выступили капельки пота, руки дрожали, и она то сплетала
пальцы, то расплетала, казалось, что больше всего ей мешают собственные
руки.
- Скажите, - Лева посмотрел на книжные полки, перевел взгляд на
Ирину. Она подалась вперед, готовая ответить на любой вопрос, лишь бы он
был задан быстрее. - Когда Павел показывал вам пистолет, то брал его
отсюда? - Лева показал на полки.
Ирина согласно кивнула, румянец жег ей лицо, глаза лихорадочно
блестели.
- Откуда именно? - спросил Лева.
Ирина протянула руку к собранию сочинений в картонных коробках, один
том стоял без коробки. "Растяпа, безмозглый дурак", - сказал себе Лева и
отстранил руку Ирины. Он отодвинул стекло, взял за корешок крайнюю коробку
и, подхватив за ребро снизу, вынул ее. Она была пуста. Лева заглянул
внутрь, заметил темные пятна.
- Пистолет лежал здесь? - спросил Лева без всякой надобности.
- Здесь, - Ирина вновь кивнула.
- А почему вы мне об этом не сказали раньше? - Лева положил картонный
футляр на газету.
- Потому, - содержательно ответила Ирина.
- Ясно. А где пистолет сейчас?
- А глупее вы вопроса не придумали? - Ирина села, сцепив пальцы, и
прижала их к коленям. - Вы не можете найти убийцу и мучаете нас.
Подозреваете Олега и Женю. А они не виноваты. Они не могли, я знаю...
Лева принес из кухни стакан воды и снова занял место за столом. Ирина
быстро взяла себя в руки и продолжала:
- Вам наплевать на людей, на наши чувства, на то, что мы живые? Павел
погиб, но это не значит, что нас можно топтать, мучить, таскать из
кабинета в кабинет и задавать свои идиотские вопросы.
Откуда она знает, кого мы подозреваем? Перов так не считает. Так
считает Шутин. Она знает это от Шутина. Она ждет Шутина. Он вновь захотел
прийти сюда, но у него нет ключа. Лева поднял голову, но на Ирину не
смотрел, разглядывая открытку за стеклом книжной полки.
- Сначала вы мне даже понравились, у вас интеллигентный вид. - Ирина
говорила почти спокойно. - Именно вид, все внешне. Вы как бесчувственный
робот, которому задали программу и он идет по следу, не замечая людей,
которые попадаются ему под ноги.
А ведь он с ней встречался лишь однажды и когда успел так
категорически разонравиться? Это песни Шутина. Плохую службу ты оказываешь
своему приятелю. Все нужное Лева услышал и понял, перестал рассматривать
открытку, на которой хорошенькая японочка подмигивала лукаво, и перехватил
взгляд Ирины. Она смешалась и замолчала.
- Извините, - с трудом произнесла она. - Нервы.
- Да-да, - согласился Лева. - Нервы, они у всех. Я не сержусь.
Наконец раздался долгожданный звонок в дверь. Явление героя, подумал
Лева и спросил:
- Кто бы это? - Он неторопливо поднялся, постарался взглянуть на
Ирину недоуменно, направился к двери, открыл и хотел сказать:
"Здравствуйте, Евгений Семенович".
В квартиру вошел Олег Перов, Ирина рассмеялась и воскликнула:
- Когда ты научишься приходить вовремя?
Олег пожал Леве руку, стянул плащ и, наполнив тесную прихожую запахом
спиртного, сказал:
- Что за идея назначить свидание здесь?
- Я хотела поговорить с тобой на этой территории, - весело ответила
Ирина.
Лева, понимая, что его обманывают, виду не подал, попросил Ирину
написать несколько слов о добровольной выдаче коробки, где хранился
пистолет, и попрощался.
- Дверь я захлопну и обещаю сюда не приходить, - сказала Ирина,
провожая его до двери.
Лева знал неподалеку подходящий проходной двор и свернул туда, сделав
небольшую петлю, вновь оказался напротив только что покинутого дома.
По переулку почти бежал Шутин. Видимо, он пытался проследить за
Левой, потеряв, заметался, потоптался у подъезда, дошел до конца переулка,
заглянул в проходной двор, опять вернулся к дому.
Лева наблюдал за ним и вспоминал, какое бывает у Шутина лицо, когда
он возмущается. Выразительное у него лицо и благородное. Человеку с таким
лицом не верить стыдно. Нехорошо.
Олег повернулся на живот, вытер потное лицо о подушку, обнял ее,
постарался вновь заснуть. Влажная простыня прилипла, как огромный
компресс, тело безвольное, чужое, холодное и мокрое, словно полудохлая
рыба. С трудом перевалился на бок. Олег понял, что больше не заснет, сел и
взглянул на часы - половина десятого.
- Ириша, ты дома? - как можно веселее и громче хотел спросить Олег,
но имя он еле произнес, а окончание фразы не услышал и сам и мучился от
головной боли так, будто пил накануне что-то плохое, а не водку.
Олег встал, потянулся, решил сделать несколько приседаний и вновь
опустился на тахту. От такого непосильного напряжения прошиб пот. Олег
застыл, опустив голову, и закрыл глаза - поспать бы еще часика два.
Сегодня он проснулся, как обычно, в пять, стараясь не разбудить
Иришку, слез с тахты, стуча зубами о кран, долго пил, лежал без сна часов
до семи, затем забылся.
Теперь все-таки встал, тяжело ступая, вышел в холл, отвернулся от
зеркала, убедился, что Ирины дома нет, и поплелся в ванную.
Олег пристрастился к спиртному незаметно, первую рюмку он, как
известно, выпил в двадцать семь. И тут у него открылся талант, он мог
выпить уйму и оставаться трезвым. На то, как выпивает Олег Перов,
приходили смотреть, словно на выступление фокусника. Чемпион всегда
чемпион, шутил Олег, но, не отдавая себе отчета, получал удовольствие от
новых поклонников. Не прошло и полугода, как Олега уже знали бармены всех
модных питейных заведений. Он появлялся всегда в окружении веселой
компании, щедрый и беззаботный, широко угощал, красиво пил. Он вновь стал
центром внимания, им снова любовались, завидовали, восхищались и тихо
ненавидели. Олег не любил, да и не умел драться, с раннего детства он был
сильнее сверстников, позже увлекся тяжелой атлетикой, стал Олегом Перовым,
ссориться с ним желающих не находилось! Когда он начал устанавливать
рекорды у стойки, некоторые "авторитеты" посмотрели на это косо. Однажды
трое сильно подвыпивших завсегдатаев начали грубо подшучивать над Олегом.
Он добродушно отбрехивался, но когда один из них, приняв очередную порцию
допинга, попытался схватить Перова за нос, Олег вынес и привел приговор в
исполнение мгновенно. Когда третий, открыв дверь лбом, догонял своих
приятелей, лежа поджидавших его на первом этаже у туалета, появилась
милиция.
Так Олег стал вновь знаменитостью...
Однажды Олег проснулся, не понимая, где находится. Он осторожно
повернул голову налево, увидел спящую Ирину и немного успокоился. Я дома,
понял он. Но как он попал домой, где был вчера, какой сегодня день - все
это было покрыто мраком неизвестности. Он тихо сполз с постели, обошел
квартиру: все чисто и аккуратно, видимо, никаких безобразий он себе не
позволил. Или Иришка все прибрала? Он открыл аптечку, принял две таблетки
от головной боли, выпил пакет молока и снова лег. Наконец он вспомнил, как
вчера около семи он пришел в ресторан ВТО, затем, уже с компанией,
перекочевал в "Националь". Всплыла какая-то девица с неестественно
торчащей грудью и красным, как у вампира, ртом. Олег облизнул губы, провел
по ним ладонью, покосился на Ирину.
За завтраком он стыдливо прятал глаза, Ирина вела себя ровно, ничего
ему не сказала, но, прощаясь, не поцеловала и не вышла на балкон помахать
рукой, как делала обычно.
На работе Семен Семенович завел Олега в кабинет и тихо спросил:
- Олег Петрович, вы ежедневно тратите более двадцати рублей. Скажите,
пожалуйста, как вам это удается при вашей скромной зарплате?
Олег молча пожал плечами и отвернулся.
- В кругах, близких к вытрезвителю, о вас рассказывают легенды. -
Семен Семенович взял Олега за подбородок и посмотрел в глаза. - Если ты не
прекратишь, нам придется расстаться.
- Ты прав, Семен, - буркнул Олег.
Он перестал шататься по ресторанам, на время бросил пить. Ирина
ожила, забегала, как прежде, по квартире, что-то беспрерывно напевая и
разговаривая сама с собой, роняла сковородки и тарелки. Только тогда Олег
понял, что последние полгода дома было тихо, как в могиле. Самое большее,
на что его хватало теперь, это протерпеть до шести-семи. Весь день он
ходил мрачный, неразговорчивый, с нетерпением поглядывая на часы. Выпивая
первый стакан, Олег оживал, становился прежним, веселым и обаятельным,
через час он тяжелел, продолжал пить молча, порой до беспамятства...
И вот тогда Ирина пришла к Павлу. Он встретил ее радушно и просто,
словно такие визиты были делом обычным. Быстро убрал со стола бумаги и,
хвастаясь, что у него имеется халва, начал угощать Ирину и рассказывать,
как вчера на киностудии худсовет обсуждал его сценарий. Изображая все в
лицах, Павел насмешил Ирину до слез. Неожиданно Ирина разрыдалась. Павел
растерялся, начал искать носовой платок, не нашел, притащил из ванной
полотенце. Когда Ирина успокоилась, он сказал:
- Да я ему башку оторву.
- Не отрывай, - серьезно ответила Ирина, его спасать надо.
Ветров и Шутин пришли к Перовым нарочно без звонка. Павел хотел
появиться неожиданно. У Перовых в гостях был Семен Семенович, который
вообще заходил крайне редко, и надо же такому случиться, что Павел застал
его. Ирина приветливо встретила друзей:
- Знакомьтесь, ребята, Семен Семенович, друг нашей семьи и начальник
Олега. - По реакции мужа она поняла, что сказала что-то не то.
- Очень приятно, - Шутин поклонился и пожал Семену Семеновичу руку.
Ветров в кухню не вошел, умышленно задержался у порога, чуть склонил
тяжелую лобастую голову, словно боднуть примеривался.
- Мы знакомы, - он глянул на Олега, подмигнул. - На минутку, Олег,
разговор есть.
Они прошли в гостиную.
- Люблю секреты. - Олег постарался улыбнуться. Он скрыл от Ветрова,
что ушел с завода и работает на фабрике у Семенова.
Ветров кивнул в сторону кухни.
- Об этом потом. А сейчас вот что. Ты, парень, извини, я без подходов
и реверансов, тебе, - он щелкнул пальцем по горлу, - за ум взяться надо.
Разговор продолжался не минутку, а час. Семен Семенович хотел было
уйти, затем раздумал. Ирина, пытаясь сгладить бестактность мужа, кое-как
поддерживала беседу. Шутин пытался ей помочь, но злость на Павла с каждым
мгновением все росла и росла.
Еще утром Ветров позвонил Шутину, спросил, чем тот занят вечером, и
предложил заглянуть к Перовым. "Мне надо с Олегом один вопросик
обмозговать, а ты с Иришкой поболтаешь, - объяснил Павел, - позже мы
куда-нибудь заскочим, потолкуем за жизнь". Шутин согласился, попал в
глупейшее положение, сидит на кухне, словно дворник в барском доме, и
ждет, когда Павел соизволит вспомнить, что пришел не один. Олег ни из-за
кого другого гостей бы не бросил. И Ирина, попробуй Шутин увести хозяина,
мгновенно бы такую попытку пресекла, а от Павла вот терпит. Почему все
наглость Павла Ветрова терпят и молчат? Что он такое в конце концов, тоже
мне писатель! Да я его в тридцать лет запятые учил расставлять, объяснял,
что прямая речь начинается с красной строки. Сейчас встану и уйду. Приятно
улыбаясь Ирине и кивая Семену Семеновичу, Шутин выпил рюмку. "В Ирину
Павел, конечно, влюблен, - размышлял он, - ведет себя как-то странно. Она
права, что абсолютно равнодушна к нему, женщина любит прежде всего
внимание и ласку".
- Женя, - позвал Ветров из прихожей, - на выход!
Ирина пыталась их задержать, Олег молчал, насупившись, видимо, ему
крепко попало, и он смотрел себе под ноги и лишь сопел. Шутин церемонно
раскланялся с Семеном Семеновичем, поцеловал Ирину в щеку, развел руками,
указывая глазами на Павла: мол, извините, горбатого могила исправит.
Ветров же вел себя, будто не понимал своей бестактности, а возможно,
действительно не понимал. Он хлопнул Олега по плечу, подмигнул Ирине, на
Семена Семеновича вообще не обратил внимания и подтолкнул Шутина к дверям.
- Ребята, бывайте, звоните, - говорил Ветров уже на лестнице, нимало
не заботясь, слышат его или нет и что о нем думают.
- О чем у вам был разговор? - спросил Семен Семенович, когда Олег
пошел проводить его до метро. Семен Семенович не ездил на такси из
соображений принципиальных.
- Личное, - попытался увильнуть Олег.
- У нас с тобой теперь все общее. - Семен Семенович сел на скамейку,
и Олег неохотно опустился рядом. - Так что этому человеку от тебя надо? -
Угодливая улыбочка исчезла с его лица. Если раньше он смотрел на Олега
Перова с обожанием, очень редко сам начинал разговор, всегда соглашался,
то теперь положение изменилось. В добрые минуты Семенов поглядывал на
Олега как на избалованного, но любимого сына, детские суждения которого до
поры выслушиваются с улыбкой и терпением. Сейчас наступили минуты другие.
Семен Семенович задал вопрос и повторять не собирался, смотрел холодно.
- Павел требует, чтобы я пить бросил. - Олег отвернулся. - Всем до
меня дело, все воспитывают.
- И все? - Семен Семенович взял Олега за плечо, заглянул в глаза. - О
работе речи не было? Прекрасно. А пьянку надо бросать, я тебе тоже
говорил.
- Он хочет, чтобы я лечился, значит, ни грамма, даже пива нельзя. - В
голосе Олега было сомнение.
- Так или иначе, с пьянкой кончай. - Семен Семенович помолчал,
прикидывая, что сказать, а о чем не говорить. - Ты с этим человеком дружбу
порви, ни к чему тебе этот человек. Он злой, людей не любит, только о себе
думает.
И хотя Олег был не согласен, но слушал с удовольствием, уж очень
унизил его сегодня Павел, обидных слов наговорил.
- Таких не много, однако встречаются, - продолжал тихо Семен
Семенович, который никак не мог простить, что полчаса назад через него
чуть не перешагнули в прихожей. - Он ради своих принципов тебя с кашей
съест и не поморщится. Если человек в его мерку не влезает, он лишнее
отрубит, а тому, кто ростом не вышел, этот человек хребет разорвет, но на
нужную высоту вытянет. Изобрази, что приревновал к жене, в дом этого
человека не приглашай, к нему не ходи, они гордые, быстро сами отстанут,
поучал Семен Семенович.
Олег не спорил. Но с Павлом отношений не порвал, и настал в жизни
Олега Перова Момент, когда он проклял себя, что не послушался
многоопытного руководителя.
По настоянию Павла Олег обратился к врачу, прошел курс лечения, еще
держался месяца два, затем выпил рюмку, и скоро все возвратилось на круги
своя.
Жизнь шла, Ирина притерпелась. Уходя на работу, Олег оставлял машину
жене. Ирина научилась водить, получила права, и "жигули" целый день
находились в ее распоряжении. Дел у Ирины хватало - убрать квартиру,
купить продукты, приготовить, постирать. После двенадцати дня начинал
звонить телефон, новые подруги, появившиеся вокруг Ирины неизвестно
откуда, звали проехаться по магазинам, посетить парикмахерскую или
портниху или просто встретиться в кафе, съесть что-нибудь вкусненькое и на
людей посмотреть. Ирина очень быстро привыкла и к машине, и к хорошим
вещам, которые Аллочка, супруга Бориса Ванина, умела доставать буквально
из-под земли. Ирина уже забыла, как тратить на хозяйство четыре рубля в
день. Первые месяцы она еще задумывалась, откуда у Олега такие деньги,
даже спросила об этом у Аллы. Та лишь брезгливо поморщилась, махнула
выхоленной рукой. Пусть у мужиков голова болит.
- Прогрессивки, премии, левые, правые, - Аллочка рассмеялась. - Они
покорители мира, сильные и умные, мы с тобой, Ириша, слабые женщины. Ты
скажи своему, что тебе шуба нужна, а он пусть думает, где деньги достать.
Ирина с подругой не согласилась, но и не возразила. Она несколько раз
спрашивала у Олега, не много ли они тратят.
- Крутимся, перебиваемся, - отвечал беспечно Олег и рассказывал
небылицы о перевыполнении плана на четыреста процентов и о колоссальных
премиях. Ирина успокаивалась, деньги облегчали существование, сколько
тратит их семья в месяц, она подсчитать не могла.
Вещи очень скоро перестали по-настоящему радовать ее, Ирина по своему
существу не была накопительницей. Посторонние мужчины ее интересовали
мало, завлекать их новыми нарядами потребности тоже не было. Доставая ту
или иную вещь, Ирина помнила о ней сутки-двое, затем забывала в шкафу или
серванте. Наткнувшись на вещь через месяц, Ирина морщила лоб, вспоминая,
что это, кем и с какой целью приобретено.
Однажды Ирина приехала к Ветрову, открыла дверь своим ключом, который
дал ей Павел после ее первого визита. Павел высунулся из ванной, где
замачивал рубашки, и приветственно махнул рукой:
- Здравствуй, поставь кофе, я сейчас.
- Здравствуй. - Ирина сняла модный узкий жакет, повесила его на
гвоздь, вбитый Павлом в дверцу шкафа специально для нее, и прошла на
кухню.
Здесь Ирина, как и у себя дома, двигалась, брала кофе, доставала
чашки не глядя, автоматически. Чуть подсластив воду - Павел не любил
сладкий кофе, - она засыпала в турку коричневый порошок и, скинув туфли,
забралась с ногами в большое "писательское" кресло. Ирина прижалась щекой
к шершавой, чуть пахнущей пылью спинке, закрыла глаза и лениво потянулась.
Кто увидит, ведь черт знает что подумает. "Что - черт знает что? -
рассуждала она, почти засыпая. - Замужняя женщина часто бывает у холостого
мужчины, порой, когда он работает, дремлет с книжкой у него на тахте или
без книжки в кресле".
После страшного многомесячного запоя мужа, после своего первого
появления здесь, вопля о помощи и долгих слез Ирина изменила отношение к
Ветрову. Она знала, что Павел заставил Олега лечиться, хотя оба не сказали
ей об этом ни слова. Гордое мужское самолюбие! Она перестала ревновать
мужа к этому странному, замкнутому и открытому, хмурому и веселому, до
отвращения уверенному в себе человеку. Она чувствовала, что Ветров не
равнодушен к ней, влюблен в нее, Ирину, и ведет себя совершенно непонятно,
но очень удобно. Мужчину выдают глаза и руки. Павел смотрел бесстрастно,
подавая пальто, не придерживал его, не искал прикосновения. Однако она
ничуть не сомневалась, этот человек ее любит, и с радостью приходила сюда
отдыхать от безделья и суеты дня и напряженного ожидания вечера, потому
что каким вернется с работы Олег и чем кончится вечер, Ирина никогда не
знала. Порой она ловила иной взгляд Павла - жесткий, требовательный, она
два или три раза поинтересовалась, мол, ты хочешь о чем-то спросить?
Ветров взгляд мгновенно убирал, лицо его приобретало чуть ироническое
выражение, он молча пожимал плечами или улыбался. У него существовала
отвратительная привычка не отвечать на вопросы. Однажды Ирина, выйдя из
себя, схватила Павла за плечи, потребовала ответа на свой вопрос.
- Ведь и так ясно, - наконец сказал он, - зачем колебать воздух?
Павел искренне полагал, что на многие вещи существует
один-единственный, абсолютно правильный взгляд. Он, Павел Ветров, так на
это дело и смотрел, так же, естественно, смотрели и остальные разумные
люди. Если же они задавали вопросы, то либо притворялись, либо были глупы
непроходимо, и в том и в ином случае отвечать им не требовалось.
Олег Перов оказался не тем человеком, в которого Ирина влюбилась до
беспамятства и за которого, до последней минуты не веря в собственное
счастье, вышла замуж. Прошло время, исчезла загадочность, за стальными
мускулами оказался далеко не стальной характер. Ирина гордилась мужем,
порой стыдилась его, жалела, ненавидела и любила. Ведь он, такой большой,
сильный и несуразный, слабый, безвольный и обаятельный, был ее, Ирины,
муж, и другого она не хотела. К Павлу Ветрову Ирина приходила бездумно,
как кошка, инстинктивно чувствуя: здесь согреют, погладят, дадут спокойно
поспать. Здесь здорово, только родной дом у нее в другом месте.
Павел быстрым, точным движением выключил конфорку. Над туркой уже
выросла шоколадная пористая шляпа, она не успела накрыть турку и огонь и,
разливаясь, зашипеть, пахнуть горелым, испорченным кофе.
Ирина, свернувшись калачиком, тихо спала в кресле. Ветров на цыпочках
вышел в коридор, подхватил чемодан и стал разбирать его. Павел поздно
вечером прилетел из далекого города, где на киностудии обсуждался его
сценарий.
Ветров в кинематографе был не новичок, по его сценариям поставили три
фильма, пять сценариев закрыли на стадиях различных.
Ветров в кино прошел всю трассу от старта до финиша и знает: сегодня
киностудия не что иное, как завод по производству кинокартин. Любой студии
сценарии нужны, совершенно необходимы, сценариев не хватает, без них
задыхаются. Услышав все это, новичок принесет сценарий, либо заявку, и
когда его вежливо или не очень вежливо завернут, подумает о редакторах
нехорошо, плохо подумает. И будет совершенно не прав. Для того чтобы
сценарий приняли, необходимо множество условий. Во-первых, чтобы его
вообще прочитали. Случалось, сценарий возвращают через год, даже не
перелистав, так как подавляющее большинство редакторов закончили ВГИК и
знают, кто может написать сценарий, а кто не может. Сценарий мог прочитать
человек, который ничего не решает. Известно, что "да" влечет за собой
ответственность и работу, "нет" не влечет ничего. Возможно, сценарий
прочитали, он понравился, но этой темы нет в плане. И наконец, есть все,
нет режиссера.
Сценарий Ветрова на студиях читали, режиссеров он определял
безошибочно, зная, с кем надо потрепаться о последней неудаче Феллини, с
кем вежливо раскланяться, а кому сценарий отдать молча. А зачем
разговаривать? Сценарий написан, его надо читать, а уж потом разговаривать
или не разговаривать.
Вчера, в десять утра, Ветров вошел на худсовет, раскланиваясь с давно
знакомыми редакторами. Уже по их сдержанности, натянутым улыбкам он понял:
ничего хорошего его не ждет. Странно, так как предстояло обсуждение
третьего варианта, второй приняли месяц назад очень доброжелательно,
поправки носили чисто формальный характер. Белокурая девушка, собиравшаяся
вести стенограмму, пронесла мимо Ветрова стопку бумаги и карандаши и, сама
не слыша собственных слов, произнесла: "Высокий мужчина в темном костюме,
берегись. Молчи, Павел, главное молчи". Он проводил девушку пронзительным
взглядом, затем сел в дальнем углу, взглянул на мужчину лет пятидесяти с
худым асимметричным лицом. Всех остальных Ветров знал, мужчину - нет,
значит, начальство, значит, куратор из главка. Павел привычно расслабился,
облокотился на раздвинутые колени, сейчас будет старт.
Начали без разминки, не упоминая, что сценарий уже дважды обсуждался,
принимался, исправлялся.
- Я в спорте ничего не понимаю, а в этом, как его? - Товарищ опустил
уголки рта.
- Горнолыжники, - придушенно, не своим голосом выплюнул кто-то.
- Вот именно. - Товарищ посмотрел на Ветрова равнодушно. Он ладонью
начисто стер улыбку и водрузил на лицо выражение, которое можно было
прочесть лишь однозначно: "В спорте разбираются лишь недоразвитые, а в
горнолыжном и вообще Богом убитые".
- Я не желаю слушать ни ваших возражений, ни оправданий. - Товарищ
взглянул на Ветрова еще равнодушнее.
Павел прикинул расстояние, которое пролетел утром, сообразил, что
обратно ему лететь столько же, и посмотрел на товарища преданно, ведь
авиабилеты оплачивала студия, а смотаться туда-сюда, чтобы выслушать не
подлежащий обсуждению приговор, одно удовольствие.
Товарищ говорить умел, он расстреливал сценарий в упор. Беседа
получилась содержательной, так как Ветрову отвечать запретили, остальных
никто не спрашивал, да и дополнить столь четкое выступление не
представлялось никакой возможности. Товарищ уверенно, не утруждая себя
доказательствами, уничтожил сценарий, мимоходом обронив, что герой Ветрова
выродок, а его отец карьерист и подонок. Изредка товарищ перебивал себя
восклицаниями:
- Молчите! Слушать ничего не желаю! - Вены вздулись на его шее.
Хрустнул тонкий карандаш в руках главного редактора, Ветров
постарался улыбнуться ободряюще, не получилось, он решил подмигнуть, вышло
еще хуже. Он чувствовал себя как лыжник на скоростном спуске, когда трасса
уже потеряна, не ты идешь по ней, а она бросает тебя куда
заблагорассудится. Ты лишь изо всех сил стараешься не упасть, отлично
понимая, что давно все проиграл и борьба твоя никому не нужна и смешна,
твое мужество вызывает не уважение, а сострадание.
Почему я не ухожу, зачем сижу здесь? Семьи у меня нет, не голодаю, к
чему такой позор выносить? Встань и уйди, командовал Ветров себе, выйди
молча, никто и не заметит. Наконец товарищ, несколько успокоившись,
произнес:
- Возможно, я в чем-нибудь ошибся и вы написали другое, но я этого в
сценарии не увидел, значит, этого не существует. - Он и не подозревал, что
слова эти придуманы за несколько дней до его рождения.
Ветров распотрошил чемодан, бросил на стол папку со сценарием и
вспомнил, как после худсовета, если происшедшее можно назвать данным
словом, к нему подошла главный редактор студии, женщина крайне сдержанная
и строгая, и сказала:
- Спасибо вам за вашу выдержку.
Он хотел пошутить, что у него всю жизнь выдержка и терпение заменяют
талант, не смог сделать даже этого, лишь пробормотал нечто и, презирая
себя за малодушие, беспринципность, элементарную трусость, пошел в
гостиницу.
- Что же ты, Павел? - В дверях стояла румяная на одну щеку Ирина. -
Кофе давно готов, долго я буду ждать?
Олег Перов зашел в кабинет к Семену Семеновичу.
Он полулежал на корявом диване.
Рядом, словно герои "Ревизора" в финальной сцене, стояли Ванин и еще
двое рабочих. Семен Семенович держался за горло, слезинки выкатились из
его полузакрытых глаз. Олег, быстро оценив ситуацию, вызвал "скорую",
поставив диагноз - инфаркт. Семен Семенович взглянул на Олега благодарно,
но покачал головой отрицательно. В последнее время у него появилась
опухоль в горле, вчера он простудился и сейчас задыхался.
- Знаю, знаю, что не инфаркт, - Олег говорил таким тоном, каким
разговаривают со спортсменом, поражение которого неминуемо, но судья его
еще не объявил. - Надо их напугать, чтоб шевелились.
Когда пришла "скорая", Олег, отстранив санитаров, вынес Семенова на
руках и, легко шагая через цех, думал, что без этих семидесяти килограммов
в твидовом костюмчике контору придется закрыть.
Отправив хозяина в больницу и кое-как протянув до конца рабочего дня,
Перов и Ванин вышли на улицу, посмотрели друг на друга и остановились в
нерешительности. Они представляли собой странную пару. Олег, немного
погрузневший за эти годы, но статный и широкоплечий, был мужчиной видным и
представительным. Ванин же, плюгавый от рождения, в замызганной одежонке и
стоптанных кирзовых сапогах, старающийся пригладить заскорузлой ладошкой
редкие рыжие вихры, был омерзителен. Олег взглянул на него, брезгливо
поморщился, хотел попрощаться и уйти, но Ванин, ухмыльнувшись, сказал:
- Не плюй в колодец, еще пить захочется, - и тут же, испугавшись,
пискляво добавил: - Заедем ко мне, обмозгуем положеньице.
Ездить Ванину на работу на машине хозяин не разрешал, и они стали
ловить такси.
Квартира Ванина, где Олег был лишь однажды, поразила его своим
нежилым видом. Чехлы на мягкой мебели, сверкающий хрусталь в серванте,
словно в витрине магазина. Хозяин мылся в ванной, Олег прошелся по
квартире, заглянул в спальню, на художественно выложенных подушках сидят
собачки, охраняют, чтобы никто ничего не тронул, все чистенько, подогнано,
декоративно, как на плохой картине. Олег потянул дверцу платяного шкафа,
она оказалась заперта. Посмеиваясь, Олег убедился, что заперты все дверцы
шкафов, сервантов, везде. Тогда Олег взял нож и взломал бар, зрелище
открылось великолепное: виски, джин, коньяки лучших марок, одной водки
пять сортов, все в экспортном исполнении, естественно. Олег выставил
несколько бутылок, открыл три пачки сигарет, принес из кухни стаканы,
стащил с дивана накрахмаленный чехол, бросил его в угол и уселся в самом
центре, положив ноги на соседнее кресло. Подумал: неплохо бы притащить
что-нибудь из холодильника, открыть, к примеру, все банки с икрой,
которые, конечно, у Бориса имеются, но хулиганить надоело. Он налил себе
из ближайшей бутылки, выпил, не ощущая вкуса, и закурил.
- Ну, вот. - Ванин вошел, потирая руки, увидел и застыл. В дорогом
красивом халате, туго перетянутом в талии, стройный, наверное, уже на
каблуках, с напомаженной головой и слегка припудренный, он был даже
изящен.
Олег на него и не посмотрел, распечатал бутылку французского коньяку,
налил полстакана, прополоскал рот, проглотил с отвращением.
- Гадость, конечно, но за неимением гербовой, - Олег поманил Ванина
пальцем. - Садись, выпьем за Семена, за здоровье его.
Ванин подошел, неуверенно семеня, осмотрел разгром, послюнявив палец,
потер царапину на дверце бара, где Олег ковырял ножом. Хозяин поморщился,
сдерживая слезы, как самолюбивый мальчишка, получивший незаслуженную
пощечину.
- Ладно, брось, извини. - Олег дернул Ванина за полу халата, усадил
рядом, обнял за хилые плечи. - Извини, на меня накатывает порой.
- Ключик мог бы попросить, - где-то под мышкой у Олега быстро
заговорил Ванин. - И зачем все откупоривать, вид портить? Так красиво все
было, - он хлюпнул носом.
- Вид? Натюрморт, что ли? - вновь разозлился Олег, налил в свой
стакан, сунул чуть ли не в рот Ванину. - Пей!
- Не могу столько. - Ванин отпил чуть-чуть, Олег подтолкнул его, тот
хлебнул, судорожно допил и взглянул ошалело.
- Молодец. - Олег погладил его, как котенка, и Ванин прижался к его
мощному телу. Они сидели молча, несколько потерянные, прикидывая, что же с
ними будет, если Семенов не выкарабкается.
Снова на завод, на эти проклятые занятия с сопляками, рассуждал
Перов. Сначала считать каждую копейку, ездить на троллейбусе. А Иришка?
Она уже привыкла, незаметно для себя, тратить почти пятьсот рублей в
месяц. А я? Олегу стало себя жалко.
- Слушай, - Ванин запыхтел и начал выбираться из-под руки Олега,
наконец выкарабкался, отодвинулся в угол дивана и, обнажая редкие зубы, с
присвистом заговорил: - А ведь ты без Семена пропадешь?! - Он быстренько
встал, придерживая полу халата, как женщина, начал расхаживать по комнате,
говоря радостно: - Пропадешь, чемпион. Свободные денежки-то, они как
водка, как отрава, как морфий. Кто привык, тому больше, каждый день больше
надо, обратного пути нету, - Ванин захихикал. - Грабить пойдешь? У меня-то
кое-что припасено, ты же еще молодой, зеленый. Пропадешь, - убежденно
закончил он.
Олег небрежно взял бутылку, прикинул ее вес, хотел запустить в
хозяина, Ванин понял и мгновенно грохнулся на колени.
- Стой! Не буду! - он молитвенно, по-мусульмански сложил ладони. -
Порушишь все...
Зазвонил телефон, Ванин на четвереньках бросился к тумбочке, снял
трубку.
- Товарищ Ванин? - спросил женский голос, и получив подтверждение,
продолжал: - Вашего начальника, Семена Семеновича, повезли на операцию.
Надеемся, все пройдет благополучно. - Девушка вздохнула и перешла на
доверительный тон: - Какой же человек он у вас замечательный. Говорить не
может, в поту весь от напряжения, а все о работе шепчет, о работе.
Приказывает вам, товарищ Ванин, - она вновь заговорила официально, - на
время его болезни держать план ровно сто два процента. Несколько раз
повторил. Сказал, что вы поймете.
- Я понял, - откашлявшись, ответил Ванин. - Передайте, сто два
процента гарантируем. Вы, главное, вылечите его, мы для вас ничего не
пожалеем...
- Товарищ Ванин! - Девушка помолчала. - Я вас понимаю, чего сгоряча
да от расстройства не скажешь. Замечательный у вас начальник, - и повесила
трубку.
Из дежурной части принесли только что принятую из Рязани
телефонограмму:
"Москва. Уголовный розыск. Турилину. Объявленные вами в розыск
денежные купюры сторублевого достоинства обнаружены в сберегательной кассе
(следовал номер и отделение Госбанка). Приняты меры к установлению
вкладчика".
Турилин повертел листок с телефонограммой и бросил на стол небрежно,
словно информация не представляла оперативного интереса. Полковник не
садился, Гуров тоже стоял и, в отличие от него, смотрел на телефонограмму,
затаив дыхание.
- Ну-с? - Турилин неторопливо обошел стол, опустился в кресло,
привычно вытянул ноги. - Что присоветуете?
Гурову нравилась манера полковника не давать указаний, а задавать
вопросы. С одной стороны, приятно, когда тебе не приказывают, что и как
делать, а спрашивают твое мнение, вроде советуются, даже помощи просят. С
другой стороны, ты каждый раз оказываешься в роли экзаменуемого. И сколько
жизнь задает вопросов, столько от тебя требуется ответов. И будь ты хоть
семи пядей во лбу, ошибок не избежать Леву интересовало, думает в такие
минуты Константин Константинович, считает варианты или просто ждет ответа,
прикинув его на глазок, покрутив своими длинными пальцами, - признать
заслуживающим внимания или выбросить в корзину для бумаг и потребовать
другой ответ.
Гуров твердо усвоил: главное в таких случаях - не торопиться,
медлительность прощалась, глупость нет. Получив несуразный, безграмотный
совет, Турилин переставал на время задавать вопросы, и сотрудник
чувствовал себя в подвешенном состоянии. Он знал, что стоит ему ошибиться
разок-другой, и Турилин может сказать: "Если человек глуп, то это
надолго".
Полковник поигрывал толстым цветным карандашом и ждал терпеливо,
поглядывая на Гурова доброжелательно.
- Думаю, Константин Константинович, - начал осторожно Лева, -
преступник выехал из Москвы в Рязань и положил деньги на сберкнижку. На
предъявителя. - Он перевел дух и взглянул на начальника, но, как и ожидал,
на тонком бесстрастном лице полковника ни одобрения, ни осуждения не
заметил. - Крупную сумму в новеньких сторублевках кассирша могла
запомнить, и сберкнижка для преступника явилась бы визитной карточкой.
Думаю, что в тот же день он со сберкнижки всю сумму снял. Необходимо
установить, какого числа были внесены деньги, попытаться выяснить
внешность вкладчика, хотя в последнее я не верю. - Гуров повеселел,
говорил увереннее и тут же стал фантазировать. - Либо кассирша вообще не
запомнила вкладчика, либо внешность была изменена. - Турилин не сдержал
улыбки, и Лева мгновенно обиделся. - Что вы улыбаетесь? Если мы найдем
кассиршу и она вспомнит хоть что-нибудь, то она скажет, - он начал
загибать пальцы, - борода, темные очки, надвинутая на лоб шляпа. За одно
из трех я отвечаю.
- Ну-ну, - Турилин улыбнулся. - Продолжайте.
- Дальше? - Лева кипятился. - Выяснив число, надо попытаться
установить, где в этот день находились Перов и Шутин. Если кто-то из них
тогда в Москве отсутствовал, то доказательств мы не получим, однако
уверенность обретем.
Турилин написал что-то на листке бумаги, сложили, поманив Леву к
себе, положил записку ему в нагрудный карман.
- Когда наши коллеги из Рязани сообщат о результатах работы,
разверните. - Он поднялся, бросил карандаш, хрустнул пальцами. - Перова
можно не проверять, он человек обеспеченный и подобных трюков проделывать
не будет, спрячет деньги, и вся недолга. Остается ваш Шутин. - Полковник
прошелся по кабинету, остановился у окна, барабаня пальцами по стеклу. -
Шутин, Шутин. На коробке, которую вы представили на экспертизу, обнаружено
ружейное масло и пальцевой отпечаток Евгения Шутина.
- Молодец, Гуров, - тихо сказал Лева.
- Был бы молодец, найди он коробку, в которой хранился пистолет, без
помощи Перовой, - возразил Турилин. - О вашей находке Шутин уже знает и не
станет отрицать, что держал ее в руках. И что? Присоветуйте.
- Да он все время врет! - перебил вопреки своим привычкам Турилин. -
Сказал! Вы излишне эмоциональны. Вы мне лучше ответьте: почему Ветров
написал завещание в пользу Ирины Неровен? Мы неоднократно задавали себе
этот вопрос, затем отбрасывали. Перова нуждается? Нет! Раскройте секрет
завещания, возможно, найдете преступника. - Тон и выражение лица Турилина
неумолимо изменились.
Гурову показалось, что кабинет превращается в длиннющий коридор, в
самом конце этого коридора сидит за столом незнакомый человек, и от него
тянет холодом.
- Вы свободны. Эта задачка не из серии "Вопросы - ответы". Здесь не
философствовать, работать необходимо. - И полковник выдержал паузу
настолько, чтобы понятия "работать" и "необходимо" застряли в сознании
Гурова прочно. - У нас не хватает информации. Отправляйтесь за ней. А об
обнаруженных в Рязани ассигнациях забудьте. Данную версию проверят без
вас.
"Поди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что, - рассуждал Лева,
направляясь в свой кабинет. - Хорошо начальникам, они только анализом да
отчетами занимаются". Гуров был неправ. Турилину, мягко выражаясь, было
нехорошо, а точнее - скверно.
Рано утром Константина Константиновича пригласил к себе генерал. Он
только что вернулся из высших инстанций, где интересовались результатами
расследования. Каждый решает свои вопросы, вы отвечаете за раскрытие
преступлений, сказали генералу, и возразить было нечего.
Генерал вызвал Турилина и напомнил ему, что за раскрытие убийства
Ветрова отвечает полковник Турилин...
И сейчас, в разговоре с Гуровым, Турилин старался скрыть свое
настроение, в конце сорвался и был собой недоволен. Работа по раскрытию
убийства Ветрова с мертвой точки не двигалась, то, каким образом рукопись
покойного оказалась в редакции, не проясняло, а лишь еще больше запутывало
дело. Сторублевки Ветрова через сберкассу поступили в банк, и эта ниточка
оборвалась. Турилин не верил, что кассирша вспомнит вкладчика, а если и
вспомнит, то уж конечно не убийца явился в сберкассу.
Полковник вновь и вновь анализировал результаты работы последних
дней. Орлов ведет свою версию последовательно и практически без ошибок.
Возможно, клубок, который он разматывает, не приведет к раскрытию
убийства. Так не вина полковника Орлова, что ему приказали идти не по той
дороге. Он пройдет по ней до конца и раскроет другое преступление, не
связанное с убийством Ветрова. Делает Орлов свою работу неторопливо, но с
неумолимой последовательностью. А Гуров? Наверное, не прав он, полковник
Турилин, поручив такое ответственное задание человеку молодому,
недостаточно опытному и уравновешенному. Гуров умница, в интуиции ему не
откажешь, в людях разбирается, но уж больно он эмоционален, порой наивен,
в результате многие люди не принимают Гурова всерьез, ведут себя с ним
необязательно, снисходительно. Взять хотя бы Шутина. Человек он сложный,
запутавшийся, с ярко выраженным комплексом неполноценности. Вполне
возможно, что, работай с ним Орлов, придавил бы характером, и Шутин, не
выдержав, раскололся бы до конца. И стало бы ясно: да или нет. Хотя
следователь прокуратуры от Шутина ничего не добился, а Лева у него
пистолет "вытащил"...
Раздался телефонный звонок, Турилин снял трубку.
- Турилин, - сказал он.
- Товарищ полковник, - абонент закашлялся. - Говорят из УВД Рязанской
области...
"Необходимо" и "работать" - эти два слова Лева нудно повторял, сидя в
кабинете и подписывая необходимые документы. В восемнадцать часов он
спрятал бумаги в сейф и, пробормотав: "Необходимо отдыхать, иначе с ума
сойдешь", - вышел на улицу.
Через полтора часа Лева уже сидел в "Ивушке" с Ритой. Они пили
шампанское, которое разрешило все Левины финансовые проблемы, и он
успокоился. Нет денег и совсем нет денег далеко не одно и то же.
Рита была сегодня красива. Светлые шелковистые волосы она заплела в
толстую косу и перекинула ее на грудь, глаза были подведены чуть-чуть,
полные губы не портили ни краска, ни капризная гримаса. Платье не
обтягивало ее, но и не висело бесформенным балахоном. Девушка сидела на
шатком стульчике спокойно и уверенно и поглядывала на окружающих
доброжелательно, а на Леву влюбленно. Он отвечал ей легкой улыбкой, иногда
уносясь в неведомый для нее мир. Сегодня Риту Такая раздвоенность Левы не
оскорбляла, ей было приятно сидеть рядом и молчать, она чувствовала себя
спокойно и уверенно, не скучала, со взрослой снисходительностью поглядывая
на окружающие их пары. Она легко разгадывала старую, как мир, игру,
которую вели эти девочки и мальчики, отмечая искусственность смеха и плохо
скрываемую скуку. Бедные, подумала Рита, будто она с Левой находилась по
другую сторону невидимого барьера. Почувствовав на себе чей-то взгляд,
Рита повернулась и увидела молоденькую девушку, которая, прикрывая
ладошкой руку своего парня, смотрела из-под спадающей на брови челки
счастливыми, все понимающими глазами. Рита оценила ее соседа, кивнула и
незаметно показала девушке большой палец. Глаза из-под челки засияли еще
ярче, девушка прижалась к плечу парня, что-то зашептала, он улыбнулся и
погладил ее по голове. Рите стало завидно, она потянула Леву за рукав,
словно хотела что-то сказать; когда он придвинулся, поцеловала его в щеку
и шепнула:
- Спасибо.
Он тоже легко ее поцеловал и шепнул:
- Это тебе спасибо.
Позже они гуляли по Гоголевскому бульвару, Лева взял девушку за руку.
- Слушай, ну почему ты выбрала юридический? - отчего-то спросил он...
Рита решила стать следователем в пятнадцать лет. Их семья в те годы
жила в большой общей квартире, а соседнюю комнату занимала Галина Ивановна
- крупная энергичная женщина, курившая беспрестанно "Беломор" и говорившая
глубоким, с чуть заметной хрипотцой голосом. Галина Ивановна работала
адвокатом по уголовным делам, она была защитником не только в суде, она
защищала людей все свободное от сна время. Жильцы квартиры боялись и
боготворили ее. Только благодаря ей рядом почти мирно сосуществовали две
восьмидесятилетние старушки, запойный шофер, женщина неопределенного
возраста и определенных занятий и мама Риты, не отличавшаяся ни мягкостью,
ни большим умом. Комната Галины Ивановны была огромна и таинственна,
всегда полуосвещена, днем окна зашторивались, вечером горела лишь лампочка
у огромной кровати, на которой полулежа читала, курила и делала в блокноте
пометки Галина Ивановна. Рита проводила здесь многие часы. Стены комнаты
были сложены из книг, и казалось, что сидишь в библиотеке. Притаившись,
Рита ждала, когда хозяйка обратит на нес внимание и даст команду начинать
чаепитие. Выпив несколько чашек чая с вареньем, Галина Ивановна, кутаясь
зимой и летом в огромный платок, вздыхала тяжело и, время от времени
приговаривая: "Эх, люди, люди", принималась за свой рассказ. Заметив, что
Рита следит лишь за сюжетом и не пытается разобраться в сути, Галина
Ивановна неожиданно спрашивала: "Каково ваше мнение?"
В шестнадцать лет Рита уже знала, чем отличаются прямые улики от
косвенных и задержание от ареста, что такое причинная связь, алиби,
презумпция невиновности, вещественные доказательства, знала, как
проводятся опознания личности, очная ставка, опрос свидетеля, знала права
и обязанности сторон в судебном разбирательстве.
Порой Галина Ивановна приходила из суда, молча ложилась и стучала в
стенку. Рита прибегала тут же, ничего не спрашивая, доставала таблетки от
головной боли, валерьянку, готовила грелку и чай с сушеной малиной. Галина
Ивановна на час засыпала или забывалась, затем, энергичная и полная сил,
провозглашала: "Эх, люди, люди! Будем жить дальше" - и, выставив Риту за
дверь, садилась работать. Через несколько дней, как она сама выражалась,
слегка оттаяв, Галина Ивановна делилась с Ритой своими горестями и
обидами. И хотя адвокат во время разбирательства имеет в основном дело с
судом и прокурором, обрушивалась Галина Ивановна, как правило, на
отсутствовавшего следователя. "Что же делает человек, - возмущалась она, -
свидетеля, который хоть крупицу к обвинению добавить может, на дне морском
найдет, из-за неизвестно кому еще принадлежащей окровавленной тряпки весь
уголовный розыск до седьмого пота загоняет. А свидетеля, который о
подсудимом хорошо говорит, порой и не вызовет, иной человек свидетеля
защиты так допросит и запугает, что в суде с ним и не разберешься".
Рита решила стать следователем и, как Галина Ивановна, с которой
встречалась до сегодняшнего дня, защищать людей и допрашивать всех
свидетелей одинаково. Все это она когда-нибудь еще расскажет Леве, а
сейчас Рита взглянула лукаво.
- ...А куда бедной девочке податься? - Она пожала плечами. - Точные
науки не перевариваю, английский знаю плохо, педагогом быть не хочу.
- Кем же ты станешь? Юрисконсультом?
- Бумаги перекладывать? - возмутилась Рита. - Нет уж, извини.
- Следователем? Адвокатом? - любопытствовал Лева.
- Инспектором МУРа, - ответила Рита.
- Предположим, папа тебя и устроит, - он усмехнулся, - чем же ты у
нас будешь заниматься?
- Жуликов ловить.
- Ловят жуков и бабочек...
- Знаю, преступников задерживают, - перебила она. - Чем я хуже тебя?
- Ты не хуже, ты другая. Есть работа женская, есть мужская. Почему-то
порой под эмансипацией подразумевают лишь возможность для женщины
выполнять мужскую работу. Например, укладывать асфальт. В МУРе тебе делать
нечего.
- А вы укладываете асфальт?
- Мы временами чистим канализационные трубы. От женщины же должно
всегда хорошо пахнуть...
- А я лично уверена...
- Ты ни в чем не можешь быть уверена, тебе разрешается лишь
предполагать, - прервал Лева. - "Уверена". - Он отстранился, оглядел Риту
с ног до головы. - Ты уверена, что неотразима. - Он хотел пошутить, но
получилось грубо и незаслуженно обидно. Они опять ссорились.
- Все-таки ты милиционер, Гуров. - Рита сдерживала слезы. Она сегодня
так старалась, так все было хорошо. - Обыкновенный милиционер.
- Не смей! - Лева покраснел. - Мы стараемся, делаем все от нас
зависящее...
- Чтобы все переходили улицу лишь в положенном месте, шли только на
зеленый! - выпалила Рита. - Вы загоняете людей в рамки своей морали...
- Нашей морали, - начал Лева, но Рита повернулась и пошла назад, в
сторону Калининского, и, не оборачиваясь, крикнула: - И не звони мне
больше! Никогда!
Лева оглянулся, развел руками: вот, все было, теперь ничего нет. Как
же это?
Мимо проходила пожилая пара, женщина тронула Леву за плечо и сказала:
- Это "никогда" кончится завтра. Она вас любит, молодой человек. Я и
без очков вижу, как она вас любит.
- Я и не звонил ей, - почему-то сказал Лева.
- И плохо. Стыдно. - Женщина поджала губы, взяла мужа под руку и уже
ему добавила: - Нашел чем гордиться.
В затертом джинсовом костюме, косолапо ступая, подполковник Орлов
катил через двор тачку с мусором и равнодушно смотрел на одноэтажное,
старой кирпичной кладки здание цеха, которым руководил Олег Перов.
Начальник цеха Семенов лежал в больнице, и Перов исполнял его обязанности.
Орлов с Перовым в помещении МУРа не встречались, и подполковник быть
узнанным не боялся. Он сразу же обратил внимание на кооперативную
квартиру, машину и прочие атрибуты вещного мира, которые в семье
присутствовали в изобилии. Откуда? На какие средства? Накопил в годы
спортивной славы? Возможно, Орлов быстро установил, когда Перов перестал
выступать, как устроился на завод технологом и тренером по
совместительству. Когда он уволился с завода и ушел с тренерской работы,
купил первую машину, затем поменял на лучшую модель. Денег было не густо,
затем они появились в большом количестве, сделал вывод Орлов и обратил
свое внимание на здание кирпичной кладки, в которое Перов приходил, когда
хотел, и уходил, когда заблагорассудится. Деньги идут оттуда, понял Орлов,
но каким образом? Он посоветовался с коллегами из УБХСС.
Провели в цехе ревизию. Чтобы не насторожить преступников, если
таковые имеются, инспектор УБХСС приехал вместе со знакомым и привычным
для работников цеха ревизором. Закончив свой тяжелый и кропотливый труд,
инспектор сказал Орлову: "Либо вы ошибаетесь, либо здесь проворачивают
аферы высокого класса, и проверкой документации их не возьмешь. Вы
работайте по своей линии, а мы попробуем зайти с другого конца. Если левая
продукция производится, то она должна поступить в городскую сеть. Вот мы
приглядимся к магазинам, торгующим их товаром. Может, там излишек и
выплывет?"
И излишек выплыл, да в таком количестве, что даже выдавшие виды
сотрудники УБХСС покачали головами. Сомнений не вызывало, левый товар шел
из цеха, но на складе готовой продукции он всегда соответствовал норме.
Все эти брошки, сувениры забирают из цеха до поступления на склад,
упаковка, создание товарного вида производятся в другом месте. Так решили
сотрудники УБХСС и поставили перед Орловым задачу установить: когда и кем
забирается продукция, куда и кем доставляется, кто и где занимается
упаковкой. Можно всю банду брать сейчас, но будет довольно сложно
установить роль каждого преступника в отдельности, степень его вины, и
могут попасть под следствие люди невиновные и ускользнет кто-либо из
основных жуликов.
Орлов занимался этим делом лично. Среди разнорабочих, шоферов,
грузчиков и уборщиц он уже на второй день был человеком своим. Главную
прибыль, конечно, забирает верхушка, рассуждал он, но товар уходит через
людей попроще: И он услужливо бегал за водкой и портвейном, который, как
известно, в определенных кругах пользуется большим уважением. Но бегать бы
Орлову так еще долго, если бы на третий день к нему не подошел водитель
грузовика.
- Разрешите прикурить, товарищ начальник, - сказал шофер тихо.
- Прошу, гражданин следователь. - Орлов услужливо протянул спички и
посмотрел на шофера, человека лет сорока, среднего роста, худощавого, с
усталым, не обращающим на себя внимания лицом. Видел его, знаю, понял
Орлов, судорожно прокручивая ленту памяти. В этом году нет, в прошлом -
нет, назад, назад. Лица мелькали, как в старых киношных лентах, быстро,
полустертые временем.
- Не мучайтесь, у вас таких, как я, сотни, может, тысячи были, -
миролюбиво сказал водитель, возвращая спички. - А вы у меня один, на всю
жизнь один.
- Пятьдесят седьмой. Костя Бурундук. Ножевой удар в Сокольниках. -
Орлов тяжело вздохнул, вытер со лба пот...
Орлов вспомнил то давнее лето в Сокольниках. Началось, как обычно, с
небольшого. Неизвестные срывали шапки, снимали с пьяных часы. "Быстро не
выявите группу и не задержите, от чувства безнаказанности обнаглеют, могут
и убить", - сказал тогда начальник молодому оперативнику Орлову. Сказал,
как в воду смотрел. Через два дня у женщины вырвали сумку, в тот же вечер
группа подростков остановила молодую пару. Мужчина оказался мужчиной и в
схватке получил ножевой удар, но оставил на лице одного из грабителей
такой след, что парня нашли быстро, к утру задержали остальных. Среди
задержанных оказался и восемнадцатилетний Костя Бурундук.
"Разматывай, Орлов, - сказал начальник. - Только помни, они все
разные и вина у них разная. Каждый в суд должен принести только свое. Не
меньше, но и не больше. По справедливости. Ты запомни, тебе с этой
публикой работать долго, до пенсии. Шарик круглый, вертится, все дорожки
пересекаются. Ты к ним по справедливости, они к тебе по справедливости.
Люди на порядочного сыщика, даже когда он в тюрьму сажает, зла не держат".
Орлов помнил, Костю Бурундука наказали по справедливости.
- ...Верно! - Костя улыбнулся, и лицо его осветилось, стало
привлекательным. - Ну и память у вас! - И с гордостью добавил: - Петр
Николаевич. Вы ведь тогда мне очень помогли. Выручили.
- Скажешь тоже. - Орлов подтолкнул Костю к громоздившимся у стены
пустым ящикам. - Сколько отсидел? Садись. - Они рассмеялись и сели.
- Два. А вы как живете? - Костя посмотрел хитро, в его глазах вопросы
прыгали чертенятами.
- Ты меня. Костя, не знаешь, в жизни ты меня не видел, - сказал
Орлов.
- Не видел, - эхом отозвался Костя, чертенята развеселились еще
больше. - Может, помочь?
- А ты здесь часто бываешь? - спросил Орлов.
- Нет, а вот Мишка, - Костя указал на въезжавший во двор грузовик, -
года два ездит. - Он понял молчание Орлова правильно и торопливо добавил:
- Золотой парень, я за него, как за себя.
"Золотой парень" сказал, мол, не в курсе дел "этой лавочки", но
воруют, вопроса нет. И главный змей - вон тот, что больше всех
придуривается, - и указал на Бориса Ванина.
На главного он не похож, рассудил Орлов, однако вывозом продукции
заниматься может. И через день выяснил, что не ошибся. Именно Борис
Александрович Ванин вывозил левую продукцию из цеха, доставляя ее на
квартиры трем пенсионеркам. Женщины, не подозревая о своем участии в
махинациях, упаковывали изделия в целлофановые пакетики, приклеивали
ценники, перевязывали ленточками. Каждое первое число они получали от
Ванина "зарплату", расписывались в ведомости и считали его благодетелем.
Борис Ванин в прекрасно сшитом твидовом костюме, в модной полосатой
рубашке, без галстука, поблескивая золотым перстнем, который он надевал
после работы, взял со стола бутылку и наполнил рюмку своей соседки, а себе
налил лишь чуть-чуть. Он не любил спиртное, быстро пьянел и плохо себя
чувствовал, но считал, что рюмка коньяку и сигарета придают ему
мужественность. Соседка Ванина, платиновая блондинка, - ее можно было бы
назвать интересной, если бы не перебор косметики, - старалась смотреть на
него искренне.
- Борис Александрович, дорогой, - она прикусила мундштук сигареты и
выпустила дым сквозь стиснутые зубы, - для вас это не сумма, а для меня. -
Женщина чиркнула длинным красным ногтем по горлу. - Я отдам. Я помню о
прежнем долге. Я все отдам полностью, вы не пожалеете, - она смотрела
многозначительно.
- Конечно, конечно, я и не сомневаюсь, Лина. - Ванин вновь наполнил
ее рюмку, почувствовал, как женщина коленом тронула его колено, и медленно
улыбнулся.
Ради таких минут Ванин и жил на свете. Ему нужны были женщины, не их
любовь земная, в постели он себя чувствовал неуверенно, не женское
преклонение и восхищение, которого он добиться не мог. Он любил женское
унижение, он упивался им, вдыхал, пьянея, цедил сквозь зубы.
...Борису Ванину не везло еще до рождения. Мать его уже в двадцать
лет завтракала с бутылкой. "Чекушка" - иначе в старом московском доме ее
никто не звал - была алкоголичкой. Маленькая комната под лестницей
походила на вокзал в годы войны. Люди приходили и уходили, оставляли вещи
и возвращались за ними, спали, ели, пили. Отца Бориса никто не знал, не
знала его и мать. Была война, и маленькое, до года молчавшее существо
назвали Борькой. В пять лет он выглядел трехлетним, в двадцать -
пятнадцатилетним. Он не играл во дворе, сверстники его били, не катался в
ЦПКиО на коньках, так как в доме пропивалось все и никогда не было ни
копейки. В семь лет он знал о жизни все, и все только с одной стороны.
Четырнадцать квадратных метров в полуподвале. Здесь говорили обо всем,
никто ничего не стеснялся, это был даже не натурализм. За бутылку водки
можно было получить друга и подругу, деньги являлись единственным мерилом
человеческой ценности.
К семнадцати годам Борис по непонятным причинам имел аттестат за семь
классов и - по вполне понятным причинам - такое здоровье, что на заводе
работать не мог. Он помогал матери, она числилась дворником. Однажды мать
привела молоденькую девушку. Борис так и не узнал ее имени. Она приехала
из деревни и дышала здоровьем и чистотой, которая Борису ни в физическом,
ни в нравственном смысле знакома не была. Вечером, как обычно, пили. Борис
лежал в углу и, притворяясь спящим, наблюдал за девушкой. Блестящие глаза,
румянец, звонкий голос вызывали у Бориса злость, тоску и щемящую боль.
Впервые в жизни он был счастлив, но об этом не догадывался. Обычно он с
нетерпением ждал, когда все напьются и одни уйдут, другие улягутся здесь
же на полу, тогда он, Борис, заснет. Сегодня он хотел лежать до утра,
лежать и смотреть на девушку. Она жеманно отталкивала протянутый стакан,
сверкая зубами, смеялась, выпивая, не тряслась, не сплевывала, как
остальные, а заливалась звонким смехом. Рядом с девушкой сидел парень в
сапогах и кожанке, щерился фиксой и хрипло, сытно похохатывал. Звали парня
Саней, он недавно вернулся оттуда, был всегда при деньгах, но захаживал
сюда редко, для развлечения.
Во время очередного приступа веселья девушка пьяно качнулась. Саня
подхватил ее, пододвинул стакан. Борис внезапно понял, увидел все, до
самого конца, и хотел крикнуть: "Не пей!" - но лишь громко взвизгнул.
Никто на это не обратил внимания, один Саня, скрипнув стулом, слегка
повернулся. Борис зажмурился, для верности загородился локтем, переждав
немного, сполз с койки и выбрался во двор. Было тепло, даже душно, но
Бориса знобило, он вытащил из кармана маленькую желтую пачку "Дуката",
закурил. Тут же, шумно топая и тихонько бормоча проклятья, выбралась на
улицу и вся компания. Девушки и Сани среди них не было. Борис поежился,
казалось, ни боли, ни злости он не чувствует. С рождения больной,
наполненный до краев злостью, что для него еще один ржавый гвоздь, который
вошел сегодня под ребро и застрял в сердце.
На улице затарахтел и тут же смолк мотор, по двору промелькнули тени,
донесся спокойный мужской голос, и вновь стало тихо. Борис сидел на
ступеньках, неподвижно, не отдавая себе отчета, почему не возвращается в
полуподвал. Чего он не видел, кто на него внимание обратит? Лечь бы
сейчас, вытянуться под солдатским одеялом. Но Борис сидел неподвижно,
обняв себя за плечи.
Скрипнула дверь, и, толкнув Бориса сапогом, не по злобе, а так, на
крыльцо вышел Саня.
- Ну, смех, - он сел рядом, - девкой оказалась. - Санька осмотрел
свою руку. - Укусила, стерва. Они все сначала кусаются. - Его потянуло на
философию. - Ты учти, парень, имей кулак и рубль, любая будет у ног
ползать. - Саня оглядел съежившегося Бориса и добродушно добавил: - Ну а
ежели с кулаком не родился, имей два рубля.
Он пошел со двора, посвистывая. Метнулись темные фигуры. Саню
схватили, послышался короткий шум борьбы, глухой удар, и до Бориса донесся
голос:
- Не надо, Кулаков. Мы из МУРа, а не из приюта для убогих.
Раздался вскрик, неясное бормотание, шаги, шум удаляющейся машины, и
вновь во дворе тихо. В комнате мать, сидя на койке рядом с девушкой и
обнимая ее за плечи, говорила:
- Дура ты дура, да ты баба и для этого на свет родилась. - Увидев
сына, она оставила девушку, начала сливать из бутылок в стакан.
Борис подошел к девушке и хотел сказать, что она может оставаться на
его койке, он ляжет на полу. Борис открыл уже рот, обращая на себя
внимание, тронул девушку за плечо, сказать ничего не успел, от здоровой
затрещины отлетел в угол.
- Ты еще! - У девушки перехватило дыхание. - Шелудивый! Тот хоть
мужиком был!
Борис Ванин возненавидел женщин, до этого он ненавидел только мать.
Еще он возненавидел милицию, не "Санек", в сапогах и с желтыми фиксами, а
милицию, которая опоздала. Еще он запомнил разговор о кулаках и рублях.
Кулаков Борису, как говорится. Бог не дал. Он начал копить рубли.
В девятнадцать его вызвали в райвоенкомат. Борис Ванин был мал ростом
и хил, но врожденных пороков не имел, его признали годным, направили в
часть. И тут ему повезло, может быть, впервые, но крупно. Старшина,
который для новобранца значительно главнее генерала, чуть ли не
двухметровый богатырь, проникся к "малышу" прямо отцовской нежностью.
Ванин попал в мужскую здоровую семью, где к нему относились чуть
покровительственно, но по-доброму. Он, естественно, не вырос, но окреп. Он
мог в армии получить специальность, однако попросился работать на кухню.
Ему пошли навстречу, кто же откажет такому маленькому? Здесь, в армии,
Ванин начал воровать. Он не гнушался ничем, продавал в соседнем колхозе
остатки недоеденных обедов, они шли на откорм свиней. Воровал сахар и
масло и тоже продавал. Он вернулся в Москву окрепшим, с солидным
капиталом, но только встретившись с Семеном Семеновичем, понял, что
собирал копейки. Семен Семенович великолепно разбирался в людях, он
пригрел Ванина, с годами сделал из него вора настоящего...
Прошло много лет, и сейчас Борис Ванин сидел в ресторане, любовался
своим дорогим перстнем и, млея, слушал женский униженный шепот.
"Проси, проси, - Ванин медленно улыбался. - Просишь, а сама думаешь,
чтоб ты сквозь землю провалился, мозгляк проклятый". Он ошибался, женщина
думала значительно хуже.
Из Рязани сообщили, что деньги в сумме шесть тысяч новыми
сторублевыми купюрами на сберкнижку на предъявителя положила молодая
женщина. На следующий день, когда работала другая смена, женщина вклад
сняла. Приметы женщины сообщили настолько обстоятельные, что стало ясно -
Ирина Перова не подходит. Других женщин в поле зрения уголовного розыска
не находилось. Казалось, работа по этой версии зашла в тупик. Жизнь в
уголовном розыске - сплошные парадоксы. Уверен, что задача проста, а она
оказывается неразрешимой, ты считаешь, что она неразрешима - задачка
решается сама.
Ознакомившись в кабинете Турилина с телефонограммой, Гуров в первую
очередь достал из кармана листочек, который положил туда полковник.
"Вкладчик будет нам незнаком. Возможна женщина", - прочитал Лева и
собирался выразить свое восхищение проницательным начальником. Турилин
махнул на Леву рукой и сердито сказал:
- Ну-с? - Он снял очки, потер переносицу. - Как живет Евгений Шутин?
- Евгений Шутин, - повторил Гуров, замолчал, глаза его сделались
бессмысленными, рот полуоткрылся. Капитан милиции Гуров стал похож на
младенца, который даже "агу" сказать не может.
Турилин не улыбнулся, смотрел внимательно, сосредоточенно, как бы
подталкивая взглядом: вспомни, инспектор, вспомни.
- Я ее, - Лева несколько раз показал на телефонограмму, - я ее знаю.
- Сел и уставился на начальника испуганно. - Наверное, знаю, Константин
Константинович. Наверное. - Лева прикрыл глаза и повторил приметы: -
Высокая крашеная блондинка лет тридцати, перламутровый маникюр, на левой
руке очень широкое обручальное кольцо, на правой - мужской перстень.
Кассирша в сберкассе запомнила руки, и я запомнил руки.
Лева в изнеможении откинулся на спинку стула, посмотрел на полковника
счастливыми глазами.
- Я все вспомнил Константин Константинович. Таких совпадений не
бывает, мы вышли в цвет.
Не употреби Гуров жаргонное словечко, Турилин промолчал бы, сейчас не
утерпел и заметил:
- В жизни все случается, все абсолютно.
- Деньги внесли в сберкассу шестого, сняли седьмого, - начал Лева. -
А десятого, в пятницу, мы с Шутиным шли по Тверскому бульвару в сторону
Никитских ворот. Разговор, скажем прямо, не клеился. Неожиданно звонкий
женский голос произнес: "Граф!" Я понял, что окликнули Шутина, по тому,
как он вздрогнул, повернулся, затем взял меня за локоть и заставил идти
быстрее. На лавочке сидели две девушки, одна из них хотела встать, но
увидев, что Шутин не остановился, громко рассмеялась. Шутин сказал
какую-то пошлость о женщинах и начал оживленный разговор. Я несколько
удивился, затем, естественно, забыл, а на следующий день, - Лева выдержал
паузу и многозначительно поднял палец, - я покупал в парфюмерном магазине
крем для бритья и обратил внимание на руки продавщицы. Красивые выхоленные
руки и грубый мужской перстень. Я поднял глаза на девушку, она показалась
знакомой. Я знал: если не вспомню, где ее видел, буду мучиться целый день.
Я сунул в карман "Флорену", отошел к соседнему прилавку и, поглядывая на
продавщицу, пытался вспомнить. Одна из девушек посмотрела на меня,
приблизилась к блондинке с перстнем и что-то сказала. Та рассмеялась, и,
услышав этот смех, я вспомнил девушку на скамейке. Я знал, что не ошибся,
но подошел к Маше - так ее называла подруга - и сказал: мол, привет вам от
Графа. "Понятия не имею", - ответила она и солгала.
Лева вскочил, забегал по кабинету.
- Какая случайность! Какая счастливая случайность! - повторял он.
"Нет, не случайность, - подумал Турилин, - в данной ситуации - твой
профессионализм". Полковнику стало зябко, он даже потер руки, знакомое
чувство удачи охватило его. Но тут же он одернул себя. "Деньги мне дал
взаймы Ветров, - скажет Шутин. - А я скрыл от вас, боялся, что не
поверите".
Лева рассуждал вслух:
- Машу потихоньку сфотографируем, карточку передаем в Рязань на
опознание...
- Отставить, позже я побеседую с ней сам, - перебил его Турилин.
Существует совершенно неправильное мнение, будто молодые интересные
мужчины хорошо допрашивают женщин - якобы срабатывает мужское обаяние.
Ничего подобного, как раз наоборот. Молодой интересный следователь
становится для женщины противником вдвойне. "Он убеждает меня сознаться в
преступлении или неблаговидном поступке, сидит напротив, эдакий красавчик,
думает, неотразим, - примерно так рассуждает женщина. - У него наверняка
интересная, порядочная жена. А я здесь, униженная и оскорбленная, да еще
должна признаться, почувствовать еще больше его превосходство? Да плевать
я хотела на твои доказательства, удавись от злости, ничего я не знаю и не
ведаю".
Что с Олегом неблагополучно, Павел понял давно, он не знал, как и где
Перов достает деньги. Хорошее слово "достает", обтекаемое. Деньги можно
заработать либо украсть, достают их из кармана, для этого деньги надо
иметь. Именно по тому, как Олег достал деньги из кармана, Павел понял, что
это не зарплата, не прогрессивка, получены они, как говорится, слева, а
если проще - украдены.
Павла давно интересовало отношение человека к деньгам, возможно,
потому, что сам он их зарабатывал трудно, а общался с людьми
обеспеченными. Павел научился определять, свои у человека деньги,
заработанные, или чужие. Последние не обязательно ворованные, могут быть
папины. Деньги заработанные редко мнут, расплачиваясь, не бросают, а
передают в руки либо кладут на стол. И вынимают их не из правого кармана
брюк, а из левого внутреннего кармана пиджака. За свою жизнь Павел помнил,
как деньги называли по-разному: "башли", "тугрики", "хрусты", позже -
"бабки", "капуста". Этим люди как бы выражают свое презрение к деньгам,
стараются подняться над ними. А у кого может появиться желание возвыситься
над собственным трудом? Если же тебе их подарили либо ты деньги украл,
можно назвать их и туалетной бумагой.
Так вот однажды, два года назад, Павел с Олегом зашли выпить в бар.
Павел достал бумажник, Олег вынул из кармана комок денег, выудил нужную
купюру, бросил на стойку, сгреб сдачу небрежно. Работавшая за стойкой
хорошо знакомая Павлу изящная брюнетка стрельнула из-под спадающей на
глаза челки насмешливым взглядом, тут же сменила насмешку на
профессиональную улыбку. Если бы не эта улыбка, которая говорила: мне,
барменше, еще и не то терпеть положено, Павел, возможно, и промолчал бы.
- Сколько денег у тебя в кармане, Олег? - спросил он безучастно.
Олег пожал плечами: мол, ерунда какая, нашел о чем говорить, и
спросил:
- Тебе бабки нужны?
- Мне деньги почти всегда нужны, - усаживаясь за стол, холодно
ответил Павел, - но не настолько, чтобы я одалживал у тебя.
- Я же у тебя занимал, - все еще не понимая, к чему клонит приятель,
сказал Олег.
- Так сколько у тебя в кармане денег? - Павел был упрям, кроме того,
хотел остановить Олега в самом начале, не подозревая, как далеко тот уже
зашел.
- Отстань, - огрызнулся Олег, - все мои. Повторим? - Он кивнул на
разноцветные бутылки.
- До зарплаты у тебя всего три дня, а ты не знаешь, сколько у тебя в
кармане, - нудно говорил Павел. - Интересно живешь. Отделка квартиры,
обстановка. Источник прежний? Так ты с этим источником по одному адресу
пропишешься.
Разговор тот кончился ничем. Павел плюнул бы на все, порвал бы с
Олегом, но мешала Ирина. Так Павел оказался между двух огней. Терять Ирину
он не хотел, попытки поговорить с Олегом по душам успеха не имели, Павел
раздваивался, мучился, все больше замыкался.
Затем Олег запил, прибежала Ирина, надо было не разговаривать, а
действовать. Он помог, как умел, намекнул Ирине, что Олегу необходимо
сменить место работы. Она не поняла, Павел говорить откровенно не считал
возможным. Дело чисто мужское, рассуждал он, сюда нельзя впутывать
женщину. Это была не первая, но самая крупная ошибка Павла. Если кто и мог
остановить Олега, то только жена.
Олег катился под горку быстро, алкоголь отключил тормоза, и скорость
все возрастала. Павел в его доме бывать перестал, о надвигающейся
катастрофе узнавал по участившимся визитам Ирины. Она не понимала, что
происходит с мужем, металась в поисках ответа, все чаще приходила к Павлу,
спасаясь от похожей на великолепный саркофаг квартиры, одиночества. Она
приходила и молчала, Павел знал: стоит ему сказать хоть четверть того, что
он знает, Ирина взглянет с презрением и уйдет. Она, как многие женщины,
была идолопоклонницей, ее идол - Олег Перов. За него она может убить,
пойти на смерть, но только за него, а не против. И какие-либо доводы
разума здесь бессильны.
Павел много работал, если раньше выпивал порой, то глядя на Олега,
теперь бросил совсем, и вечера стали длинными и еще более тоскливыми. С
кем бы - Павел ни хотел встретиться, все упиралось в спиртное. "Павел?
Привет, старик! - обрадованно или не очень говорил приятель по телефону. -
Конечно, увидимся, о чем разговор".
Встретились, садились за столик, заказывали. Не пьешь? Что так?
Заболел? Нет? Тогда не валяй дурака. Все работают. Не обижай, от рюмки не
развалишься. Час или более обсуждался лишь этот вопрос. Разговор не
клеился, расставались друг другом недовольные. В следующий раз приятель на
предложение встретиться отвечал вопросом: "А ты как? Нормальный, как все
люди? Или не пьешь?" Павел часто задумывался: почему люди не выносят за
столом человека непьющего? Видимо, они воспринимают его как укор себе.
Вот, братец, и тебе давно бы пора бросить, видишь, сидит человек, пьет
боржом. А ты? Так или не так, Павел чувствовал, что его избегают,
встречаются с ним неохотно. Закончив работать, - он писал с раннего утра,
- Павел маялся, не знал, куда себя девать, с кем встретиться. И как ни
гнал он мысли об Ирине, а следовательно, и об Олеге, в конце концов они
овладевали им. Сколько он ни думал, выхода не находил. Сдвинул Павла с
мертвой точки человек, который никогда не видел Перовых.
С Михаилом Левиным, которого почему-то все звали Мишель, Павел был
знаком уже двадцать лет. Мишель был немного старше Павла, работал в
популярном журнале и явился первой жертвой Ветрова, когда он поставил лыжи
за дверь и решил стать писателем. Мишель брал рукописи Павла безропотно,
улыбаясь доброжелательно, но слегка иронически. Несмотря на двадцатилетнее
знакомство, они были на "вы", относились друг к другу хорошо, хотя и
держались на определенной дистанции. Мишель иронически воспринимал не
только творчество Ветрова, но и самого Ветрова. Левин знал Павла
двадцатитрехлетним горнолыжником, хулиганистым, максималистом, со всем
скандалящим и конфликтующим. Как улыбнулся Левин, познакомившись с
Ветровым, так и улыбается иронически двадцать лет, словно ничего за эти
годы и не изменилось, как был Павел фрондером, так и будет наживать себе
врагов до гробовой доски. Они спорили редко, когда Павел высказывал свое
очередное категорическое суждение по поводу новой повести или поведения
кого-либо из общих знакомых, Мишель, сняв очки, одаривал его иронической
улыбкой и не отвечал. Павел, не успев как следует вскипеть, остывал и
переводил разговор на другую тему.
Последний раз Мишель не выдержал, видимо, любому терпению есть
предел, и когда Павел, зайдя в редакцию, начал свои очередной выпад против
кого-то, Мишель снял очки, посмотрел без улыбки и сказал:
- Хватит, Павел. Все у вас такие разэдакие, один вы принципиальный.
Вы как-нибудь сядьте перед зеркалом и подумайте критически о себе.
Павел вернулся домой и задумался, зеркало ему не понадобилось.
"Начнем с того, что все в твоем возрасте имеют семью. Ты, Ветров,
один, так как в больших дозах тебя выносила только мать. Любишь ты, если
способен на чувство, чужую жену".
И неожиданно увидел он себя во взаимоотношениях с Олегом Перовым со
стороны иной. Был приятель, свихнулся, пошел по дорожке плохой. Свихнулся,
между прочим, когда ты, Ветров, рядом находился. Что ты, Павел, сделал,
чем помог человеку? Смотрел с Олимпа и критиковал? Это теперь помощью
называется? Когда человек начал воровать и пьянствовать, ты, Ветров,
вычеркнул его из списка и забыл бы, да Ирина не дает. Придет день, Олега
Перова приведут на Петровку, затем в суд. Как ты, Ветров, в глаза Ирише
посмотришь, на себя самого посмотришь как?
Тогда он поехал к Перову, явился прямо в цех, огляделся, брезгливо
поморщился.
- Значит, здесь ты и воруешь, - не спросил, сказал утвердительно,
взял со стола брошку, которую в цехе тогда гнали, три вишенки на веточке,
покрутил перед глазами, бросил. - Дерьмо. Поедем, разговор есть.
Когда они приехали в бар, Ветров, словно прокурор, оглядел Олега и
сказал:
- Значит, так я решил Надо кончать, выход у тебя один: иди и кайся.
- Ты у врача давно был? - Олег как можно презрительнее оглядел
плотную фигуру Павла, посмотрел в его серые глаза, на упрямо выдвинутый
подбородок, сжал кулак и усмехнулся: - С чего ты взял?
- Знаю, с чего. Ты воруешь уже давно; я думал, думал и решил - так
дальше нельзя. - Павел откинулся в кресле и выругался. - Вот убеждать,
объяснять не умею. Ты меня слушай, не перебивай. Ты был человек,
свихнулся, ты молод, у тебя жизнь впереди. Если я тебя не остановлю, ты
погибнешь. Ты хоть и бывший, но спортсмен, силенка должна в тебе остаться.
Ты живешь не один, у тебя Ирина, имя, которое ты изгадил, старые товарищи
по спорту. Если ты не остановишься, ты измажешь дерьмом всех. Я этого
допустить не могу.
- Ты остановишь! Ты не можешь! - Олег облизнул пересохшие губы. - Ты
кто такой?
- Человек. Не очень хороший, но человек, - ответил Павел. - Ты должен
пойти и перед людьми повиниться.
...Олег в этот день еще не пил, и внутри у него все дрожало и екало.
Он знал Павла, его упрямство и жестокую прямолинейность, понимая, какая
угроза нависла над головой. Тут он вспомнил слова Семена Семеновича. Как
он сказал тогда о Павле? "Этот человек ради своих принципов тебя с кашей
съест и не поморщится". Вспомнил Олег предупреждение прозорливого учителя,
да, кажется, поздно.
- Давай выпьем, - сказал он.
- Позже, - отрезал Павел.
Олег подошел к стойке, выпил, поставил два стакана на стол.
- Хиляк, слабня, и такой у меня другом был. - Ветров покачал головой.
- Был? - веселея, спросил Олег. - Раз был, так я пойду. Ни тебе до
меня, ни мне до тебя дела нет. Я в Москве ворую один? Займись кем-нибудь
еще. - Однако сел на свое прежнее место. - Я кого-нибудь обижаю? -
возмущался Олег. - Хороша моя продукция, плоха ли, она нравится людям, они
покупают охотно. Мои побрякушки не валяются на складах, не приносят
убыток. Тоже мне, борец за справедливость! Ты зайди в обувные магазины, к
примеру. Погляди, чем торгуют. Летние туфли, по пяти килограмм каждая, на
пластике, походишь в таких месяц, без ног останешься. Никто не берет,
полки обваливаются от товара, склады забиты, а твои порядочные гонят план,
расходуют сырье, получают прогрессивки. Вот где убытки! Ты их к ответу
призови. Рискни! Пока ты будешь ходить по инстанциям, превратишься в
долгожителя. Я сделал, тут же продал. Мы следим за рынком, не можем
работать для склада, - он рассмеялся. - Мы рентабельны, приносим прибыль.
Павел слушал, не перебивая, смотрел холодно. Олег выпил еще и
взорвался:
- Поди ты, знаешь куда? Моралист выискался! Если тебе так уж
приспичило, иди и настучи на меня. Тебя милиция похвалит, может, грамоту
даст Меня посадят, а ты к Ирише подкатишься. Думаешь, я не вижу, что ты к
ней неровно дышишь?
Этого говорить Олегу не следовало. Павел хотел ударить, сдержался,
молчал долго, боялся, голос подведет, наконец сказал:
- Договорились. Если ты до первого сентября не явишься с повинной, то
на Петровку приду я.
Олег неожиданно понял, что все так и будет, звонок прозвенел, поезд
не остановить.
Кругом были люди, и Олег разжал руку, отставил тяжелую бутылку в
сторону.
- Я тебя не боюсь, - сказал Павел. - Если ты поступишь по-мужски, я
обещаю сделать все возможное и невозможное, чтобы ты получил как можно
меньше. Ты вернешься и начнешь заново, как человек.
Двадцать седьмого августа Олег не выдержал и позвонил Павлу, долго
уговаривая его, пытался просить, в конце концов сказал:
- Беги сегодня, сука, завтра я тебя убью.
- Первого, мы договорились, первого, - Павел положил трубку.
Ветров не очень верил в угрозу, однако, немного подумав, решил, что,
напившись, Перов способен на все. Когда мужчины дерутся, женщины страдать
не должны. Если Олег решится на такое, его посадят надолго, очень надолго.
Все им наворованное конфискуют. А Ирина? И Ветров, на всякий случай,
написал завещание.
Лева зашел в кабинет, взял плащ, когда зазвонил телефон.
- Лев Иванович, здравствуйте, - сказал мужской голос. Гуров узнал
Шутина.
- Здравствуйте, Евгений Семенович.
- Как ваше самочувствие? Как успехи? Можете не отвечать, знаю, что
отлично. Вы установили, кто положил в сберкассу деньги, полученные Павлом
перед смертью. Поздравляю! - Шутин явно издевался, а Лева вытер в
буквальном смысле холодный пот. Как он мог узнать? Как? - Когда мне к вам
прибыть? - спросил Шутин.
- Если у вас есть желание и свободное время, то через час, - стараясь
подражать интонации Шутина, ответил Лева.
- Через час не могу, а через два буду, - Шутин говорил сухо и
серьезно. - Конечно, глупость я сморозил. Рязань. Сберкасса. Деньги мне
дал Павел. Взаймы. Боялся, не поверите. Вы и не поверите. Ваше дело. Я не
убивал Павла, но догадываюсь, кто это сделал. А убийца догадывается, что я
догадываюсь. Понимаете? Вам надо беречь меня. Святая простота...
- Хотите, я приеду за вами? - быстро спросил Лева.
- Не стоит, через два часа я буду у вас. Не забудьте заказать
пропуск.
Лева вернулся в кабинет Турилина, рассказал о звонке Шутина и своих
недоумениях.
Что происходит? Операция, которую провернул Шутин с деньгами,
выявлена пятнадцать минут назад. Шутин звонит и сообщает, мол, он знает,
что мы вышли на сберкассу.
- Откуда Шутин знает о нашем разговоре, Константин Константинович? -
спросил Гуров.
Турилин покачал годовой, задумался. Зазвонил телефон, полковник
указал на него Леве, и тот снял трубку.
Звонили соседи Ветрова и сообщили, что в квартире покойного только
что раздался выстрел.
Через несколько минут полковник Турилин и Гуров вошли в эту квартиру.
Евгений Шутин лежал на спине, рядом валялись телефонный аппарат и
пистолет "Вальтер". Шутин был убит выстрелом в висок.
Эксперт опустился на колени, осмотрел пистолет и сказал:
- Никаких отпечатков. Пистолет тщательно протерт.
И возникшая было мысль о самоубийстве Шутина отпала. Турилин
посмотрел на Леву, как бы спрашивая: "Ну, что теперь будем делать,
инспектор?"
За несколько дней до описываемых событий Олег Перов пришел в
больницу.
На белой подушке лицо Семена Семеновича контрастно отливало
желтизной. Он перенес уже третью операцию и знал: надежды нет никакой. Он
умирал от рака горла, бинты подхватывали его подбородок, казалось, не рак,
а именно бинты душат его. Тогда, два года назад, операция прошла
благополучно, и лишь врачи знали, что опухоль была злокачественная, сейчас
об этом знали все, и он сам знал.
Перов сидел на табуретке, облокотившись на широко расставленные
колени, и бездумно смотрел на истонченный желто-прозрачный профиль "шефа".
Семен Семенович говорить практически не мог, а Олег не хотел. Они молчали.
Олег не знал, зачем пришел, им и раньше говорить было не о чем. Старик
кончился, Олег жалел его, как жалеют совершенно постороннего человека,
себя он жалел значительно больше.
Семен Семенович шевельнул своей тонкой в запястье детской ручкой,
Олег наклонился, губы умирающего шевельнулись, наконец он чуть слышно
прошептал:
- Я думал тут... С этими врачами можно неплохой гешефт провернуть...
Олег поднялся, придерживая халат, шагнул к двери, заставил себя
повернуться и сказал:
- Я завтра приду. - И выскочил из палаты.
На улице он вытащил из кармана фляжку, не обращая внимания на
прохожих, выпил все содержимое, посуду выбросил в урну и вытер ладонью
губы. С минуту он стоял неподвижно, равнодушно разглядывая неширокую
малолюдную улицу. Наконец коньяк начал действовать, тепло разлилось по
телу, наполнило энергией. Олег повел плечами, потер руки, словно собираясь
приниматься за работу, и оглянулся в поисках такси.
Шофер на приветствие буркнул нечленораздельное, крутанул счетчик и,
зевнув, уставился в ветровое стекло.
Куда бы поехать? Олег посмотрел на часы. Уже пять, и лавочка, так он
называл свой цех, закрывается. Домой? Там Иришка, ее голубые, застывшие в
ожидании неизвестно чего глаза загонят его в гроб быстрее, чем милиция и
коньяк. Смотреть осуждающе и вопросительно она умеет, однако от денег не
отказывается, тратит все, сколько ни дай. Интересно, злорадно подумал
Олег, как бы она посмотрела, посади ее снова на сто восемьдесят. И на
жратву, и на квартиру, и на тряпки. Коньяк делал свое дело старательно,
Олег стал самоуверен и воинствен. "Поужинаю, а там видно будет", - решил
он и сказал:
- Площадь Пушкина...
Олег Перов пришел в ресторан, сел в уголке один, ожидал, пока
официантка его заметит, и все вспоминал прозрачный профиль Семена
Семеновича, его сухие, пересохшие от боли губы и сиплый шепот: "Я думал
тут... С этими врачами можно неплохой гешефт провернуть..." В могиле уже,
а все о том же. Неужели и я такой буду или уже такой?
- Олег, приветик, - к столику подошла официантка, достала из кармана
блокнот и карандаш. - Один?
- Подойдет кто-нибудь. - Олег вздохнул. - Ты когда-нибудь принца
Уэльского угощала? Нет? Так представь себе, что я он и есть. Распоряжайся.
Официантка полагала, что принц Уэльский богат и прожорлив, стол
ломился от еды, в центре красовалась вазочка с черной икрой. Олег выпил
фужер коньяку, закусил икрой и посмотрел на разнообразие закуски тоскливо.
А ведь было время, когда возможность заказывать что угодно, не думая о
деньгах, радовала его, делала в собственных глазах фигурой значительной.
- А все на жизнь жалуешься, - подошедший Евгений Шутин театральным
жестом указал на стол. - Князь ждет даму?
- Нет, тебя, - ответил Олег, отодвигая стул и приглашая Шутина
присесть. Тот кивнул, сел, закинув ногу на ногу, взял маслинку.
Они недолюбливали друг друга, связывал их лишь Павел, после его
смерти они виделись редко. Сейчас Олег был рад любому, пусть Шутин, лишь
бы не находиться одному.
Перебросившись несколькими фразами, они замолчали. Олег пил быстро,
словно опаздывал куда-то. Евгений наблюдал за ним и насмешливо улыбался.
Олег чувствовал насмешку, злился, пил, пьянел и злился еще больше.
- Слушай, - Олег придумал наконец, как вывести Шутина из себя, - а
меня ведь допрашивали о том, как я раздобыл пистолет, "Вальтер", который
был у Павла.
- Ну и что? - Шутин пожал плечами.
- А то. - Олег снова выпил и многозначительно посмотрел на Шутина, -
пистолет исчез, и убили Павла именно из него.
- Откуда ты это знаешь? - безразлично спросил Шутин.
- Догадаться нетрудно. Пистолет был и пропал, а знали о нем, - Олег
выдержал паузу, - я и ты...
- Друзья-неприятели, салют! - На свободный стул опустился мужчина
неопределенного возраста. Звали его когда-то Николай, последние годы -
Ника, фамилия его затерялась. В пятидесятые годы Ника блестяще воплотил на
экране чей-то образ, но сейчас уже мало кто помнил, чей именно и в какой
картине. Никто не видел Нику пьяным, однако его не удава лось встретить и
трезвым. Вместе с фамилией у него исчезли деньги, чувство собственного
достоинства и возраст. В клубных домах Москвы Нику знали все, и он знал
всех и все, несмотря на свое постоянное "подвешенное" состояние, Ника
обладал феноменальной памятью.
Ника налил себе коньяку, плеснул в бокал минеральной воды, чокнулся с
рюмками Перова и Шутина.
- Помянем Павлушу Ветрова, талантливый мужик был. - Он выпил, хлебнул
минеральной. - Вот как в нашей жизни случается, жил человек, писал
чего-то, творил себе, как умел... Чик. - Ника щелкнул пальцами, изображая
выстрел. - И что? Думаете, покойник? - Ника совершенно не обращал внимания
на красивую усмешку Шутина и равнодушное молчание Перова. - И классик!
Сейчас его трехтомник готовят к печати. Кто знал Павлушу при жизни? А
теперь его в бронзу и на пьедестал. Интересно мне, кому Пашка так поперек
горла встал? С удовольствием на того Дантеса взглянул бы. Вот уж он локти
кусает.
- Это почему же? - как бы нехотя спросил Олег Перов и выпил.
- Потому, Олежка, что пуля та золотой оказалась, - ответил Ника. -
Убить ведь хотел, а возвеличил, ох, возвеличил убийца Павлушу Ветрова. -
Он снова выпил; хитро улыбаясь, посмотрел на Шутина. - А ты все пишешь,
Женечка? Или бросил? Интеллигенция столицы ждет двадцать лет, когда
появится великое творение.
Ника бил по больному месту, бил умышленно, точной беспощадно. Шутин
смотрел на его дряблые, в склеротических жилках щечки, крохотные
бесцветные глазки и молчал. Неужели это и мой финал? Что я мог и что могу?
Как растерял, как не нашел? Или и не было ничего? Нет! Было, было и теперь
еще есть, только не нужно никому настоящее и большое. Шутин даже в мыслях
лгал и лицемерил. Нужны поделки, воспевающие, а искусство не нужно. А
Павел, ныне покойный, написал, да-да, написал. Павел и сам-то по скудоумию
не понял, что написал, а Шутин понял, сразу, с первого прочтения. Повесть
была настоящая.
Шутин увидел, что Ника собирается сказать очередную гадость, и,
опережая, спросил:
- Едешь в Канны на фестиваль? Собираешься получить приз за лучшее
исполнение мужской роли? - Он, любуясь эффектом, сделал паузу. - Или
женской. Ведь теперь тебе уже все равно.
Ника откинулся на стуле и захлопал в ладоши.
- Браво, Женя, браво! Ты поднял руку на Нику и сравнялся с ним. Мы
два брата-акробата. Оба когда-то чего-то могли, оба ничего не сделали и
паразитируем. Я по столам хожу, угощаюсь у людей хороших, - он оглядел
стол. - Так ведь и ты, Женечка, за чужой счет пьешь и кушаешь. Ась? - Ника
приложил ладонь к уху, словно хотел услышать от Шутина что-то интересное.
- Кто все заказал? Кто платить будет?
- Как живешь, Ника? - Олег положил руку ему на плечо.
Ника скособочился, как от тяжелого груза, вылез с трудом из-под него
и сказал:
- Ты думай, что делаешь-то, мне по больничному платить некому. Это ты
мальчик богатый. - Он выпил и быстро встал. - По сценариям Павлуши два
фильма снимается, да еще трехтомник выйдет. Мешок денег получишь. - Ника
отошел на безопасное расстояние и добавил: - Ты ведь, Олежка, наследник, -
он довольно рассмеялся и подсел к какой-то компании.
- Нахлебались мы с тобой, Олег, - сказал Шутин печально, - словно в
унитазе выкупались.
- Ника знает, к кому подойти и что сказать, - философски ответил
Олег.
Шутин выпятил подбородок, помедлил, пожал плечами и спокойно сказал:
- Слушай, Олег, ты со мной деликатней. - Он посмотрел Олегу в глаза.
- И я все позабуду.
- Свою ненависть к Павлу позабудешь? - Олег налил Шутину и себе. - Ты
Павла ненавидел. Завидовал и тихо ненавидел. Разве не так?
- Я к Павлу относился сложно, - как можно спокойнее ответил Шутин.
- Ты его ненавидел, - упрямо повторил Олег. - И ты знал, где лежит
пистолет.
- Слушай, - Шутин перегнулся через стол, схватил Олега за руку. - Я
ведь знаю, что должно было произойти первого сентября, но не произошло. -
Он откинулся на спинку стула и рассмеялся. - Не произошло, потому что
Павла убили. Знаю, но молчу.
Шутин встал, бросил косточку от маслины в пепельницу и пошел к
выходу. Олег Перов смотрел ему в спину и трезвел. С этого неврастеника
станется, думал он. Подведет под монастырь.
Тщательный осмотр места происшествия и тела покойного, оформление
соответствующих документов заняло много времени; Турилин и Гуров вышли на
улицу, уже наступил вечер. Полковник остановился около черной "волги" и
сказал:
- Лев Иванович, завтра на оперативку не приезжайте. Отправляйтесь в
парфюмерный магазин и пригласите ко мне знакомую Шутина. - Он кивнул на
санитаров, которые выходили с носилками из подъезда. - До завтра.
- Спокойной ночи, Константин Константинович, - пробормотал Лева,
глядя на удаляющуюся машину, прекрасно понимая, что полковник поехал в
управление на доклад и спокойной ночи у начальника никак не может быть.
Обычно, когда Турилин и Лева в позднее время вместе уходили с места
происшествия, полковник либо подвозил Леву домой, либо Лева доезжал с ним
до его дома или на Петровку, а затем на этой машине до дома. Сегодня
Турилин в машину не пригласил. Лева не обиделся, был даже рад. Говорить не
о чем, сначала надо думать, ехать молча, чувствуя свою вину, не понимая, в
чем она состоит, ситуация не из приятных.
Лева вышел на Кутузовский проспект и направился в сторону гостиницы
"Украина". Проспект широким светлым коридором тянулся к центру, в конце
горбился мостом, из-за которого виднелось полураспахнутой книгой здание
СЭВ. Народу в этот будничный вечер на улице было немного, машины лились
негустым потоком, неслись раздельно, поравнявшись с Левой, шаркали шинами
и пропадали за спиной.
Выстрел был произведен в упор. Как же Шутин, по его последним словам,
ожидавший нападения, подпустил убийцу? Возможно, рядом находился человек,
которого Шутин и не подозревал? Однако на полу нежилой квартиры, чуть
припорошенном пылью, следы только Шутина, какие-либо другие отсутствуют.
Убийца аккуратненько затер их и сверху покрыл пылью? Такого даже он, Лева
Гуров, предположить не мог. Правда, при осмотре нашли бумажную салфетку.
Мелькнула сумасшедшая мысль о самоубийстве. В такую схему все
укладывалось, за исключением пустяка: на пистолете отсутствовали пальцевые
отпечатки. "Вальтер" был тщательно вытерт. Снес себе полголовы, затем
аккуратно стер с пистолета отпечатки? Кто-то другой вытер пистолет? Но
пистолет лежал рядом с телом, следов постороннего человека на полу не
было. Что же делать? Ведь завтра Константин Константинович, согласно
обычаю, попросит совета. А когда начальник что-либо просит, отказывать
несколько неудобно.
Лева остановился у гостиницы "Украина", помялся в нерешительности и
вошел в вестибюль, похожий на станцию метро - так же много мрамора, света
и людей с чемоданами. Увидев у входа в ресторан небольшую группу людей,
стоявших покорно, как бы сознавая свою вину перед усталым швейцаром, Лева
обрадовался. Здесь же час простоишь. Лева не пойдет в ресторан именно
из-за очереди, а не потому, что прейскурант не по средствам. Довольный
столь хитрым объяснением, Лева зашагал по сверкающему мраморному полу к
расположенному в другом конце зала буфету.
Поставив на мраморный столик чашку кофе и тарелочку с двумя
бутербродами, Лева с презрением отвернулся от обильно закусывающего
соседа.
Лева не успел опомниться, как бутерброды и кофе исчезли, а он сам
вновь очутился на улице. Через мост, над ленивой Москвой-рекой, прямо
модерновый СЭВ, слева белым айсбергом новое, еще не законченное здание.
Шагай, Лева Гуров, завидуй своей судьбе. Ты сравнительно молод, хотя
десятиклассницы поглядывают на тебя с равнодушным сожалением, живешь в
столице, о такой работе мечтают многие мальчишки. Правда, когда они
взрослеют, мечты, эти, как правило, исчезают. В детстве надо переболеть
корью и сыщицким азартом. Каждый дорогу выбирает сам, ты, Лева Гуров,
счастливый человек, шагай, шагай и не думай об увиденном сегодня и о том,
что ты будешь делать и говорить завтра.
Если человек прожил четверть века, то уже знает, что не думать ни о
чем он не способен. И, отвлекая себя от мыслей о квартире, из которой за
две недели вынесли два трупа, Лева настроился на философский лад.
Преступление и наказание. Почему люди, совершая преступление, не
боятся наказания? За убийство при отягчающих обстоятельствах суд может
назначить и высшую меру наказания. Между прочим, такую же меру наказания
суд может назначить и за хищение государственного имущества в особо
крупных размерах. Завтра Олега Перова арестуют, а позже ему предъявят
обвинение именно по этой статье. Оставим в стороне вопрос морали, человек
придумал какое-то объяснение своим поступкам, поверил в него, совесть не
мучает, человек спит спокойно. Как он может спать спокойно, поставив под
угрозу собственную жену? И за что? За возможность тратить деньги не
считая, приобретать вещи, еду и питье, не интересуясь их ценой. Цена все
равно известна - твоя жизнь. Отнимут ее у тебя или оставят - вот это
неизвестно, но ставка тобой сделана. Ты поставил свою жизнь, бросил ее на
кон, другой у тебя не будет Никогда.
И Лева представил себе фигуру одиноко стоящего человека, напротив
которого громоздятся вещи: поблескивает лаком автомобиль, бесконечная
вешалка с костюмами, пальто, наимоднейшими куртками. Он напряг фантазию,
навалил гору коробок с обувью, расставил гарнитуры, сервизы, добавил две
дюжины золотых часов и несколько пригоршней драгоценностей, о которых
понятия не имел. И вот Лева предстаю вил себе огромные весы, па одной
стороне лежит эта необъятная куча всего, всего, всего, а на другой - стоит
человек. Он стоял, припечатывая намертво свою чашу, и чего ни наваливай на
другую, даже равновесия получиться не может.
Лева видит такую картину, а другой человек, к примеру Олег Перов,
совершенно иную. Нет, Лева убежден, представь Олег все это, увидел бы то
же самое. Так в чем же дело? А в том, рассуждал он, человек в свою смерть
не верит. Каждый, даже ребенок, знает, придет его час, как было до него и
будет после, он умрет. Знает, а представить не может, не хочет, иначе
человек жить не смог бы. Нельзя жить, думая о смерти. Преступник -
человек, сам он не думает о смерти, он такой же, как все люди. Узнал
преступник, что кого-то за хищения приговорили к высшей мере, вздохнет,
возможно, и пойдет красть дальше.
Лева читал, как в давние времена на Руси ворам публично на площади
отрубали руку. Такое жестокое зрелище собирало много зрителей. Парадокс
заключался в том, что именно на этой площади, глядя на кровавую работу
палача, совершали наибольшее количество краж. То, что там происходит, -
одно, я - совсем другое. Так курильщик, узнав, что его собрат умер от рака
легких, не бросает сигарету. Но если тому же курильщику врач скажет: не
бросите курить, гарантирую, очень скоро у вас отнимется нога, - человек
выбросит сигареты и в жизни к ним не притронется. Он готов бездумно
рисковать жизнью, но не отдаст даже ногу, если убежден в необходимости.
Значит, в борьбе с преступностью дело не в жестокости, а в неумолимости
наказания. Преступление и тут же наказание. Если бы этого можно было
добиться!
Лева уже лежал на своей раскладушке и все продолжал рассуждать...
Мария Григорьевна Калашникова сидела в кабинете Турилина и тонкими
нервными пальцами, на одном из которых красовался массивный мужской
перстень, теребила мокрый носовой платок. Она оказалась не так уж молода и
привлекательна, держалась довольно спокойно, но с тем вызовом, который
порой свойствен женщинам одиноким, с несложившейся судьбой.
Лева тоже был здесь, примостился в уголке, стараясь ни словом ни
взглядом не мешать полковнику. По мнению Левы, начальник повел беседу
непрофессионально.
Когда Маша начала говорить неправду, Константин Константинович не дал
ей завраться и запутаться окончательно, постучал карандашом по столу и
сказал строгим голосом:
- Мария Григорьевна, Маша, я убедительно прошу вас уважать себя и не
считать нас глупыми людьми. Раз я спрашиваю, когда и при каких
обстоятельствах вы познакомились с Евгением Шутиным, надо отвечать.
Голос у Константина Константиновича был строгий, но не
начальнический, скорее с интонацией рассерженного учителя. И смотрел он не
зло, а сердито и недовольно, как бы добавляя взглядом: "Маша, Маша, зачем
вы так? Нехорошо. Стыдно".
Маша познакомилась с Шумным давно, лет десять назад. Сначала между
ними завязался роман, затем он быстро перешел в обыкновенную связь.
Евгений Шутин словно играл роль графа - за что и получил это прозвище, -
снизошедшего до близости с "девушкой из народа".
- Он не говорил, где живет, и врал о том, где работает, -
рассказывала Маша. - Женя любит напустить туману. Порой он не звонил по
году; появляясь, намекал о каких то таинственных командировках. Врал все,
- она махнула рукой и отвернулась. - Я его то любила. То видеть не могла.
Бывало, притащится, ну такой несчастный, растерянный, выпьет,
пригорюнится. - Маша вздохнула, улыбнулась воспоминаниям. - А утром эдак
небрежно, через плечо, словно одолжение делает: "Мария, я тут случайно на
мели оказался, ссуди на недельку". Сущий Хлестаков. А так мужчина
интересный, подруги мне завидовали.
- Очень вы, Маша, на Шутина сердиты, - сказал Турилин.
- А видно? - Маша смутилась. - Верно, сердита и непорядочно о
человеке все плохое да плохое, тем более у вас...
- Ничего особенно плохого вы не рассказали. А что Шутин человек
завиральный и путаный, нам и без вас известно. - Турилин отложил карандаш,
улыбнулся и спросил: - А что вы нам расскажете о Павле Ветрове?
"Вот как завернул старик, - подумал Лева. - Простенько, однако я бы
не догадался".
Маша уже совсем успокоилась, спрятала платочек, который ей
понадобился, когда она пыталась отрицать знакомство с Шутиным, а позже
всплакнула по этому поводу.
- Павел Ветров? - Она нахмурилась, морщинки собрались на ее невысоком
лобике. - Не знаю такого. - Испугавшись сердитого взгляда Турилина,
добавила поспешно: - Ей-богу, не знаю, но слышала. Женя говорил о нем.
Какой-то писатель, карьерист. Женя его в люди вывел, а тот зазнался. Так
Женя говорил.
- Говорил? - Турилин взглянул внимательно. - А почему в прошедшем
времени? Он теперь говорит иначе?
- А Женя о нем последний раз не упоминал, - беспечно ответила Маша, и
стало понятно: о смерти Ветрова и Шутина она ничего не знает.
Турилин спросил о Перове, Маша его не знала и о нем не слышала. Когда
полковник заговорил о поездке в Рязань, Маша усмехнулась:
- С этого бы и начинали, а то ходите вокруг да около, будто я
маленькая и не догадываюсь. Евгений эти деньги украл?
- Не знаю, - чистосердечно сказал полковник. - Нам пока многое
неясно.
Шутин уговорил Машу взять на работе отгул и поехать вместе в Рязань,
пригнать оттуда "Жигули", которые он якобы купил. Прокатимся, на обратном
пути остановимся в кемпинге, поживем денек, как люди, деньги есть, говорил
он. Маша согласилась, и они на электричке доехали до Рязани. Шутин снял в
гостинице номер лишь для себя, сказал Маше, что она переночует у него,
мол, зачем брать два? Затем Шутин куда-то ходил, узнавал о машине,
вернулся через час злой, с перевязанной правой рукой, объяснив, что
прищемил пальцы дверью. Он пошли в сберкассу, Шутин сказал, что деньги
надо положить на книжку и, когда с формальностями будет покончено,
перевести в какое-то учреждение. Деньги на книжку, шесть тысяч новенькими
сторублевыми, положила Маша. Шутин писать не мог, поэтому сберкнижку
выписали на предъявителя. На следующий день Шутин снова куда-то ходил,
вскоре вернулся злой, как черт, ругал бюрократов и проходимцев. Обманули,
и с машиной ничего не вышло, забираем деньги, едем домой. Маша получила в
сберкассе деньги, Шутин рассовал их небрежно по карманам, неожиданно
развеселился, начал сыпать шутками и комплиментами.
"Надо отдать покойнику должное, операцию он провернул быстро и
элегантно", - выслушав девушку, подумал Лева.
- Деньги оказались фальшивые? - спросила Маша, и глаза у нее стали
круглыми и большими. - Уж больно они были новенькие, и рука у Женьки
совершенно не болела.
Леве хотелось задать вопрос, Турилин взглянул на подчиненного и
кивнул.
- Простите, Мария Григорьевна, как вы узнали телефон Шутина? -
спросил он излишне быстро.
В разговоре с Левой Шутин сказал, что уголовный розыск установил
владельца сторублевых купюр, некогда принадлежавших Ветрову. Шутин знать
этого никак не мог. Кто-то Шутина напугал, сообщив, что уголовный розыск
все уже знает.
- Телефон, телефон... - Маша растерялась.
Человек по своей природе в большинстве случаев инертен. Если он врет,
то врет и остановиться не может. Если он говорит правду, ему трудно быстро
соврать. Маша растерялась, говорить правду не хотелось, однако девушка
поняла, что для выдумки момент уже упущен.
- Телефон, - в третий раз повторила она, порылась в сумочке и
протянула Турилину визитную карточку. - Мне надоело, что он не дает свой
телефон и появляется, когда пожелает. Я стащила у него потихоньку. - Она
посмотрела с вызовом.
Турилин понял маневр Левы и принял пас, как говорится, с лета.
- Таскать, да еще потихоньку, нехорошо. Он взял визитную карточку
Шутина. Тон полковника и лукавая улыбка противоречили его словам, и Маша
заулыбалась. - Вы ему позвонили и сказали...
- Позвонила и сказала, - радостно подхватила Маша, она улыбалась и
выглядела моложе своих тридцати трех. - "Маша, я тебя не забываю. Маша, ты
подожди! Маша, ах! Маша, ох!" - передразнивая Шутина, говорила она и,
качнувшись в сторону Турилина, доверительно сообщила: - Годы, между
прочим, идут.
Полковник кивнул и, потупив глаза, вздохнул так выразительно, что
Лева понял: начальник в юности действительно играл Гамлета, а Маша была
покорена окончательно.
- Когда мы вернулись из Рязани, Женя мне заливает: мол, командировка
за рубеж, может, тебе привезти чего? Вернусь, позвоню. Меня это "привезти
чего" особенно из себя вывело. Он за десять лет мне ромашку не подарил, я
не шмоточница, но женщина обыкновенная. Я его за плечи обняла и из
кармана, - она показала на нагрудный карман пиджака, - карточку и
вытащила. Думаю, позвоню ненароком, скажу чего привезти, а что себе может
оставить. Сначала не звонила, а как увидела его на бульваре, - Маша
повернулась к Леве, тот кивнул, подтверждая, - окликнула. А он, Граф,
понимаете ли, не остановился даже. Я ему звонила, все застать не могла,
потом наконец поймала.
- Когда это было? - спросил Турилин.
- Вчера утром и было, - бойко ответила Маша. - Голос такой ленивый у
него, еле слова роняет. Я тут не выдержала и заявила ему: мол, вызывали в
одну интересную организацию, интересовались, что за деньги я вносила в
сберкассу, затем назад забрала. Он молчит. Тогда выдумала, конечно, а
оказывается, как в воду глядела. И так страшно молчит, думаю, не инфаркт
ли у Графа. Наконец глухо так спрашивает: "Как же они нашли тебя?" Им,
говорю, деньги платят, чтобы они нужных людей находили, и трубку положила.
Зазвонил телефон.
- Турилин Гуров? Здесь, - протянул трубку Леве.
- Гуров, - подражая начальнику, сказал Лева.
- Это Попова из бюро пропусков. Тут к вам молодая пара рвется.
Перовы. - И, явно прикрывая трубку рукой, добавила: - Девушка рвется, муж
не очень.
- Выпишите им пропуска, - сказал Лева. - Я иду, встречаю.
Перовы на четвертый этаж поднимались не на лифте, а пешком. Для Левы,
ожидавшего их на площадке, эта минута растянулась, словно резиновая.
Наконец он увидел их: они шли под руку, медленно, так ходят супруги,
дружно прожившие жизнь.
Лева подвинул Ирине стул, Олегу указал, где сесть, кашлянул и
замолчал. А что говорить? Изобразить из себя добренького, сочувствующего
доктора и, потирая ладони, спросить: "На что жалуемся?" Или, наоборот,
сказать сурово и назидательно: "Пришли? Лучше поздно, чем никогда".
Олег, огромный и безвольный, пытаясь улыбаться, прятал глаза под
набухшими веками. Ирина, натянутая как струна, смотрела строго, глаза ее
блестели, как у человека больного.
- Олег Петрович, вы будете говорить или писать? Как вам легче? -
спросил Гуров, пытаясь придать голосу бесстрастную интонацию.
- А вы все знаете? - И как Ирина ни старалась, в голосе ее неприязнь,
даже ненависть были сильнее удивления... - А как для Олега лучше? - Она
смотрела на мужа лихорадочно блестевшими глазами. - Как лучше - говорить
или писать?
- Главное, что вы пришли, а форма значения не имеет, - ответил Лева.
- Я писать сейчас не смогу. - Перов облизнул губы и посмотрел на
руки. - Пишите вы.
У Левы руки тоже дрожали, и писать он тоже не хотел. Он кивнул
Новикову, Ирину вывел в коридор. Она взглянула на Леву с ненавистью, села
и, зажав ладони между колен, застыла в ожидании. Лева отошел в сторону и
оглянулся. Коридор был, как обычно, пуст, и маленькая, сжавшаяся на
огромной скамье фигурка со склоненной, стриженной под мальчишку головой
казалась воплощением отчаяния. "Уйду, уйду с чертовой работы, - думал
Лева. - Почему должен я, почему не другой? Я юрист, могу стать адвокатом,
людей защищать. Защищать людей, - повторил про себя Лева и посмотрел на
Ирину. - Защищать, да-да, именно". Он сел рядом с Ириной. Она и не
заметила его присутствия.
- Ирина, я хочу с вами поговорить, - сказал он. - Если вы ответите на
мой вопрос, то, возможно, это положительно скажется на судьбе вашего мужа.
Гуров не был уверен в правильности своих слов, но иного способа
вывести молодую женщину из оцепенения не находил. Ирина взглянула на Леву
безразлично, затем взгляд ее стал точным, прицеливающимся.
- Да, я вас слушаю. Спрашивайте.
"А ведь она может меня убить, - понял Лева. - Она за Олега способна
убить, у нее рука не дрогнет. Если Олегу угрожал Ветров, а позже Шутин?"
- Вспомните, Ирина, - Лева решил задать свой вопрос, - девятого, в
четверг, мы с вами встретились на квартире Ветрова.
- Помню, - сказала Ирина.
- Зачем вы туда пришли? - спросил Лева, хотел добавить, что лгать не
рекомендуется, но, взглянув на твердый профиль Ирины, решил бессмысленных
слов не произносить.
Она либо скажет правду, либо не скажет ее ни за что. Лева давно
усвоил: путем логических убеждений на женщину воздействовать нельзя. Если
мужчина считает, что дважды два - четыре, другой, ошибаясь, получает -
восемь, а третий - двадцать одно, то женщина путем арифметического
действия может получить апельсин. Так субъективно, возможно, совершенно
неправильно, мыслил Лева. Или правильно?
- А почему вас это интересует? - спросила Ирина, доказывая, что
рассуждения Левы не так уж абсурдны. Она не желала думать, где находится,
с кем разговаривает.
- Возможно, я смогу вашему мужу помочь, - терпеливо ответил Лева,
замыкая Ирину на конкретную мысль о муже.
- Какое к нему это имеет отношение? - Ирина пожала плечами, она
взглянула на Леву так, что он мгновенно понял, какого она мнения о
мыслительных способностях мужчин. - Захотела и пришла. - Она наморщила лоб
и тоном взрослого, разговаривающего с ребенком, добавила: - Предположим, у
меня была назначена встреча.
Назначена встреча в квартире, где недавно убили ее хозяина.
Действительно, ничего особенного, стоит ли о такой ерунде спрашивать?
- Встреча с Шутиным? - Лева, упрощая разговор, перепрыгнул через ряд
немаловажных вопросов. - Позже, сейчас главное.
- С Евгением, - подтвердила Ирина.
- Я ушел, Шутин вскоре появился. - Лева уже не спрашивал, а
утверждал. "Такой прием на допросе считается запрещенным. Сейчас не
допрос, он состоится позже, в прокуратуре, мы просто беседуем. Наш
разговор юридической силы не имеет", - оправдывал себя Гуров.
- Да.
- Зачем Шутин назначил вам встречу в квартире Ветрова? Почему там, не
в другом месте? Что ему было нужно? - Слишком много вопросов, понимал
Лева, но ей нельзя давать уйти в сторону либо замкнуться.
- Не знаю, он какой-то путаный, этот Шутин. - Ирина, вспоминая,
замолчала. - По телефону убеждал, что квартира принадлежит мне. Я, мол,
могу туда приходить, когда пожелаю, а ему, видите ли, приятно побыть там,
вспомнить друга. - Она постепенно разговорилась. - Затем он позвонил
Олегу, сказал, приезжай срочно, очень нужно. Вот уж Олега я там никак
встретить не ожидала. Евгений опоздал чуть ли не на час, пришел
взъерошенный, дерганый, извинился, сказал, что передумал. Был, мол, к нам
серьезный разговор, теперь - нет. Мы посмеялись над ним и ушли.
- И все?
- Все.
- Шутин ничего в квартире не искал?
- Искал? - Ирина задумалась. - Он подошел к книжной полке и спросил,
где картонка, в которой Павел держал пистолет. Я сказала, что ее забрали
вы. - Она махнула рукой, будто хотела отогнать муху. - Какое значение все
это имеет теперь?
Лева перехватил ее взгляд, брошенный на дверь, за которой находился
Олег Перов, поблагодарил, извинился и зашел в кабинет. Не обращая внимания
на многозначительное молчание Перова и недвусмысленные взгляды товарища.
Лева взял исписанные страницы и быстро просмотрел. Перов подробно
рассказывал о махинациях в цехе по производству ширпотреба. Ни одного
слова об убийстве Ветрова и Шутина в протоколе не было. Возможно, о них
Перов заговорит позже? Или он хочет, явившись с повинной в одном, скрыть
другое? Лева вернул Новикову бумаги, вышел из кабинета, стараясь не
смотреть на Ирину, зашагал по коридору. Куда? В своем кабинете он мешал. К
Турилину без приглашения заходить не принято. Полковник появился на пороге
своего кабинета.
- Лев Иванович, - сказал полковник, и Лева понял, что столь
церемонным обращением обязан присутствию Маши Калашниковой, - отметьте,
пожалуйста, Марии Григорьевне пропуск и проводите до нашей машины. Я в
гараж позвонил. - Турилин церемонно раскланялся с Машей.
"Все-таки от нашего старика подохнуть можно", - подумал Лева и хотел
ответить: мол, непременно загляну, уважаемый Константин Константинович, не
сочту за труд. Все это Лева проглотил, щелкнул каблуками, что в уголовном
розыске абсолютно не принято, и деревянным голосом пролаял:
- Слушаюсь, товарищ полковник! - и, довольный своей проделкой,
отправился провожать Машу.
Она укатила в сверкающей "волге" довольная. Лева вроде даже рукой
помахал и только решил вернуться в отдел, как у подъезда остановились три
машины. Из первой чуть ли не на ходу выскочил подполковник Орлов. Сегодня
он был в форме во всех отношениях. Китель делал его стройным, подтянутым,
орденские планки на груди, погоны на плечах. Он хлопнул Леву по плечу,
подхватил под руку и увлек за собой в подъезд.
В пять утра Орлов с группой сотрудников выехал брать жуликов
"синдиката" Семенова, сейчас их выгружали из машины, предстояла процедура
оформления и водворения арестованных в казенные помещения.
- Ты понимаешь, капитан, все прошло великолепно, - говорил Орлов,
быстро шагая по коридору. Он еще нервничал, не мог сразу переключиться на
нормальный ритм жизни. - Обыски дали результат! - Орлов без надобности
нажимал на кнопку стоявшего на первом этаже лифта. - Сберкнижек собрали -
на хорошую библиотеку хватит. У одного проходимца изъяли двадцать два
килограмма золота. Ты знаешь, как он его хранил? - Подполковник взял Леву
за лацкан пиджака, заглянул в глаза. - Закатывал в стеклянные банки, как
варенье или огурцы. Представляешь?
Они вышли из лифта, Орлов кивнул на кабинет Турилина и, великодушно
приглашая разделить триумф, сказал:
- Пойдем доложим.
Турилин выслушал все с легкой улыбкой, Леве она показалась грустной.
Орлов тоже поутих. Нервное напряжение спадало, усталость накатывала -
состояние, знакомое для оперативного работника.
- Да, победами хвастаюсь, а о неудаче молчу, - несколько вяло сказал
Орлов. - Перова задержать не удалось. Пропал вместе с женой. В половине
шестого их уже не было, и судя по обстановке в квартире, они бежали
впопыхах. Ничего из ценных вещей не взято, даже женские украшения. Как она
их оставила? Ориентировку надо дать, куда они денутся?
- Перовы здесь, у нас, - сказал Турилин, растягивая слова, явно думая
о другом. - Он явился с повинной? - и посмотрел на Леву вопросительно.
- Да, Новиков оформляет, - ответил Лева.
- Как с повинной? - удивился Орлов, но тут же понял и повысил голос:
- С какой повинной? Он бы еще из тюрьмы явился с повинной! - Подполковник
расстегнул папку, которую держал в руках. - Постановление об аресте и о
проведении у Перова обыска были подписаны прокурором вчера. Вот! Вот! - он
выложил на стол документы.
- Перов об этом не знал и явился сам, - Турилин развел руками.
- Так не бывает! Он знал! Его предупредили!.. - Орлов хотел
повернуться к Леве, но сдержался.
Турилин не смотрел ни на Орлова, ни на Гурова, разглаживая лежавшие
перед ним исписанные каллиграфическим почерком страницы, сказал:
- Оформлены, не оформлены документы; значения не имеет. В законе
ничего не сказано, когда предлагается являться с повинной. Закон либо
есть, либо его нет. Третьего не дано. Перов явился с повинной, наш долг
оформить явку надлежащим образом. Меру пресечения в отношении Перова решит
прокурор, а меру вины - суд.
Орлов молча убрал документы, застегнул папку, прошелся по кабинету,
чуть ли не толкнув Леву плечом.
- Я тут случайно на небезынтересную информацию вышел, - Турилин
оглядел подчиненных и улыбнулся. - Мария Григорьевна Калашникова, которую
так гениально отыскал Лев Иванович, рассказывает, что со слов Евгения
Семеновича Шутина ей известно... - И Турилин поведал о столкновении
Ветрова и Перова, об угрозе разоблачения, затем о разговоре Шутина и
Перова.
- Калашникова не знает Перова и фамилию его не слышала, но Шутин
называл героя своего повествования "боровом", а однажды вроде бы и Олегом.
Все пока очень хлипко и бездоказательно, но довольно перспективно.
Определен мотив убийств и становится понятным завещание Ветрова. Он
понимал, что после ареста Перова последует конфискация имущества и Ирина
Перова останется без средств к существованию. И на всякий случай... -
Турилин развел руками.
- Вот и сложились кубики, один к одному. - Орлов смотрел на Леву,
словно он был оппонентом. - Перова можно арестовать за хищения, не
предъявляя пока недоказанных убийств. Содержать под стражей и разматывать
неторопливо, связать все кончики аккуратненько. - Он показал на пальцах,
как именно будут связываться кончики, гнал от себя мысль и не мог
прогнать, что теперь, когда успех налицо, он, подполковник Орлов, -
заместитель начальника отдела. И рафинированный интеллигент Турилин ничего
с этим фактом поделать не сможет, примет и вынужден будет считаться. А
потом? Кто знает, что нас ждет за поворотом?
- Есть во всем этом одна маленькая неувязочка, - сказал Гуров и
замолчал, но совершенно не ради эффекта, а подыскивая наиболее точные
слова.
И по интонации и по выражению лица Гурова Орлов понял - сейчас
последует удар, от которого красивое логичное построение может развалиться
до основания.
- Перов не мог убить Шутина, так как в этот момент находился у себя
на работе, - сказал Лева, не зная, торжествовать ему или извиняться, и в
замешательстве достал сигарету и закурил.
Турилин кашлянул и покачал головой. Аккуратные выражения, которые он
употреблял, рассказывая о беседе с Калашниковой, были следствием его
характера, а отнюдь не были порождены сомнениями в виновности Перова.
Подобного стечения обстоятельств не только предположить, придумать трудно.
- А как и когда вы данный факт установили, капитан? - спросил Орлов.
- Вчера вы работу закончили поздно, сегодня с утра, насколько мне
известно, занимались делом другим.
Тон и подтекст Орлова Турилину не понравились, но вопрос казался
точным и закономерным. Установить алиби подозреваемого - не зажигалкой
чиркнуть да сигаретку прикурить. И вдруг Турилин в Гурове засомневался,
точнее, испугался за него. Перовы исчезли из дома, явились сюда. Гуров
молодой, эмоциональный. Времени и возможности для установления алиби
Перова у Гурова действительно не было.
Лева все мгновенно понял и срывающимся голосом сказал:
- Я вчера, как труп увидел, зашел в соседнюю квартиру и Перову на
работу позвонил. - Лева первый раз в жизни затянулся сигаретой
по-настоящему, раньше так курил, для форсу. - Я разговаривал с Перовым.
Голос его спутать не могу, да и он меня узнал сразу, я представиться не
успел. Мы выехали через минуту после выстрела. Ехали двенадцать минут, я
засекал. От места преступления до работы Перова минимум тридцать минут. Он
успеть не мог. - Леве очень хотелось посмотреть начальниками глаза, но сил
не хватило, и он разглядывал носки собственных ботинок. - Факт телефонного
разговора могут подтвердить жильцы квартиры, факт присутствия Перова на
работе могут подтвердить работники цеха.
Турилину было стыдно, однако он весело рассмеялся, облегченно
вздохнул и сказал:
- Ты молодец, профессионал! - Он впервые обратился к Леве на "ты",
тут же поправился: - Однако, если бы вы не только наши версии рушили, но и
свою какую-нибудь идейку подкинули, было бы совсем неплохо.
- Идейка есть, только уж больно страшноватенькая, язык не
поворачивается, - ответил Лева.
Орлов был человек с недостатками, но умница и все схватывал на лету.
- Капитан, ты случаем из той же квартиры на дом Перовым не позвонил?
- Позвонил. Ее дома не было, - ответил Лева, не желая называть имени
Ирины.
- Ирины Перовой дома не было, - сказал Орлов. - Вроде бы ничего это
не доказывает. А если задуматься?
Если Ветрова убил муж, а Шутина жена? Что в этом невозможного? Лева
не ответил, он уже несколько часов пытался опровергнуть высказанную
Орловым версию. Лева не верил в наемных убийц. Шутина убили, у Перова
алиби, остается только Ирина.
- Следов в комнате нет, - стремясь хоть как-то защитить Ирину, сказал
Лева. - Нам пока неизвестно, как убийца вошел и вышел.
- Давайте решим так, - Турилин поднялся, взглянул на часы. - К
тринадцати НТО обещал дать все заключения. Есть следы, нет следов, с
какого расстояния был произведен выстрел, из какого оружия. Пусть ученые
мужи нам ответят на эти вопросы, тогда будем думать... - Когда Орлов и
Гуров направились к двери, Турилин сказал: - Петр Николаевич, задержитесь
на минутку.
Совещание у Турилина назначили на пятнадцать часов, и подполковник
Орлов, перекусив в столовой управления, зашел в один из кабинетов УБХСС,
где следователь прокуратуры собирался провести первый допрос Ванина Орлов
уже отошел от этого дела, однако, являясь инициатором разработки,
интересовался, как оно пойдет дальше.
Инспектор УБХСС, средних лет, лысый, в очках с толстыми стеклами, и
молодой в щеголеватой форме следователь прокуратуры уточняли тактику
предстоящего допроса. Орлов, в новеньком милицейском мундире, который
надевал два-три раза в год, сел в сторонке. В разговор он не вмешивался,
думал, мол, раскопал-то "лавочку" я и доказательства добыл тоже я, а вы
теперь с умным видом беседуйте себе.
Орлов смотрел на своих товарищей с сочувствием и беседы их не слышал,
он думал о другом.
Когда полчаса назад Гуров вышел из кабинета, полковник указал на стул
и сказал:
- Присядьте на минуточку, Петр Николаевич.
Орлов сел, а Турилин, надев очки, просмотрел какую-то бумагу,
позвонил по телефону, произнес несколько междометий, переложил карандаш.
Орлов уже достаточно хорошо знал характер полковника и по всей этой суете
понял, что разговор предстоит неприятный, возможно, очень неприятный.
- Сегодня утром я был у генерала, - наконец произнес Турилин. Орлов
напрягся. - Присутствовал и начальник управления кадров. - Полковник
встал, вышел из-за стола и протянул Орлову руку. - Поздравляю, Петр
Николаевич, вы назначены моим заместителем. - Турилин усадил Орлова на
стул, сел рядом. - Высказывалось мнение, что надо подождать до конца
раскрытия убийств Ветрова и Шутина. Однако существовала и иная точка
зрения, которая в споре и победила. При выдвижении человека на руководящую
работу, видимо, не нужно руководствоваться результатами конкретного, даже
очень важного расследования.
Если бы Орлов, как Лев Гуров, умел краснеть, он бы покраснел. Турилин
встал, деликатно отвернулся и занял свое место за столом. Орлов знал
генерала и знал его заместителя по кадрам, и представил себе утренний
разговор. Генерал молчал и с хитрой улыбкой следил за полемикой. Только
полковник Турилин мог защищать его, подполковника Орлова, который уже
пятнадцать лет старший инспектор. Руководство такое положение устраивает,
на такую должность найти опытного человека крайне трудно. А если он есть,
надо радоваться, зачем что-либо менять? Другой на месте полковника
подробно рассказал бы, как он подчиненного защищал, характеризовал,
расхваливал. В итоге подчиненный - раб до конца дней своих, всем обязан
благодетелю.
Орлов посмотрел в худое нервное лицо начальника, который быстро надел
очки, как бы загородился ими, защищаясь и опережая Орлова, сказал:
- Сегодня будет подписан приказ, завтра в десять вас ждет генерал. Он
человек жесткий, но справедливый. Москва есть Москва, его должности не
позавидуешь, - и, спохватившись, взглянул на часы. - Еще раз поздравляю...
Мне на Огарева съездить надо...
Старшина привез из КПЗ Ванина, и Орлов вернулся к делам земным.
Как всякий арестованный, Ванин был без галстука, брючного ремня,
шнурков в ботинках, отчего они походили на домашние шлепанцы. Шаркая
ботинками, придерживая спадающие брюки, он старался держаться с видом
оскорбленной невинности, и от этого выглядел еще более жалким. Следователь
пригласил его сесть, отпустил конвой. Началась обычная процедура: фамилия,
имя, отчество...
А подполковник Орлов неожиданно подумал, что в следующий раз,
задерживая преступника на квартире, посоветует ему одеваться таким
образом, чтобы галстук, ремень и шнурки были не нужны.
Ванин занял заведомо проигрышную, к сожалению, популярную среди
преступников, позицию: не знаю, не совершал, не помню, произвол!
Количество восклицательных знаков в конце зависит от темперамента,
актерских дарований и физических сил арестованного.
Орлов знал предстоящую сцену, знал до последней реплики, знал во всех
возможных вариантах, отступления, с интермедиями и монологами. Этот кончит
слезами, решил Орлов, но подумал не как обычно, равнодушно, а с какой-то
щемящей жалостью и неизвестно откуда появившимся чувством вины. Что-то в
подполковнике сегодня треснуло, повернулось, привычные ситуации он увидел
иначе, словно с другой стороны. И уже совсем непонятно почему вспомнил
Леву Гурова, с его наивными голубыми глазами, с часто недоуменной,
какой-то болезненной улыбкой. Чушь собачья, розовые слюни под маринадом,
начал убеждать себя подполковник и услышал крик.
Крик, стон, переходящий в вой, наполнил кабинет до краев, рвал
барабанные перепонки. Орлов вскочил.
Ванин, обхватив себя маленькими ручонками за плечи, медленно валился
со стула, наконец упал на пол и застыл, поджав коленки, будто ребенок в
утробе матери.
Орлов недоумевающе оглянулся. Инспектор находился у полуоткрытого
сейфа, внутри которого стояли стеклянные банки с золотом. Банки, в каких
люди засаливают на зиму огурцы и помидоры. Ванин не знал, что золото нашли
и изъяли, процедура происходила при его жене и понятых. Орлов понял, сейф
приоткрыли умышленно, чтобы Ванин увидел золото и перестал запираться.
- Кончайте, Ванин, нас не удивишь, - равнодушно произнес следователь
и постучал ручной по столу. - Вставайте, вставайте, несерьезно.
Прошло лишь несколько секунд, но лицо Ванина посерело, кожа приобрела
неживой цвет, натянулась на скулах. Орлов опустился на колени, быстро
расстегнул рубашку, приподнял Ванину голову и сказал:
- Откройте окно, вызовите врача...
- Товарищ подполковник...
- Заткнись! - прервал следователя Орлов и, хотя им двигало
исключительно сострадание, добавил: - Вот умрет у тебя на допросе, будешь
писать объяснения до самого увольнения! - Он, старый волк, знал, за какие
человеческие струны, в какой момент надо дернуть, чтобы быстрее добиться
своего.
Бормоча нечленораздельное, следователь ломал шпингалет, инспектор
крутил телефонный диск. Орлов осторожно разогнул Ванину ноги, уложил на
спину, придерживая ему голову, нагнулся, прижал ухо к груди. Сердце пока
билось, как-то нерешительно, судорожно.
- Закрой сейф, - сказал Орлов инспектору и, так как на коленях стоять
было неудобно, сел рядом с неподвижным маленьким телом. - Эх ты, жулик,
жулик, капиталист-золотопромышленник, что же ты с собой сделал?
Врач даже выслушивать Ванина не стал, взглянул только, сделал укол,
приказал санитарам аккуратно уложить на носилки.
- Видимо, инфаркт, - сказал врач.
В дверях кабинета уже стояли генерал и Турилин. Орлов понял: врач,
получив вызов, позвонил генералу. Тот проводил взглядом носилки и сказал:
- Петр Николаевич, зайдите ко мне, а вас прошу написать подробные
объяснения.
- У меня своего начальства достаточно, - сказал следователь
прокуратуры и, спохватившись, добавил: - Идея якобы случайно показать
арестованному изъятое золото принадлежала не мне. - Вот, - он кивнул на
инспектора, - ваш товарищ предложил.
- Показать золото? - переспросил генерал и посмотрел на следователя с
любопытством. - Неплохая идея, между прочим. Но вы отразите в объяснении,
что она не ваша, - он снова взглянул на следователя и вышел.
Орлов, словно провинившийся школьник, шел следом и думал, что
следователь в управлении больше не покажется. Как прокуратура будет его
использовать, неизвестно, но генерал трусов не выносил.
У себя в кабинете, выслушав Орлова, генерал покачал головой:
- Люди, люди, что мы над собой вытворяем? Значит, двадцать с лишним
килограммов золота, как грибы, закатал в банку? Вот люди, с вами не
соскучишься. - Он ходил по ковру, поглядывая на Орлова, сказал: - Петр
Николаевич, а ведь лет двадцать назад мы были на "ты"!
- Тогда вы не были генералом, - ответил Орлов.
- Ну ладно, - генерал отрубил воспоминания. - Назначили вас к
Турилину заместителем, приказ подписан, приступайте...
Орлов и не заметил, как дошел до своего кабинета. "А ведь теперь мне
придется переезжать в другой, - подумал он, - заместителю полагается
отдельный кабинет. Вот что я точно не сделаю, так не стану менять и
переставлять мебель, - рассуждал он. - Пусть все на новом месте не так,
все не по мне, ничего не трону. За моей спиной никто не хмыкнет, не
подмигнет товарищу: мол, "новый", как всегда, с обстановочки начал, словно
шкаф с сейфом все дела и решают. В жизни не сидел в комнате один", -
рассуждал Орлов, поглядывая на склонившегося над бумагами Кирпичникова,
который, как всегда, что-то аккуратно писал. Видимо, он о назначении
Орлова еще не прослышал, так как лишь взглянул только и поерзал на стуле,
словно хотел встать, да срочная работа придавила. "Теперь ты у меня
побегаешь, - подумал Орлов и нехорошо улыбнулся. - Он побегает, а я что
набегал? Шайку расхитителей накрыл? Неплохо. А убийства на шее висят, лишь
тяжелее стали", - и, пробормотав нечленораздельно о бездельниках-писаках,
вышел.
Заключение баллистической экспертизы было уже готово, Лева не
удивился, узнав, что и в Ветрова и в Шутина стреляли из одного и того же
пистолета, а именно из "Вальтера", обнаруженного на месте последнего
происшествия. При самом тщательном исследовании пистолета обнаружить на
нем пальцевые отпечатки не удалось. На рукоятке и спусковом крючке эксперт
нашел мельчайшие бумажные волокна. Поэтому был сделан вывод, что после
выстрела пистолет вытерли бумажной салфеткой. Лишь один эксперт в этом
сомневался, более того, утверждал, что пистолет салфеткой не вытирали,
иначе она была бы смята значительны больше, на ее поверхности обнаружили
бы потертости, а волокна от нее нашли бы не только на рукоятке и на
спусковом крючке, но обязательно и на замковой части "вальтера". На
салфетке обнаружили пальцевый отпечаток, и сейчас криминалисты его
проявили, пытаясь побиться максимальной четкости.
Лена устал нервничать и бесцельно расхаживать по коридору, заглядывая
в кабинеты, и уселся на стуле у окна. Он смотрел на микроскопы и другие
неизвестные ему приборы, на людей в белых халатах и думал, что ни за что,
даже под угрозой наказания, не станет мазать черной краской пальцы Ирины и
прикладывать их на дактокарту. Потом он подумал, что этим, конечно,
займется эксперт.
- Ну-с, молодой человек, - широкоскулый эксперт с раскосыми глазами
потер переносицу, - есть пальчик. Первый пальчик правой руки.
- Женский? - спросил Лева и отвернулся.
- Не думаю, почти наверняка мужской, - ответил, улыбаясь, эксперт, и
глаза его превратились в узкие щелки, удивительно, как он вообще может
что-либо разглядеть. - Есть подозреваемый?
- Подозреваемый? - нараспев переспросил Лева. Факты и фактики,
алогичные, противоречащие друг другу и здравому смыслу, неожиданно
сложились в картину ясную и простую. Казалось, волшебник или знаменитый
фокусник-иллюзионист взял в руки разнокалиберные кусочки добытой за
последние дни разноцветной мозаики, потряс ладонями около уха и выложил на
столе безукоризненный узор, который долго и безуспешно пытался сложить
Лева. - Подозреваемый? - вновь произнес Лева, ему стало страшно. Сколько
раз за последние сутки он, казалось, держал разгадку в руках. Шутин, с
уязвленным самолюбием, слабостью и завистью, засыпался с деньгами. Его
убили. Перов, которому угрожал Ветров, позже Шутин, имеет алиби. Ирина,
имевшая достаточно оснований и готовая ради мужа на все, однако отпечатки
на салфетке оставил мужчина.
"Еще одной ошибки я не переживу", - словно актер из дешевой
мелодрамы, подумал Лева, подошел к столу, на котором лежали три
дактилоскопических карты с отпечатками пальцев подозреваемых по делу. Лева
положил их рядом, собрался с духом и ткнул в одну из них:
- Вот он. Сравните.
Эксперт взглянул на карту, прочитал фамилию, перевел на Леву
недоуменный взгляд, пожал плечами и занялся своим делом. Буквально через
несколько минут он поднялся и сказал:
- Точно. Пальчик никакого сомнения не вызывает.
Лева рассмеялся нервно и опустился на стул, хотел попросить воды,
постеснялся, лишь махнул на эксперта рукой: мол, ерунда, все пройдет. Это
было то мгновение, ради которого и стоило трудиться дни и ночи в уголовном
розыске. Инспектор Гуров нашел убийцу, вытащил на свет божий Ее Величество
Истину.
Ирина и Олег Перовы шли по улице Горького к Белорусскому вокзалу,
миновали мост и оказались на той самой аллее, по которой пять с лишним лет
назад, безмерно счастливые и чуть-чуть хмельные, они бежали со свадьбы в
собственный дом. Сейчас они шли медленно, радость неожиданного
освобождения прошла, память возвращала в прошлое. Ведь было все, абсолютно
все, о чем только можно мечтать: молодость, любовь, счастье. Сейчас
впереди их ждал суд, приговор, разлука. И хотя на скамье подсудимых будут
только мужчины, судить станут обоих. Сегодня Ирина наконец поняла свою
вину. Оказалось, что для этого надо так мало - задать простые вопросы и
дать честные ответы. Ирина помнила вопросы, наверное, никогда их не
забудет. "Какой оклад у вашего мужа? Сколько вы лично тратите ежемесячно?
На какие средства, по вашему мнению, были куплены машина, хрусталь и
другие дорогие вещи?" Как просто. Или она не задавала себе эти вопросы
раньше? Задавала, нос каждым днем все реже и реже, отмахивалась от них, с
деньгами жить удобнее. Все как-то устраиваются. Что означает слово
"устраиваются"?
Вчера умер Семен Семенович. Олег пришел домой взвинченный и почти
трезвый. Дома он, естественно, выпил и незаметно для себя стал
рассказывать о покойном. Так Ирина поняла все, о чем не хотела думать
последние годы. Олега несло, он не мог остановиться, говорили говорил,
пили продолжал рассказывать. О Ветрове, его требованиях, угрозах, и Ирина
вспомнила молчаливые взгляды Павла, поняла смысл завещания. "Почему он
молчал?" - возмутилась было Ирина, но тут же подумала, как мы много
требуем от других и как мало от себя. Она сама знала, знала, но не хотела
знать. Вспомнила свои разговоры с Аллой Ваниной и ее презрительные слова о
мужчинах-добытчиках. А она, Ирина, промолчала и стала соучастницей. Она
смотрела в лицо мужа и вспоминала, каким он был тогда, в прошлом веке, до
нового летоисчисления, каких-то пять лет назад. Ирине стало больно и
страшно. Что они сделали и что делать теперь?
- Как говорил Павел? - спросила она. - Идти и просить у людей
прощения? Идти и просить, так?
- Брось! - Олег вяло махнул рукой. - Думаешь, там награды дают? - Он
снова выпил, сплюнул и жалобно пробормотал: - Вот, проклятая, не пьешь -
плохо, пьешь - еще хуже.
Ирина понимала: пока Олег в таком состоянии, ей не убедить его ни в
чем. Откладывать на завтра тоже ничего нельзя, она уже не верила и в себя,
и в свои силы. А вдруг передумает? Ирина верила Павлу, при всех своих
недостатках Павел Ветров был человек умный и справедливый. Надо идти,
повинную голову меч не сечет.
Ирина решила действовать и уговорила Олега выйти на улицу. Якобы
просто проветриться и погулять.
Через двадцать минут после их ухода у подъезда остановилась
оперативная машина.
Они гуляли молча, позже, когда открылись парикмахерские, Ирина
заставила мужа зайти и побриться. Он давно протрезвел, шел, угрюмо глядя
под ноги, и вспоминал, как тридцать первого августа пришел в квартиру
Павла, расположился на кухне, хлебнул из бутылки, которую принес с собой,
и, видимо, заснул. Очнулся он от какого-то грохота, некоторое время
оглядывался, соображая, где находится, затем прошел в комнату и увидел
мертвого Павла. Первым чувством Олега было облегчение, теперь не надо
никого уговаривать, унижаться. Только позже Олег понял, что Павел был
последним звеном, связывавшим Олега Перова с людьми.
- Признаваясь, я буду вынужден заложить и других, - прерывая
затянувшееся молчание, сказал Олег.
- Я этого слова не понимаю, - ответила Ирина. - Я знаю тебя и себя,
мне нет дела до других.
- Эгоистично и нечестно, - вяло сопротивлялся Олег.
- Давай не будем говорить о чести и эгоизме!
- Ты знаешь, сколько мне дадут? - Олег попытался усмехнуться.
- Я буду ждать мужа из тюрьмы.
И вот этот страшный день прошел, они брели по своей аллее, не очень
понимая, почему Олега отпустили.
- Машину и все в доме описали, - сказал он, - после суда конфискуют,
переезжай на квартиру к Павлу...
- Я отказалась от завещания, к маме я не поеду, буду жить у нас. Мы
начнем сначала.
- Когда я вернусь, - сказал он.
- Когда ты вернешься, - ответила она.
Перовых еще допрашивали, когда Лева сел писать справку по делу. Он не
хотел докладывать полковнику устно, боялся, что начнет горячиться,
запутается. Но, взглянув на часы, понял, что не успевает. Ровно в
пятнадцать Лева вошел в кабинет начальника, Турилин и Орлов о чем-то
весело разговаривали, смеялись. Такими беззаботными Лева их никогда не
видел. Увидев Гурова, Орлов встал, пожал ему руку. Лева встретился с
подполковником взглядом и впервые увидел, что глаза у него не серые с
ехидцей, а синие и очень серьезные.
- Что будем делать с Перовым? - спросил Турилин. - Оставим на свободе
или в КПЗ водворим?
- Он пришел сам, - быстро ответил Лева и покосился на Орлова,
понимая, что настроение настроением, но подполковник человек жесткий и
всякое проявление либерализма не приемлет. - Я не о Перове пекусь, а о
нас. Узнают люди, как явился человек с повинной, а его раз - и за решетку.
Что о нас подумают? Какие выводы люди сделают?
- Воровал, воровал человек, явился с повинной, - в тон Леве подхватил
Орлов, - а мы ему орден или денежную премию. - Улыбка у подполковника
исчезла. Турилин слушал молча, казалось, полностью поглощенный
перекладыванием цветных карандашей. - Шибко эмоционален, капитан. Явку с
повинной примет во внимание суд. Я рассуждаю так: Перов в настоящий момент
социальной опасности не представляет и следствию помешать не может. В
связи с этим заключать его под стражу до суда необходимости нет. Пусть
живет среди людей, рядом с женой и ждет суда. Возможно, для него такая
жизнь страшнее тюрьмы покажется.
Полковник Турилин молча кивнул, и вопрос был решен.
Закончив писать справку, Лева вышел из-за стола и с хрустом
потянулся. Свобода! Он выполнил свой долг и свободен. Три-четыре дня можно
ни о чем не думать, читать, ходить в кино... Лева напряг фантазию и
добавил: плевать в потолок. Черт возьми! Разве это жизнь? Чтобы полнее
ощутить свалившуюся на него свободу, Лева прошелся по кабинету, размахивая
руками. Лучше не стало, неосознанное чувство вины тяготило его, и он
вспомнил - Рита. Девчонка побежала от него и крикнула: "И не звони мне
больше! Никогда!" Стало муторно и тоскливо, Лева вернулся к столу и
перелистнул календарь. Где ее телефон? Лева не записывал ее телефона и
никогда не звонил. Он вспомнил свою кухню, цифры на белой стене, снял
трубку и набрал номер.
- Вас слушают, - ответил солидный женский голос.
- Извините за беспокойство. - Лева откашлялся. - Можно попросить
Маргариту?
- Слушаю тебя, Гуров.
Леве показалось, что он сунул голову в холодильник.
- Здравствуй, это я. - Лева от собственной глупости смутился еще
больше.
- Здравствуй, - ответила Рита и замолчала.
- Рита, я был не прав. Извини, - быстро заговорил Лева. - Я хочу тебя
видеть. Сегодня. Сейчас.
- Ах, он хочет! - Голос Риты приобрел бархатистые нотки. - Скажите
пожалуйста, они соизволили.
"Давал себе слово больше не влюбляться, - думал Лева. - Дурак.
Тряпка".
- Рита... - сказал он как можно спокойнее.
Девушка почувствовала, что соединявшая их струна натянулась и вот-вот
лопнет.
- Я думаю, Гуров, - пропела Рита. - Я голову вымыла, у меня волосы
мокрые. Где? Когда?
- Через сорок минут на Пушкинской, у памятника.
- Ах как романтично! - Рита вздохнула, испугавшись, добавила: - Буду.
Лева быстро шел, временами бежал по Страстному бульвару в сторону
Пушкинской площади. Там, у памятника, его ждала Рита.
Разговор у Турилина затянулся, и теперь Лева опаздывал. Лавируя между
выходящими из кинотеатра "Россия" людьми, он выскочил на сквер, пробежал
мимо фонтана.
- Гуров!
Вспоров ботинками гравий, Лева остановился. Рита сидела на скамейке,
потом встала, неторопливо сделала несколько шагов ему навстречу. Лева
подошел и, переводя дух, сказал:
- Извини, задержали. - Он потрогал ее косу, почувствовал, что она еще
влажная, и повторил: - Извини.
- Я прощаю тебя, Гуров, - Рита взяла его под руку.
Лева взглянул на девушку, самодовольно улыбнулся и посмотрел на
прохожих с сожалением.
ВМЕСТО ЭПИЛОГА
"В результате проведения комплекса оперативно-розыскных мероприятий и
следственных действий установлено, что убийство гражданина Ветрова П.А.
совершил Шутин Е.С., который 14.09.1976 года из того же пистолета
застрелился, инсценировав убийство. (Подробный анализ доказательств дан в
постановлениях следователя по делам N 4638 и 4631.)
Вина Шутина доказана рядом косвенных улик, а именно.
Имеющиеся материалы позволяют сделать вывод, что Шутин застрелился.
Тщательный осмотр не обнаружил на месте происшествия присутствия второго
человека: пол в комнате был покрыт тонким слоем пыли и подойти к
письменному столу, около которого был обнаружен труп Шутина, не оставив
следов, не представляется возможным, между тем смерть Шутина наступила от
выстрела в упор. Расположение входного и выходного пулевых отверстий,
положение тела и отброшенного выстрелом пистолета характерны для случаев
самоубийства.
Тот факт, что на пистолете отсутствуют отпечатки пальцев, объясняется
тем, что Шутин предварительно обернул рукоятку бумажной салфеткой, только
затем выстрелил. На бумажной салфетке, обнаруженной рядом с телом, имеются
следы машинного масла и отпечаток пальца правой руки Шутина. Микрочастицы
бумажного волокна обнаружены на пистолете и ладони правой руки Шутина.
При этом Шутин пытался инсценировать убийство. За несколько минут до
выстрела он договаривается о встрече через два часа, говорит о
существовании угрозы для своей жизни, старается не оставить своих пальцев
на пистолете и тем создать видимость убийства.
Доказательством вины Шутина в убийстве Ветрова служит, в частности,
тот факт, что деньги, полученные Ветровым, оказались у Шутина, и
объяснение последнего, что все шесть тысяч дал ему сам Ветров взаймы,
несостоятельны: ко дню получения гонорара у Ветрова накопились долги в
размере трех тысяч шестисот рублей, которые Ветров обещал вернуть второго
сентября. Установлено, что Ветров был человеком щепетильным и пунктуальным
и не мог, не отдав долги, одолжить всю сумму Шутину.
Экспертами установлено, что Шутин застрелился из того же пистолета,
из которого был убит и Ветров. Данный пистолет хранился в картонной
коробке на книжной полке в комнате Ветрова. На коробке обнаружен пальцевый
отпечаток Шутина. Ко всему прочему у него имелся и ключ от квартиры
Ветрова.
В связи с вышеизложенным полагаю работу по розыску преступника
прекратить, дело сдать в архив."
Из справки инспектора уголовного
розыска капитана милиции Л.И.Гурова.
Николай Леонов.
Еще не вечер
НАКАНУНЕ
Подполковник милиции Лев Иванович Гуров стоял на берегу Черного моря и
швырял камешки в мутные невысокие волны, которые равнодушно и вяло, взбегали
на берег, шуршали галькой и отступали для нового разбега. Бросать камешки
было неинтересно - и всплеска не видно, и звука не слышно, но Гуров занятие
свое не прекращал и, отбросав пригоршню, наклонялся за новой порцией гальки.
- Здравствуйте, - сказала, подходя к Гурову, стройная девушка. -
Наконец вы нашли себе подходящее занятие. - И опустила на землю сумку и
одеяло.
- Здравствуйте, Таня, - ответил Гуров, отряхнул ладонь и присел на
шершавый валун.
Они познакомились несколько дней назад, на этом же месте, когда Лева
пытался загорать. Она подошла и поздоровалась, спросила, как его зовут, не
скрывая насмешки, оглядела с ног до головы. Гуров, представляясь, замялся.
Лев Иванович звучит претенциозно, Лев - смешно. Лева - вообще не звучит.
- Гуров, - буркнул он.
В день знакомства Гуров узнал, что Таня местная, живет с мамой в
собственном доме, окончила курсы медсестер, работает в санатории, сейчас в
отпуске. Слушая ее неторопливую речь, Гуров, полузакрыв глаза, разглядывал
новую знакомую и думал о том, что такие девушки встречаются на Кавказе,
возможно, в Ростове или Краснодаре, и очень редко в Москве и Ленинграде.
Смешение рас, то самое, о чем булгаковский Воланд говорил: "Причудливо
тасуется колода". Женщина, на которую любой мужчина обратит внимание.
Сильное смуглое тело, она не чувствует его, не демонстрирует, как животные
не ощущают свою естественную красоту: они такими родились, такими и живут.
- Странный вы, непонятный. - Таня расстелила одеяло и легла, не
раздеваясь. - Вы, кажется, мужчина сильный, самостоятельный, с другой
стороны потерянный какой-то, одинокий.
- Так оно и есть, - Гуров рассмеялся.
- Вы очень хорошо слушаете, с интересом, но без любопытства. А о себе
ни слова... - Таня, видимо, пригрелась, стянула с себя кофточку. - А мне
интересно. Можно, я вас порасспрашиваю?
- Зачем? - Гуров пожал плечами. - Я сам признаюсь. - Верный своему
принципу врать лишь в крайнем случае, сообщил. - Тридцать семь, женат, дочь,
юрист. Выгнали из дома, приказали отдыхать, мол, нервное истощение у меня.
- А жена не ревнует? Отпустила на юг, одного.
- Ревнует, однако, гордая, - ответил Гуров, подумал и добавил: - И
умная - мужчину нельзя удержать силой. Он либо любит, либо не любит.
- А вы всегда говорите правду? - Таня лукаво улыбнулась.
- Стараюсь, - Гуров пожал плечами. - Не всегда получается.
- Потрясающе! - Таня села и уставилась на него, словно увидела что-то
ей совершенно незнакомое.
- А как у вас, Таня, с правдой и ложью?
- У меня? - Таня почему-то удивилась, затем захохотала, свалилась на
землю. - Умереть можно! Я же баба! Для меня правду сказать - что уксусу
выпить.
Она явно валяла дурака, говорила чушь, желая отгородиться, спрятаться
Гуров невольно насторожился, придавая голосу серьезность, сказал:
- Зачем женщин обижать? Думаю, вы разные.
- Думаешь. - Таня вновь села, взглянула на Гурова уже без любопытства,
оценивающе, словно прикидывая, с какого боку ударить.
Он взгляда не отвел, не улыбнулся. "Ох, и непроста ты, девушка, что-то
ты мне голову морочишь".
- Я согласен, - миролюбиво заявил Гуров. - Вы врушка Данное качество
свойственно вашему очаровательному полу. Оставим это. Поговорим о вас лично.
Вы ведь живете на холме"? - Гуров указал направление.
- И это правда, - обрадовано согласилась Таня.
- У вас пляж лучше, галька мельче, и идти вам в два раза ближе. А вы
сюда приходите. Почему? Соврите что-нибудь оригинальное.
- Вы мне нравитесь.
- Интересно. - Гуров кивнул. - Вы меня в бинокль разглядывали?
Таня два дня прогуливалась у гостиницы, поджидая Гурова, но сказать об
этом по известным причинам не могла, а быстрого ответа, похожего на правду,
не находила. Поэтому отделалась немудреной шуточкой.
- В программе "Время" передавали, что Лев Иванович Гуров прибыл на наш
курорт, остановился в гостинице "Приморская", страдает нервным истощением,
требуется развлечь.
- Здорово! - Гуров захлопал. - Развлекайте! Хорошо, что в программе
"Время" назвали мое имя и отчество. А то как бы вы узнали, что я Лев
Иванович?
- Ой! - Таня схватилась за голову. - Это у вас в Москве никто никого не
знает. У нас проще. В гостинице две мои подружки работают. Я такое о вас
знаю... Закачаетесь!
- Поделитесь! Может, я и закачаюсь?
- Нет! У вас своя компания, у меня - своя
- Тогда не смею мешать, - Гуров церемонно поклонился. - Всего
наилучшего. - И, стараясь не оступиться на осыпающейся под ногами гальке,
поднялся на набережную.
Таня смотрела ему вслед и думала, что напрасно приходит сюда. Этот
человек ей не по зубам, можно обжечься.
Гуров тоже был недоволен собой: решил отдыхать, так и отдыхай, а не
придумывай себе заботы, которых тебе на службе хватает. Гуров ощущал
какой-то дискомфорт, что-то фальшивое в своем, казалось бы, беззаботном,
курортном житье-бытье.
Был март погода не устанавливалась, дождь, ветер, солнце вперемежку.
Гурову такая погода нравилась, даже думать не хотелось, что творится на этой
театрально-декоративной набережной в разгар сезона. Он сел на скамейку
неподалеку от статуи, глянув на нее с умилением и благодарностью. Эта
гипсовая промокшая и озябшая девушка возвращала на землю, к жизненным
реалиям, так как окружающий ландшафт был настолько неестественно красив и
гармоничен, что человек рисковал воспарить или поверить, что оказался в краю
нездешнем. А взглянешь на тяжеловесное творение в гипсе и поймешь все
нормально, ты на земле, дома.
"Давай разбираться, Гуров, отчего тебе неуютно".
Прошлой весной Гурова вызвали к генералу. Когда Гуров вошел, генерал
кивнул на присутствующего в кабинете мужчину и коротко сказал:
- Лев Иванович, познакомьтесь с гостем и окажите помощь.
Отари Георгиевич Антадзе, майор милиции, начальник уголовного розыска
курортного города, приехал в столицу за "своим" жуликом, не желая отвлекать
коллег от работы.
- Вы за каждым "своим" лично вылетаете? - спросил Гуров.
Отари улыбнулся, пожал плечами, отвернулся. Гуров понял, раз начальник
розыска прилетел, значит, ему этот преступник очень нужен.
Помощь Отари понадобилась минимальная, "своего" мошенника майор
разыскал на третий день. Гуров вскоре эту историю забыл, а месяц назад,
когда его начали "выгонять" в отпуск, жена сказала.
- Рекомендую. Черноморское побережье. Там сейчас тихо, безлюдно. Я
взять отпуск не могу, знаешь мою ситуацию, а тебе необходимо проветриться.
В аэропорту его встретил Отари, отобрал чемодан, усадил в машину,
привез в гостиницу, где его ждали. Гуров поселился в двухкомнатном люксе, с
балконом и окном на море и только к вечеру понял, как устал. "Наверное, я в
последние дни совсем плохо выглядел, раз они все так на меня накинулись".
Отпуск так отпуск. Первые сутки Гуров выходил из номера только в кафе, потом
начал спускаться к морю, гулять по набережной. На третий день он надел
костюм, белую рубашку и спустился на второй этаж, в ресторан, который только
открылся после перерыва.
Он сел у окна за большой стол. Как обычно, на Гурова просто не обращали
внимания. Он сидел тихо, ничего не требуя, официантки расположились в другом
конце зала, тоже не шумели, обсуждали свои проблемы. Таким образом,
установилось равновесие.
Гуров поглядывал в дальний угол ресторана на невозмутимо беседующих
женщин. "Культура обслуживания давно утеряна, экономически я им не нужен,
можно говорить и писать ежедневно, ничего не изменится. Когда официантка,
наконец, подойдет, я встану и поздороваюсь, - решил Гуров. - Какой получу
ответ?"
Его размышления прервала девушка.
- Здравствуйте, - сказала она, занимая место напротив Гурова. - Давно
ждете?
"Удивился я тогда или нет? - Гуров провел рукой по шершавой скамейке,
взглянул на грязную ладонь и подумал, что его фирменный костюм вскоре станет
нормальной рабочей одеждой. - Почему она подошла ко мне, хотя в зале было
полно свободных столов? Я тогда подумал, мол, не любит красивая женщине!
одиночества, ведь актер не может играть перед пустым залом"
Гуров запоздало поднялся, поклонился.
- Здравствуйте.
- Майя.
- Гуров... Лев Иванович.
- На Иваныча вы пока не тянете, - рассмеялась Майя - Вы всегда такой
скромный? Приходите, садитесь и молча ждете! А если фужер разбить! Громко!
Потом сказать, что случайно. Два рубля, а сколько удовольствия! Начнут
ругаться, осколки собирать. А завтра подойдут мгновенно.
- Завтра работает другая смена, - ответил Гуров.
- Ни полета, ни фантазии!
- Мне уйти!
- Сидите. - Майя махнула рукой, вздохнула. - Летишь на этот курорт,
надеешься на что-то новое, неожиданное. Только спокойно, Левушка, я женихов
не ищу, хватает.
- Не сомневаюсь, - искренне ответил Гуров. Майя была девушкой эффектной
не красивой, не хорошенькой, а именно эффектной рекламной. Рыжеватые явно
крашеные волосы обрамляли лицо правильного овала, коротковатый нос, полные
губы, подведенные к вискам глаза, косметики в меру.
- Ну и как! - спросила она, нисколько не смущаясь под внимательным
взглядом Гурова.
- Неплохо. Даже отлично, - ответил Гуров. - Вас спасают глаза.АРТЕМЕНКО
Владимир Никитович.
Он родился сыном "врага народа". Отца арестовали, когда мать была на
седьмом месяце. От потрясения она заболела, родила преждевременно. Потом
рассказывала, что Володя глаз два месяца не открывал. Врачи сказали, ребенок
жить не будет. Но он, не открывая глаз, ел непрестанно, окреп и занял
местечко под солнцем.
В войну мать и сын жили как все, впроголодь. В детстве Володя ни разу
не почувствовал, что он сын врага. Отцов в те годы почти ни у кого из ребят
дома не было, борьба за жизнь отнимала столько времени и сил, что на
раздумья ничего не оставалось, а мать помалкивала.
Война кончилась, отец умер в лагере. К последнему событию Володя
отнесся равнодушно, никогда человека не видел, а сообщения о смерти в те
годы поступали ежедневно, среди сверстников говорили о ней обыденно. К
Сталину Володя Артеменко относился, как и подавляющее большинство
окружающих, с восторженным благоговением. Он кое-как окончил десятилетку,
перебиваясь случайными заработками, зимой помогал в котельной своего дома,
летом работал в ЦПКиО имени Горького на аттракционах, катал отдыхающих.
Поступил на юридический факультет Университета. В метрике в графе "отец" у
него стоял прочерк, но к этому времени мать уже получила бумажку, в которой
фиолетовыми чернилами было написано, что Артеменко Никита Иванович
реабилитирован за отсутствием состава преступления. Володя уже знал, что
слова эти означают: никакого преступления отец не совершал.
Что теперь поделаешь, убили и убили. Паспорт у тебя, парень, есть,
метрику с позорным прочерком никому показывать не надо, тебе еще вместо отца
и справку, написанную фиолетовыми чернилами с гербовой печатью выдали,
дорога перед тобой светлая, шагай, человек - сам творец своего счастья.
Володя Артеменко зашагал. С товарищами-студентами поехал на целину. И
сегодня, спустя больше тридцати лет, он порой вспоминает энтузиазм той
"компании", сутки без сна, непроходящую усталость, костры и песни. А вот
чего он никогда не сможет забыть так это ту осень, когда они молодые и
гордые, увидели, как гибнет выращенный ими хлеб.
Целина была их Великой Отечественной, проверкой молодого поколения.
Казалось, они достойны отцов, выстояли и победили. Хлеб, убранный бригадой
Артеменко, не вывезли. И ему долго виделись горы гниющего зерна, за которое
заплачено щедро, не торгуясь.
Володя вернулся в Москву, узнал, что мать похоронили два месяца назад,
телеграммы его не нашли. А может, телеграммы потеряли, а то и вовсе забыли
передать. Так он остался один в двенадцатиметровой комнате, девять семей в
квартире со всеми удобствами.
Культ личности был всенародно развенчан. Сталина заклеймили. Володя
Артеменко помалкивал, наблюдал. Отметил без любопытства, что шумят и
воинствуют люди, которых культ напрямую, непосредственно не коснулся.
В семьях, обезглавленных культом, только вздыхали, заглядывали в
семейные альбомы, доставали и рассматривали потускневшие фотографии. И будто
успокоились отцов не воскресить, детям жить надо. Как фронтовики говорят о
войне лишь друг с другом, так и родственники погибших в лагерях не ведут
бесед с посторонними. Обмолвятся несколькими словами и замолчат, раньше
разговаривать страх мешал, а теперь бессмысленно.
Артеменко получил, диплом стал работать следователем в районной
прокуратуре, оклад получал небольшой жил бедно и однообразно. Скучно женился
и скучно развелся, детей, слава богу, не нажили.
Сейчас, вспоминая свою молодость, время когда жизнь вокруг бурлила, все
призывали к свободе и обновлению, он удивлялся себе почему он тогда будто
задремал?
У женщин Артеменко всегда имел успех, но ему нравились женщины
праздничные шикарные. Чтобы обладать ими требовались либо деньги, либо
талант. Ни тем, ни другим следователь Артеменко не располагал и обходился
кратковременными равнодушными связями. Вино он почти не пил, отчего близких
друзей не имел, известно, мужчин объединяют работа, семьи или застолье.
Работал он много, пользовался авторитетом засиживался в кабинете порой
допоздна - торопиться-то некуда. Взяток не брал, с подследственными держался
довольно мягко, получавшие срок зла на Артеменко не держали.
Так он жил-поживал, добра не наживал и уже смирился с мыслью, что жизнь
не удалась. Взрыв произошел неожиданно и разнес его сонное существование в
клочья.
Он вернулся с работы около восьми часов и обнаружил в своей квартире
сверток, в котором находилось двадцать тысяч рублей. Входная дверь в
квартиру открывалась копейкой, войти мог всякий, кто хотел. Записки не было
лежали двадцать тысяч и вся недолга.
Он отлично понимал, что его покупают, не знал только, по какому
конкретному делу и что попросят взамен. Заявить о происшедшем прокурору
Артеменко даже в голову не пришло. Он появился на работе к семи утра, вынул
из сейфа дела, которые находились в производстве, и очень быстро установил
какое из них могло стоить такой суммы. Начальник некоего управления,
находясь за рулем личного автомобиля марки ГАЗ 21 в нетрезвом виде врезался
в "Жигули" и находившаяся за рулем молодая женщина не приходя в сознание
скончалась.
Он убрал остальные дела в сейф оставив на столе тоненькую папочку.
Наезд точнее убийство, так как водитель был пьян и значительно превысил
скорость произошел третьего дня.
Артеменко, перечитывая материалы, думал о том, что водитель машины срок
получит внушительный. Одновременно в голове вертелась и другая мысль,
совершенно противоположная, следователь прикидывал, правда пока теоретически
что можно предпринять для спасения водителя какие документы следует из дела
убрать, а какие изменить и вытянуть преступника на условную меру наказания.
"Сегодня податели денег не объявятся, - рассуждал он, - бросили кость и
ждут схвачу я ее или отнесу хозяину. Они не пошли со мной на прямой контакт,
знают я не беру, значит, имеют обо мне информацию. От кого? Прокурор
отпадает, скорее всего, кто-то из коллег. Если я пойду к прокурору?"
Артеменко сам с собой играл в прятки, отлично понимая, что к прокурору
не пойдет будет ждать, как развернутся события.
Через пять лет Владимир Никитович Артеменко жил в двухкомнатной
квартире улучшенной планировки, ездил на собственной машине, работал
директором дома отдыха под Москвой. Он искренне удивился, как легко и
безболезненно произошла перемена, словно он не перебежал в лагерь своих
противников, а зашел в магазин, сбросил с себя все, начиная с белья и носков
и надел новое. И ничего, оказывается, не жмет все подогнано точно по фигуре.
Надо отдать должное, занимались его экипировкой профессионалы.
Тогда в далеком прошлом его остановили на улице пригласили в машину -
никакого принуждения все с улыбкой даже с юмором. В кабинете загородного
ресторана его ждал мужчина лет сорока со скучным, невыразительным лицом.
- Здравствуйте, Владимир, садитесь будем ужинать. Вы не пьете, а я
рюмку себе позволю. - Он налил и выпил, подвинул гостю салатницу.
Стол не ломился от яств: салат из овощей, язык, графинчик водки и
минеральная вода. Хозяин начал разговор без предисловий.
- Как вы относитесь к моему предложению? Вы знаете, о чем идет речь?
Хотите помочь? И возможно ли?
- Не знаю, - ответил Артеменко, - я думаю третьи сутки решить не могу.
- Вас смущает сторона этическая или правовая?
- Не знаю.
Хозяин отложил вилку, взглянул на Артеменко внимательно, прищурился
словно прицеливаясь.
- Вы мне нравитесь. Женщина погибла, мой приятель оказался подонком.
Говоря "оказался" я себя обманываю, давно знал, что он дерьмо. Но я в таком
возрасте, Владимир, когда друзей не выбирают, как и не меняют коней на
переправе. Девочку не вернешь, и за десять лет моего дружка не исправишь.
Возмездие? Чтобы другим неповадно было? Давайте не будем переделывать
человечество! Вопрос идет, как я понимаю, о вашей совести. Вы член партии?
- Естественно.
- Да, на вашей работе естественно. - Хозяин вздохнул. - Проблема
взаимоотношения человека с самим собой сугубо личная, помочь со стороны
невозможно. Конечно, я могу сказать вещи хорошо известные. Ваш лидер
награждает сам себя и, видимо, спит спокойно. Как ведут себя его дочь и
зять, вы тоже знаете. Я могу привести вам примеры, десятки, сотни примеров
безнравственности и откровенной уголовщины среди лиц неприкасаемых. Вы
возразите: мол, пусть так, они такие, а я иной Вы правы, Володя, абсолютно
правы. Чем я могу вам помочь? - Он развел руками. - Вы отлично понимаете,
соверши аварию кто-то из неприкасаемых, у вас и материала в сейфе не было
бы. И ваш прокурор, мужественный фронтовик и честнейший человек, о данном
факте просто ничего бы не знал. Если вы откажетесь, претензий никаких, угроз
тем более, за деньгами заедут, и мы с вами никогда не встречались.
Хозяин выпил еще рюмку и стал аппетитно, неторопливо закусывать.
Артеменко пил минеральную воду, что-то жевал, но вкуса еды не ощущал. В
голове лишь гулкая пустота, обрывки мыслей. Он отлично понимал, его
покупают, но раньше ему казалось, что делается это как-то совсем иначе,
более цинично, что ли.
Человек, сидящий напротив, говорил правду - все так и есть, существуют
неприкасаемые. Он, Артеменко, доказывает вину только тех, кого ему разрешают
отдавать под суд.
Он не заметил, как подали шашлык. С трудом прожевав кусок, налил себе в
рюмку водки.
- Кофе, пожалуйста, - сказал хозяин официанту. - Вы мне нравитесь,
Володя. Не люблю болтунов и людей, принимающих решения быстро. Скоро
соглашаться, легко отказаться. Если вы решите служить у меня, официальное
место работы придется сменить. Согласитесь, располагать деньгами и жить в
коммуналке не имеет смысла.
Артеменко вывел подследственного из-под прямого удара. Передопросив
свидетелей, он одни документы фальсифицировал, другие уничтожил. И друг
хозяина получил три года, условно. Врач с косящими, видимо, от постоянного
вранья глазами обнаружил у Артеменко какое-то заболевание, объяснил
симптомы, научил, на что следует жаловаться, и вскоре он из прокуратуры
уволился и стал директором дома отдыха.
Год Артеменко не беспокоили, анонимно помогая со вступлением в
кооператив, с покупкой машины, организацией быта. Затем в доме отдыха
появился Пискунов, тот самый спасенный им от тюрьмы выпивоха-автолюбитель.
Борис Юрьевич, так звали этого деятеля, передал Артеменко поклон от общих
знакомых и просьбу отвезти в Ригу черный увесистый кейс. Так началась его
служба в подпольном синдикате, размах деятельности которого Артеменко не
представлял. И сегодня, спустя более чем двадцать лет, он знал об этой
корпорации только в общих чертах, что спекулируют валютой, квартирами,
машинами. Но какие суммы оседают в руках хозяина, сколько людей на него
работает, кто и сколько получает - оставалось неясно. Его это вполне
устраивало, опыт прежней работы подсказывал, что чем меньше контактов и
информации, тем меньше риск, а в случае провала короче Срок.
Хозяина звали Юрий Петрович. Сегодня он пенсионер, а где работал раньше
- не говорит. И Артеменко не интересовался. Эта его манера никогда ничего не
спрашивать, брать деньги и не торговаться крайне импонировала Юрию
Петровичу. Он приехал в дом отдыха год назад и сказал.
- Володя, все меняется, надо и нам перестраиваться, иначе посадят. Уже
арестовали две группы, выхода они на меня не имеют, но треть "империи", - он
криво улыбнулся по-старчески бескровными губами, - я потерял.
- А может, самораспуститься? - спросил Артеменко. - Мне лично денег до
конца жизни хватит.
- Деньги, Володя, лишь бумажки. Я без дела и власти жить не могу,
помру.
- А так помрем в тюрьме, в одной камере.
- Чушь! По моим подсчетам новые начинания, по вашей терминологии,
среднее звено похоронят. Чиновники пригрелись, работать не хотят, да и не
умеют.
- На нас умельцы найдутся.
- Возможно. А что делать? Ну, уйдем мы с тобой в сторону. Думаешь, все
наши враз успокоятся? Никогда, будут продолжать, сядут и заговорят. А без
меня они очень быстро сядут.
- А что делать?
- Надо бы двух, лучше трех убрать, похоронить, чтобы на нас не могли
выйти.
- Я на убийство не пойду.
- А куда ты денешься, Володя?
Разговор на этом прервался, но Артеменко знал: шеф никогда ничего не
говорит просто так, надо ждать продолжения.
В последнее время Артеменко покупал множество центральных газет, читал
и радовался, когда находил статью с очередным разоблачением или фельетон о
"подпольщиках". Ему бы следовало пугаться, а он восторгался, смаковал
подробности, и чем выше пост занимал "герой", тем больше Артеменко получал
удовольствия. Ведь министры, замы-взяточники и воры - самим фактом
существования реабилитировали Артеменко в собственных глазах.
Раньше, защищаясь, пытаясь спрятаться от самого себя, он создал такую
конструкцию. "Отца моего ни за что ни про что арестовали, посмертно
реабилитировали, так это лишь бумажка. Хорошо, я стерпел встал под новые
знамена. И что? Я верил, голосовал, поддерживал, шагал в ногу со всеми.
Оказалось, что подняли не то знамя и в ногу я маршировал не в ту сторону.
Снова заиграли марши и начали бить барабаны. Я не так уж ретиво, но зашагал.
Сколько можно верить? Возможно, я человек слабый вышел из колонны, начал
думать о благе личном, нарушать закон, "тянуть одеяло на себя". Ну, слаб
человек, а искушение велико. Так мне высокое звание Героя и не присваивают,
на орден я сам не претендую, и вообще, если от многого взять немножко, то
это не кража..."
Но как он себя ни уговаривал, а спустя годы цинично признавал ты,
Владимир Никитович Артеменко стал вором. Так и есть и не крути живи, пока
живется. Сегодня же когда на свет божий вытащили фигуры - не тебе ровня,
людей, воровавших так, что по сравнению с ними ты просто агнец ликуй
Артеменко, и пой, чист ты перед совестью и перед людьми, хотя с ворованного
партвзносы и не платишь.
Шло время. Петрович не появлялся, мрачные мысли начали отступать,
тускнеть.
Майя приехала в дом отдыха на неделю. Артеменко сразу определил в ней
профессионалку, послал в номер цветы, ужинали они в ресторане. Начало
"романа" походило на все предыдущие, но уже в первый вечер Майя внесла
значительные коррективы.
- Мои номер - "люкс" на ночь не сдается минимум месяц. Стоимость -
тысяча, оплата перед въездом. Естественно клиент может заплатить
переночевать и не возвращаться.
- Считаю, что вы мотовка, подобные апартаменты не встречал, но уверен,
они стоят значительно дороже, - ответил Артеменко.
- Дороже можно, - милостиво согласилась Майя.
Через неделю Артеменко влюбился. Он не почувствовал в какой момент
превратился из квартиросъемщика в постояльца с которого плату берут вперед,
а ночевать пускают по настроению из милости. К материальной стороне
Артеменко относился просто, наворовал достаточно, наследников нет, в
крематории деньги не требуются. Зависимость в которую попал он недооценивал.
"Станет невмоготу - сорвусь, от любви в моем возрасте еще никто не умирал".
В течение года Артеменко пытался порвать с Майей дважды. Когда она
рядом - плохо, когда далеко еще хуже. Преследовал ее запах, голос, порой он
вздрагивал, слышал стук ее каблуков, но Майя не появлялась.
Вернувшись после второго побега Артеменко сделал предложение.
- Зачем? - Майя взглянула удивленно. - Разве нам плохо? Ты старше меня
почти на тридцать лет, над нами смеяться будут. Мужик, мол, из ума выжил, а
девка- хищница.
- А ты не хищница?
Майя иронически улыбнулась и не ответила. Артеменко подарил ей свою
старую "Волгу". Так как дарить машину непрямому родственнику не разрешается,
он продал ее через комиссионный оплатив стоимость расходов. Майя погладила
Артеменко по щеке, сказала:
- Спасибо, - и укатила на собственной машине домой, ночевать не
осталась.
Артеменко так запутался в своих отношениях с Майей, так устал от
круглосуточной борьбы с ней и собственным самолюбием, что на время забыл о
последнем разговоре с Юрием Петровичем, о той угрозе, что нависла над ними.
Шеф явился к нему в служебный кабинет без звонка не подчеркивал своего
старшинства, занял стул для посетителей.
- Ты был следователем по уголовным делам, - начал он без предисловий. -
Одного человека требуется срочно убрать. Думай.
- Хорошо, обмозгуем, - согласился Артеменко и посмотрел на Петровича с
благодарностью.
"Как мне самому в голову не пришло? Если Майи не станет я буду
свободен! Когда начинается гангрена и процесс ее необратим ногу отрезают".
КАТАСТРОФА
Проснулся Гуров от телефонного звонка и молниеносно вскочил - сработал
выработанный годами рефлекс. "Начало восьмого, совсем сбрендили от безделья
друзья, - подумал он и трубку не снял. - Соскучились, понимаю, но ничего,
позавтракаете без меня, я еще сплю". Он не спеша отправился в ванную,
спокойно брился, полоскался под душем слушал трезвон и отчего то
злорадствовал: "Звони-звони торопиться некуда, здесь не Москва".
Гуров надел костюм и не спеша выбирал галстук, когда в дверь постучали.
- Я сплю!
В дверь снова постучали. Гуров поправил галстук, одернул пиджак открыл
дверь театрально поклонился:
- С добрым утром!
- Гражданин Гуров? - В номер вошел сержант милиции.
Гуров отметил настороженный блеск его агатовых глаз. Черные усики
сержанта воинственно топорщились, юношеское лицо своей строгостью рассмешило
Гурова.
- Уже и гражданин? - Он некстати хихикнул. - Но и с гражданами
полагается здороваться товарищ сержант.
- Почему вы не снимали трубку Лев Иванович? - Сержант быстро прошел в
номер, заглянул в ванную хотел открыть шкаф, но не открыл. - Почему
отвечаете, что спите?
- Долго объяснять товарищ сержант, - серьезно ответил Гуров. - Сначала
связывал простыни, все-таки третий этаж, а дама испугалась. Потом возился с
наркотиками, тайника нет, пока спрячешь. Вы завтракали? - Он шагнул через
порог, вынул из двери ключ, вставил с обратной стороны. - Пошли выпьем по
чашке кофе и спокойно обсудим ваши проблемы. А то вы от неопытности и
служебного рвения начинаете нарушать закон.
Сержант растерялся, усики у него поникли и, хотя ему явно хотелось
внимательно осмотреть номер стоял в нерешительности.
Гуров почувствовал себя неловко "Мальчику максимум двадцать два,
наверное, только в армии отслужил опыта ни жизненного, ни милицейского, а я
старый волк, над ним подшучиваю. А чего он явился? Может Отари не мог
дозвониться и послал за мной? Глупости, сержант бы вел себя иначе".
Они так и стояли - хозяин в коридоре, а гость в номере. Гуров оценил
нелепость ситуации и миролюбиво спросил:
- У вас ко мне дело? - И почему-то усмехнулся. - Идемте, идемте, выпьем
по чашке кофе и потолкуем.
- Вы где работаете, гражданин? - Сержант полагал, что такое обращение
должно подействовать на человека. - В вашей гостиничной карточке написано
что юрисконсульт. В каком учреждении министерстве?
Гурову надоело. "Стоим как сопляки и препираемся".
- Все! Выходите из номера. - Он кивнул сержанту. Когда тот нерешительно
шагнул, поторопил его, подтолкнув под локоть.
- Идемте к администратору, там объяснимся!
- Но-но только без рук! - вспылил сержант.
Гуров не ответил, запер номер и быстро пошел по коридору.
Начальник уголовного розыска майор милиции Отари Георгиевич Антадзе
сидел в холле первого этажа и, поглаживая бритую голову, беседовал с
Артеменко и Майей. Майор видел спускающегося по лестнице Гурова, не
улыбнулся, даже не поздоровался глянул безразлично и продолжал разговор.
Четвертым за их столом сидел старший лейтенант милиции. Следователь, понял
Гуров, но не прокуратуры значит, никого не убили. Видно обворовали моих
приятелей.
Подполковник Гуров ошибся. За соседним столом сидели двое в штатском
оба с чемоданчиками. Один из них - эксперт, другой - врач. А почему врач? И
почему Отари хочет, чтобы о нашем знакомстве не знали? Здесь что-то не так.
Гуров тяжело вздохнул, как дремлющий в гамаке человек, услышав что его зовут
окучивать картошку. Подите вы все от меня! Ничего не сделал, никому ничего
не должен, я отдыхаю! Это ваши грядки! Ничего подобного Гуров вслух не
произнес, злость свою опять же сорвал на незадачливом сержанте.
- Да не дышите мне в ухо, не сбегу!
Отари на них не посмотрел, но улыбки не сдержал. Тихо беседовал,
записей не вел. Следователь, отложив официальные допросы, делал какие-то
пометки в блокноте.
Чертыхаясь, покряхтывая, Гуров словно распрямил затекшую поясницу, и
совершенно не желая того, начал работать. Все небритые, у эксперта ботинки в
грязи, брюки мокрые. Врач читает и правит свое заключение. Труп, либо тяжкие
телесные. И не в гостинице оперативники на улице лазили, у кресел где их
мокрые плащи брошены, уже лужа натекла. Подняли группу ночью, сюда они прямо
с осмотра работали часа три-четыре значит, дело дерьмо. "Отари определенно
имеет на меня виды". Гуров подошел к столу, за которым Отари и следователь
беседовали с Майей и Артеменко, и сказал:
- Здравствуйте. Извините что прерываю. Моя фамилия Гуров, живу в триста
двенадцатом, доставлен под конвоем.
Артеменко рассеянно улыбнулся и кивнул, Майя взглянула на Гурова
неприязненно:
- Мою "Волгу" угнали.
- Черт побери, - пробормотал Гуров. - Приношу свои...
- Кажется, Лев Иванович? - перебил Отари. - У нас к вам несколько
вопросов. Зайдите в отделение, скажем, часов в двенадцать.
- Майя я не умею утешать, да и бессмысленно. - Гуров перевел взгляд на
Отари. - Не знаю где здесь милиция. Если я вам нужен пришлите за мной
машину. - Он сделал общий поклон и ушел.
"По угону не выезжают бригадой во главе с начальником розыска, -
рассуждал Гуров доедая яичницу и прихлебывая теплый прозрачный кофе без
вкуса и запаха. - Так почему такой аврал? Не буду гадать, скоро все
выяснится".
Когда он спустился на первый этаж группа уже уехала. Артеменко
прохаживался у гостиницы. Гуров взглянул на его сверкающие туфли
безукоризненно отутюженный костюм и спросил:
- Владимир Никитович, вы словно сошли с рекламного проспекта, как вам
удается быть постоянно в форме?
Артеменко вздохнул, оглядел Гурова с головы до ног, не удостоил
ответом, спросил:
- А что, по каждому угону выезжает такая группа?
- А кто его знает.
- Конечно вы юрисконсульт и не в курсе милицейских порядков.
Артеменко знал, где и кем работает Гуров. Поэтому усмехнулся, а потом
не выдержал и рассмеялся.
Гуров случайным знакомым представлялся как юрист, либо юрисконсульт по
причине простой. Дело в том, что к сотрудникам уголовного розыска люди
относятся с нездоровым любопытством и делятся, грубо говоря на две
категории. Одни начинают расспрашивать о погонях и перестрелках своими
назойливыми вопросами не давая житья. Другие мучают бесконечными рассказами
о кошмарных преступлениях, которые произошли "на соседней улице".
Несколько раз Гуров срывался и таким знатокам хамил. А с годами решил,
простите, мол, мою невинную ложь, но я юрисконсульт дела мои вам абсолютно
неинтересны, поговорим о погоде.
Артеменко хоть и знал, кем работает Гуров, но все вытекающие отсюда
последствия не учел. Его насторожил выезд опергруппы на элементарный угон,
он задал Гурову вопрос, рассчитывая, что "юрисконсульт" может проговориться.
Тот не проговорился, а вот сам Артеменко сболтнул лишнее.
Гуров, поддерживая разговор, согласно кивал, беспечно улыбался и
напряженно просчитывал ситуацию. Точнее, не просчитывал лишь выстраивал
вопросы, на которые впоследствии он постарается найти ответы. Например,
почему Артеменко обратил внимание на количество и состав приехавших
сотрудников?
Веранда в доме Отари была большая, деревянные столбы обвиты плющом.
Хозяин сидел в торце длинного стола, ел яичницу с помидорами и изредка
поглядывал на Гурова из-под припухших после дневного сна век Отари не
пользовался ни вилкой, ни ложкой. Взяв кусок хлеба, он ловко собирал еду с
тарелки и, не уронив ни крошки не пачкая, ни губ, ни своих коротких, толстых
пальцев, отправлял еду в рот.
Гуров следил за ним заворожено, он и не представлял, что можно есть так
аккуратно и аппетитно без помощи привычных приборов. Обнаженный торс Отари
бугрился мышцами. В одежде майор производил впечатление нескладного толстого
увальня, а обнаженный походил на Геркулеса Он вытер рот и руки полотенцем и
сказал:
- Как выражаетесь вы русские вот такие пироги. Гурова привезли в дом
полчаса назад он, и понятия не имел о "пирогах" тем не менее, согласно
кивнул.
- Машину нашли в ущелье около трех утра. В лепешку водитель тоже. Семь
километров от города, думаю, угнали "Волгу" примерно в два. Лепешка-картошка
- Отари потер свою голову, вздохнул. - Не нравится мне все это плохое дело
грязное. Воняет. - Он поднес к носу пальцы сложенные щепотью. - Хозяйка
машины плохая, мужчина ее плохой все пахнет. Понимаешь?
- Нет, не понимаю, - признался Гуров. - Вокруг Майи много мужчин. И я.
Отари прервал его жестом.
- Перестань. Вы все так. Зелень вокруг мяса. Артеменко. Плохой человек.
- Оставим вопрос, кто с кем спит, - Гуров рассердился. - Дороги у вас,
известно. Гнал ночью, не вписался в поворот.
- Не сказал я тебе главного, Лев Иванович, виноват. Угонщик наш местный
ас. Ночью с завязанными глазами самосвал прогонит. Да и сорвался он совсем
не в опасном месте. Такие пироги. Облазили мы все, смотрели хорошо. У него
переднее колесо отлетело, на дороге осталось. Кто-то ему машину приготовил.
Понимаешь?
- Пустое, не те люди. - Гуров сорвал с вьюна лист, прикусил и тут же
выплюнул. - Кофе свари, хозяин называется. Гостеприимство! Ты почему жуликов
в гостинице расплодил? Ты там кофе пил?
- Сердитый какой! Нехорошо, товарищ подполковник, на младших по званию
так шуметь. - Отари побежал в дальний угол веранды, где стояли газовая плита
и кухонные шкафы. - Кто говорил мне Отари я прилечу к тебе если обещаешь,
что не будет ни одного застолья. Кто честное слово с меня брал? Я жуликов не
развожу, Они сами размножаются.
Отари поставил перед Гуровым чашку ароматного кофе и стакан холодной
воды. Гуров осторожно пригубил горячий кофе запил водой. Он знал, что у
Отари трое сыновей и спросил:
- Семья где? На курорт отдыхать уехали? - Гуров улыбнулся, пытаясь
шуткой развеселить хмурого хозяина.
- У отца в горах работают. - Отари оглядел пустую веранду, словно
прислушиваясь к тишине пустого дома и ударил кулаком по столу: - Я им устрою
отдых!
Гуров понял, что коснулся больной темы, вида не подал, кивнул,
отхлебнул кофе и обжегся.
- Человек что ищет то находит. Ты думал, как люди живут в нашем городе?
Тысячи и тысячи приезжают сюда отдыхать год работают три недели отдыхают. Ты
Лев Иванович заметил, что для тебя рубль в Москве есть рубль, а здесь? -
Отари дунул на открытую ладонь. - Наш город завален дешевыми деньгами. Нет,
вы их честно заработали, но здесь они теряют цену. Дед, отец и я этот дом
построили. Зачем? Чтобы мальчики в нашем доме выросли уродами?
Отари говорил путано, сбиваясь, но Гуров понимал. Проблема соблазнов в
больших городах давно признана, а проблема курортного городка?
- Родственники их друзья, соседи друзей знакомые соседей! - Отари снова
хлопнул по столу. Здесь дом - не турбаза! Я жене сказал, второй раз
повторил! Утром пьют, днем опохмеляются, вечером опять пьют! Деньги ползут,
бегут, летят, все отравили, девки голые ходят. Я взял шланг из которого сад
поливаю, здесь встал и как пожарник! - Отари махнул рукой.
Гуров даже пригнулся представив, как Отари поливает веранду смывая со
стола посуду захлебывающихся гостей. Сам выпил воды и серьезно спросил.
- Наверное, шумно было?
- Шумно! - согласился Отари. - Семья на трудовом воспитании, дом
пустой, я один. - Он вздохнул. - Ты меня, Лев Иванович, не отвлекай. Начинай
думать работать тебе надо.
- Мне? - удивился Гуров.
- Перестань? - Отари широко взмахнул рукой. - Ты мужчина! Гордый!
Отказаться не можешь! Шары-мары, слова-молва брось пожалуйста!
- Да, Отари ты не дипломат.
- С врагом или с чужим я могу крутить. - Отари толстыми пальцами
повернул невидимый шар. - Я о тебе много знаю Лев Иванович, уважаю обижать
не могу.
- Черт бы тебя побрал! - Гуров допил кофе. - Одевайся поедем в твою
контору, мне надо поговорить с Москвой.
- Зачем Москва? - Отари нахмурился.
- Товарищ майор, старшим вопросы не задают.
Отари пригласил Гурова в кабинет якобы для беседы и, дав ознакомиться с
материалами, вышел.
Эксперт, осматривавший разбившуюся машину не сомневался: гайки
крепления правого переднего колеса были ослаблены, свинчены до последнего
витка. Следовательно, катастрофу подготовили. Кто? И для кого? В показаниях
Артеменко и Майи Степановой существовали противоречия. Артеменко утверждал,
что утром он собирался ехать в совхоз за бараниной. Майя дала показания, что
Артеменко от этой поездки отказался, они поссорились, и она сама хотела
днем, одна (было подчеркнуто) ехать в санатории, где отдыхает ее подруга. В
каком санатории, как зовут подругу, следователь не уточнил. "Необходимо
выяснить думал Гуров. - Но как? Если произошел угон и несчастный случаи,
такой вопрос покажется странным"
Угонщик находился в средней степени опьянения. В машине обнаружены
бутылка коньяка и букет цветов. Коньяк еще как-то понятен, хотя угонять
машину пьяным, с запасом спиртного? Ну, а цветы? Гуров позвонил следователю.
- Где техпаспорт?
- У хозяйки естественно. - Следователя раздражало, что к работе
привлекли чужака.
Гуров, почувствовав недовольство следователя, сказал.
- Если свободны, зайдите, - и положил трубку. Логика следователя Гурову
была известна. Произошел угон и несчастный случаи. Завинчены гайки, не
завинчены - гори они голубым огнем. Работы хватает. А что, брошенный с горы
камень, если его не остановить, может вызвать лавину ему плевать. И вообще,
пусть думает начальство мы люди маленькие прикажут - выполним.
В кабинет зашел Отари, посмотрел на Гурова виновато. Лев Иванович
прошу, не звони этому. - Он кивнул на дверь. - Совсем плохой, уже жалуется.
Не могу понять, слушай! Начальник меня голосом давит. Я тебя что? Сараи в
моем саду попросил сделать?
Виноград подвязать попросил? А?
- Честь мундира, - улыбнулся Гуров. - Значит техпаспорт у Майи.
- Может они правы! - Отари вновь кивнул на дверь. - Бумаги в папку,
папку в архив и все! Парень что разбился неплохой был, но время от времени
попадал к нам - то да се, по-вашему, двести шестая. У него дядя - он указал
толстым пальцем в потолок. - Нам указание, мол, просто шалит мальчик, а наше
общество гуманное. Теперь дядя успокоится. Как и кто с кем договаривался кто
гайки крутил? Мне надо? Тебе надо?
- Отари дед и отец у тебя в торговле работают, а ты милиционер. Почему?
- Из упрямства, - Отари нахмурился.
- Извини. - Гуров закрыл папку с документами, отодвинул. - Сговор между
владельцем и угонщиком я отметаю. - Он провел ладонью по столу. - Коньяк
цветы, отсутствие техпаспорта. В случае сговора Майя бы заявила, что
техпаспорт оставила в машине такое случается. Вы работайте, установите куда
опаздывал погибший. Предполагаю, что он под этим делом, - Гуров щелкнул
пальцем по горлу, - торопился к женщине сел в машину, а угодил в ловушку.
- Я так думал потому и прошу помощи. - Отари шумно вздохнул опустил
голову. - Если ставят капкан на одного зверя, а убивают другого, то ставят
другой капкан. И надо этого охотника взять!
Дождь не шел мельчайшими капельками, висел в воздухе, асфальт, листва
деревьев блестели, тенты тяжело провисли.
Гуров шел по набережной, кроссовки хлюпали, костюм прилипал к плечам и
бедрам. Время от времени он ладонью проводил по лицу словно умывался.
Если машина была, как выразился Отари капканом, то убийство заранее
готовилось. Чтобы найти убийцу следует сначала определить жертву. Ведь за
это-то с ней хотят расправиться. И это что-то существует в биографии жертвы.
Выбор невелик. Охотятся либо за Майей, либо за Артеменко. Только они могли
сесть за руль "Волги". Каждый из них утверждает, что ехать утром собирался
именно он. Возможно каждый хочет выглядеть в глазах следствия жертвой?
Значит один из них убийца, другой - жертва. Надо определить, кто лжет. Кто
лжет, тот и убийца. Сообщники? Существуют ли в подготовке преступления
сообщники? Если да, то только в единственном числе. Сообщник. Кандидатуры
тоже две: Толик и бухгалтер. Если Кружнев действительно бухгалтер. Что
ответит Москва? Стоп! А Татьяна? Прелестная пляжная знакомая? Гуров вспомнил
позавчера Татьяна с Майей шли вдвоем и, увидев Гурова, свернули на другую
аллею. Возможно, они дружат давно? Знакомство Татьяны с ним Гуровым не что
иное, как объяснение своего интереса в гостинице. Девушка знает мое имя и
отчество. Есть у нее подруги среди обслуживающего персонала или нет?
Обсуждая с Отари очередность необходимых мероприятий, Гуров сказал, что
перво- наперво подозреваемых - каждого в отдельности - надо поставить в
известность, что машина разбилась не случайно. Но сделать это не напрямую, а
якобы по недомыслию.
МАЙЯ
Она родилась в интеллигентной семье среднего достатка, отец - кандидат
технических наук, мать - художник-декоратор. Родители были людьми
спокойными, уравновешенными дочь особо не баловали, не требовали непременных
пятерок, не заставляли играть на пианино и декламировать стихи, когда
собирались гости. Вообще воспитанием ее не мучили, полагая, что в здоровой
семье вырастет здоровый ребенок и станет хорошим нравственным человеком. Все
к этому и шло. Майя росла девочкой самостоятельной, искренней, в классе ее
любили, училась она легко, не надрываясь и числилась хорошисткой. Круглой
отличницей она была в спортзале и на стадионе, где превосходила не только
подруг, но и мальчишек. Она бегала быстрее всех, прыгала дальше всех, ходила
на лыжах, прекрасно плавала.
Однажды физрук оставил Майю после урока и спросил:
- Ты знаешь, что природа порой бывает несправедлива? - И не ожидая
ответа, задумчиво разглядывая девочку, продолжал. - Крайне несправедлива.
Тебе она выделила лишнее, кому-то недодала.
- Я виновата? - Майя растерялась.
- В школе создается спортивный класс. Как ты к этому относишься?
- У меня химия и физика хромают, трешки стала получать.
- Тебе бегать надо, а с физикой и химией мы договоримся.
- А после школы? - рассудительно спросила она. - Все бегать буду?
- У меня впечатление, что ты девочка способна убежать очень далеко.
Загадывать трудно, жизнь рассудит, все зависит от того, как ты покажешь себя
в работе. Сегодня ножками можно на такую высоту подняться, на которую иной
физик-химик взглянет - шея переломится.
Когда Майя рассказала о предложении физрука дома, отец рассмеялся и
сказал:
- Бегай, дочка, на то юность человеку дана, только не забывай, аттестат
зрелости должен выглядеть достойно.
В пятнадцать лет Майя получила первый разряд. В спортобществе, куда ее
определил физрук, она не выделялась, часто смотрела соперницам в затылок, не
знала, что тренер, который, как говорится, в спорте собаку съел, сразу
углядел в ней незаурядные способности и, уберегая от зазнайства и лени,
ставил ее на дорожку с мастерами.
Однажды тренер задержал Майю после тренировки и сказал.
- Кстати, пусть отец на тренировку зайдет. Просто рок какой-то. Как
посредственность, так ее предки чуть ли не ночуют на стадионе. А вот твоих я
не видел.
- Они не придут, если только на соревнования...
- Это почему же?
- Считают, что я самостоятельной должна расти. В семье Майи к слабостям
и недостаткам друг друга и окружающих относились терпимо, не прощалась
только ложь. Если отец хотел человека заклеймить, что случалось крайне
редко, он говорил сухо и коротко.
- Этот человек лгун.
Что лгать не то чтобы нехорошо, а просто нельзя, абсолютно недопустимо,
Майя усвоила с детства, с молоком матери.
- Ты, дочка, коли не можешь или не хочешь сказать правду, молчи, -
говорил отец. - Все зло на земле от лжи, мягкой, удобной и многоликой.
В семнадцать Майя стала кандидатом, в восемнадцать - мастером спорта.
После школы она поступила в инфизкульт, но ей не понравилось, и Майя, не
окончив даже первого курса, ушла, решила готовиться в университет на филфак.
Основные соперницы выступали за рубежом, Майя выиграла первенство Москвы,
завоевала серебро на первенстве Союза. О ней заговорили серьезно, включили в
списки предолимпийской подготовки.
Теперь она имела собственные деньги, а в перерывах между сборами талоны
на питание плюс дорогостоящее спортивное обмундирование. С ростом
результатов взаимоотношения с подругами-соперницами усложнялись и портились.
Она давно уже не бегала по дорожке, а работала, или, как выражаются в
спорте, "пахала". Составленный тренером и утвержденный индивидуальный план
подготовки требовал от нее порой невозможного.
- Девочка, тебе придется принять кое-какие таблетки, - сказал однажды
тренер. - При таких нагрузках организм требует.
- Допинг? - спросила Майя.
- Ты что, рехнулась? - Глаза тренера округлились, изображая возмущение.
- Подколем тебе витаминчики, таблеточек тонизирующих покушаешь.
- Не надо песен на болоте, - Майя рассмеялась. - Вы подколете мне
мужской гормон, и голос у меня будет, как у мужика оттягивать в хрип.
Никогда!
- Дело твое. - Он пожал плечами и отвернулся. - Впереди Европа.
В соревнованиях на первенство Европы Майя была третьей. Руководитель,
бывший комсомольский работник, человек лет сорока с лишним, в легкой
атлетике разбирался, знал, что бегать надо быстрее, прыгать дальше и выше,
что золотая медаль хорошо, а бронзовая значительно хуже. Когда Майя
закончила дистанцию, он, страдая одышкой, подбежал, обнял за мокрые плечи,
полез целоваться.
- Молодец! Но! - Он поднял пухлый палец - Надеюсь, понимаешь? На
Олимпиаде бронза нам не нужна. А так молодец!
У Майи кружилась голова, ноги мелко дрожали, она бездумно кивала, вяло
отпихивая навалившегося на нее руководителя.
Майе исполнилось двадцать два, она утвердилась в первом резерве
сборной. Мужчины в ее жизни, не как начальники, а как существа другого пола,
значили крайне мало. Они улыбались, заискивали, ухаживали, с одним она время
от времени нехотя ложилась в постель. До Олимпиады оставалось два года. Майя
хотела быть золотой - какие уж тут мужики, успеется. Это ее первая и
последняя Олимпиада.
Майе дали однокомнатную квартиру, отношения с родителями разладились,
"старики" не понимали, почему она не учится. Сборы, поездки на соревнования,
каждодневные тренировки, после которых не то, что учиться, жить не хочется.
Подруги по команде недолюбливали ее, сторонились. Во-первых, конечно,
мужики, которые вертелись вокруг "бронзовой" красотки, вызывали у соперниц
здоровое чувство зависти. Потом, находясь за рубежом, Майя не очень
экономила скудную валюту, вещи покупала только себе и родителям, а не для
продажи, в общем, не как люди. Странная жизнь шла своим чередом Майя
"пахала" не за страх, время показывала не рекордное, но на уровне,
взаимоотношения с тренером нормализовались. Он даже с гордостью поговаривал
за ее спиной, мол, иные, некоторые, со своими ученицами химичат, а его
девочка чисто бронзовая, не подкопаешься, в любой стране, при любом контроле
свои секунды обеспечит. Уже составлялся план непосредственной подготовки,
когда разразился скандал.
Отвечая на вопросы иностранных журналистов, Майя сказала, что сейчас не
работает и не учится, лишь тренируется. Сенсационного сообщения,
появившегося в зарубежной газете, Майя не видела. Запыхавшийся тренер не дал
ей переодеться, прямо в тренировочном костюме усадил в машину и привез в
кабинет. Начальник, которого Майя никогда не видела, возможно, его
перебросили на спорт за ошибки, допущенные на другой руководящей работе,
тыкая пальцем в иностранную газету, спросил.
- Что ты говоришь? Ты понимаешь, что говоришь? Ты что, профессиональная
спортсменка? Миллионы занимаются спортом, а ты одна профессионалка?
- А кто же я? - Майя понимала, что подходит к краю, и сейчас шагнет в
пустоту, только остановиться не могла. - Во-первых, разговаривайте со мной
на "вы"! Я сказала, как есть, меня с детства учили говорить правду!
- Спокойно, Майечка, спокойно, - быстро заговорил тренер, - не надо
волноваться, пригласим журналистов, ты расскажешь, как училась в
инфизкульте, сейчас готовишься поступать в университет, и про все остальное
в том же духе, хорошо?
- Вот вы собирайте журналистов, а я скажу! - Майя вышла из кабинета.
Когда она перешагнула порог здания и вышла на улицу, то оказалась в
безвоздушном пространстве.
Она еще бегала, даже выступала, тренер порой подходил, говорил
равнодушные слова... На очередной сбор ее не взяли, как не берут в дорогу
ненужный чемодан.
- А чего ты ждала? - спросил тренер. - Характер хорош на дорожке, а в
кабинете?.. - Он присвистнул. - Потом, тебе уже двадцать три. Какие у тебя
перспективы? Со сборной тебе придется расстаться, а в спортобществе
поговорим, как-то поддержим - молодая, здоровая, у тебя вся жизнь впереди.
Она пришла домой, к папе с мамой, все рассказала и, не обратив
внимания, что отец лицом осунулся и взглядом посуровел, начала
философствовать:
- Цапля голову под крыло прячет, думает, ее вообще не видно. Любители,
профессионалы - все чушь непроходимая. Солист Большого театра в свободное от
репетиции и спектаклей время где-то еще работает?
Мать рассмеялась, отец тоже не сдержал улыбку.
- Кого обманывают и ради чего? - Майя повысила голос. - Почему они
противопоставляют чемпиону мира значкиста ГТО? Почему нельзя все сделать почеловечески,
честно?
- И что же ты решила? - спросил отец.
- Решили за меня, я лишь правду сказала.
- Ты почему не училась? Большинство же учится.
- Ну, не нашла себя! - вспылила Майя. - Упорства, силенок не хватило.
Свое-то дело я делала честно! А теперь меня на помойку?
- Дочка, тебе только двадцать три, - вмешалась в разговор мать.
- Мне опять к вам на шею? А если бы у меня вас не было? Ты думаешь,
прежде чем отчислить, меня спросили, какая семья, кто содержать будет? И за
что отчислили? За правду!
- Да. - Отец снял очки, потер переносицу. - Значит, ты так все и
сказала?
- В принципе, конечно, долго мне говорить не дали.
- И что же, ты и в будущем будешь такую правду начальству выкладывать?
- Отец, ты же сам мне всегда внушал. И потом, правда - она что, разная
бывает?
- Ты дура! Мать, мы вырастили идиотку! Иисус Христос за правду на крест
пошел, так ему уже два тысячелетия свечки ставят. Да, правда правде рознь!
Это ты здесь, - он постучал пальцем по столу, - должна говорить правду. А
там следует говорить то, что от тебя хотят услышать. Играть по установленным
правилам. Ты что же думаешь, я директору института могу правду на совете
сказать?
Неожиданно ноги у Майи ослабли и задрожали, ее начало тошнить, словно
она только закончила дистанцию. Девушка смотрела на отца и не узнавала.
- Ты всегда меня учил... - Она с трудом, совершенно больная, поднялась
со стула, пошла к двери.
- Дочка! - Мать вскочила.
- Сиди, - хлопнул отец по столу. - Жрать захочет - придет! Правдолюбка!
Тренироваться Майя перестала, гимнастику по утрам делала автоматически,
по привычке. Подруги звонили несколько раз, затем разъехались по сборам и
соревнованиям. Через два месяца деньги кончились, она продала японскую
радиоаппаратуру. Спустя полгода опять осталась без денег.
Майю никто не совращал, не спаивал, не втягивал, она начала заниматься
древнейшей профессией добровольно и осознанно, все просчитав и взвесив. "Ты,
папочка, хочешь, чтобы я жила по правилам, согласна, только я буду жить по
своим правилам".
Она завела палехскую шкатулку, куда бросала визитные карточки тяжело
вздыхающих мужиков, отбирая, с ее точки зрения, денежных. "Я не стану сидеть
в баре и ловить иностранцев, установим простой порядок: один основной и двое
на скамейке запасных. Для поддержания спортивной формы им будет разрешено
делать подарки, вывозить меня в свет и никаких глупостей".
И мужчины соглашались, строптивых из команды исключали. С родителями
Майя встречалась редко, рассказывала, что работает в "Интуристе" гидом.
Через год она стала своих попечителей недолюбливать, через два - не
выносить.
Встретив Артеменко, она возненавидела его с первого взгляда. "Гладкий,
ухоженный, самодовольный победитель, ты мне заплатишь за все", - решила
Майя, почувствовав, что платить этому человеку есть чем. Она долго не
понимала причину своей ненависти. Спустя полгода догадалась. Артеменко
ассоциировался с тем спортивным боссом, который вышвырнул ее из жизни.
Однажды Майя услышала по телефону девичий возмущенный голос:
- Майя Борисовна? Говорит секретарь комсомольской организации. Вам
надлежит немедленно погасить задолженности по взносам и сняться с учета. -
Девочка торопилась, боялась, что перебьют, и она запутается, не договорит. -
В противном случае мы вынуждены будем исключить вас из наших рядов.
- Вы кто такая? - бархатным голосом спросила Майя. - Чем занимаетесь?
Бегаете, прыгаете?
- Я кандидат в мастера...
- Понятно, - перебила Майя. - Ты, милочка, бегай и прыгай, занятых
людей не беспокой. Раньше надо было звонить, значительно раньше. Мастер
спорта международного класса Майя Степанова померла.
РАЗГОВОР В КАБИНЕТЕ
Первой в кабинете Отари появилась Майя. Она села, непринужденно
закинула ногу за ногу, взглянула с любопытством.
- Я вас слушаю, товарищ майор. Я не ошиблась, вы майор?
- Майя Борисовна, меня зовут Отари Георгиевич. - Он наклонился над
столом и быстро продолжал: - Беспокою вас, стыдно. Хотел приехать, но
телефон здесь держит.
- Короче, пожалуйста. - Майя вынула из сумочки сигареты, но не
закуривала.
- Короче. Быстрее. Москва. - Отари умышленно тянул, говорил лишнее,
наблюдал. Женщина не изображала спокойствие, была действительно абсолютно
спокойна. - Кто сегодня утром должен был сесть за руль вашей "Волги"?
- Уже спрашивали. И какое это имеет значение?
Раздразнить, вывести из равновесия, решил Отари и, причмокивая полными
губами, слащавым голосом уличного приставалы, растягивая гласные, сказал:
- Красавица. Дорогая моя, договоримся. Я спрашиваю - ты отвечаешь.
Потом ты спрашиваешь - я отвечаю. Договорились?
Майя не отреагировала ни на "ты", ни на "дорогую", глядя перед собой,
почти без паузы, ответила:
- В десять утра я собиралась ехать в санаторий к подруге.
- Имя, фамилия, адрес.
- Вас это не касается, к делу отношения не имеет.
- Я знаю: ты не знаешь. Прошу ответить. - Отари чуть хлопнул ладонью по
столу.
- Я сейчас встану и уйду.
- Почему твой мужчина говорит, что ехать должен был он?
- Тяжелый случай. - Майя поднялась со стула, сунула сигареты в сумочку.
- Майя Борисовна, дорогая, зачем так? - Отари растопырил руки,
преграждая дорогу. - Мне это надо? Не могу вам говорить. Должность.
Поверьте, о вас беспокоюсь! Мне что! Машину - нашли, угонщик погиб. Бумажки
сложили, убрали, забыли! О вас беспокоюсь. Имею маленький секрет.
Равнодушие с лица Майи исчезло, взглянула заинтересованно.
- Ехать собиралась я, почему Владимир Никитович утверждает обратное, не
знаю.
- Не допрос - беседа. - Отари погладил лысину, выглянул из кабинета,
сказал: - Товарищ Артеменко.
Он вошел, как всегда элегантный, благородная седина в тон с серыми,
чуть насмешливыми глазами.
- Слышал, слышал, - рассмеялся Артеменко. - Как вы работаете, товарищ
майор, если у вас в коридоре слышно каждое произнесенное здесь слово?
Данный факт Отари был, конечно, известен и учитывался. Уплотнить стену
и дверь намечалось каждый год. Не хватало то материалов, то рабочих. А пока
недостатки строителей и хозяйственников. Отари использовал в своих
оперативных целях.
- О чем идет спор? - поддернув брючину, Артеменко сел на диван. - Майя,
ты вчера сказала, что хочешь настоящих шашлыков. Давала мне ключи, мол,
съезди за бараниной?
- Ты отказался.
- Верно. А вечером, в ресторане, я согласился. Желания женщины. -
Артеменко улыбнулся, подмигнул Отари.
- Не было этого, - Майя на мужчин не смотрела.
- Согласен, - Артеменко рассмеялся. - Вечер выпал довольно хмельной,
может, хотел сказать, да забыл. Что вас смущает, товарищ майор?
- Вы мужчина, должны понимать, дорогой, - Отари похлопал себя по
широкой груди. - Мы, оперативники, свои секреты имеем. Все не могу сказать,
- он шумно вздохнул и пустился в пространные рассуждения. - Почему машина с
шоссе вниз упала? Зачем упала? Непонятно.
- Дороги у вас, сами знаете, - сказал Артеменко. - Угонщик, я слышал,
пьяный был.
- Я знаю, вы знаете, он знал наши дороги, дорогой, все знают. Ночью
ехал, никто не мешал, зачем упал?
Отари нагнулся, вынул из-под стола загодя приготовленный баллонный
ключ, вертел в руке, разглядывал. Майя никак не реагировала, ждала, скучая,
когда бессмысленный разговор окончится. Артеменко взглянул с любопытством,
хотел задать вопрос, Отари жестом остановил его, спросил:
- Майя Борисовна, скажите, что это такое? - и протянул ключ.
Майя ключ не взяла, пожала плечами.
- Железка.
- И вы ее раньше никогда не видели? Возьмите, посмотрите.
Майя на ключ не смотрела, разглядывала свои холеные руки.
- Я устала от вас. Скажите, у меня угнали машину или я угнала?
- Понимаете, такая железка есть в багажнике каждой машины. Каждой! А в
багажнике вашей машины ее не оказалось.
- Не может быть, - быстро сказал Артеменко, - две недели назад я менял
у машины колесо.
- Две недели? - Отари причмокнул. - Вы приехали шесть дней назад.
Майя встала, вынула сигареты, прикурила от протянутой Артеменко
зажигалки,
- Мы знакомы давно, любовники. Идите оба к черту! - Она вышла из
кабинета.
- Странно, что баллонного ключа не оказалось, - Артеменко помолчал. -
Очень странно. С колесами у "Волги" был непорядок?
- Красивая у вас женщина. Очень. Много хлопот, нервов, денег много.
Ничего не давать, ничего не иметь. Жизнь одна!
- Не крутите со мной, майор, - Артеменко разозлился. - Я не мальчик.
Какое значение имеет, кто сегодня утром должен был ехать? Что вы
размахиваете баллонным ключом?
- Я не размахиваю. - Отари убрал ключ, сунув его под стол.
- Простите, Отари Георгиевич. - Артеменко обаятельно улыбнулся. -
Нервы. Годы сказываются. Женщина у меня молодая, красивая, с характером.
- Да, дорогой. Как русские говорят жизнь прожить - не поле перейти.
Верно?
- Верно, Отари, верно. Стареть не хочется, дорогой. Очень.
Отари понял, что Артеменко открылся, говорит правду.
- Любишь?
Артеменко махнул рукой, подошел к окну. Во дворе Кружнев с милицейским
сержантом менял у машины колесо. "А они нашего бухгалтера проверяют. Ох, не
простые работают ребята. Гуров - подполковник МУРа. Они успели с ним
переговорить. Возможно, в этом кабинете театр. И меня этот бритоголовый
сыщик просто разматывает. Зачем? Почему? За всем этим стоит мощный
талантливый режиссер вот так, спонтанно, не разобраться. Не показать, что
догадываюсь, уйти интеллигентно, и думать, думать..."
Отари знал, что именно видит Артеменко во дворе. Если ты, москвич, в
деле замазан, то догадаешься и испугаешься. А испугаешься - начнешь
защищаться, действовать. Ты только человек, можешь и ошибиться. Отари
рассуждал правильно, но не знал, что подполковник Гуров известен, открыт, и
факт этот сильно менял позицию, соотношение сил.
- Отари Георгиевич, пойду я, не торопясь, в гостиницу, - сказал
Артеменко. - Поразмыслю дорогой, как Майю умилостивить.
- Если бы вы знали, Владимир Никитович, как много в моем кабинете врут.
- В чем я вру? - искренне удивился Артеменко.
- Скажу. - Отари взял Артеменко за локоть, подвел к двери. - Тебе не
надо улаживать с этой женщиной. Она из твоих рук ест и пьет. Скажи, у нее
деньги на билет до Москвы есть? Скажи. Быстро скажи.
Артеменко, поморщившись, освободил затекшую под железными пальцами
майора руку.
- Ты упрощаешь, Отари. Я не знаю, сколько у Майи денег. Если она
позвонит в Москву, то через несколько часов у нее будут деньги, и серьезные.
- Значит, умеешь говорить правду? Хорошо. А вчера вечером, в ресторане?
- Я сказал.
- Не знаю. Верю, не верю, не знаю. Но ты на всякий случай береги себя,
дорогой. Гостиница. Ресторан. Набережная. В горы не ходи, там и сорваться
можно. Случается. А сейчас попроси своего бухгалтера подняться. Он гайки
крутить умеет, мы видели.
- До встречи. - Артеменко поклонился и вышел. "Прав Гуров. Я тоже прав.
- Отари вернулся к столу. - Плохо. Пахнет совсем плохо. Смертью. Кто? И
кого? Пустяка не знаем. Главного пустяка. Если бы этот человек был чистый,
никогда бы не разрешил разговаривать с собой на "ты". Никогда".
Когда Кружнев. тихо постучав, вошел, Отари вяло сказал:
- Садитесь, пожалуйста. Спасибо, что пришли, Леонид Тимофеевич, - он
потер свою голову. - Ох, так зачем же я вас пригласил?
Кружнев взглянул виновато, пожал плечами, еще больше ссутулился.
- Не знаю, но я чем могу.
- Так, дорогой. - Отари сосредоточился. - Вы вчера ужинали в ресторане
гостиницы. Кто находился за столом?
- Ужинали. - Кружнев виновато кивнул. - За столом? Майя, был,
естественно, и Владимир Никитович, ну и Толик, куда от него денешься.
- А Лев Иванович?
- Отсутствовали.
- А что он за человек, этот Лев Иванович? Куда подавался дорогой? Все
вместе были, а вчера пропал?
- Этого не знаю. - Кружнев смущенно улыбнулся, старался не рассмеяться,
так как тоже знал, где и кем работает Лев Иванович Гуров.
Вчера вечером Артеменко, слегка захмелев, рассказывал о Гурове, его
профессии и непонятной конспирации.
Отари об этом не догадывался, но почувствовал, что начал беседу
неправильно, и круто свернул.
- Между Майей и Артеменко был разговор, мол, утром вместе ехать на
машине?
- Вместе? Нет. Днем они о какой-то поездке спорили. А вечером Владимир
Никитович сказал, мол, утром поеду, привезу все в лучшем виде.
- Точно?
- Абсолютно.
- Значит, ехать должен был Артеменко?
- Он хотел ехать, а поехал бы я, - ответил Кружнев. - Понимаете, чуть
позже Майя пригласила меня танцевать. Я смутился, она красавица, высокая,
статная, а я вот, - он повел плечами, для большей убедительности встал. -
Понимаете? Танцуем, она мне шепчет "Ленечка, миленький... - она так меня
порой называет, - давай этого самодовольного типа разыграем. Я тебе дам
ключи от машины и деньги, смотайся на базар, купи огромный букет роз".
Отари поднес к лицу растопыренную пятерню и сказал.
- Вах! - И почему-то добавил: - Мама мия!
КРУЖНЕВ
Леонид Тимофеевич
Когда первого сентября Леню Кружнева привели к празднично украшенной
школе, его не хотели пускать.
- Мамаша, не морочьте мне голову, мальчику от силы пять лет, - шипела
директорша, одновременно улыбаясь другим детям и родителям. - Все желают
вырастить вундеркиндов, не калечьте ребенка!
- Но мы же подали документы, прошли собеседование, - шептала Ленина
мама.
Тщедушный Леня, придавленный огромным ранцем, крутил стриженой головой,
уши у него торчали прозрачными розовыми лопухами.
- Не знаю, кто у вас принял документы! Мамаша, отойдите! Здравствуйте,
ребята, поздравляю...
- Мама! - тонким звенящим голосом сказал Леня. - За мной не приходи, я
вернусь сам! - Он подошел к директрисе, запрокинул голову так, что затылок
уперся в ранец: - Мне восемь лет, я умею читать и писать! Вы не имеете
права... - и прошел мимо растерявшейся руководительницы.
Дети, как известно, бывают жестоки, и одноклассники попытались над
Леней подшучивать и издеваться. Но быстро отказались от своей затеи. Леня
был мал и тщедушен, но отважен и неукротим, как дикий звереныш. Стоило ему
почувствовать опасность, он бросался в атаку, не думая о соотношении сил и
последствиях, вцеплялся в волосы, впивался в лицо ногтями, хватал зубами,
стремясь причинить обидчику боль.
Леню не любили и одноклассники, и преподаватели, однако все признавали
его незаурядность.
И в десятом он походил на семиклассника, но учился, как бог, дрался,
как дьявол, первым никого не трогал, на девчонок не обращал внимания, но при
необходимости защищал их. Разговаривал с ними сухо, покровительственно,
называл всех одинаково "Дульсинеями", будто не знал имен и фамилий.
Никто не догадывался, какие страсти бушевали в этом маленьком человеке,
о чем он думал, о чем мечтал. С пятого класса Леня ежедневно делал
гимнастику. И хотя плечи у него не раздались, но тело стало твердым.
В десятом, на уроке физкультуры, признанные богатыри класса затеяли
соревнования по подтягиванию на кольцах. Девчонки, естественно, болели, а
Леня молча стоял в стороне. Когда чемпиону победно подняли руку, Леня принес
табурет - иначе он достать кольца не мог - и подтянулся на одной руке
больше, чем чемпион на двух.
- Он и весит в два раза меньше меня! - ломающимся голосом воскликнул
чемпион. - Элементарно! Закон земного тяготения.
Леня пальцем поманил его, сел за стол, упер в него локоть, вызывая на
борьбу.
- Леня, я тебя и так уважаю, не надо. - Мальчик был великодушен и не
хотел унижать товарища. - Ты мне дашь сто очков в математике, физике - тут
не надо.
Класс притих, Леня сидел и ждал, смотрел на противника, не мигая,
черными злыми глазами. Соревнования не получилось. Леня припечатал руку
соперника сразу.
- Вот так! - Он встал. - Лучше меня ты лижешься с Дульсинеями, все
остальное ты делаешь хуже.
Он не только унизил парня, но и наплевал в романтические души девчонок,
большинство из которых были открыто или тайно влюблены в поверженного
кумира.
Школу Леня Кружнев окончил с золотой медалью. Считая себя личностью
неординарной, подал документы в МГИМО. Он не знал, что соревнования на
вступительных экзаменах иногда проходят не между ребятами, а среди их
родителей, знания же, как таковые, имеют значение весьма относительное. Леня
не готовился со специальными преподавателями, по-английски говорил лучше
всех в школе, только здесь говорили на другом английском. Леня не мог
соревноваться с оксфордским произношением, тем более с произношением сыновей
посла или министра. Его вычеркнули из списков легко, без эксцессов и
каких-либо осложнений.
Леня пропустил, но не потерял год, усиленно занимался, и следующей
весной блестяще сдал экзамены на физмат университета.
Он быстро стал лидером в группе, затем и на курсе. Завистники,
наверное, существовали, но Леня их не чувствовал. Он стал доброжелательнее к
окружающим, разговаривая с девушками, даже шутил, ходил в кино и на вечера.
Можно было ожидать счастливого и долгого жизненного пути, но произошел
неприятный инцидент, закончившийся в народном суде.
Леня влюбился, остановив свой выбор на хрупкой девушке, поглядывавшей
на него. Они встречались и, хотя девушка училась на филфаке, часто вместе
готовились к экзаменам. Леня уже собирался сделать предложение, когда
произошла самая заурядная история, девушке понравился другой.
Подобные конфликты - явление обычное, погорюет "потерпевшая сторона",
забудет и снова влюбится. Леня был не из таких, к тому же соперник оказался
рослым красавцем с бархатным голосом. Самим фактом своего существования он
наступил Лене на, казалось бы, зажившую мозоль.
Когда Кружнев убедился, что отвергнут окончательно, он на ближайшем
студенческом вечере выплеснул в лицо красавца стакан воды и добился, чтобы
счастливый соперник ударил первым. На глазах у растерявшихся студентов
буквально за несколько секунд Леня этого парня изувечил. Происшествие
поначалу хотели спустить на тормозах, мол, молодежь дралась и дерется,
пострадал обидчик, Леонид Кружнев - субтильный юноша, лучший студент курса.
Но из больницы сообщили в милицию, что доставлен человек с переломом ребер,
челюсти и тяжелым сотрясением мозга, да и многие студенты были изумлены,
увидев, как Кружнев первым же ударом сбил соперника с ног, а потом добивал
уже лежачего.
Состоялось следствие и суд, Кружнев получил три года условно, был
исключен из комсомола и отчислен из университета.
На следствии и суде Леня твердо и последовательно повторял, что ничего
не помнит. Его ударили по лицу, он бросился на обидчика, очнулся, когда его
держали товарищи. Это и спасло его от тюрьмы.
"Дурак и неврастеник, - рассуждал он, вернувшись из суда. - И чего ты
добился?" Парня, который лишь недавно вышел из больницы, он не жалел. Просто
о нем не думал, а вот комсомольское собрание вспоминал. Где они,
комсомольцы-добровольцы, которых показывают в кино? Робкие голоса,
прозвучавшие в его защиту, потонули в шквале негодования. Кружнев обнажил
свою звериную, антигуманную сущность, чуждую социалистическому обществу.
Кружневу не место в рядах. Леня все время помалкивал, думал, обойдется, но
когда с трибуны сформулировали мысль о его чуждой сущности, да еще добавили
что-то о разлагающей идеологии Запада, и какая- то комсомолка-двоечница
накляузничала, что видела, как Кружнев читает Ницше, он понял - это конец. В
своем последнем слове Леня сказал:
- Это вы антигуманны, мозги ваши заштампованы, в Ницше вы ничего не
понимаете, так как не читали. И возмущение ваше насквозь лживое, в деканате
сказали исключить, вы и стараетесь.
Он подошел к столу, за которым сидело бюро, положил комсомольский билет
и прошел через примолкнувшую аудиторию. Получилось красиво, но совершенно
бессмысленно. И девчонку, из-за которой все произошло, он давно разлюбил, и
диплом накрылся, а его надо бы иметь Физику, математику, да и гуманитарные
науки Леня не любил, но учился отлично, так как обладал феноменальной
памятью и упорством, мог заниматься восемь-десять часов в сутки. Он
стремился быть первым, иначе затолкают, упрячут в толпу, которую он
презирал. Понимание толпы как однородной серой человеческой массы у него
ассоциировалось с собственными родителями. Мама с папой были людьми из
длинной покорной очереди, что вьется порой у магазина.
Отец работал бухгалтером, всю жизнь просидел за одним и тем же столом и
поднимется из-за него, лишь когда соберется на пенсию. Мать служила в
канцелярии министерства, перекладывала со стола на стол бумажки, подшивала
их в папочки. Оба они были маленькие и тихие, носили огромные очки, за
которыми стеснительно прятались добрые, ласковые глаза. Вечерами они пили
чай с сушками и вареньем, смущенно, словно вчера познакомились, улыбались
друг другу и восторженно встречали сына, когда он выходил из своей комнаты к
столу.
Леня не любил смотреть на родителей, понимая, что он их копия. Однажды
в припадке злобы подумал таких следует кастрировать, чтобы не было
потомства. Два серых мышонка влюбились и произвели на свет, естественно,
мышонка, но с волей, душой и сердцем другого существа.
Дома Леня никогда ничего не рассказывал, промолчал и о суде, и об
исключении "Надо искать выход", - думал он, укрывшись в своей комнате. Все в
их квартире было маленькое, затертое, тесное, как и положено в мышиной
норке. Правда, какой- нибудь чудак мог бы назвать его прелестным гнездышком,
согретым любовью и семейным уютом.
"Подведем итоги без диплома, исключен из комсомола, имею условное
осуждение. С таким набором меня в нашем сверхгуманном и сверхдемократическом
обществе допустят сторожить лишь черный ход".
Делать изнурительную гимнастику, сидеть бесконечными часами за
письменным столом - к этому он принуждал себя силой. Но любил только
стругать и резать деревяшки. Взяв причудливый корень, Леня вглядывался в
него, словно угадывал знакомые, но забытые черты, потом острым ножичком
удалял лишнее, выявляя пригрезившийся образ. В основном у него получались
горбуны-уроды, змеи-горынычи, страшные доисторические ящеры.
Оказавшись выкинутым из привычной жизни, подыскивая для себя новые
пути, Леня выгреб из стола свои поделки. Стоит попробовать, решил он, и со
свойственным ему упорством и фанатизмом начал работать.
За два-три года Кружнев нашел единомышленников - каких только чудаков и
сумасшедших нет в столице! - обнаружил выставки-продажи, обзавелся
специальным инструментом, начал гулять по паркам и лесам Подмосковья в
поисках натуры.
На выставках Леню Кружнева обвиняли в бездуховности, но его
страшноватые творения пользовались успехом у детей и богомольных старух.
Одни видели в них любимых сказочных героев, другие - исчадия ада, которые
грядут в наказание за все грехи человеческие. Он создавал то, что хотел,
именно так, как чувствовал, заботился о своем гардеробе, содержал в порядке
"Жигули", стал поглядывать на женщин.
Маше, она называла себя Марией, только исполнилось двадцать. Она
приехала со Смоленщины якобы поступать в институт, на самом деле мечтала
выйти замуж за москвича и жить, как подобает красавице.
Маша работала штукатуром на стройке, жила в общежитии, все деньги
тратила на косметику и наряды, разыскивала сначала принцев, затем по
нисходящей - завмагов, продавцов комиссионок, грузчиков мебельных магазинов.
Мужчины знакомились охотно, с готовностью кормили в ресторанах, оставляли
ночевать, но жениться не торопились.
Леня Кружнев подвез как-то Машу от проспекта Калинина до Белорусского
вокзала, а через два месяца они поженились.
Надо отдать Кружневу должное: он не обманывался, в чувства Маши не
верил, знал цену уму и духовному содержанию своей избранницы - нужна
квартира, московская прописка и машина? Имеется. Ты тоже меня устраиваешь.
Так состоялась сделка.
Лене нравилось, что жена будет полностью от него зависеть. Казалось, он
все учел и взвесил. Но вся немудреная конструкция Лени Кружнева через
полгода рассыпалась. Он влюбился в собственную жену.
Женщины - существа чуткие. Маша не была исключением. Она ощутила
перемену в отношении к ней мужа и методично, неторопливо повела
захватническую войну. Сначала молодые поменялись с родителями комнатами,
переселились в большую. Маша ушла с работы - непристойно жене художника
штукатурить стены, - получила права и стала "одалживать" машину сначала на
час-два, потом на полдня.
Леня сдавался без борьбы, с юношеским восторгом, потакал капризам,
дарил цветы, покупал кофточки и платьица. Он никогда не подозревал, что
отдавать и дарить значительно приятнее, чем требовать и получать. Глупость и
женское коварство Маши он отлично понимал, но и они приводили Леню в
неописуемый восторг.
Но Маша погибла в автомобильной катастрофе. Кружнев впал в бешенство.
Не жалко было человека, женщину, возможно, мать его будущих детей. Как
только исчез пьянящий азарт обладания ее телом, Леня трезво осознал
обстановку. Пошлая, алчная девка! Но он любил ее такую, она дарила ему
счастье! Отняли, надругались над его чувствами! За что?
Кружнев заперся дома, перестал бриться и даже умываться, почти не ел -
вспоминал. Всю жизнь он, надрываясь, боролся за существование. Рожденный
мышонком, он ежедневно истязал себя, харкал кровью в буквальном смысле,
закаливая тело. Его никогда не любили. Из университета вышвырнули на
помойку. Но он не позволил себе опуститься: не спился, не начал воровать,
восстал, можно сказать, из пепла и захватил место под солнцем. Теперь убили
любовь, эту глупую девку, которая никому, кроме него, зла не делала. "Вы
меня всегда унижали, теперь отняли самое дорогое, ну я вам отомщу!" Кому
конкретно и за что собирался он мстить, Кружнев не задумывался.
Он похоронил Машу, получил страховку за машину, жил рядом с родителями,
сутками не выходил из дома. Постепенно вялость и сонливость проходили. Снова
занялся гимнастикой. Но к резьбе по дереву не вернулся - былое увлечение
угасло.
Однажды поздно вечером Кружнев, выходя из кафе, где был завсегдатаем,
столкнулся с подвыпившим верзилой. Пока парень собирался отшвырнуть
замухрышку, Леня ткнул его железным кулаком в горло, ударил носком ботинка
ниже живота, хотел наступить упавшему на лицо, но увидел мужчину, который,
сидя в машине, наблюдал за происходящим, и, перешагнув через тело, скрылся в
темноте.
Босс подпольного синдиката Юрий Петрович, а именно он оказался
случайным свидетелем "подвига" Кружнева, вышел из машины, помог подняться
изувеченному парню, спросил.
- За что он вас?
- Поймаю - убью!
От Юрия Петровича, человека весьма наблюдательного, не ускользнуло
намерение Кружнева добить упавшего, и он подумал, что скрывшемуся человеку
просто цены нет.
- Знакомый?
- Знакомые у него в психушке, - просипел парень, покачиваясь. - Ну,
поймаю...
- Вы уж его лучше не ловите, - перебил Юрий Петрович и вошел в кафе
Выпив рюмку коньяку и чашку кофе, поболтав с официанткой, он без труда
узнал, что интересующий его человек - художник, заходит сюда почти
ежедневно, недавно потерял в автомобильной катастрофе жену.
Юрию Петровичу очень понравился пока еще незнакомый художник "Цены ему
нет", - думал старый делец. Зачем конкретно ему нужен потенциальный убийца
Юрий Петрович не знал, но, что художник убьет не задумываясь, не сомневался.
На следующий день Юрий Петрович прогуливался у входа в кафе.
Леня пришел около семи и занял столик в углу, усевшись лицом к залу.
Как зверек отметил Юрий Петрович подходя к нему. Отодвигая стул вежливым, но
не терпящим возражения тоном сказал:
- Извините, молодой человек я ненадолго, - и сел.
Леня не ответил, держался замкнуто, но через полчаса они уже пили
коньяк и мирно беседовали. Опытный старый волк ненавязчиво упомянул о своем
одиночестве, жестокости сегодняшнего дня инфантильности окружающих и
пошлости выбравшихся наверх. Как талантливый гитарист он перебрал все струны
человеческих слабостей, и Лене Кружневу показалось, что он знает соседа всю
жизнь.
Юрий Петрович устроил Кружнева на работу не связанную с нелегальной
деятельностью "Воров я всегда найду, а убийцу встретил впервые, такого
следует беречь", - рассудил Юрий Петрович. Чтобы заинтересовать и связать
Кружнева материально он посылал его иногда с пустяковыми поручениями на дачу
к своей любовнице и платил пятьдесят или сто рублей.
Юрий Петрович подогревал в Кружневе ненависть к людям, всячески
выпячивал их ничтожество и подлость и время от времени проверял своего
подопечного в действии. Как-то, гуляя по пустынной аллее парка, они увидели
двух подвыпивших парней и Юрий Петрович сказал.
- Вот подонок и суда на него нет. Кружнев не поинтересовался
подробностями, спросил деловито:
- Который?
- Что повыше.
Расправа была молниеносной и жестокой.
Юрий Петрович был доволен собой, отмечая что он человек незаурядных
способностей, можно сказать, талантливый. Казалось бы, с чего началось.
Подрались два парня у кафе. Другой бы и внимания не обратил, а он, Юрий
Петрович, и оскал Кружнева заметил, и ногу поднятую над лицом лежавшего. И
теперь у него есть Кружнев. В большом хозяйстве все пригодится. Долго держал
он Леню в тени, используя по мелочам и вот пришло время.
РОЛИ И ИСПОЛНИТЕЛИ
Отари дал задание установить куда мог торопиться погибший в катастрофе
Важа Бахтадзе. Распорядившись, выглянул в окно позвал водителя машины.
Накануне шофер в присутствии Кружнева попытался открутить до упора
завинченную гайку. Но безуспешно. Кружнев смущенно улыбаясь, отстранил
водителя и быстрым рывком ключа, легко провернул ее.
- Товарищ майор у гражданина руки просто железные. Такой худой
немолодой мне стало стыдно - закончил доклад водитель. - Он мне понравился,
молчаливый, скромный. Неужели он.
- Спасибо, Гурам, - перебил Отари. - Ступай, работай.
Оставшись один, майор набрал номер гостиничного телефона Гурова. Номер
молчал. А известить подполковника о новостях было необходимо.
Гуров не предполагал что физрук санатория красавец и атлет Толик Зинич,
- существо мыслящее. Сейчас сидя с ним в кафе Гуров понял свою ошибку. Толик
смотрел остро, явно искал какое-то решение. Молчали.
"Ну, узнал ты колесо у машины отвернули, катастрофу подстроили. Что
тебя беспокоит, корежит? Почему не расскажешь? Ведь такое интересное
потрясающее событие в скучной монотонной жизни курортного межсезонья. Давай
красавец не медли", - подталкивал Толика мысленно Гуров.
- Да жизнь черт бы ее побрал, - Толик допил кофе, взял пустые коньячные
рюмки. - Повторим?
- Я пас ты же Толик знаешь у меня. - И Гуров ткнул себя пальцем в
живот.
- Ну а я извините. - Толик отошел к стоике, вернулся не с рюмкой со
стаканом.
- Зачем? Вроде за тобой не водилось.
- Сегодня надо, нервы, мозги набекрень. Неприятности у меня Лев
Иванович.
- До сегодняшнего дня ты меня Левой звал - усмехнулся Гуров.
- Так извините, - Толик отхлебнул, взглянул затравленно. -
Посоветоваться хочу, а когда в человеке заинтересован, надо к нему
обращаться с поклоном и уважением.
- Еще раз здравствуйте. - В кафе вошел Артеменко. - Не говорю "день
добрый" так как день сегодняшний добрым не назовешь.
Толик, увидев Артеменко, втянул голову в плечи, проглотил остатки
коньяка и встал.
- Ну, желаю, дела у меня.
- Минуточку, - остановил Толика Артеменко. - В милиции были?
- Когда паспорт получал.
- Повторяю вопрос для дураков. Вы сегодня в милиции были?
- Я без приглашения только в кабак хожу.
- Советую зайти к начальнику розыска и рассказать чем вы вчера
занимались около девяти вечера, - холодно произнес Артеменко.
- Ничего не понял! - Толик отсалютовал и вышел.
- Имеющий уши да услышит. К вечеру его найдут. - Артеменко взял пустую
рюмку Гурова. - Ну что? По пятнадцать капель?
- Владимир Никитович для вас лично могут сварить чашку кофе? - спросил
Гуров, отметив что сегодня все перешли на вы.
- Коньяк не будете, понимаю вам надо иметь свежую голову, - сказал
Артеменко усмехнулся.
Кофе вам, лично, сейчас приготовят.
Он подошел к стойке, что-то сказал, буфетчица кивнула, налила рюмку
коньяку и исчезла в подсобке.
- Сейчас сварят. - Артеменко поставил рюмку, поддернул штанины своих
кремовых, безукоризненно отутюженных брюк, сел, качнув покрытый пластиком
стол, неуверенно стоявший на хлипких алюминиевых ножках. - Интурист, первый
класс! Бедная Россия! - Он тяжело вздохнул. - Получить нормальный кофе можно
лишь по блату, на стуле чувствуешь себя, словно эквилибрист на проволоке.
- Вы поссорились с Майей, в милиции узнали неприятную новость,
взвинчены... И беспокоят вас не вопросы глобальные, а бытие дня
сегодняшнего, - сказал Гуров.
- Устал я, Лев Иванович. На людях я ни минуты не бываю самим собой,
играю, - усмехнулся Артеменко.
- Кто заставляет?
- Жизнь.
- Пожалуйста. - Буфетчица поставила на стол две чашки кофе...
Аромат и коричневая пенка неопровержимо доказывали - в чашках именно
кофе.
- Так что случилось с нашим обаятельным Толиком? - спросил Гуров.
- Надеюсь, кофе вам понравится. - Артеменко поднялся из-за стола. -
Пойду к нашей красавице замаливать грехи.
Одну чашку кофе Гуров выпил, вторую взял с собой в номер.
На письменном столе лежал конверт. Вскрыв его, Гуров прочитал записку
Отари. Вот тебе и хиленький Кружнев с постоянно заискивающими и виноватыми
глазами. "А ведь я однажды обратил внимание на его ловкость и силу. Когда?"
И Гуров вспомнил, как стоял на набережной, у парапета, смотрел на прибой. На
пляж вела крутая, длинная лестница. По ней поднимался человек. Гуров еще
отметил, что с такой легкостью ступеньки может перепрыгивать лишь спортсмен,
и удивился, узнав Кружнева. "Молодец, - подумал тогда Гуров, - мне так не
подняться", - но значения увиденному не придал.
Кружнев. Растерянный, узкоплечий, пришибленный, тихий пьяница.
Оказалось, он сильный и ловкий. Зачем бухгалтер пытается выглядеть не тем,
кто он есть? А возможно, он и не бухгалтер, и не пьяница, и даже не Леонид
Тимофеевич Кружнев?
Гуров набрал номер горотдела, соединился с дежурным.
- Здравствуйте. Передайте Отари Георгиевичу, - необходимо срочно
допросить Анатолия Зинича.
- Понял. Кто такой Зинич?
- Майор знает. Выяснить, чем Зинич занимался вчера, около девяти
вечера. - Гуров положил трубку.
Толик Зинич пил молоко на кухне своей двухкомнатной квартиры. Мать с
отцом на работе и Толик был, слава богу, один, никто не приставал с
расспросами.
- Надо быть трезвым абсолютно! - вслух сказал он, выпил еще молока.
В это время зазвонил телефон. Толик схватил трубку.
- Да!
- Добрый день!
- Так дело не пойдет! - выпалил Толик. - Я в дерьмо вляпаться не желаю!
- Не бренчи нервами истеричка. Выходи из дома и шагай в сторону рынка,
я тебя встречу.
Толик положил трубку и выскочил на улицу. Вскоре он сидел на мокрой
лавочке в серой от дождя совершенно пустынной аллее. Рядом с Толиком
опираясь на тяжелую палку и сильно сутулясь сидел седой мужчина.
- Нет, Иван Иванович, так дело не пойдет - шептал Толик, хотя вокруг не
было ни души. - Что там в "заповеднике" произошло еще вилами на воде писано,
а тут - тюрьма.
- Чего пылишь? Молодой здоровый, а нервы как струны у старой балалайки.
- Иван Иванович говорил спокойно на блатной манер растягивая гласные. - Ну,
чего такого стряслось, не ведаю рассказывай.
Майя сидела в люксе Артеменко смотрелась в маленькое круглое зеркальце,
внимательно изучала свое лицо
Артеменко медленно прохаживался по номеру, пригубливал из бокала,
изредка поглядывал на девушку, помалкивал.
- Ну что дорогой? Свадебного путешествия не получилось теперь эта
идиотская история.
Артеменко подумал что происшедшее "идиотской историей" назвать нельзя в
уголовном кодексе данные действия квалифицируются как попытка к убийству.
Коньяк не пьянил, не поднимал настроения, Артеменко с тоской посмотрел на
красивую, вконец поработившую его женщину, не понимая обожает он ее или
ненавидит.
- Ты меня очень не любишь, - угадав его мысли, сказала Майя. - Зачем
усложняешь, расстанемся интеллигентно.
"Села бы утром за руль и теперь тихая холодная лежала бы в морге, а не
мучила меня" - подумал отрешенно Артеменко и залпом допил коньяк.
- Ничего не понимаю, - сказал он. - Кто-то хотел убить либо тебя, либо
меня. Этот придурок менял вчера колесо. Ты стояла рядом не обратила
внимания, он затянул гайки крепления?
- Затянул, - уверенно ответила Майя. - Я, глядя на его ручищи, еще
подумала кто будет отворачивать - надорвется.
- Если не врешь, значит ты их свинтить не могла, - сказал Артеменко
получая удовольствие от возможности вывести любовницу из равновесия.
Майя действительно оторопела, но тут же взяла себя в руки.
- Ты мужик хоть и не первой даже и не второй молодости, но здоровый,
Мне тебя укокошивать ни к чему, жить не мешаешь. Любовь твоя надоела? Так за
это не убивают.
- Как знать.
- А вот ты меня от чрезмерной любви можешь отправить к праотцам
запросто. Не моя так и ничья: машину подарил, в ней и захоронил! - Она
рассмеялась. - Даже в рифму складывается.
- Ну, хватит глупостей! - Артеменко повысил голос. - Если милиция не
ошибается, то повторяю, пытались убить либо тебя, либо меня. Не удалось
попытаются снова. Тебя не за что кроме меня ты никому зла не причинила. Или
я ошибаюсь - чего-то о тебе не знаю.
- Ты ночью куда из номера выходил? - неожиданно спросила Майя.
- Я? - Артеменко схватился за грудь, поняв театральность жеста, налил в
бокал коньяку выпил. Дура. Сейчас не время болтать чепуху тебе лишь бы
уколоть, сделать больно. Ты понимаешь, вопрос идет о наших жизнях. Точнее о
моей ты ни у кого на дороге не стоишь.
- Ты выходил, - упрямо повторила Майя.
- Да я в эту ночь впервые спал как сурок крепко-крепко! - ответил
искренне Артеменко увидел насмешливое лицо Майи и неожиданно подумал "А с
чего это я так крепко спал?"
Он заглянул в бокал с коньяком словно пытался найти ответ. И Майя вчера
перед сном вела себя непривычно, нежная была даже страстная. Может, она со
мной прощалась? Артеменко почувствовал в груди резкую боль она захватила
плечо потекла по руке.
ТОЛИК ЗИНИЧ
Родился Толик крепким, здоровеньким, рос ласковым, жизнерадостным
ребенком любил маму с папой. Они тоже любили Толика, особо не баловали да и
возможности такой не имели. Мама работала в гостинице. Это сейчас она
администратор человек значительный порой всесильный, а тогда - молоденькая
уборщица на этаже подмела, перестелила, подала чай получила двугривенный.
Отец, нынче заведующий гаражом, работал в те годы на рейсовом автобусе,
получал зарплату имел конечно и "левые" но не рвал, подвозил бесплатно как
он выражался "за здрасьте и улыбку". Толик учился хорошо, много читал,
помогал маме в домашних делах.
У Зиничей было полдома - две комнаты, веранда и кухня. Когда мама
работала, Толик крутился в гостинице с удовольствием разносил по номерам чай
и вафли отвечал на вопросы постояльцев, сколько они должны, неизменной
фразой:
- Сколько дадите, но чем больше, тем лучше, - и, зажав деньги, бежал к
матери.
Веселый ловкий услужливый мальчишка вызывал у людей симпатию. Они
одаривали его всякими лакомствами, совали в ладошку серебро. В
двенадцать-тринадцать лет у Толика уже водились деньжата, тем более и
тратить-то их было не на что. Конфеты, мороженое, соки и кино парнишка
получал бесплатно, кругом все свои все его отлично знали.
То была присказка, сказка Толика ждала впереди.
Неподалеку от гостиницы поднималась стена старых сосен, в нее врезалось
асфальтированное шоссе, по которому, как казалось Толику никто не ездил.
Как-то парнишка стоял между сосен, смотрел на тихое, уходившее в сумеречную
тень шоссе и думал что там в неизвестности, находится секретный объект.
Мимо прошелестели тугими шинами две длинные черные, словно лакированные
машины. Таких машин в их городе не было. Мальчишка заинтересовался и,
изображая разведчика начал красться вдоль асфальтированной дороги, которая
уползала все дальше и дальше. Через полчаса он оказался около высокого
зеленого забора. Ворота еще не закрыли, и он никем не замеченный,
проскользнул на запретную территорию, которую впоследствии окрестил
"заповедником". Мальчишку больше всего интересовали машины. Подкравшись, он
прочитал никелированную надпись "Чайка" и вспомнил, что видел такие по
телевизору.
- Что толкаешься без дела? - спросил мужчина, открывая багажник. - Тащи
в дом.
И Толик начал носить ящики с бутылками боржоми картонные коробки
тяжелые кожаные сумки.
На огромной веранде накрывали длинный стол. Толик по привычке стал
помогать, расставлял тарелки, приборы (он уже знал, что нож надо класть
справа, а вилку слева) открывал бутылки. Из глубины дома доносились голоса,
смех, вскоре зазвучала музыка. Толик управлялся ловко и быстро, два шофера
охотно уступили ему эту честь и вернулись к своим машинам. Когда приехавшие
спустились на веранду, Толик, босой, в одних шортах дочерна загоревший,
встретил их, не стесняясь - в гостинице он привык разговаривать с гостями:
- Прошу к нашему шалашу! Чем богаты, тем и рады!
Первым вошел старый седой мужчина сверкнув золотыми зубами, рассмеялся.
- Ты кто такой? Абориген?
- Точно! - Толик не знал этого слова, но привык с гостями во всем
соглашаться.
- Тебя наняли, ты здесь работаешь?
- Нет, я на общественных началах. На пороге стоял мужчина помоложе
смотрел внимательно и, как почувствовал Толик враждебно.
- Давай общественник ноги в руки и на выход!
- Подожди, - остановил уже собравшегося смотаться Толика седой.
Он подошел к перилам и громко сказал.
- Степаныч ты что же человека к работе привлек и устранился? Накорми
парня и поработай с ним.
Толик насчет работы ничего не понял, а есть никогда не отказывался.
Водители уже поставили на траве столик и встретили Толика как старого
знакомого.
Вскоре, уплетая ужасно вкусные бутерброды, он взахлеб рассказывал о
городе, курортниках, гостинице, родителях и своем интересном житье-бытье.
Шофер Степаныч кивал и подбадривал, намазывая на хлеб икру. Он служил в
ведомстве, где вопросы задавать умеют, поэтому Толик, не подозревая, что с
ним "работают" рассказывал красочно, вставал, изображая смешных курортников.
- Ты здорово рассказываешь, - смеялся Степаныч, - наверно, и в школе
тебя любят и с интересом слушают?
Толик хотел согласиться, но задумался и после паузы сказал.
- Нет, в школе я помалкиваю. Это моя работа, мне платят, а люди не
любят трепачей. Я сказал, второй передал, четвертый повторил, дойдет до
гостей - меня звать перестанут.
Степаныч взглянул внимательно, налил ему сухого белого вина.
- За знакомство, Толик.
- Не употребляем, - по-взрослому ответил Толик, чем и решил свою
дальнейшую судьбу.
Работал Толик в "заповеднике" много лет всякое повидал, но даже дома
никогда ничего не рассказывал. Служба была непостоянная то сутки в неделю,
то неделю в месяц, никакого соглашения, деньги получал в конверте солидные.
Чаще других в "заповедник" приезжал тот старый, седой с золотыми
зубами. Иногда с семьей, чаще с приятелями. Собирались компании и без него
иногда с девчонками. Толик быстро научился отличать жен от девочек,
последние пили и шумели первые приказывали и упрекали, да и возраст и
внешность у них были совершенно различные.
Годам к семнадцати Толик уже составил для себя своеобразную табель о
рангах. Хозяева и гости. Кто из хозяев поважнее отличить было просто. Один
говорит, другой слушает, один перебивает другой при этом замолкает. Да и за
стол садились по-особенному кто-то уже расположился, а кто-то оглядывается
выжидает. Очень Толик любил за всем этим наблюдать, большое удовольствие он
получал, когда ритуал по чьей-либо вине нарушался, возникали пауза и
замешательство.
Гости вели себя совсем иначе. Приехав пытались свою машину загнать в
укромное место. Старые и не очень, толстые и худые они все, без исключения
обладали одинаковыми походками и голосами. Приближались к особняку, шаркая,
непрестанно кивая хотя у них еще никто ничего не спрашивал говорили тихо,
пришептывая.
Толик, в белом джинсовом костюме, пробковом шлеме африканского
колонизатора (подарок золотозубого хозяина) с коричневым непроницаемым лицом
(взгляд чуть выше головы пришельца) встречал вежливым поклоном молча, зная,
что такая манера хозяину нравится.
С годами к Толику настолько привыкли, что на него не обращали никакого
внимания, вели деловые разговоры, кого-то снимали, кого-то назначали. Иногда
убирая посуду. Толик видел пухлые конверты, о содержимом которых
догадывался. Подарки привозили в багажниках и контейнерах ящиках банках
коробках свертках. Командовал разгрузкой и погрузкой Степаныч, к Толику он
благоволил, называл крестником однако держал в строгости.
Здесь, в "заповеднике", Толик прошел высшую школу, научился отвечать,
угадывая, что спрашивающий желает услышать, молчать, ничего не видеть, все
мгновенно забывать, лгать, улыбаясь, лгать с непроницаемым выражением лица,
без разрешения Степаныча не прикасаться к голым девкам, даже когда зовут и
грозят наябедничать.
Здесь он встретил немолодую, некогда красивую женщину. От нее пахло
дорогими духами и коньяком, она годилась ему в матери, даже в бабушки и была
женой лица очень важного.
- Ты, мальчик, можешь пойти далеко, - сказала она, - только худощав
больно займись своим телом.
Толик приобрел гантели, штангу, в сарае организовал спортзал.
Через год "учительница" вновь пригласила его к себе, оглядела довольно
улыбаясь ощупала наливающиеся мышцы сказала.
- Каждому свое. Будешь слушаться, сделаю человеком.
Толик слушался, жил красиво. Степаныч перестал разговаривать с ним
покровительственно в его голосе зазвучали нотки уважительные. Несмотря на
холуйский и паразитический образ жизни Толик вырос парнем не злым, страстью
к вещам и накопительству не страдал, охотно ссужал пятерки менее удачливым
Сверстникам. Его нельзя было назвать галантным кавалером, но девушек он
никогда не обижал, прощал пьяные истерики профессионалкам относился к ним с
искренним сочувствием, зная, что жизнь их тяжела, унизительна.
Толик начал задумываться над своей жизнью. Двадцать два года - немного,
но уже и немало, надо как-то определяться. Газет он не читал, программу
"Время" не смотрел, не знал, что надвигается гроза. Толик обратил внимание,
что седой и золотозубый хозяин в "заповеднике" появляться стал реже, но не
придал этому значения.
Наступил май, Толик убирал дорожки парка, думая о том, что проводит
здесь последний сезон, а потом...
За воротами раздался низкий автомобильный гудок, Толик бросился
открывать, "Чайка" подплыла к вилле из машины вышел Степаныч.
- Все, парень. Праздники кончились, начинаются серые будни, - сказал
он.
- Случилось что?
Степаныч тяжело вздохнул, оглядел Толика с ног до головы, словно
впервые увидел, и, неизвестно почему, запел:
- Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. Помоги мне, Толик,
кое-что забрать-упаковать да собирай свои манатки, я тебя подброшу. Ты здесь
никогда не был, никого не видел, ничего не знаешь. Что не воровал Толик,
одобряю, да иначе и выгнал бы давно. Деньжат хоть немного скопил?
- Не знаю, - искренне ответил Толик, - рублей триста, наверное.
Степаныч снова вздохнул пошел в дом. Толик вернулся к родителям.
Вечером за ужином отец долго молчал поглядывая на сына.
- Прикрыли твою кормушку. - Он закурил. - И правильно. Да, а как у нас
теперь будет?
- Да что случилось? - не выдержал Толик.
Отец махнул на него рукой.
- Москва конечно далеко. Но первая волна докатилась, боюсь дальше хуже
будет.
Так Толик Зинич узнал о том, что в жизни страны начались серьезные
перемены.
Толик тоже изменил свою жизнь, мама помогла. Он оформился физруком в
санатории. У человека с такой фигурой спрашивать документ о специальном
образовании просто неприлично, его и не спросили.
В новой ипостаси Толик акклиматизировался быстро - заповедник не только
его развратил, но и научил многому. Он хорошо усвоил, что командуют в жизни
мужчины, а правят женщины. Но определенной категорией женщин Толик управлять
умел.
Через месяц работать в санатории ему уже больше нравилось, чем в
заповеднике. Там конечно богаче жирнее, но за забором здесь же беднее, зато
простор аудитория признание.
Когда он появлялся на спортивной площадке или пляже многие дамы
украдкой вздыхали и отворачивались от своих супругов. Мужчины завидев
Толика, втягивали животы переставали временно дышать выпячивали грудь
напрягали атрофированные дряблые мышцы. Он быстро усвоил не следует лезть к
женщинам, которые взглядом не зовут, необходимо аккуратно держаться со
спортсменами - их рельефными мышцами не обманешь станешь "надуваться" тут же
вызовут на какие-нибудь соревнования, позора не оберешься.
Толик честно работал в своем санатории, но чтобы ему особенно не
досаждали он создал определенную систему. Когда происходил очередной заезд
отдыхающих он садился в радиорубке у микрофона и начинал уговаривать вновь
прибывших не увлекаться едой и врачами посвятить весь отпущенный срок
физической культуре.
На следующий день утром Толик собирал откликнувшихся энтузиастов
демонстрировал свое тело выводил группу на пробежку и как он выражался
легкую разминку. На третий день не только в спортзал или на площадку, но и к
завтраку выходили немногие. Толик специального образования, как известно не
имел, но занимаясь сам давно выяснил какие с виду легкие упражнения
впоследствии вызывают у нетренированного человека сильную мышечную
крепатуру.
На данный заезд работа Толика заканчивалась, он лишь натягивал
волейбольную сетку изредка подметал площадку и был свободен.
Закон Толик чтил и по возможности старался его не преступать. Однажды
он столкнулся с майором Антадзе, когда позволил себе демонстрировать
физическое превосходство перед двумя парами измученных тяжелой сессией
студентов. Бахвалясь перед напуганными девчонками Толик взял одного из
кавалеров поднял над головой и тряс приговаривая, что вытряхнет из него все
формулы. Зрители и возмущались и восхищались одновременно разделившись на
два лагеря болельщиков.
Отари подошел, раздвинул зрителей и сказал.
- Поставь мальчика на место.
Толик опустил будущего ученого на землю взглянул на низкорослую
округлую фигуру Отари усмехнулся.
- Иди отец кушай иначе похудеешь.
Болельщики довольно хохотнули.
- Ты сильный парень. Уважаю, - сказал Отари, подхватил Толика за плечи,
раскрутил швырнул в кусты и уже милицейским голосом сказал:
- Пойди сюда!
Толик вылез из кустов оглушенный покачиваясь.
- Ты Толик Зинич. - Отари ткнул его коротким пальцем в грудь, - запомни
в следующий раз я тебя зашвырну в камеру. Ты понял. - И в голосе его звучал
не вопрос а утверждение. - Громко скажи, чтобы люди слышали: я все понял,
Отари Георгиевич больше не буду.
Толик слово данное держал, никогда ни при каких обстоятельствах силу
молодецкую больше не демонстрировал. С женщинами - дело другое так то было
не хулиганство а услуги, можно сказать, работа. А за работу полагается
платить. Попадались недогадливые либо стеснительные, у таких он деньги
"занимал", зная, что такого рода деятельность Уголовным кодексом не
предусмотрена.
За два года Толик забыл особняк огороженный высоким забором узнал, что
золотозубого седого хозяина выгнали из партии и в бывшем "заповеднике"
теперь какая то школа по усовершенствованию. Ностальгия не мучила жил днем
сегодняшним.
Зимой дни были скучнее и беднее. Отдыхающие в основном люди пожилые и
серьезные на Толика внимания почти не обращали. Женщины приезжали и в
подходящем возрасте лет сорока с небольшим, и развлечься были не прочь одно
плохо - деньги у зимнего контингента отсутствовали. Толик убедился, можно
какие угодно порядки заводить, менять начальников, тасовать подчиненных, а
человек с деньгами получит номер в гостинице или путевку в санатории и
поздней весной и ранней осенью, а безденежный прибудет с декабря по март.
В феврале, когда Толик изнывал от тоски и безденежья (откладывать на
черный день он так и не научился все заработанное в сезон он спускал с
дружками), в кафе к нему за столик подсел незнакомый пожилой мужчина.
- Здравствуй Толик, - сказал он осторожно слизывая с ложки жидкую
сметану, - как живешь?
Толик взглянул на незнакомца безразлично даже не пытаясь его вспомнить.
Какой прок от человека, прихлебывающего кислую разбавленную сметану в
дрянном кафе?
- Спасибо.
Незнакомец согласно кивнул, будто получил подробный исчерпывающий
ответ, сказал.
- Пройдем в ресторан, пообедаем.
Толик не шелохнулся, случай, когда у приглашающего в конце обеда не
оказывается денег, не так уж редок. Со старого прилизанного хмыря которому,
возможно, опохмелиться не на что взятки гладки, а с него, Толика Зинича
официантка всегда получит.
- Выиграли, отец, по лотерее?
- Занял в кассе взаимопомощи. - Незнакомец достал из кармана несколько
мятых сторублевок. - Меня зовут Иваном Ивановичем.
Через час Толик ел настоящий шашлык по-карски обсасывая нежные
ребрышки, запивал марочным коньяком. Он поглядывал на пожилого гостя с
любопытством пытался его вспомнить, однако безуспешно, понял лишь, не
курортник, а из прошлого "заповедника" Иван Иванович был невысок, сутул в
массивных очках седые волосы почти прикрывали невысокий лоб. Ходил тяжело,
опираясь на дорогую инкрустированную палку.
"Как же я его с такой приметной внешностью не запомнил?" - удивлялся
Толик, не подозревая, что ни внешность, ни имя в данной ситуации не играют
никакой роли.
Иван Иванович молчал пил боржоми, а когда Толик принялся за кофе
сказал:
- Знаешь Толик какова первейшая заповедь там? - Он махнул рукой, и
Толик заметил на его запястье бледную татуировку. - Не у капиталистов, упаси
меня боже, а в зоне, где тоже люди живут. Она проста: никого не бойся, ни у
кого не проси и никому не верь.
Одновременно с татуировкой Толик отметил и тягучую блатную манеру
говорить. Он ответил:
- Не ведаю, та жизнь ко мне никаким краем.
- Степаныч. - Помнишь его, - тоже так полагал, так он уже год под
следствием скоро суд. Если под - вышку не подведут у него "в особо крупных
размерах" и иные дела срок определят предельный. Там родного, и захоронят
возраст, здоровье - пятнадцать лет не вытянет. Ты Толик молодой крепкий тебе
куда как легче.
Толик хотя и не знал за собой ничего вдруг вспотел.
- Жаль Степаныча, по мне он вполне приличный мужик.
- Считалось приличный, но по старым правилам, а судить его станут по
новым.
- Жаль, - повторил Толик. - Только мне это ни к чему.
- Думаешь? - Иван Иванович снял очки потер переносицу. - А девочка что
три года тому назад из чердачного окна выбросилась? Уголовное дело в сейфе
прокуратуры пылится так папку достанут пыль отряхнут.
- Я при чем? С девчонкой один из гостей занимался. - Толик облегченно
вздохнул выпил коньяку.
- А привез девочку кто? Опять же Толик и на второй этаж ты ее пьяную
отнес и дверь комнаты снаружи запер. Содельник ты Толик, годов так от пяти
до десяти определят.
- Слушай, папаша, чего ты хочешь? С меня взять нечего, нету у меня
ничего!
- Две руки, две ноги, мозги починим человек получится. А человек в
нашем многотрудном деле всегда сгодится.
Иван Иванович подозвал официантку заказал еще коньяку пока не принесли
молчал давая Толику до конца осознать ситуацию.
- Ну, со знакомством, Толик. - Он разлил по рюмкам, чокнулся и выпил. -
Я тебе буду на время заместо Степаныча только строже.
- У-тебя особняк "Чайка"?
- У меня, Толик, голова, - ответил очень серьезно новый хозяин. - Дом
машину золотишко отобрать можно, голову - нельзя. Жизнь отнять можно, но я
ее буду защищать.
Деловое спокойствие и равнодушие Ивана Ивановича добили Толика
окончательно, будто говорит человек не о себе и не о жизни, а толкует о
соседе который поутру на рыбалку собрался сейчас снасть готовит.
- И что я? - обреченно спросил Толик.
- Пока малое, - Иван Иванович протянул конверт. - В марте в
"Приморской" пара влюбленных поселится, к ним еще один подгребет пригляди за
ними, познакомься. Я тебе звонить буду. - Он встал и, тяжело опираясь на
массивную палку, двинулся к выходу.
"Телефон даже не спросил" - отрешенно подумал Толик. Открыл конверт
вынул из него фотографии Майи, Артеменко, Кружнева и тысячу рублей.
ОЖИДАНИЕ
Около восьми вечера Гуров лежал в своем номере, мучился головной болью
жалел себя и по привычке философствовал. В оправдание своей бездеятельности
он вспомнил слышанную давным-давно фразу сыщик, который не умеет ждать,
может спокойно переквалифицироваться в велосипедиста. Почему именно в
велосипедиста он не помнил какие-то объяснения тогда приводились.
"Я начал работать в розыске сразу после университета, в неполных
двадцать три, сейчас мне тридцать семь, прошло почти пятнадцать лет. Много
это или мало? Я был худ голубоглаз, восторженно-наивен, краснел в самые
неподходящие моменты, любил задавать простенький вопрос: "А это хорошо или
плохо?" Отец учил, мол, если отбросить словесную шелуху о многосложности
нашей жизни то всегда остается ядрышко имеющее либо положительный заряд,
либо отрицательный. И я принял рассуждения отца за чистую монету. Мой папа -
большой мудрец, он конечно, предвидел, что с возрастом я от упрощенного
подхода откажусь. А хорошо это или плохо?
Сегодня у меня уже начали серебриться виски, появился опыт, научился
терпеть и ждать, но зачастую понятия не имею, что в конкретной ситуации
хорошо, а что плохо. Сколько я раскрыл и не раскрыл убийств? Не раскрыл два,
- одно за меня раскрыли коллеги, другое как мы выражаемся "висит". Из
задержанных мною убийц никого не расстреляли, а личной ненависти ни к одному
из них не испытывал. Я ни разу не стрелял в человека, не вступал
врукопашную, пару раз мне правда, перепадало, лечился. Романтическая у меня
профессия: ложь, грязь, кровь, слезы, горе.
"А ведь мне однажды хотели руку поцеловать", - вспомнил Гуров и
почувствовал что краснеет.
То ли головная боль прошла, то ли Гуров забыл о ней, но жалеть он себя
перестал смотрел на струящийся по оконному стеклу дождь думал. Кто из моих
новых знакомых наиболее подходит на роль убийцы?
Майя? Бронзовая как она себя называет, до золотой не дотянула. Торгует
собой? Судя по всему, девица сильная не то что своего, чужого не упустит.
Считает мол, обижают, недодают? Возможно. Убийц-женщин я не встречал. В
прошлом году был случай, жена вытолкнула мужа-алкоголика из окна. Но она к
этому не готовилась просто жила, ненавидела. И когда он, в очередной раз,
куражась, уселся на подоконник, она в слепом гневе толкнула его в грудь - и
конец.
Артеменко? У него биография длинная сложная, с завихрениями. Внешне он
абсолютно благополучен, а может, слишком благополучен? Умен, холоден отлично
собой владеет, способен к расчету, думаю, чужая жизнь для него ничто. Он
очень любит себя, ценит покои и комфорт, поэтому должен беречь
приобретенное. Не станет он рисковать, уж только если совсем у стенки
окажется.
Толик? Сегодня в нем что-то приоткрылось новенькое. Циник, живет днем
сегодняшним. Толик, возможно и способен убить, только он колесо свинчивать
не станет - кирпич с земли поднимет и встанет за углом. Но может годиться
как исполнитель чужой воли, чужого замысла.
Стало быть, кто-то находится в тени и главного героя он Гуров не видит?
Кружнев? Самый непонятный, фальшивый, противоречивый и изломанный. Если
убийца среди этой известной Гурову компании, то Кружнев теоретически
наиболее вероятен. А в принципе чертовски мало информации.
Гуров поднялся, сделал несколько приседаний, сбегал в ванну, умылся.
Никакого шампанского, коньяка, хмельного кайфа, как ныне выражаются. Отдых
кончился, ты, Лев Иванович, на работе, изволь соответствовать.
Татьяна? Он швырнул махровое полотенце на кровать. На роль дамы в
черном она совершенно не годится. Однако крутится рядом слишком навязчиво,
познакомилась с Майей Чего девица тут делает какую преследует цель?
Отари старался на своего начальника не смотреть, стыдно было - не за
себя, а за этого седого красавца, дед которого был одним из самых почитаемых
старейшин и другом старейшего из рода Антадзе.
Кабинет полковника недавно переоборудовали: с пола убрали старинный
ковер, заменили огромное резное кресло с высоченной спинкой и массивными,
как у трона, подлокотниками, из угла исчезла бронзовая ваза, в любое время
года полная фруктов, и сервант, за стеклами которого отливали золотом
этикетки бутылок самых выдержанных коньяков. Внешне кабинет преобразился,
стал похож на служебное помещение, и хозяин сменил белоснежный костюм
иностранного производства на скромный серый, а сейчас вообще был в форме,
что, видимо, подчеркивало официальность разговора.
- Я не понимаю вас, товарищ майор. - Мягкий баритон начальника не
обманывал Отари, да и "товарищ майор" хозяин жирно подчеркнул. - Произошел
угон и несчастный случай, дело не имеет отношения к уголовному розыску. У
вас мало работы? Люди приезжают сюда отдыхать, мы виноваты, допустили такое
безобразие, надо извиниться, а вы их таскаете на допросы. Не понимаю. Зачем
вы разрешаете постороннему человеку, отдыхающему, читать служебные
документы?
Полковник произносил речь - выступать он любил, - в ответе не нуждался,
и Отари молчал. Он недолюбливал начальника за велеречивость, за страсть к
дорогим вещам, всяким цацкам, и его раздражало, что полковник распространяет
слухи, мол, дед его потомственный князь, хотя все в округе знали, что седой,
опирающийся на корявую, отполированную годами палку старик всю жизнь
обрабатывал землю и выращивал виноград. Но дело милицейское полковник знал
отлично, лет тридцать назад сам задерживал карманников в толчее базаров и
снимал мошенников с проходивших поездов, прошел всю служебную лестницу от и
до, никто его не тянул и под локоток не поддерживал. Полковник прекрасно
разобрался в рапорте майора Антадзе и, тем не менее, держал речь. Почему?
Кто-нибудь позвонил, пытался "нажать"? Но тогда, как опытный оперативник,
полковник должен понимать, что звонок раздался неспроста, значит, майор
Антадзе прав и ему следует помогать, а не мешать.
- Я категорически требую этого курортника к материалам дела не
допускать. Да и дела никакого уже нет, следствие закончено. Надеюсь, вам все
ясно, и мы к данному вопросу возвращаться не будем.
Полковник брезгливо провел ладонями по крашеной крышке стола - еще
недавно здесь красовалось зеленое теплое сукно, поднялся, прошелся по
кабинету. Пол раздражающе скрипел, словно напоминал, что привык укрываться
ковром. Выпить бы сейчас рюмку ароматного коньяку, закусить персиком,
выгнать этого пастуха и уехать до утра... Эх, есть куда уехать, вернее,
было, все было. И коньяк в столе имеется, но пить можно лишь одному, заперев
дверь, а потом жевать горькие кофейные зерна либо сосать противный леденец.
Разве это жизнь? Нельзя ни коньяка выпить, ни подчиненного прогнать, плохая
жизнь настала, на пенсию пора. Сейчас он - начальник УВД, третий человек в
районе. А станет пенсионером - и будет сидеть на веранде и слушать болтливых
стариков.
Отари все понимал, о коньяке в столе знал, и куда полковник сейчас с
удовольствием уехал бы, догадывался. Майор не мог только понять: кто
позвонил и почему позвонил? Кого они с Львом Ивановичем задели, какой
камешек толкнули, что тот, сорвавшись, ударил по начальству?
Полковник сел не за свой стол, а напротив Отари, давая понять, что
официальная часть закончена, и сейчас прозвучит несколько задушевных слов.
- Дорогой Отари, предстоит внеочередная аттестация. Скоро министерство
пришлет комиссию, проведут комплексную проверку. Тебе не надо объяснять, в
большом хозяйстве, особенно в твоем, не может все блестеть. Что комиссия
ищет, то и найдет. Пыль ищет - пыль найдет, грязь ищет - грязь найдет.
- Грязи в моем отделе нет, товарищ полковник, - не выдержал Отари.
- Ты мальчик? Тебе что, погоны жмут или партбилет мешает? Твой отец и
дед, кажется, торгуют?
- Не надо меня пугать, товарищ полковник! - Отари встал, и начальник,
чтобы не смотреть снизу вверх, тоже поднялся. - Я в рапорте все изложил,
если не ошибаюсь и готовится убийство, то мы обязаны...
- Замолчи! - полковник хотел крикнуть, но голос сорвался, жалобно
взвизгнув.
- Слушай, Гиви, мы с тобой не друзья, но мы люди, мужчины, в конце
концов. Было время, и ты прятался, и я отступал, загораживался, на
больничный уходил. Может, хватит? - Отари снова сел.
- Как ни перестраивайся, на яблоне не вырастут груши. - Полковник
вернулся за свой стол. - Дерево долго растет, корней много имеет, с
соседними переплетается, если их рубить и из-под земли вытащить, дерево
умрет,
- Мы с тобой на земле живем, - ответил Отари, - не могу больше
прятаться, устал, пойму, что силы кончились, - уйду.
- Ты мальчик. - Полковник вздохнул. - Думаешь, мы с тобой уйдем, на
наше место стерильные придут? Глупости все, - он вяло махнул рукой. - У
дерева не только корни, у него и ветви, я их вырастил, обязан беречь. Я
исповедоваться не могу, да и желания не имею. Оставь угон, занимайся делом.
- Извини, Гиви, не могу, - ответил Отари. - После нашего разговора тем
более не могу.
Полковник, скорее по инерции, безнадежным голосом продолжил:
- Сейчас, в Верховном суде процесс идет, многое вытащили, но и осталось
порядочно, скамейки там длинные, свободное место всегда найдется.
- Я в жизни ни рубля не взял! За моим столом только друзья сидят.
Лишнее говоришь! - Отари ударил кулаком по приставному столику, и крышка
треснула по всей длине.
- Видишь, все целое, пока не ударить как следует. Иди, живи, как
знаешь.
- Хорошо, - Отари поднялся, хотел расколовшийся стол сложить, но он
распался.
- Заменим, старый совсем, - сказал полковник. - Иди, - в голосе его
звучала не угроза, усталость.
- Результаты буду докладывать немедленно, - Отари пошел к дверям.
- Стой! Три года назад с чердака загородного дома девушка выбросилась.
Помнишь?
- Дело вела прокуратура, меня даже за ворота не пустили, - быстро
ответил Отари.
- Тогда не пустили, сегодня спросят, почему там не был. Иди.
Отари не хотелось рассказывать Гурову о столкновении с начальством.
Какой бы полковник ни был, а он его, Отари Антадзе, начальник, их внутренние
дела москвича не касаются. Но и промолчать о разговоре Отари не мог, так как
полковник сообщил оперативную информацию, которая Гурову была необходима.
В девять часов вечера Гуров сидел на веранде в доме Отари и смотрел,
как тот ужинает. Чувствуя, что произошли какие-то неприятности и Отари
трудно начать разговор, Гуров спросил:
- Когда время быстрее бежит - когда тебе скучно или весело? Не думал! Я
думал и запутался. С одной стороны, если занят, - время бежит. Когда ничего
не делаешь, оно еле ползет. Так?
- Ну! - Отари потер макушку, взглянул недоуменно. - Дело известное.
- Уверен? - Гуров хитро улыбнулся. - Мы сегодня с тобой встречаемся
третий раз. Утром в гостинице, днем здесь, когда ты обедал, событий много,
минут не чувствуешь, а день все не заканчивается, и помнить его будешь
долго-долго...
- Верно, - согласился Отари. - Я на происшествие около пяти утра
выехал, суток еще не прошло, а кажется, давным-давно это было. Фокус. Ты
умный, - Отари взглянул Гурову в глаза. - И очень хитрый. Отвлекаешь,
чувствуешь, что я что-то горькое проглотить не могу, хочешь помочь. Ладно,
мы мужчины.
Отари, опуская подробности, рассказал о стычке с полковником, о некогда
функционировавшем особняке и проходящем сейчас судебном процессе.
Молчали долго, наконец, Гуров сказал:
- Это нам не по зубам. Сколько человек идет по делу?
- Восемь. Ими занималась прокуратура и "соседи".
- Безнадежно, нам не разобраться, - Гуров махнул рукой. - Нужны люди,
техника и много времени.
- Валюта, золото, камни меня не интересуют, дорогой, - Отари упрямо
наклонил голову. - В моем городе хотят убить человека, я, начальник
уголовного розыска, совесть иметь должен. Мой начальник полагает, Отари
Антадзе на волне перестройки и гласности смелым стал, а я, дорогой, трусом
никогда не был. Ты мне не веришь? - большие агатовые глаза Отари смотрели
сердито.
- Покушались, скорее всего, на Артеменко. Майя не может быть ни
объектом, ни исполнителем, она отпадает совсем. Татьяна, думаю, тоже, женщин
в такой истории использовать не будут.
- Какая Татьяна? - удивился Отари. - Загорелая, спортивная девушка,
волосы темно-русые?
- Да. Крутится около меня. Хотел выяснить, кто такая, теперь ни к чему.
А ты ее знаешь? - Он вспоминал свой последний разговор с Зиничем.
- Знаю, - Отари рассмеялся.
Гуров продолжал рассуждать:
- Толик может быть лишь исполнителем, оказывать давление на твоего
начальника он совершенно не способен. Существует фигура в тени. Если это не
плод моей разбушевавшейся фантазии, то Зиничем руководят. Именно Зинич
сообщил своему шефу о направлении твоей работы. Возможно?
- Только возможно, не больше, - ответил Отари.
- Прикажи за ним присмотреть, Зинич может вывести тебя на фигуранта. А
я займусь Кружневым. Он мне в принципе не нравится, но я с ним поработаю.
Его якобы видели в два часа ночи у машины?
- Медсестра санатория Вера Матюшева, - улыбнулся Отари. - Уже
допрошена.
- Знаешь? - удивился Гуров.
- Я кто? - Отари поднял к лицу толстый палец. - Отари Антадзе!
Начальник! Я все знаю. Шучу, дорогой, шучу, не все, далеко не все, кое-что
немножко знаю. Валя видела мужчину, похожего на Кружнева, мочился за
машиной.
- Из гостиницы не выходят по нужде на улицу.
- И я говорю.
- Ты считаешь, что показания медсестры защищают Кружнева, я
предполагаю, что они могут Кружнева полностью изобличить.
- Извини, глупости говоришь, сам сказал, из гостиницы для этого дела на
улицу не выходят.
- Не выходят. Следовательно, если докажем, что у машины был Кружнев, то
и гайки свинтил Кружнев.
Отари молчал, он просчитывал варианты медленнее Гурова, опаздывал.
- Подожди, Матюшева не говорит определенно. Ты на меня не похож, но
многих людей легко с тобой спутать. Кружнев - человек неприметный, среднего
роста, худощавый, таких много.
- Попробуй доказать. В случае удачи ты выходишь напрямую, - быстро
ответил Гуров.
- Как докажешь? Один свидетель, и тот сомневается, может, Кружнев, а
может, и нет.
- Раздели задачу пополам, - Гуров говорил быстро, азартно. - Сначала
убедись сам. Если ты лично, майор Антадзе, будешь уверен, что в два часа
ночи у "Волги" находился Кружнев, тебе станет легко работать, и ты найдешь
доказательства и следователю и суду.
- Как? Как убедиться? - спросил Отари раздраженно.
- Это сделать нетрудно.
- Извини, подполковник, за грубость, ты мой гость, но сейчас ты
говоришь неправду.
- Человек, который может оказывать давление на твоего начальника,
медсестру и подавно запугает, купит, съест живьем, костей не выплюнет. Ты
сказал, Татьяну знаешь, вызови утром, допроси поподробней, когда, где, при
каких обстоятельствах конкретно, какими словами медсестра рассказывала о
ночной сцене. Сравни показания Татьяны с официальным допросом медсестры.
- Товарищ подполковник!
- Подожди! - перебил Гуров. - Вновь вызови медсестру и передопроси.
Если она от своего первого рассказа станет уходить все дальше и дальше,
значит, она попала под пресс, на нее давят, и с Кружневым ясно. Возможно,
медсестра сегодня вечером уехала к родственникам, тогда ты, майор, на коне.
Никого за ней не посылай, выезжай сам, получи подробные официальные
показания.
Отари лишь кивал и без зависти и обиды думал, что против Гурова он,
майор Антадзе, вроде как второразрядник против мастера, может на равных лишь
на ковер выйти да руку пожать.
- Утра я ждать не стану, поеду сейчас, - сказал Отари и пошел к
телефону. - Главное - медсестра, остальное подождет.
"Волнуется, - понял Гуров, - и голову мне морочит, сбивает неожиданными
вопросами, хочет от меня что-то скрыть".
- Отари! - Гуров вошел в комнату. - Ты чего так торопишься? Утром можно
все сделать, сейчас уже одиннадцать.
- Ты сам сказал, девочка может уехать, - Отари прятал глаза, начал без
надобности переобуваться.
- Уедет, даст тебе лишний козырь.
- Лев Иванович, ты меня не учи, - рассердился Отари. - Мне могут не
сказать, куда она уехала. Девочка вздумает подняться в горы, там есть и
ущелья.
- Даже так? - Гуров потер подбородок, вздохнул - Извини, тебе виднее.
Так мне тоже поберечься?
- Тебе дать пистолет?
- А у тебя есть лишний?
- Слушай, Лев Иванович, ты мне в душу не лезь, - Отари услышал стук
мотора приближающейся машины. - Так дать?
- Спасибо, я оружия не люблю.
В ресторане оркестранты начали неторопливо собирать инструменты, что
означало, без наличных они больше играть не станут. Кто-то из посетителей,
видимо, завсегдатай, махнул рукой.
- По просьбе наших дорогих гостей... - слащаво улыбаясь, прошептал
саксофонист.
Компания занимала все тот же столик, Гуров молча поклонился,
перекричать музыку не представлялось возможным. Артеменко наклонился и в
самое ухо прокричал.
- Горячее? Иначе кухня закроется!
Гуров кивнул, отстранил руку Кружнева, пытавшегося налить ему коньяку,
выпил минеральной и занялся салатом. Толик танцевал с Майей, Артеменко
холодно, как всегда безразлично, смотрел в зал, Таня о чем-то
переговаривалась с Кружневым, который казался пьяным.
"Я нормальный человек, не ханжа, не моралист, - рассуждал Гуров,
наблюдая за окружающими, - не считаю ресторан притоном, отрыжкой чуждого нам
мира, но ведь скучно же, однообразно, здесь можно свихнуться от тоски".
Оркестр взял тайм-аут, наступившая было тишина заполнилась ровным шумом
зала, прерываемая пьяными выкриками.
- Надо шевелить мозгами, - сказал Артеменко, - и как-то разнообразить
наше времяпрепровождение, иначе мы покроемся волосами и отрастим хвосты.
К столу вернулись Майя и Толик. Майя обняла Гурова и громко сказала:
- Где ты шлялся? Такие женщины пропадают, - от нее пахло коньяком. -
Ты, Лева, законченный эгоист.
- Может, вам все надоело, скучно, а мне так распрекрасно! - Кружнев
поднял бокал. - У вас - будни, а у нас - праздник!
- Мы, Николай Второй, - усмехнулся Артеменко, увидел кого-то у входных
дверей, хлопнул Кружнева по плечу. - На выход, тебя Дульсинея кличет.
- Да! - Кружнев допил бокал и поднялся. - Никитович, расплатись за
меня. - Он пошел к дверям.
"Кажется, - глядя ему вслед, подумал Гуров, - он не так пьян, как
изображает", - а вслух спросил:
- Куда он заторопился, кто его кличет!
- Лева, ты приехал из Могилева! - Майя не актерствовала, была пьяна. -
У Ленечки жуткий роман с горничной второго этажа. Знают все, объявляли по
радио. Стихи слагают. Лева все утки парами... - она махнула рукой. - Только
ты один.
Казалось, Таня не слушает, однако громко ответила:
- Мы с Толиком - друзья с детства, а влюблена я в Льва Ивановича. А он
на меня - ноль внимания! - она обняла Толика за шею и шепнула: - Ты лишь
пикнешь, я из тебя клоуна сделаю. Ты Отари Георгиевича не забыл!
- Татьяна, я в твои дела никогда, - Толик галантно поцеловал ей руку и
добавил - Желания женщины - закон!
- Где нахватался! - рассмеялась Майя. - Сенека.
Официантка принесла цыпленка. Гуров отложил бесполезный нож и взялся за
цыпленка руками.
Артеменко с Майей поднялись на этаж, а Таня, Гуров и Толик вышли на
улицу.
- Разрешите вас проводить? - спросил Гуров.
- Это после моего объяснения в любви? - Таня взяла Толика под руку. -
Лев Иванович, я девушка строгих правил. За мной следует ухаживать с утра.
- Извини, старик. - Толик пожал мощными плечами.
Открывая дверь своего номера, Гуров услышал телефонный звонок, вбежал и
снял трубку.
- Гуров!
- Ты в служебном кабинете? - скрывая волнение, спросил Отари. - Второй
час, я уже ехать к тебе собрался.
- Девушка не ушла в горы, не сорвалась в ущелье, но, к сожалению, не
помнит, как выглядел мужчина, которого она видела ночью, - сказал Гуров, -
так!
- Хуже, - ответил Отари. - Она абсолютно уверена, что ночью видела
мужчину высокого и полного.
- Прекрасно. Раз Кружнев небольшого роста и худощавый, значит, она
видела высокого и полного. Великолепно! А как она тебе объясняет свой первый
разговор с Татьяной?
- Говорит, напутала Таня, сплетница.
- Давай вздремнем, утром начнем думать. Спокойной ночи. - Гуров положил
трубку.
Он знал, что заснуть не удастся, и не принуждал себя. Любые логические
построения не математическая формула, возможны ошибки, причем грубейшие.
Когда собственной логикой подменяешь логику совершенно отличного от тебя
человека. Особенно такое случается при попытке моделировать поведение
женщин. "Я считаю, - думал Гуров, - что медсестра изменила свои показания
под чьим-то давлением. А если неверно было ее первое заявление? Сказала и
сказала, а сейчас испугалась. А если сболтнула Татьяна! Нет, Татьяна болтать
не станет, она способна сказать неправду умышленно, преследуя определенные
цели. Жаль, не удалось ее проводить. А почему она отказалась? Толика она не
стесняется, значит, существует иная причина. Какая? Но оставим. Вернемся к
Кружневу. Кружнев, Кружнев... Что-то я в тебе не разберусь. Хватаю, удержать
не удается..." Гуров заснул
Утром в гостинице появились Отари и следователь, расположились в
кабинете директора пригласили Кружнева.
Директор был в отпуске, кабинет пустовал. Отари решив проводить допросы
в гостинице, стремился создать ситуацию, которая позволяла бы
заинтересованным лицам быть все время в курсе происходящего. Это вызовет
толки, обсуждения, и, возможно Гуров сумеет получить дополнительную
информацию.
- Здравствуйте Леонид Тимофеевич, - сказал Отари. - Садитесь
пожалуйста, мы вынуждены вас официально допросить.
Следователь знал о негативном отношении полковника к пустяковому делу и
выполнял свои обязанности формально, полагая, что майор Антадзе
выслуживается перед москвичом.
- Кружнев Леонид Тимофеевич, - следователь быстро заполнил страницу со
всеми анкетными данными Кружнева. Предупредил об ответственности за дачу
ложных показаний, попросил подписать, задал вопрос:
- Расскажите, пожалуйста, где вы находились и чем занимались с двадцати
трех часов восьмого марта до восьми часов девятого марта этого года?
Сегодня Кружнев не походил на съежившегося несчастного человека,
смущенная улыбка с лица исчезла, он сидел, гордо подняв голову, сжав тонкие
сухие губы и, хотя вопросы задавал следователь, смотрел на Отари прямо и
неприязненно.
- Я не буду отвечать на ваш вопрос.
- За отказ от дачи показаний вы будете привлечены к уголовной
ответственности, - сказал следователь.
- Это ваша работа, привлекайте.
- И привлечем, - неуверенно произнес следователь и покосился на Отари,
давая понять, что пора вмешаться, иначе допрос, и без того бессмысленный,
окончательно зайдет в тупик.
Прямая атака, предпринятая майором Антадзе, была вызвана следующими
обстоятельствами. В семь утра к дежурному по отделению пришли две женщины и
потребовали встречи с самым большим милицейским начальником.
Через полчаса Екатерина Иванова и Вера Матюшева, перебивая друг друга,
признавались майору Антадзе в своих грехах. Иванова работала горничной в
"Приморской", а ее подруга Матюшева медсестрой в ближайшем санатории. Именно
у Матюшевой майор был накануне вечером.
Если убрать восклицания, междометия и сетования на судьбу, то история,
которую они поведали Антадзе, оказалась довольно простой, у Кати Ивановой с
Леонидом Кружневым роман, не курортная интрижка, а настоящая любовь и планы
на совместную жизнь. Начальство в любовь не верит, за связь горничной с
постояльцем может выгнать с работы, потому любовь тщательно скрывали. Ту
проклятую ночь Кружнев провел у Ивановой, и она клянется здоровьем сына, что
Леня как пришел после одиннадцати, так до утра и не выходил, Однокомнатная
квартира Ивановой находится во флигеле гостиницы, пятилетний сын Колька
сейчас у бабушки.
Вера Матюшева живет при санатории в одной комнате с двумя подругами. У
Веры есть жених, свадьба через месяц, вечером восьмого девушка с парнем
загуляли, на дворе непогода, укрыться негде, и они решили зайти к Ивановой
согреться. Но Иванова их в дом не пустила, и они допивали бутылку сухого под
"грибком" неподалеку. Именно тогда Матюшева и увидела мужчину, который
подошел к "Волге" по нужде. Зная, кто ночует у подруги, Матюшева и решила,
что это Кружнев. Со зла, что Екатерина не пустила в дом, а на улице мокро и
холодрыга. Вера трепанула про бухгалтера. Тут пошло-поехало Матюшеву
вызвали, потом товарищ майор сам приехал, она. Вера Матюшева, испугалась,
что наклепала на невинного человека и счастье Екатерины нарушила, и
бросилась к подруге.
Отари выслушал девушек, не перебивая, вспомнил логические построения
Гурова, его опасения, что неизвестные черные силы могут убрать опасную
свидетельницу, и злорадствовал. Ну, он лишь провинциальный второразрядник, а
ты, столичный мастер, чего нагородил? "Попала под пресс, съедят, костей не
выплюнут!" Отари совершенно не к месту рассмеялся. Девушки сразу замолчали,
глядели испуганно:
- Спасибо, красавицы, за доверие, - сказал он. - Разговор останется
между нами трудитесь, любитесь, рожайте детей, в общем, живите. И меньше
болтайте - закончил Отари сурово, встал, давая понять, что разговор окончен.
- Вы Леню не трогайте, он хороший, - сказала на прощание Катя Иванова.
Сначала Отари хотел позвонить Гурову, затем решил самолюбие товарища
поберечь. Кружнева официально допросить. Ведь кто-то гайки открутил, факт,
так пусть преступник узнает, что его видели. Может, начнет дергаться,
глупостей наделает.
Кружнев, выпятив острый подбородок, смотрел на Отари воинственно.
"Сильный мужчина, - уважительно подумал Отари. - Не хочет женщину пачкать"
- Почему вы не хотите ответить на простои вопрос? - миролюбиво спросил
Отари.
- Не вижу смысла.
- Раз спрашиваем, значит, смысл есть, - вспылил следователь.
- Подожди, Степан Прокофьевич, - сказал Отари. - Товарищ не понимает,
надо объяснить. Вы знаете, Леонид Тимофеевич, в ту ночь угнали от гостиницы
машину. Она сорвалась в ущелье и разбилась. Эксперты утверждают, что
крепежные гайки правого переднего колеса "Волги" были свинчены. Вы не
знаете, кто их открутил?
- Не знаю. - Кружнев удивился откровенности милиционера.
Следователь взглянул на майора, как на тяжелобольного, и решил о
"заболевании" Антадзе доложить полковнику.
- И мы не знаем, - тяжело вздохнул Отари. - Вас видели той ночью у
машины.
Откровенность майора преследовала две цели, дать пищу для разговоров,
напугать преступника и выяснить, до каких пор станет молчать Кружнев.
- Глупости, - Кружнев сухо рассмеялся. - Я спал в своем номере и на
улицу не выходил.
- Кто может подтвердить? - спросил следователь.
- Одеяло и подушка.
- Подпишите протокол. Вы свободны, - сказал Отари. - Попросите сюда
ваших приятелей Степанову и Артеменко.
- Вы что делаете, товарищ майор? - спросил следователь, когда Кружнев
вышел. - Теперь о ваших предположениях заговорит вся гостиница.
- Говорить станет не вся гостиница, а пять человек, которые и так суть
дела знают либо догадываются.
Майю и Артеменко допросили. Эти двое дали одинаковые показания восьмого
после ужина в ресторане ночевали в номере Артеменко и утром поднялись
вместе, когда их разбудил телефонный звонок. Формально алиби у них
существовало.
Под предлогом допроса пригласили в кабинет и Гурова. Он просмотрел
протоколы и сказал следователю:
- Плохо работаете, капитан. Если вы не принимаете версию всерьез, не
соглашаетесь с начальством, - подайте рапорт, устранитесь от ведения дела.
- Гражданин Гуров.
- Не будем препираться, капитан, - перебил Гуров. - Я высказал личную
точку зрения, вам только кажется, что Москва далеко, а вы здесь большой
начальник. - И голос его звучал так неприязненно, что следователь замолчал.
- Если у вас есть свободное время, выясните, пожалуйста, у гражданина
Зинича, когда он вечером восьмого заменил на "Волге" колесо, кто запер
багажник на ключ. И место нахождения Зинича в ночь с восьмого на девятое.
Капитан покраснел, собрал документы, кивнул майору Антадзе и вышел.
- Почему раньше не сказал? - Отари тоже смутился. - Это и моя ошибка.
Гуров решил отвлечь приятеля и сказал:
- Все не мог понять, что меня так в Кружневе настораживает. Такой
несчастненький, забитый, самоунижается, заискивает. На самом деле - сильный,
тренированный мужик и с женщинами, как выяснилось, ловок. Если бы Кружнев
действительно хотел скрыть свои физические возможности, он никогда не помог
бы твоему шоферу, не отворачивал зажатые до предела гайки. Кружнев не
мистифицирует окружающих, он в разладе сам с собой, действует импульсивно. Я
ехал, как паровоз, куда рельсы ведут, и уперся в тупик. Кружнев первым
привлек внимание, я бросился на дешевую приманку.
Зазвонил телефон. Отари помедлил и снял трубку.
- Слушаю, - он долго молчал, поблагодарил, сказал, что едет, положил
трубку. - На имя подполковника Гурова из Москвы передали материал, почему-то
поставили гриф "Секретно. Лично".
РЕЖИССЕР-ПОСТАНОВЩИК
Сегодня Юрию Петровичу исполнилось шестьдесят четыре года. Известно,
возраст человека определяет не количество прожитых лет, а его самочувствие и
мироощущение. Здоровьем он отличался отменным, его наблюдал личный врач,
должность и звания которого умещались на визитной карточке в три строки. Он
небрежно брал пятьдесят рублей за визит, изрекая: "Медицина у нас
бесплатная, но лечиться даром, это даром лечиться. Вам, батенька, я
практически пока не нужен, но душевное спокойствие денежными знаками не
измеришь".
Шестидесятилетие Юрий Петрович отмечал в загородной резиденции под
Таллинном, в кругу людей светских, не деловых, гуляли красиво, пристойно.
Юбиляр был представлен гостям как лицо, причастное к отечественным успехам в
космосе. Костюм, сшитый у лучшего модельера, сидел на Юрий Петровиче
безукоризненно, благородная седина лишь подчеркивала моложавость загорелого
лица. Загар был естественный, не паршивый кварц, солнце ласкало его ранней
весной в горах, осенью на Черноморском побережье.
А сегодня Юрий Петрович находился хоть и у Черного моря, но не
развлекался, а работал, пытаясь вырваться из капкана, готового захлопнуться
в любую минуту. Чужие документы, поношенный костюм, парик, нарисованная
татуировка на кисти руки, ненужные очки и палка, выработанная привычка
сутулиться и шаркать растоптанными ботинками, изменили Юрия Петровича не
только внешне, но и внутренне. Он хуже себя чувствовал, плохо спал, по утрам
разминал ступни, которые начали отекать, появилась головная боль.
Он был вынужден прибегнуть к маскараду, встречаясь с Толиком Зиничем,
чтобы в случае задержания парня милиция разыскивала человека из другой
социальной среды.
В этот пасмурный дождливый день, всего в нескольких кварталах от
гостиницы "Приморская", Юрий Петрович пил горячий чай с медом и писал
фамилии. Артеменко, Кружнев, Зинич. Поставил знак вопроса, задумался и
дописал девушки, москвич. Присутствие в гостинице подполковника из МУРа
беспокоило Юрия Петровича, но отказаться от задуманного уже не было
возможности. Если не хватает денег, их всегда можно взять взаймы, но времени
никто не одолжит ни дня, ни часа. Юрий Петрович находился в жесточайшем
цейтноте.
Родился он в двадцать четвертом в Москве. Отец погиб в сорок первом,
через год Юрий ушел на фронт, мать с тех пор не видел, даже не узнал
обстоятельства ее смерти.
Служил Юрий по хозяйственной части, был исполнительным служакой, с
начальством ладил. Его сверстники совершали подвиги, мерзли в окопах,
умирали, становились героями, а он просто служил, разве что был одет в
военную форму, писал каллиграфическим почерком хозяйственные ведомости,
принимал, отпускал товар.
Начальство его ценило. Бытовала шутка, что Юрка Лебедев так быстро
считает, пишет столь безукоризненно, что зам по тылу не обменяет его на
целый хозвзвод.
В Москву он вернулся летом сорок пятого, особых ценностей не привез, но
и не с пустыми руками прибыл, все-таки сопровождал вагон с личным имуществом
генерала.
Юрий Петрович свою деятельность никогда за воровство не считал. Прямым
воровством никогда и не занимался, чужого, тем более государственного,
имущества не брал, в закрома не тащил. Он обладал талантом посредника.
И если начинал Лебедев с обмена муки и картошки на чулки и отрез
габардина, то через двадцать лет помогал получать взамен квартир, машин,
дачных участков дипломы, звания и повышения по службе. Юрий Петрович и себя
не обошел, приобрел диплом о высшем образовании, медали Великой
Отечественной войны у него были настоящие, анкета выглядела безупречно.
Очень быстро он сообразил, что главная ценность в жизни не деньги,
брильянты и золото, а человек. Преданный, а главное, управляемый. И Юрий
Петрович, словно талантливый селекционер, выращивал и, как фанатик-нумизмат,
коллекционировал нужных ему людей. Он обладал незаурядными способностями
психолога, тактика и стратега.
Вербовал людей, играя не только на их слабостях и страстях, но и на
сильных чертах характера, на искренних и честных увлечениях. Он слыл, да и
являлся на самом деле, человеком слова, и, если считал людей перспективными,
помогал им бескорыстно. Правда, без принуждения и шантажа тоже не
обходилось, ведь жизнь - штука сложная, противоречивая.
Он, конечно, работал. Не часто, но систематически менял вывески. Всегда
числился у кого-то замом по хозяйственной или административной части.
Деньги, как таковые, не интересовали Юрия Петровича уже давно. Как
магнат в капиталистическом обществе сражался не за лишний миллион, а за
власть, за укрепление завоеванного и за расширение сферы влияния.
Юрий Петрович не женился, девушки появлялись, исчезали; в личной жизни
был нетребователен удобная, отнюдь не шикарная, двухкомнатная квартира,
"Жигули", никаких дач, тем более вилл на побережье. Работал по
пятнадцать-восемнадцать часов в сутки. Ради чего он поднимался ежедневно, не
исключая субботу и воскресенье, около семи, ложился после полуночи?
Юрия Петровича сжигала жажда власти. Ему не требовалось признания,
удовлетворяла уверенность, что он "может". Может наградить и наказать,
помочь и отвернуться. И это делало его счастливым. Преступления и
безнаказанность определенной категории власть имущих породили в нем, "сером
кардинале", уверенность, что он принадлежит к категории неприкасаемых.
И вдруг все кончилось. Сначала он отнесся к перестройке и гласности
насмешливо. Ну, еще одна кампания, ну, пошумят, повоинствуют и успокоятся.
Когда начались судебные процессы и на газетных полосах замелькали знакомые
имена, он насторожился. Еще теплилась надежда, выпустят лишнюю кровь и тут
же перетянут вену потуже, наложат повязку, залечат. Потом понял надо
уходить; кто не успел, тот пропал. Вскоре донеслась весть, что арестован
человек - крупный функционер, который лично скупал у него антиквариат и
валюту.
Два месяца Юрий Петрович конструировал, строил планы, но решения не
находил. Перевалить через Урал и податься в нелегалы? Оформиться туристом и
остаться в капстране? Пустому туда ехать - безумие, а везти валюту и камни -
риск не меньший, чем сидеть дома и ждать. В эти дни он проклял
перестройщиков, обвиняя их во всех смертных грехах. В цивилизованном мире не
начинают бомбежку без объявления войны.
"Так нельзя, - думал он, - это безнравственно, надо предупреждать". Он
не лукавил, не лицемерил, был в своем гневе совершенно искренен.
Товарищи с холодными глазами и бесстрастными лицами, именно такими
представлял он страшных гостей из милиции, не появлялись. Значит, южанин
молчит, ему невыгодно говорить. Незваный гость появился под вечер, один и
понятых не приглашал, и лицо у него было не бесстрастное, а обиженное.
Верительных грамот Юрий Петрович у него не спрашивал, даже имени не узнал,
ни к чему, по нескольким фразам понял безошибочно гость в курсе дел.
Новости тот сообщил удручающие у южанина конфисковали все имущество,
семья осталась без средств к существованию, а работать никто не умеет, да
никогда и не пробовали. Сам герой о длине срока уже не думал, боролся за
жизнь. Юрия Петровича пока не назвал, но за свое молчание просит многое.
Гость употребил именно это слово "просит" - и посмотрел на хозяина так
грустно, что стало ясно он в случае невыполнения просьбы, никакой
ответственности не несет.
Во-первых, передать семье пятьсот тысяч, чтобы не померли с голода.
Юрий Петрович отдал бы миллион, только бы не существовало, во-вторых. Но оно
существовало. Необходимо ликвидировать Володю Артеменко и некоего Толика
Зинича, так как в случае их ареста южанину высшей меры не избежать. Основной
эпизод обвинения - пока не доказали - шкатулка с иностранной валютой и
брильянтами. Она найдена в подвале, и арестованный божится, что ничего о ней
не знал, не ведал и понятия не имел. На шкатулке обнаружены отпечатки
пальцев. Один из сотрудников следствия сообщил, что шкатулку держали в руках
несколько лиц. Если их выявят и они дадут показания, что шкатулка
принадлежит арестованному круг замкнется.
Артеменко действительно в свое время передавал злосчастную шкатулку по
назначению, уж кто-кто, а Юрий Петрович об этом знал. Каким образом ларчик
попал потом в руки Зинича, Юрия Петровича не интересовало, эту фигуру
высчитали другие. А вот ликвидацию пытаются взвалить на его плечи.
- Я подобными делами не занимаюсь, - выслушав повествование, ответил
Юрий Петрович. - Деньги семье, конечно, дам, остальное не мое.
Гость согласно кивнул, приложил к глазам платок, затем вытер им руки.
- Мой друг вас любит, как брата, и не хочет видеть рядом в зале суда.
И вот сегодня он отмечает день рождения один, с рисованной татуировкой
на руке в паричке и с палочкой - дешевый маскарад, но куда денешься. Все он
просчитал и организовал. Убить Артеменко и Зинича трудно, но возможно. Так
надо же было здесь появиться парню из МУРа! Дьявол его принес к Черному морю
в такую непогоду. Эти нищие борцы за идею не могут отдыхать, как люди, в
бархатный сезон ищут трудностей.
Именинник допил сладкий чай, тяжело заворочался в кресле, вздохнул.
Удалось организовать звонок начальнику местной милиции, он из старой
гвардии, ему есть что вспомнить. Но милиционер мечтает сегодня только бы
унести свою старую шкуру на пенсию, обещал лишь посильную помощь. Посмел бы
он так ответить вчера!
Кто мог предположить, что мир перевернется? Кого они судят и как смеют?
Безобразие. Этих огнеметчиков самих судить следует. Вчера жили по одним
правилам, сегодня по другим. Неизвестно, до чего докатиться можно, до
действительного равенства. Полный абсурд, люди не равны, и все об этом
знают.
Юрий Петрович свою линию поведения определил правильно. Главное -
убрать из гостиницы московского сыщика. Через час полетела телеграмма
"Москва, Петровка 38 Управление кадров. Находясь в отпуске Лев Иванович
Гуров получил подарок десять тысяч. Иванов".
Очень довольный собой, Юрий Петрович решил загулять как-никак праздник.
Зашел в скромный ресторанчик, попросил коньяк. Меры по борьбе с пьянством
усилили, но деньги не отменили, и, несмотря на ранний час, коньяк подали,
правда, в стакане с прозрачной долькой лимона и ложечкой, да какое это имеет
значение. Юрий Петрович маленькими глоточками прихлебывал "чай" и вспоминал
одну мудрость. "Лучше прятаться в тени, чем греться у костра"
Он взглянул на часы и неторопливо отправился на встречу с Толиком
Зиничем. Уныло моросил дождь. Юрий Петрович представил себе пустынную аллею,
две одинокие фигуры на мокрой лавочке и поежился. Что двум мужчинам делать
под дождем? Они будут смотреться со стороны как заговорщики. Он решил
изменить маршрут и перехватить Толика у санатория.
Невысокий, ссутулившийся, опираясь на толстую палку, под большим черным
зонтом, он походил на гриб. Брел по мелким рябым лужам, смотрел на раскисшие
хлюпающие ботинки и, свернув за угол, налетел на какого-то человека.
- Отец, в такую погоду дома надо сидеть, чай пить! - произнес голос с
сильным грузинским акцентом.
Юрий Петрович головы не поднял, смотрел на ноги незнакомца. "Ботинки
форменные, а брюки штатские", - безразлично подумал он и остановился. Надо
взглянуть на парня, но оборачиваться не хотелось, и Юрий Петрович свернул во
двор, встал за дощатым забором у щели.
Парень был явно из местных, мусолил намокшую сигарету, болтался без
дела, поглядывал в сторону санатория, где работал Зинич.
Толик появился через несколько минут, прыгая через лужи, поднимая
фонтаны брызг, побежал в сторону аллеи, где была назначена встреча. Парень в
милицейских ботинках, подняв воротничок нейлоновой куртки, затрусил следом.
Юрий Петрович не знал, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, что
за физкультурником наблюдают - факт пренеприятный, даже пугающий, с другой -
сам Юрий Петрович на глаза милиции не попал, и это прекрасно.
ВНОВЬ ОТКРЫВШИЕСЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА
- Отари, тебе необходимо переходить в наступление, - сказал Гуров. -
Тактика выжидания в лучшем случае не дает никаких результатов, в худшем, ты
выедешь со следователем прокуратуры на осмотр трупа.
Гуров закрыл папку с материалами.
- Кружнев как центральная фигура отпал. Где сейчас Зинич?
Промокший, изрядно замерзший оперативник, казалось, стоял под дверью.
- Разрешите, товарищ майор? - он перешагнул порог.
- Заходи, Рамиз, - Отари сдернул с подчиненного липкую куртку. - Сейчас
чай попрошу.
Худой, загорелый оперативник вытерся брошенным ему Отари полотенцем,
вытянулся и доложил: - Ночью объект из дома не выходил. В восемь утра он
явился в санаторий. Как вы приказали, я туда не пошел. В одиннадцать часов
восемь минут объект вышел из санатория, тридцать четыре минуты ходил по
городу, ни с кем в контакты не вступал и вернулся в свой дом. Меня сменил
лейтенант Топадзе.
"Я опять ошибся, - подумал Гуров, - Зинич тоже пустышка, и я его
выдумал. Будь у него хозяин, встреча бы обязательно состоялась и именно
сегодня утром".
Из дежурной части принесли чай, Отари поставил на стол тарелку с сухим
виноградом и спросил:
- Тридцать четыре минуты гулял по городу? В такую погоду? Где гулял?
- В приморской аллее, - оперативник прихлебывал горячий чай. - В один
конец прошел, постоял, в другой конец прошел, снова постоял. Мне кажется,
ждал или искал кого-то, но никто не пришел. Клянусь, ни одной души. Погода!
- А тебя засечь не могли? - спросил Отари.
- Товарищ майор! Обижаете! Тофика Кудашвили знаете?
Гуров был убежден, если встреча должна была состояться, то оперативника
засекли перед самым выходом Зинича. Физкультурник ничего не заметил, иначе
не болтался бы под дождем. Кто увидел оперативника и когда?
Товарищи по работе, особенно подчиненные, знали о манере Гурова
расспрашивать до бесконечности. Многих людей он довел своей занудливостью и
повторами одних и тех же вопросов чуть не до истерики.
Через полчаса Отари решил, что его московский друг над бедным парнем
просто издевается.
- Машина проехала в эту сторону? - Гуров провел пальцем по чертежу.
- Я уже говорил, товарищ...
- А ты повтори, - Гуров обнял парня за худые плечи. - Повторение - мать
учения. Значит, проехало такси, не останавливалось, огонек горел?
- Горел, - обречено согласился Рамиз.
- Огонек горел, а на заднем сиденье мог находиться пассажир?
- Не было пассажира, - парень взглянул на Отари, но тот отвернулся.
- На улице дождь, стекла мокрые, в машине темно. Почему ты уверен, что
в такси никого не было?
Оперативник вырвался из-под руки Гурова, вскочил:
- Зачем из меня душу вынимать? Из моей души преступника не сделать, да?
Гуров жестом остановил пытавшегося вмешаться Отари, на оперативника
взглянул строго:
- Здесь не театр. Сядь на место.
- Не сяду, - Рамиз опустил голову.
- Сядешь, - миролюбиво сказал Гуров. - Ты сказал, что такси проехало в
десять тридцать. А объект, - повторяя выражение молодого оперативника, он
улыбнулся, - вышел в одиннадцать ноль восемь, у нас остается почти сорок
минут. За такое время бог знает что могло произойти.
Гуров подмигнул Отари и, передразнивая его, махнул расслабленной рукой
перед лицом.
- Ва! Сорок минут! Давай рассказывай, дорогой!
- Ничего не произошло, - Рамиз тоже махнул рукой, но все-таки сел
рядом.
- Да нет, произошло, ты только внимания не обратил, - Гуров вновь обнял
парня за плечи. - Я тебя немножко рассержу, ты все вспомнишь.
Гуров не раскрывал секрета своих занудных и бесконечных бесед. Он
добивался не подробностей и воссоздания зачастую совершенно ненужной
обстановки, стремился довести собеседника до такого нервного возбуждения,
чтобы он мог вспомнить каждую секунду исследуемого времени.
Оперативник устал, и опытный сыщик это отлично видел. Худой парень еще
больше осунулся, на виске у него пульсировала жилка, как бы подавая сигнал
тревоги. Но Гуров неустанно двигался к своей цели, и Отари перестал на друга
злиться, начал слушать с интересом.
Час назад лейтенант категорически утверждал, что с десяти до
одиннадцати на улице не было ни души, а теперь выяснилось, что проехало три
машины и велосипедист, прошел почтальон, пробежали две девушки из санатория
и проковылял какой-то старик под огромным черным зонтом.
Гуров тоже устал и вытер лицо ладонью.
- Зонт был большой?
- Большой, - лейтенант вздохнул.
- И лица ты этого человека не видел?
- Не видел.
- А почему ты решил, что это старик?
- Сутулый, шаркает.
- Значит, ты его ноги видел, а лицо нет?
- Так точно.
- А он твои ноги, значит, тоже мог видеть, - Гуров отметил форменные
ботинки оперуполномоченного, как только тот вошел.
- Мог и видеть.
- А куда старик пошел, вниз по переулку? - Гуров провел пальцем по
чертежу.
- Нет, в этот дом зашел, - Рамиз ткнул пальцем в нарисованный им план.
- В дом или во двор?
- Сначала за забор, а потом во двор.
- Значит, ты видел, как человек вошел во двор, входил он в дом или нет,
ты видеть не мог. Так?
Отари вскочил, пробежался по кабинету Гуров тяжело вздохнул и тоже
встал.
- Поехали, взглянем на место. Щель в заборе нашли сразу, следы в
раскисшей земле ничего дать не могли.
- Идите в дом, лейтенант, ищите своего старика с большим черным зонтом,
- Гуров перешел на "вы" и смотреть в лицо оперативника перестал.
- Я его убью, - сказал Отари, - или он приведет мне этого старика.
- Никого он не приведет, - перебил Гуров. - У человека был складной,
скорее всего японский, зонт. Курортники здесь не живут, местные с такими
зонтами не ходят. Он постоял здесь. Увидел, как прошел Зинич, как двинулся
следом твой парень, и пошел в другую сторону.
Конечно, никакого старика с зонтом в доме не оказалось Гуров, чтобы
как-то смягчить ситуацию, напросился к Отари в гости. Майор всю дорогу
молчал. Накрывал на стол, готовил еду, делал кофе, тоже молчал, поставил
перед Гуровым тарелку с горячей картошкой и овощами, сел за стол.
Лицо у майора было как у ребенка, которого поставили в угол.
- Я говорил, - Гуров ел, обжигаясь, - предположений у нас много, фактов
мало, сегодня очень серьезный факт прибавился. Человек ниоткуда взяться не
может и исчезнуть в никуда не может. Утром этот человек был лишь плодом
нашей фантазии.
- Твоей фантазии, - поправил Отари. - Я тебе не верил.
- Сейчас мы имеем реальную фигуру. Вяжется цепь особняк, Зинич,
неизвестный, звонок твоему начальству. Значит, мы ничего не придумываем, мы
пока не можем что-либо доказать.
- Ты говорил, надо переходить в наступление. На кого наступать? -
Розыскник идет по следу, - ответил Гуров. - Такая наша профессия. Сейчас
необходимо определить, куда направляется преступник, и встать на пути.
Выжидая, мы можем наткнуться на труп.
Отари долго молчал.
- Я не знаю, за кем бегу, как могу пересечь дорогу?
- Необходимо найти человека с зонтом.
- Смеешься? Как русские говорят? Иголка в стоге сена?
- Для розыскников это плохой пример. Надо, и я найду иголку в стоге
сена. Нужны люди, которые не боятся работать и уколоться, перебирая стог
руками, иголка никуда не денется, она стальная и острая.
- Кого искать? Где? Ты фанатик! Я много спрашиваю, мало предлагаю.
Слушай меня. В республике идет следствие по делу наших бывших "князей". Они
у нас жили, отдыхали, безобразничали Верно? - Отари пожал широкими плечами.
- Видно в твоей гостинице живет свидетель, которого он боится. Этому, с
зонтом, сказали, убери свидетеля, он людям спать мешает. Человек себя любит,
руки пачкать не хочет, боится. Правильно рассуждаю, а? Пусть они убивают
друг друга, нам меньше работы.
"Что я здесь делаю? - думал Гуров. - Не Москва, здесь свои обычаи...
Вчера майор Антадзе говорил, что он начальник уголовного розыска и обязан.
Сегодня передумал. Какое мне дело? Ну, не получился отпуск, улечу в Москву,
пойду с женой в планетарий".
- Слушай, - сказал Отари, - а если дать в прокуратуру телеграмму с
указанием примет Зинича и Артеменко и спросить, не разыскивается ли такой
человек?
- А что сделает с тобой за это начальство?
- Слушай, моя шкура, моя забота! - вспылил Отари.
- Как говорит мой любимый начальник: прыгай, здесь неглубоко. Подойдем
к вопросу с другой стороны. Необходимо найти человека с зонтом.
- Ты уже подходил с другой стороны, - угрюмо ответил Отари. - Я могу
дать телефонограмму, взять людей из других служб я не могу.
- Десять человек у тебя есть, розыскники подчиняются тебе
непосредственно, - начал Гуров. - Конечно, нужно человек сто, но когда нет
гербовой бумаги, пишут на простой. Я, фантазируя, могу и ошибиться, но
работу надо выполнить. Запоминай. Москвич, лет шестидесяти, одинокий, живет
не в гостинице и не в пансионате, снимает либо комнату с отдельным входом,
либо, скорее всего, изолированную квартиру. Приехал в город в одно время с
Артеменко, днем раньше или позже. Живет под легендой человека, приехавшего с
Дальнего Востока или Севера, возможно, выдает себя за золотоискателя.
Среднего роста, среднего телосложения, возможно, носит дымчатые очки и
золотой перстень. Квартира находится от "Приморской" в трех - десяти
кварталах. Ищите.
- Откуда все придумал?
- Долго объяснять, это моя кухня. С Зиничем москвич контакт прервал, из
города не уехал, будет искать связи с Артеменко. Надо узнать у
администратора, интересовался ли кто, в каком номере живет Артеменко и
номером его телефона.
Гуров встал, пошел с веранды, остановился, взглянул на Отари.
- Быстро - хорошо не бывает, - и я упустил: он должен где-то есть и
пить. Пошли двух человек в кафе и рестораны. Их в данном районе не так
много...
Дождь иссяк, его сменил холодный ветер. Гуров застегнул куртку, сунул
руки в карманы. "Отари обиделся, ну и пусть, отойдет, не красная девица", -
рассуждал он, направляясь к центру. И увидел Таню, которая в плаще с
капюшоном, с гвоздиками в руках шла по другой стороне улицы. "Вот напасть, -
подумал Гуров, - этой девчонке вообще нет места в моей схеме".
На главной улице было немноголюдно. Гуров пошел быстрее, Таня не
отставала. Он зашел в книжный магазин, взглянул на противоположную сторону
через витрину, - девушка стояла у телефона-автомата. Неужели она следит за
ним? Тоже Пинкертон нашелся в ярко-голубом плаще и с красными гвоздиками в
руках! Флаг бы еще взяла, а лучше транспарант.
Гуров пересек улицу, подошел к Тане, спросил:
- Вы звонить?
- Нет, жду, пока вы выйдете из магазина, - без тени смущения ответила
девушка. - Десять минут иду за вами по улице, думаю, соизволит заметить или
не соизволит?
- Если хотите чтобы вас видели, держитесь не за спиной, а перед
глазами, - без всякого юмора сказал Гуров. - Проще и быстрее.
- Скучный вы, Лев Иванович. Ну, чего мы стоим? Вам звонить некуда, мне
не надо пригласите на чашку кофе.
- Приглашаю. - Гуров взял девушку под руку и случайно зацепил сумочку.
Она оказалась неестественно тяжелой.
Таня заметила взгляд Гурова, щелкнула замочком:
- Не пистолет, бутылка.
- Уверен, с минеральной водой. - "Нет, не проста девушка, - подумал
Гуров. - Сумочку открыть-то открыла, а содержимое прикрыто носовым платком.
И почему тебе пришла мысль об оружии? И "пистолет" - не женское слово"...
Однажды Артеменко вышел из "Националя" с приятелем, и тот, указав на
высокого парня в нейлоновой куртке, который стоял на улице Горького и
кого-то ждал, спросил:
- Как ты думаешь кто этот молодой мужик?
- Я не гадалка, - Артеменко взглянул на мужчину безразлично, отметил
скромную курточку, непритязательный шарф туфли нефирменные. - Денег и вкуса
у него точно нет.
- Но с головой все в порядке, - рассмеялся приятель. - Подполковник из
МУРа, один из лучших сыщиков современности. Последнее, конечно, треп, но на
прошлой неделе он выступал в университете. Мы были поражены его отличной
реакцией, чувством юмора. Нашего записного острослова подрезал влет, мы
обхохотались.
Увидев Гурова в гостинице, Артеменко узнал его сразу и решил
познакомиться. Скука, а тут интересный человек. И потом вообще смешно, он,
Артеменко, и подполковник милиции за одним столом сидят и пьют, гуляют по
набережной, философствуют о добре и зле. При ближайшем знакомстве милиционер
разочаровал неглупый, но вялый, рассеянный, как говорится, человек без
изюминки. Молодой, уже подполковник, а волевого напора не чувствуется,
предложи ему сидеть - сядет, позови гулять - пойдет, все ему безразлично.
Мужики на Майю реагируют остро, а он ухаживает, улыбается, слова говорит - и
все без души и азарта, будто по обязанности.
Когда произошла история с угоном и катастрофой, Гуров неуловимо
изменился, лицо его стало твердым, взгляд не скользил, а упирался в каждого.
Артеменко ни разу не заметил, чтобы Гуров за ним наблюдал, следил или
подсматривал, но чувствовал - его изучают. "Совсем он мне не нужен, -
подумал Артеменко. - Иметь по соседству пусть и не лучшего сыщика вселенной,
но человека в розыске профессионального и обученного ни к чему". Сегодня
после звонка шефа Артеменко думал о Гурове уже с открытой неприязнью и
страхом. Правда, Юрий Петрович сказал, что приятель из МУРа уберется из
гостиницы если не сегодня вечером, то завтра утром. Но это еще вилами по
воде писано...
Артеменко заказал обед, слушал Майю, отвечал на ее вопросы, шутил и
думал, думал.
Петровичу из Москвы хорошо командовать, распоряжаться и убеждать.
Слово-то какое придумал - ликвидировать. Что ни говори, а Петрович - гений,
сидит в Москве и знает, чем местная прокуратура располагает, а чем - нет. И
что подполковник Гуров живет в гостинице, тоже знает. А откуда? Артеменко
хоть и двадцать с лишним лет назад, а в следствии работал, понимал -
информация ниоткуда не поступает, всегда есть источник. Какой источник? О
подполковнике знает он, Майя, бухгалтер и физкультурник. Ну, естественно,
местная милиция. Но даже если там и приятель Петровича служит, какой ему
резон рассказывать, что сотрудник МУРа живет в гостинице, и даже называть
номер? Где связь?
- Володя, ты можешь не слушать меня, но человек, который вошел в
ресторан, поймет тебя неправильно, - сказала Майя. - Даже я вижу, у тебя
серьезные неприятности Лев Иванович увидит значительно больше.
К их столику подходили Таня и Гуров.
- Здравствуйте, - сказала Таня. - Лев Иванович решил угостить меня
чашкой кофе.
Артеменко подозвал официантку, распорядился и решал, каким образом
сообщить Гурову, что его профессия не секрет. Ведь Кружнев или Зинич могут
проболтаться, розыскник начнет анализировать поведение Артеменко, а это
совсем лишнее.
Девушки разговаривали между собой - рассуждали о том, что раньше
поклонники дарили брильянты, рысаков, стрелялись и из-за несчастной любви,
удалялись в кельи.
- Милые дамы, - сказал Артеменко, - можно подумать, вам лет эдак по
сто. Лучше отправьте нас, несчастных, на поиски Грааля. Только учтите, леди,
вам в этом случае должно еще не исполниться осьмнадцати.
Гуров отключился. Необходимо, как выражаются шахматисты, идти на
материальные потери и организовать атаку на королевском фланге. Несколько
минут назад королем стал Артеменко.
Придя в гостиницу, промокшие и озябшие, Таня и Гуров зашли к Леве в
номер. Девушка сняла плащ, Гуров переодевался, когда зазвонил телефон.
- Ты прав, - сказал Отари, - сегодня около пятнадцати мужчина, русский,
позвонил администратору и спросил, в каком номере живет Владимир Никитович
Артеменко и как ему позвонить.
~ Находись все время у телефона, буду думать, - ответил Гуров.
- Рыцарей, которые в присутствии своих прекрасных дам мечтали
неизвестно о чем, закалывали в постели! - сказала Таня.
- Легче отравить, - поддержала Майя.
- И не цианином, а мышьяком, чтобы помучился!
- Так у вас в сумочке бутылка с мышьяком? - спросил Гуров. -
Доставайте, разольем на всех.
Таня смутилась "Ну куда я лезу, ведь решила, что его трогать нельзя, он
бьет всегда неожиданно и больно".
- Ладно, живите, - Таня покраснела. Официантка принесла закуску,
коньяк.
- Владимир Никитович, - начал Гуров, - ходят кошмарные слухи, что вас
утром официально допрашивали. Якобы машина была испорчена и катастрофа
запланирована. Это правда?
"Сейчас. Лучшего момента не представится", - решил Артеменко.
- Товарищ подполковник, - он смотрел Гурову прямо в глаза, - погиб
человек, готовилось покушение, вы знаете об этом значительно больше, чем мы.
Гуров опешил.
- Я в нокауте, не бейте лежачего, дайте встать на ноги.
- Лев Иванович, я случайно тебя знаю по Москве, присутствовал на твоем
творческом вечере в университете.
- Было, - признался Гуров.
- Мы тебя разыгрывали, - Артеменко обаятельно улыбнулся. - Интересно
взглянуть на известного сыщика в домашней обстановке.
- Лева, хоть ты и подполковник, должна тебе честно сказать, что ты
личность довольно заурядная, - сказала Майя.
- Подожди, Майя, сейчас не до шуток, - Артеменко довольный, что так
легко разрешил щекотливую ситуацию, понял - теперь можно не оправдываться, а
атаковать. - Лев Иванович, ты, конечно, разговаривал с местными властями.
Что несекретного ты можешь рассказать нам? Согласись, история не из
приятных.
- Милиционеры, как все нормальные люди, лишней работы не любят.
Уголовное дело возбудили по факту угона, - ответил Гуров.
- А правое переднее колесо? - вмешалась Майя.
- Открученные гайки к делу не подошьешь, - ответил Гуров. - Появилась
мысль, что вы. Майя Борисовна решили страховочку за старую машину получить.
- Вы что там, совсем? - Майя покрутила пальцем у виска. - Я решила за
страховочкой в ущелье нырнуть или туда своего мужа будущего отправить?
- А вы тем утром Кружнева за цветами налаживали, - гнул свое Гуров.
- Леня псих, факт очевидный, - вспыхнула Майя. - Я очень похожа на
женщину-вамп?
- Не знаю, - Гуров отвечал Майе, а смотрел на Артеменко. - На Красную
шапочку ты точно не похожа.
- Подполковник, а дурак!
- Майя!
- Я не у него в кабинете! - Майя махнула на Артеменко рукой. - Это он
за моим столом сидит.
- Извините, мне нужно сходить в номер. - Гуров встал. - А ты, девушка,
остынь, не плюй в колодец, может, еще захочешь напиться.
- Майя! - донесся окрик Артеменко, дальнейшего Гуров не слышал. Он
торопился в номер позвонить Отари, сообщить вновь открывшиеся обстоятельства
и согласовать план оперативных действий.
"НЕ СТРЕЛЯТЬ!"
Гуров закончил разговор с Отари, положил трубку и остался сидеть в
кресле, поглаживая мягкие плюшевые подлокотники.
"Артеменко изначально знал о моей профессии. В университете я выступал,
но как туда мог попасть Артеменко? Трудно представить, но допустим, всякое
случается, так почему он в первый день не сказал, а признался сегодня? Не
размениваться на мелочи, сосредоточиться на главном", - приказал себе Гуров,
оттолкнул плюшевое кресло и направился в ресторан. Приказы отдавать легко,
да сознание не всегда подчиняется. И выскочил совершенно никчемный вопрос:
что находится в сумочке у Тани? Если она ушла, значит, я прошляпил и вообще
напрасно отодвигаю девушку на второй план.
Таня не ушла, за столом появились Зинич и Кружнев, команда оказалась в
полном составе.
- Здравия желаю! - Толик встал, щелкнул каблуками.
- Можете сидеть, - серьезно ответил Гуров, увидел, что сумка Тани висит
на спинке стула и, занимая свое место, отстранил сумку, якобы она ему
помешала.
Таня подняла на него спокойный взгляд, укоризненно покачала головой,
как бы говоря: кончайте ваши штучки, ничего в моей сумке интересного нет.
- Ну, ошибся, ведь живой человек, - ответил Гуров вслух, кроме Тани,
никто ничего не понял.
- На твоей работе ошибаться нельзя, - сказала Майя.
- Оставь меня в покое, я в отпуске, - миролюбиво ответил Гуров.
- Вы-то в отпуске, - Кружнев смотрел воинственно, - а милиция творит
безобразия. Зачем ни в чем неповинную девушку допрашивали? Вчера ночью к ней
домой приезжали.
Гуров услышал какой-то звонок, напрягся, но не понял, что так
насторожило, - мешало общее внимание. Артеменко, Майя и Кружнев наблюдали за
ним открыто, Таня и Зинич смотрели исподволь, все чего-то ждали.
- Будете приставать, я уйду, - раздраженно ответил Гуров. - Я потому и
не признавался, где работаю, чтобы не отвечать за все грехи человеческие.
К столу подошла женщина и тихо сказала:
- Владимир Никитович, вас междугородная, на первом этаже, у
администратора.
- Прошу прощения, - Артеменко поднялся и быстро пошел к выходу.
"Не вовремя Петрович позвонил, но, слава богу. Междугородная, значит,
он в Москве, а то мне уж невесть что мерещится", - подумал Артеменко,
подходя к стойке администратора, и взял лежавшую трубку.
- Слушаю! - и услышал частые гудки. - А вам этот человек днем не
звонил, мой номер не узнавал? - спросил Артеменко, опуская трубку на
аппарат.
- Сейчас женщина звонила по междугородному, - ответила администратор. -
А после четырнадцати вами интересовался мужчина по местному.
- Точно?
- Я работаю двенадцать лет, междугородный звонок от местного отличаю.
- Извините. Если дама снова будет звонить, пожалуйста, попросите ее
позвонить мне в номер после двенадцати или завтра утром.
Администратор кивнула и сделала запись. Артеменко не торопился
вернуться к столу и увидеть умные, с легкой смешинкой глаза Гурова,
облокотился на стойку. "Так, значит, я непуганая ворона, Петрович здесь. Он
сказал, что подполковник сегодня вечером, самое позднее завтра утром,
уберется в Москву. Так ли это? Какую игру ведет Петрович за моей спиной и с
кем он связан? Кружнев или Зинич? Не может же он получать информацию от
парня и требовать, чтобы его и убили. Таня? Кто такая, почему от нас не
отходит?"
Гуров стоял в двух шагах, любовался Артеменко. Задумчивость пожилого
героя- любовника очень нравилась подполковнику. Для того и провел он
простенькую комбинацию с вызовом Артеменко, чтобы тот призадумался. Никакая
женщина ему не звонила, а организовал все Отари по просьбе Гурова.
- Поговорили? - Гуров подошел вплотную. - Успех у женщин - дело
опасное.
Артеменко внимательно изучал рисунок на ковре, боялся поднять взгляд и
выдать свое смятение. Сколько времени сыщик стоит за его спиной, слышал ли
разговор с администратором? Гуров тут же развеял его сомнения, сказав.
- Шучу, знаю, поговорить не удалось. А днем мужчина разыскивал вас
дозвонился?
- Нет, - солгал Артеменко.
- А-яй-яй, - Гуров рассмеялся. - Дозвонится обязательно, кто ищет, тот
всегда найдет. Вы вроде из гостиницы не уходили, что же он не дозвонился?
- Да откуда я знаю? - вспылил Артеменко. - Сюда позвонил, а в номер
нет. Я понятия не имею кому понадобился. У меня и знакомых в городе нет.
- Все-то вы врете. - Гуров обнял Артеменко за плечи, повел к лестнице.
- И дозвонился, и поговорили, и знаете с кем. Ох, Владимир Никитович, а еще
следователем в прокуратуре работали.
- Откуда знаете? - Артеменко остановился, хотел убрать с плеча руку
Гурова.
- Вы обо мне все знаете, а я о вас ничего? - Гуров обнял Артеменко
крепче. - Ладно, будет время - побеседуем. А сейчас вперед, дамы ждут.
В зале накурили, появился оркестр. Начав работать, Гуров не позволял
себе и рюмки спиртного, пил минеральную воду, на еду смотрел с отвращением.
Он когда-то часами болтался на вокзалах и рынках, простаивал в подворотнях,
зачастую ожидая неизвестно чего, мок под дождем, дрог на ветру, плавился под
солнцем, но никогда не представлял себе, что сидение в ресторане такая пытка
раздражающая буквально всем: и сексуальным разговором за спиной, и визжащим
оркестром, и доверительным шепотом в микрофон певицы, разукрашенной, как
индеец, вы шедший на тропу войны. Оказаться бы сейчас в полутемном сыром
подъезде, пусть пахнет кошками, и ты не веришь, что засада поставлена, верно
и, скорее всего никто не придет. Но ты не должен взвешивать каждое слово и
пытаться удержать на лице резиновую улыбку, а можешь, сидя на ребристой
батарее отопления, молчать и думать, о чем пожелаешь.
Толик Зинич выпил порядочно, но не опьянел, поглядывал на чуть
склоненную голову милиционера, который сидел напротив и думал "Шарахнуть бы
по слишком умной башке кирпичом и выбить из нее лишнее".
Кружнев взглянул на Артеменко с симпатией. "Я тебя, старый потаскун,
приберу, через твой труп из благодетеля хорошие деньги вытряхну, упакуюсь до
конца жизни, лучших девок накуплю".
На Гурова Кружнев взгляда не поднял, лишь подумал о нем, и захлестнула
жаркая злоба, и почувствовал сейчас при всех может броситься, и убивать,
убивать, убивать... "Позади у меня чисто, в ажуре, а перед носом шлагбаум,
пока сыщик тут, я будто в наручниках"
Ни Майя, ни тем более Таня убивать Гурова не собирались.
Майя сидела опустошенная, вялая. Надоело все, выпить бы сейчас,
включить тихую музыку, лечь в прохладную постель, заснуть и не просыпаться.
Таня мечтала лишь об одном: чтобы не было никогда подполковника Гурова,
и не ходила она на пляж, не искала знакомства, не любопытничала. Но
подполковник рядом, на спинке ее стула висит сумка, в которой не бутылка
коньяка и даже не мышьяк, и впереди у Тани наверняка неприятности.
В общем, компания за столом собралась, можно сказать, задушевная.
Полковник уехал домой, а майор Антадзе остался в отделе за старшего.
Пять часов назад, как и договаривались с Гуровым, Отари передал в
прокуратуру телефонограмму с указанием примет Артеменко, Кружнева и Зинича.
ответа не последовало. Тогда он позвонил, долго разыскивал старшего
следователя по особо важным делам, который ведет дело, наконец, соединился,
представился и попросил следователя перезвонить в дежурную часть, так как
разговор предстоит серьезный.
- Товарищ майор, - ответил следователь. - Я серьезных разговоров по
телефону не веду. А если вас интересует дело, которым я сейчас занимаюсь, то
и личная наша встреча может состояться только в кабинете прокурора. Не хочу
вас обидеть, но порядок для всех один, извините.
- Подожди, дорогой! - закричал Отари. - Не вешай трубку! Ничего не
спрашиваю, ты умный, думай, нужны мои слова или нет.
Отари казалось, что он сможет сложившуюся ситуацию коротко и толково
объяснить, но, начав рассказывать, быстро запутался так, что, в конце
концов, сам не понял зачем позвонил и что конкретно просил. Следователь
выслушал терпеливо затем сказал.
- Помочь ничем не могу. Информация ваша слишком расплывчата. Сами
посудите, майор. Неизвестно кому из подследственных угрожает неизвестный
свидетель.
- Главарю банды угрожает.
Следователь рассмеялся.
- Я утром доложу прокурору. Возможно он захочет с вами встретиться.
- Хорошо, жду. - Отари хоть и не получил конкретной помощи но
повеселел.
А настроение следователя после разговора испортилось. Вина каждого из
группы доказана полностью. Эпизодом больше или меньше - не имеет значения.
Следователь позвонил прокурору домой и попросил принять его в восемь утра.
- Вы можете меня не беспокоить хотя бы на ночь глядя? - раздраженно
спросил прокурор. - Это что, так срочно и серьезно?
- Если бы я мог ответить на любой вопрос, то работал бы не
следователем, а прокурором. Спокойной ночи.
Прокурор боясь что сорвет свою злость на домашних, заперся в кабинете,
звонок следователя оказался той каплей которая переполнила чашу терпения.
С момента возбуждения уголовного дела прокурор не имел ни часа покоя.
Звонили из горкома приходили герои и депутаты в изобилии сыпались советы,
высказывались одобрения и порицания. Прокурор все выслушивал и молчал. Он
оберегал своих следователей принимал на себя советы друзей и клевету врагов.
Сейчас он взорвался из-за пустяка, почему надо приезжать в восемь, когда
рабочий день начинается в девять?
Начальник уголовного розыска старший следователь по особо важным делам
и прокурор волновались и сердились, а в ресторане гостиницы "Приморская"
беспечно танцевали и слушали охрипшую певицу, которая в микрофон
докладывала, что "листья желтые над городом кружатся".
Официантка, проходя мимо столика легко тронула Таню за плечо,
подмигнула и кивнула на дверь. Таня встала взяла сумочку, тут же поднялся и
Гуров.
- Я вас провожу.
Когда Таня вышла из туалетной комнаты, Гуров отметил, что она подмазала
губы и причесалась. Проходя сквозь танцующих, Таня остановилась, положила
руку ему на плечо.
- Я вас приглашаю.
- Сумочку-то повесьте, тяжело, - сказал Гуров.
- Вам просили передать, что разговор состоялся, приметы не работают.
- Когда кто-то не работает всегда плохо, - Гуров растерялся.
- Я перед вами виновата, Лев Иванович. - Таня приподнялась на цыпочки и
коснулась губами его щеки. - Проводите меня сегодня хорошо?
Они вернулись к столу Гуров сказал.
- Друзья, у меня к вам маленькая просьба сделаю необходимые
распоряжения, вернусь и объясню, в чем дело.
Он запомнил официантку, которая вошла в туалет следом за Таней.
- Вас как зовут? - спросил Гуров отведя девушку в сторону.
- Галя.
- Галя. Вы знаете Отари Георгиевича?
- Да он помог моему брату...
- Отлично, - перебил Гуров. - Отари просил передать фразу мне или Тане?
- Вам лично и так чтобы никто не слышал, - быстро заговорила девушка. -
Но неудобно отзывать мужчину, а Таня.
- Понятно. Забудем. Вы сейчас позвоните Отари Георгиевичу и скажете,
чтобы он немедленно приехал сюда вместе с экспертом. Слово "эксперт"
запомните?
- Что я совсем стоеросовая? - обиделась Галя.
- Возьмите ключ от моего номера, накройте стол, шесть фужеров и бутылку
шампанского. Фужеры тщательно протрите до блеска и, придерживая салфеткой,
расставьте на столе. Скажите Отари Георгиевичу, чтобы он ровно в одиннадцать
тридцать позвонил мне в номер. Все запомнили? - Гуров взглянул на часы, было
без пятнадцати одиннадцать.
Он боялся, что кто-нибудь в номер к нему не пойдет, но все согласились
с радостью ресторан изрядно надоел, а легенда Гурова звучала естественно.
Гуров сказал что сегодня у жены день рождения он послал телеграмму, звонил
днем и поздравил. Но супруга в шутку ли, всерьез, неизвестно заверила, мол,
проверит его поведение и позвонит в половине двенадцатого в номер. Давайте,
друзья выпьем за здоровье именинницы, и мужчины прокричат в трубку
троекратное "ура".
Шампанское разлили, все приготовили, Майя не удержалась и спросила:
- Лева можно я одна крикну?
- Можно, - отшутился Гуров. - Но уж лучше ты в меня выстрели.
- Эх, был бы пистолет, - вздохнула Майя.
- У Льва Ивановича наверняка имеется, - сказал Толик.
- В Москве, в сейфе, - Гуров взглянул на часы и подошел к телефону,
поднял трубку, прервав первый звонок. - Дорогая, я стою по стойке "смирно",
рядом три мушкетера, они пьют за тебя!
Приветствие прозвучало дружно, Артеменко поставил бокал, протянул руку.
- Как зовут супругу? Дайте, я скажу ей несколько слов.
Гурова выручила Майя, она тоже рванулась к телефону.
- И я скажу!
Гуров зажал трубку ладонью, прошептал:
- Целую, жди, - и разъединился.
- Трус! - заявила Майя. - Все вы одинаковые!
Володя, проводи, - и вышла из номера.
Толик с Кружневым взглянули на Таню, многозначительно переглянулись и
тоже направились к выходу.
- Молодые люди, ведите себя прилично. - Таня догнала их, обернулась. -
Лев Иванович, вы напрашивались в провожатые, жду на улице.
Оставшись один, Гуров вырвал из блокнота листок, разрезал на пять
частей, написал имена, бросил в фужеры, свой убрал в туалет, черкнул записку
"Отари, следователю не годятся приметы, может, заработают пальчики?"
Когда он вышел из гостиницы, на улице его ждали Таня и Толик Зинич.
- Леня ушел, - сообщил Зинич, - спокойной ночи, товарищ подполковник.
- До свидания, товарищ Зинич, - в тон ему ответил Гуров. - Не забывайте
нас.
Дождь прекратился, но лужи не высохли. Таня взяла Гурова под руку.
- Лев Иванович, я вела себя несерьезно, но повинную голову меч не
сечет? - Таня заглянула ему в лицо. - Я работаю в отделе майора Антадзе.
- Интересно, - сказал Гуров, останавливаясь неподалеку от фонарного
столба. - В сумке у вас пистолет, наверное, и удостоверение имеется?
- Вы проверять станете?
- Обязательно.
Гуров сердился на Таню, больше на себя, взял милицейское удостоверение,
внимательно изучил.
- Увлекаетесь театром, старший лейтенант? Почему не представились
раньше?
Таня смутилась, пошла рядом с Гуровым, не решаясь взять его снова под
руку.
- Черт знает что, - Гуров, смягчая резкость своих слов, обнял девушку
за плечи. - Себя ставите в идиотское положение, меня отвлекаете, мешаете
работать.
- Кто мог предположить? Я была в отпуске, сейчас меня отозвали. Увидела
вас с Отари Георгиевичем в аэропорту - я провожала подругу, а вы прилетели.
А в прошлом году я слушала вашу лекцию в Москве, на курсах...
- Понятно, Таня, - перебил Гуров. - Женское любопытство. Вы мне мешали,
теперь будете помогать. Зачем вы носите оружие?
- Вчера Отари Георгиевич сказал, чтобы я вошла в компанию плотнее.
Между прочим, он еще сказал... - Таня остановилась. - Вам не нужно меня
провожать.
- Ты что же, меня охраняешь?
- С младшим по званию можно разговаривать на "ты"? - Таня попыталась
увести разговор в сторону.
- Я поговорю с майором. У него неправильное представление о
гостеприимстве.
- Не надо, - быстро сказала Таня. - Вы уедете, я останусь.
- Хорошо. - Гуров снова рассмеялся, вспоминая свои предположения
относительно Тани и ее роли в происходящем.
- А вы меня принимали за проститутку?
Гуров не ответил, они долго шли молча, начали подниматься к дому Тани.
Асфальт и фонари кончились, идти по осклизлой темной тропинке стало трудно,
Гуров пропустил девушку вперед.
- У вас большая семья? - спросила Таня, останавливаясь у калитки.
- Мама и папа работают за рубежом. Я живу с дочерью, женой и ее младшей
сестрой, которая для меня и товарищ, и головная боль.
- Такой человек, как вы, и называет родителей папа и мама. - Таня
повесила сумку на штакетник и обняла Гурова. - Счастлив человек, который
может быть вашим товарищем и головной болью, - она поцеловала его в губы и
отстранилась. - Я влюблена в тебя, подполковник.
- Это приятно и больно, - ответил Гуров.
- Понимаю. Считаете, пальцевые отпечатки могут что-либо дать.
- Черт его знает. Возможно.
- Когда мне завтра появиться и как себя вести?
- Утром зайди в отдел, положи пистолет в сейф, в гостиницу приходи
часам к двенадцати, найди Майю, старайся проводить с ней как можно больше
времени.
- Понятно. - Таня скользнула в калитку и скрылась за черными стволами
деревьев.
Гуров спускался осторожно, боялся поскользнуться и упасть. Тропинка
кое-где усыпанная мелким белым камнем, вилась между заборами, из-за которых
свешивались темные, еще голые ветви деревьев. "Надо было надеть кроссовки
изгваздаю парадные туфли", - подумал Гуров.
Звезды проглядывали сквозь редкие расползающиеся облака, он поднял
голову, в который раз подумал, что над Черным морем звезды больше и ярче чем
над Москвой, и поскользнулся. Сучковатая палка, которая должна была
размозжить ему затылок скользнула по волосам и плечу. Гуров покатился по
острым камням прикрывая руками голову и, ожидая нового удара, когда за
спиной громыхнул пистолетный выстрел. Кто-то перепрыгнул через Гурова и,
срываясь на крутизне, понесся вниз.
- Не стрелять! - громко сказал Гуров, оперся коленями об острые камни и
поднялся.
- Я догоню его! - Таня, тяжело дыша, взмахнула пистолетом.
- Не догонишь! - Гуров отобрал у девушки пистолет, поставил на
предохранитель, сунул в карман брюк. - Надо же такому случиться? Парадные
брюки и туфли французские, только купил. Бандиты, а не люди.
Он достал носовой платок, вытер ободранные ладони, взглянул на Таню.
- Да, видик у меня, надо сказать, не героический, - он поднял с земли
здоровенную палку, взмахнул. - Ты его видела?
- Невысокий, одет в темное, - Таня провела ладонью по голове Гурова. -
Кровь Вы ранены.
- Как и положено герою, отвечаю пустяки, царапина. Где живет Зинич? Мы
шли медленно. Он мог успеть заскочить домой и переодеться?
- Мог, но напавший был невысокого роста. Они вышли на асфальт, при
свете фонаря Гуров оглядел грязные, порванные на колене брюки покачал
головой, словно именно потеря штанов больше всего его огорчала в данный
момент.
- Девочка, когда смотришь сверху вниз, любой человек видится маленьким.
Конечно, ботинки у него сейчас тоже не начищены до зеркального блеска. Но
зачем ему возвращаться домой? Он может переночевать у приятеля или
приятельницы.
Гуров сел на грязную сырую скамейку платком протер место рядом.
- Садись. Ты спасла мне жизнь я твои должник до гробовой доски.
- Все шутите?
- Человек в моем положении может либо шутить, либо плакать. Артеменко в
гору не полезет, палкой размахивать не будет, не его стиль. Да и бегать и
прыгать ему уже поздно. Палочка тяжеловата, Кружнев мужик жилистый, сильный,
но он бы выбрал камень поувесистее. Длинная палка ему не по руке. - Гуров
поднялся со скамейки. - Я хочу принять душ и вздремнуть. Что мне с тобой
делать, снова провожать?
- Ни в коем случае!
- Конечно, - сказал Гуров и поплелся провожать Таню.
Отари сидел в кресле гуровского номера и дремал, увидев Леву, вскочил,
забегал по комнате принес из ванной мокрое полотенце.
- В тумбочке кофе и кипятильник, приготовь. - Гуров стянул с себя
мокрую грязную одежду и пошел мыться.
Ссадина за ухом и плечо вспухли и болели, Гуров знал, через несколько
часов станет еще хуже. Он тщательно вымылся теплой водой с мылом, принял
контрастный душ, надел чистое белье и тренировочный костюм, выпил
приготовленный майором кофе, достал из пиджака сигареты и закурил.
Отари молчал, гладил пятерней бритую голову и терпеливо ждал.
- Выдохни, - Гуров улыбнулся. - А то у тебя все предохранители
перегорят. Я Отари, очень способный сыщик почти гениальный. Практически на
пустом месте я заставил преступника сорваться.
Отари поднялся, провел ладонью по шее Гурова, на ладони была кровь.
- Это не пустое место, твоя голова, дорогой.
Гуров коротко рассказал о случившемся.
- О твоем и Татьяны поведении поговорим позже, - Гуров налил себе
вторую чашку кофе, взглянул на часы. - Без пяти три. Отпечатки получились?
- Исключительно. Утром я пошлю отпечатки в прокуратуру. Почему ты
думаешь, что они могут сработать?
- Не знаю. Так на всякий случаи, - ответил Гуров.
- Ты не видел нападавшего, кто мог быть? - спросил Отари.
- Полагаю Зинич. Наверное, он уйдет в бега, - Гуров закашлялся и
погасил сигарету. - Инициативу мы с тобой перехватили. Конечно,
доказательств у нас никаких.
Гурова прервал телефонный звонок.
- Слушаю.
- Здравствуй, Лева. Три часа ночи, а ты не спишь, - Гуров узнал
спокойный, немного ленивый голос своего начальника полковника Орлова.
- С добрым утром, Петр Николаевич. Я в загуле, а вы все еще в кабинете?
Срочно понадобилась консультация профессионала?
- Пока человек шутит - он живет.
Гуров тронул кончиками пальцев вздувшуюся шишку
- Как с погодой, Лева?
- Великолепно, - Гуров прикрыл мембрану ладонью, подмигнул Отари. -
Начальство, - и уже в трубку продолжал. - Петр Николаевич, пропусти двадцать
страниц текста, объясни, чего тебе не спится?
- На тебя пришла анонимка. И не мне, не генералу Турилину, а в кадры.
Константина Константиновича вчера вечером не было, я сначала хотел
переговорить с ним, потом позвонить тебе, да не спится. Куда ты там
вляпался?
- И что нового обо мне сообщили?
- Взял десять тысяч.
- И десять бы не помешали, но уверен, что дадут и сто! - рассмеялся
Гуров.
- Тебе сколько лет? - вспылил Орлов. - Ты что, все еще Лева из
Могилева? Жена Цезаря должна быть вне подозрений! Ты куда лезешь?
- В цвет, полковник, иначе бы не тратили денег на телеграмму. Из какого
отделения отправили?
- Мальчишка! Ты понимаешь, что эта телеграмма будет храниться в твоем
личном деле вечно?
- Ничего, скоро следователь приобщит ее к уголовному делу, - Гуров
начинал сердиться.
- Дурак и мальчишка, - перебил Орлов. - Утром доложу генералу, он
решит. А ты собирай вещички, до одиннадцати из номера не выходи.
- Из какого отделения отправлена телеграмма? - повторил свой вопрос
Гуров.
- Она что, у меня под подушкой лежит? Спокойной ночи! Если в
одиннадцать не будешь у телефона, - я тебе не завидую!
- Угрозами, Петр Николаевич, - начал было Гуров, но услышал гудки и
положил трубку.
- Твой генерал очень умный, - сказал Отари, - он поймет правильно.
- Ни один генерал, Отари, даже сверхумный, не хочет лишних забот.
- Это точно, - Отари кивнул. - С чего начнем утром?
- Я буду спать, ты отправишь дактокарты в прокуратуру и найдешь
человека с зонтом. Ничего не знаю, и слушать не хочу! Ты его найдешь, потому
что он здесь и нам необходим.
НА ВСЕХ ФРОНТАХ
Выяснив, что за Толиком Зиничем наблюдают, Юрий Петрович, переполненный
негодованием и жалостью к себе, некоторое время находился в прострации. Он
был умен, осторожен и расчетлив. Понимал, что операция, которую он проводит
с Володей, Леней и дебилом-физкультурником, не более чем самодеятельность. А
что прикажете делать, если его, образно говоря, композитора и дирижера,
заставляют исполнять роль Яго в драмкружке? Юрий Петрович никогда даже не
помышлял об убийстве.
Однажды, много лет назад, судьба свела его с профессиональным убийцей.
Мужчина средних лет, прилично одетый, изъяснялся литературным языком, внешне
не имел никакого отношения к теории Ломброзо. Звали его незатейливо - Иван.
Он ликвидировал бухгалтера известного Юрию Петровичу синдиката. Вскоре после
этого без приглашения и предварительной договоренности Иван явился к Юрию
Петровичу и, демонстрируя свою квалификацию, звонком не воспользовался,
вошел тихо и спокойно, словно дверь забыли запереть. Юрий Петрович поначалу
и испугался, и растерялся. Иван неторопливо снял плащ, поздоровался, передал
привет от общего знакомого и заверил, что без крайней необходимости оружия с
собой не носит и к хозяину испытывает глубочайшее уважение.
Юрий Петрович воспринял визит философски пришел человек, за дверь сразу
не выставишь, придется потерпеть. Он открыл бар, жестом предложил гостю
угощаться и сел в кресло. Иван церемонно поклонился, налил в стакан немного
коньяку, сел рядом.
- Профессии у нас разные, - начал Иван и повел беседу культурно, явно
пытаясь произвести впечатление. - Мы оба медики, лечим общество от ожирения,
вы, так сказать, терапевт, я хирург. Так что делать? Иной раз требуется
отрезать, даже отпилить, порой и оторвать.
Медленно прихлебывая коньяк, Иван говорил долго, витиевато, приводил
примеры из хирургической практики, заверял, что фирма гарантирует качество и
абсолютное молчание.
"Я тебе верю, - думал Юрий Петрович и согласно кивал. - Когда тебя
возьмут и пообещают сохранить жизнь, ты расскажешь то, чего даже и не
знаешь".
Когда Иван замолчал и поставил пустой стакан на инкрустированный
столик. Юрий Петрович сказал:
- Выслушал все с большим вниманием и интересом и ничего не понял. Вас
кто-то разыграл, уважаемый, я человек, далекий от медицины.
- Ясно, - Иван поднялся, глухим, без всякой интонации голосом произнес.
- Возьми ручку и запиши.
Юрий Петрович не понял и замешкался, но, увидев, как у гостя скривились
в улыбке губы, а глаза - белые, без зрачков, пустые, смотрят на него и не
видят, почувствовал, что до небытия всего один шаг, открыл блокнот и схватил
ручку. Иван продиктовал номер телефона.
- Сегодня не знаешь, как карта ляжет завтра. Надумаешь, позвонишь и
назовешь себя. На прощанье подкинь штучку. Ехал к тебе, на такси потратился.
Юрий Петрович знал, что "штука" означает тысячу и благодарил судьбу,
что деньги у него в доме были, большей частью он держал в кармане всего
пятьсот - шестьсот рублей на мелкие расходы. Он достал пачку десяток в
банковской упаковке, Иван сунул деньги в карман и молча пошел к выходу.
Надев плащ, он задержался у двери и, не оборачиваясь, сказал:
- Ты мне понравился. Звони.
Тогда, много лет назад, он страшно рассердился, пытался выяснить, кто
навел Ивана, но соратники открещивались. Через два года грошовая лавочка,
где Иван убрал бухгалтера, сгорела дотла, всех пересажали, но убийцу, как
слышал Юрий Петрович, не нашли.
Когда явился посланец от южанина и Юрию Петровичу передали совершенно
непристойную просьбу, он сразу вспомнил своего давешнего гостя, отыскал
телефон, позвонил, но какая-то женщина раздраженно ответила, что живет в
квартире сто лет и ни о каком Иване сроду не слышала. "Эх, знать бы, где
упадешь, соломки бы подстелил", - сетовал деловой человек. Передал бы сейчас
Ивану деньги, объяснил задачу и жил бы спокойно. Так нет, осторожничал,
брезговал, а теперь самому приходится велосипед изобретать и порох
придумывать.
Все это вспоминал Юрий Петрович, попивая чай с медом, жалея себя, кляня
несправедливость, слепую судьбу-злодейку. Кружка была большая, но чай и
время, отпущенное на пустую философию, кончились. Он собрал чемоданчик,
оставил записку хозяину - деньги были уплачены вперед, - и с квартиры
съехал. Взяв в камере хранения большой, из натуральной кожи, чемодан, Юрий
Петрович без парика, очков и зонтика, со смытой с кисти татуировкой, одетый,
как человек, прибывший из столицы, где занимает солидный пост, явился в
гостиницу и предъявил подлинный паспорт.
Он принял душ, чисто выбрился, протер лицо французским одеколоном.
"Теперь, - думал он, - если Толика Зинича и возьмут, то искать начнут
старого поношенного уголовника, а отнюдь не респектабельного молодящегося
чиновника, который приехал из Москвы лишь сегодня". Администратору, которой
он преподнес коробку дорогих конфет и передал привет от Зинаиды Васильевны
из "Космоса", Юрий Петрович вскользь сообщил, что приехал поездом, а не
прилетел. В общем, он не опасался, что уголовный розыск может выйти на его
след, и занялся решением неотложных дел.
Володя Артеменко, как Юрий Петрович и ожидал, выслушал его молча,
заверив, что серьезно подумает. "Ловчит, - понял старый бизнесмен, - тянет
время, ищет лазейку". Он умышленно сказал Артеменко, что конкретные
инструкции поступят позже. Пусть человек обдумает происходящее, поймет
безвыходность своего положения.
К убийству Юрий Петрович был готов давно, и вся операция в гостинице
"Приморская" уже продумана до мельчайших деталей. Еще лет десять назад через
одного шустрого дипломата, сегодня он работает в фирме "Заря", Юрий Петрович
приобрел пять капсул с ядом. Как он называется, тем более химический состав
его, Юрия Петровича не интересовало. Получив заверение, что на Западе фуфло
не изготовляют, не Одесса, и одна капля убивает быка, он заплатил деньги и
коробочку с ампулами убрал. Однажды, пожертвовав одной ампулой, он проверил
яд на собаке. Проглотив брошенный ему кусок колбасы, пес моментально издох.
Штука отменная, решил Юрий Петрович, только слишком быстрая, использовать
следует с большой осторожностью.
Он позаботился буквально обо всем. Сначала обработал Артеменко,
разъяснил, что если следствие найдет неизвестного физкультурника, то выйдет
персонально на него. Володя долго упирался, но в конце концов капсулу взял и
сказал, что если Петрович сумеет создать ситуацию, при которой физкультурник
сам найдет Артеменко, сам пойдет на сближение, то тогда, возможно, и
представится удобный случай.
С Леней Кружневым все произошло значительно проще. Он подбросил на
ладони прозрачную капсулу, заверил, что все будет в порядке, и полетел к
Черному морю. Сговорились, что Леня сам познакомится с Артеменко, но
решающего шага без команды Юрия Петровича предпринимать не станет.
Найти Толика Зинича напугать прошлым и заставить его сблизиться с
Артеменко и компанией тоже большого труда не составило.
Все было готово, когда произошла эта дурацкая история с машиной.
Какой-то идиот, либо Леня, либо Володя, а может и его девка, отвинтил гайки,
другой идиот попал в ловушку, и произошло крушение его гениального плана. Да
еще сыскарь из МУРа объявился, нет ему другого места и времени передохнуть
от уголовщины. В эмведевском санатории надо отпуск проводить, лечить
надорванное в бессмысленной борьбе сердечко проверять пульс давление. И
вернуться обновленным к своему любимому труду, получать мизерную зарплату и
радоваться когда поймал карманника или дебила-уголовника.
В общем, весь день Юрий Петрович пребывал в гневе и решал, как
встретиться с Володей, который явно выходил из-под контроля. Необходимо его
успокоить снять мандраж и предложить конкретный ход. Ясно, что, будь яд не
мгновенного действия Володя уже угостил бы парня и не мучился угрызениями
совести. Артеменко боится оказаться рядом с трупом и попасть в поле зрения
милиции, и правильно боится. Однако необходимо историю кончать. Володя и
Толик должны исчезнуть. В живых останется лишь психопат Леня. Замаранный в
убийстве он будет молчать, как Рыба. Ему надо дать денег, но не
единовременно, а определить содержание хоть Леня и законченный псих, а
сообразит, что лично заинтересован в здоровье Юрия Петровича.
Спал он прекрасно, поднялся бодрым жизнерадостным и тут же позвонил
Зиничу.
- Слушаю, - глухим голосом откликнулся Толик.
- И прекрасно, мальчик, - сказал Юрий Петрович, - станешь слушаться,
будешь жить на свободе долго и красиво. Я говорю из Москвы.
- И черт с тобой, старый хрен, я уматываю, - зашептал Толик. - Тут
совсем плохо стало, твой земляк копает, мне ждать нечего.
- У тебя здоровые инстинкты, мальчик, кому в зону хочется? Ты будешь
сидеть тихо, кушать и пить в "Приморской", в той же компании и получишь за
это деньги. Завтра в восемь утра я тебе позвоню. Если телефон не ответит,
отобью соответствующую телеграмму, - пока в уголовном розыске товарищи
зарплату получают, мне самому тебя искать недосуг. Ты меня понял?
- Ну? - прошептал Толик.
- Не слышу?
- Понял! Шучу я, нервы.
- У всех нервы, будь здоров. - Юрий Петрович положил трубку тут же
набрал номер Артеменко и когда тот ответил сказал коротко: - Володя жду тебя
у входа на центральный рынок.
Ветер погнал тучи, выглянуло солнце. Люди высыпали из гостиниц и
санаториев, как по команде.
Юрия Петровича хорошая погода устраивала. Хотя он, как и легендарный
предок, "не любил больше о скопления честных людей в одном месте", тем не
менее, лучше затеряться в толпе, чем наслаждаться опасным одиночеством. Он
перекинул пиджак через руку, ослабил узел галстука и прогуливался у
"Приморской" поджидая своего лучшего ученика.
Юрий Петрович не проходил специальной подготовки и не был знаком с
работой спецслужб, однако не желал встречаться с Володей если последний
прибудет в сопровождении. За физкультурником наблюдали, могут интересоваться
и Артеменко.
Володя вышел из гостиницы, был, как всегда элегантен, кремовые брюки
ботинки в тон фирменная белоснежная рубашка. Юрий Петрович смотрел на
ученика с легкой завистью Умен, осторожен не жаден, жить умеет, очень жаль,
что ему придется умереть так рано. Когда Артеменко, обогнув здание
гостиницы, направился к центру, Юрий Петрович следом не пошел, а внимательно
присматривался к окружающим. Ему повезло, к гостинице подъехало такси,
высадило пассажиров. Юрий Петрович сел в машину обогнал Артеменко на
несколько кварталов, дал шоферу десятку и попросил подъехать через час. Он
не подошел к Володе ни у входа ни на самом рынке выжидал. Лишь когда
Артеменко купив цветы направился назад, к гостинице Юрий Петрович пересек
ему дорогу, сел за столик открытого кафе и заказал мороженое.
Володя сел рядом, тоже заказал мороженое, молчал разглядывал
проходивших мимо женщин.
- Наконец-то погода наладилась. - Юрий Петрович отметил, что ученик
осунулся под глазами тени, пальцы слегка дрожат. - Тебе надо позагорать,
возраст проступает, пьешь наверняка.
Артеменко достал из заднего кармана фляжку сделал несколько глотков.
- Сердишься. Я же тебя не контролирую, помочь хочу, потому и болтаюсь в
городишке вторую неделю. Кто машину испортил?
- Раньше не знал, теперь думаю, что ты, - ответил Артеменко. - Сдается
я тебе больше мешаю, чем этот придурок.
- Ясное дело я тебя в Москве не мог достать, надо за тысячу с лишним
верст вывезти. Ты из-за своей девки по фазе двинулся. Не можешь сообразить,
как заставить Зинича лекарство принять не в гостинице, а у себя дома, так и
скажи. Спроси у старших, они тебе разумным советом помогут.
Гуров заснул, когда уже начало светать. А в семь его уже разбудил
телефонный звонок.
- Нет, - сказал Отари. - Люди работали вечер и всю ночь, твой с
зонтиком, видно, улетел. Зинич никуда не бегал, к восьми отправился в
санаторий.
- Собери ребят у себя дома, я приеду, - Гуров сел, ему казалось, что за
левым ухом прилепили нечто тяжелое, плечо ныло.
- Ты мне не веришь?
Гуров услышал в голосе майора обиду и разозлился.
- Как оперативника я тебя мало знаю. То, что могу сделать я, ты сделать
не можешь.
- Нехорошо говоришь.
- Да, дорогой, я умру не от скромности. Ты втянул меня в историю,
терпи, собери людей, приготовь мне кофе и жди.
Гуров брился, рассматривая себя в зеркале. "Что со мной? - рассуждал
он. - Совести меньше стало, а наглости прибавилось? Переродился в
максималиста. Кратчайший путь к цели есть прямая, укладывай рельсы, катись,
и не важно, если раздавил чье-то самолюбие. Ты стремишься совершить большое
добро, и маленькое зло тебе простят?" Он критиковал себя, урезонивал и
стыдил и не замечал, что не становится добрее и снисходительнее, а
наливается упрямством и злостью. - "Почему Отари думает только о себе?
Веришь - не веришь, что за детские игры? Пока мы выясняем отношения,
прикончат человека".
Гуров надел костюм, белую рубашку с галстуком: для выполнения
задуманного требовалось выглядеть парадно, раздражать не только содержанием,
но и внешним видом. Чиновник из Москвы, заскорузлая душа, чистенький,
самовлюбленный.
Он вошел на веранду дома Отари, поздоровался кивком, занял место во
главе стола.
- Прошу садиться, - Гуров придвинул чашку кофе. Семь оперативников,
трое совсем мальчики, разноголосо поздоровались. Отари взглянул на Гурова
удивленно, поглаживая голову, вздохнул и подумал, что подполковник человек
умный и опытный, но повел себя неправильно, следовало с каждым за руку
поздороваться.
Гуров молчал, лицо у него было надменное, уголки губ брезгливо
опустились, он допил кофе.
- Работаем плохо, лениво, словно из-под палки. Человека в вашей дыре
найти не можете. В Москве, - Гуров поднял палец, - находим! Мне ваш майор
ночью одну завиральную идею изложил, - он наступил Отари на ногу. - Я не
верю, но попробуйте... Ваш начальник, - Гуров покосился на опешившего Отари,
- думает, что человек, которого вы разыскиваете, перекрасился, съехал с
частной квартиры и живет сейчас в гостинице.
Оперативники заговорили на непонятном языке, затем старший по возрасту
сказал.
- Может, Отари Георгиевич, правильно думает.
- Начальник всегда прав! - Гуров рассмеялся, кивнул на пустую чашку. -
Кофе, пожалуйста. Если вам хочется своего начальника защитить, действуйте. Я
не верю, но не возражаю. Вчера около четырнадцати часов в гостиницу - не
интурист, но солидную гостиницу - поселился одинокий мужчина. Приметы: лет
шестидесяти, среднего роста, среднего телосложения, одет хорошо. Москвич.
Даю вам три часа, выполняйте.
Оперативники нерешительно поднялись, смотрели на майора Антадзе.
- Прошу, ребята, - сказал он, опасливо покосившись на Гурова, - я жду
вас в кабинете.
- Если все это не бред, и вы человека найдете, наблюдение не вести,
только сообщить и вновь собраться у товарища майора. Выполняйте!
- Да, да, - Отари, провожая товарищей, спустился с крыльца.
Гуров снял пиджак и галстук, потер шею и плечо.
- Очень злые ушли, - сказал Отари. - Ты очень хитрый.
- Все повторяем: человеческий фактор, личная заинтересованность. Людей
подхлестывает не только лишний рубль, но и злость, обида за товарищей,
стремление доказать плохому человеку, что он плохой.
- Ой, Лева, - Отари покачал головой. - Обидел людей, найдут - не
найдут, о тебе все равно плохо будут думать.
- Мне нужен главарь, организатор, остальное стерплю, - сказал Гуров. -
Вызови машину, мне нужно скорее вернуться в гостиницу.
Гуров лежал в своем номере, вытянувшись на спине, запрокинув голову, и
думал. "Мне в высшей степени наплевать, - рассуждал он, - что обо мне думают
местные оперативники. Я заставил их расстараться, доказать, что их любимый
начальник очень умный, а это и есть главное. Почему людей хорошо работать
необходимо всегда заставлять, отчего не по доброй воле"? Человек не машина,
кнопку нажал и она поехала. Каждому необходима вера, убежденность, что твой
труд необходим, иначе человек не работает, а служит, а порой и того не
делает, лишь изображает. Оперативника не проконтролируешь, труд его не
взвесишь и на штуки не пересчитаешь. Ведь как они, замученные текучкой,
бесконечными кражами из гостиниц, драками, проезжими мошенниками, относятся
к данному делу? Угнали машину, угонщик разбился, ну и с плеч долой. А тут
какой-то приезжий из Москвы с их начальником встречается, майор лицом
потемнел, сам не свои ходит. Человека приказали найти? Нужно этому визитеру,
пусть сам ищет, мы своими делами займемся, позже рапорт отпишем мол, все
проверено мин нет.
Гуров самодовольно улыбнулся ничего, голубчики поноситесь как
наскипидаренные.
В том, что Гуров разгадал маневр Юрия Петровича не было ничего
удивительного.
Никто из арестованных по громкому делу не мог обратиться за помощью к
рядовому уголовнику. Это должен быть человек их круга - головастый
осторожный и хитрый. Видимо его из тюрьмы за горло держат, и не выполнить
просьбу, уехать он не может. Наблюдение за Зиничем он засек, и на случай его
ареста должен дислокацию сменить. Начнут искать задрипанного старикашку,
проживающего на частной квартире, поэтому нужно объявиться респектабельным
молодящимся и в гостинице.
В сознании Гурова кружился калейдоскоп не связанных между собой фактов
и событий. Так образ разыскиваемого никак не сочетался с отвернутыми гайками
и ночным нападением. В обоих случаях действовал дилетант. Подпольные
финансисты и "цеховики" лично такими делами не занимаются. Если бы он нанял
профессионалов, меня бы элементарно застрелили либо зарезали. Толик Зинич?
Ну, какой головастый человек обратится за помощью к Толику? Он не может быть
исполнителем. Если не исполнитель значит, жертва.
Гуров сел, сонливость пропала, он прошел к письменному столу, позвонил
в отдел, когда Отари снял трубку сказал:
- Немедленно арестуй Зинича.
- Что? Ты не заболел дорогой? Я не прокурор, да и за какие дела?
- Извини, неточно выразился, - Гуров смутился, действительно, брякнул
спросонья черт знает что. - Задержи его под любым предлогом и не отпускай.
В номер постучали, Гуров обернулся и увидел Толика Зинича.
- Здравствуйте товарищ начальник! - Толик шутовски поклонился. -
Разрешите войти?
- Хорошо, дорогая, я перезвоню. - Гуров положил трубку. - Здравствуй
Толик. Ну- ка, подойди, покажи свои ладони. Меня гадать учили, дай
потренируюсь.
Он осмотрел руки Зинича, который глядел на Гурова глупо улыбаясь. "Если
шарахнул меня он, то мог ошкарябаться, дубина была уж больно сучковата", -
думал Гуров Ладони оказались гладкие, без единой царапины.
- Так, у меня к тебе дело сиди в номере, не рыпайся скоро вернусь. -
Гуров вышел запер дверь, ключ положил в карман.
От дежурной по этажу позвонил Отари.
- Он пришел ко мне, я запер его в номере. Что у тебя?
- Лебедев Юрий Петрович, поселился в гостинице "Южная" вчера около
пятнадцати часов занимает двести восемнадцатый номер, сейчас отсутствует.
- Мне нужно время. Соскучился по Тане, не знаешь, где она? - Гуров
видел, что дежурная с таким вниманием читает журнал, что можно не
сомневаться, - не пропускает ни одного его слова. - Позвоню.
Гуров направился к своему номеру "В моем распоряжении всего несколько
часов - думал он, перешагивая через пылесос который горничная установила
посреди ковровой дорожки. - Постояльца гостиницы "Южная" временно забыть.
Быстро думать, быстро".
Зинич не может быть помощником человека умного. Почему между ним и
Лебедевым существует контакт? Зинич работал в загородной резиденции, мог
что-то видеть. Он через меня познакомился с Майей и Артеменко. Это была его
инициатива, знакомства с ним никто не искал. Испортил машину и напал на меня
дилетант. Скоре всего это один и тот же человек. Артеменко не подходит,
Лебедев, если он тот, кого я ищу, глупостями заниматься не станет. В случае
с машиной алиби Кружнева сомнении не вызывает. Если я рассуждаю правильно,
Кружнев из действующих лиц исключается. Но он здесь и в случайное совпадение
не верится.
Гуров подошел к своему номеру открыл дверь и громко сказал:
- Толик у меня к тебе есть вопрос. Никто не ответил, Гуров вышел на
балкон.
Отари ликовал. Его ребята за несколько часов нашли приезжего,
установили, где Лебедев жил раньше, в каком кафе завтракал и обедал. Отари
был тщеславен, но не чрезмерно чужие успехи никогда себе не приписывал.
Однако сейчас у него как-то выпало из сознания, что не он, майор Антадзе,
высказал предположение, что Лебедев существует, а Гуров.
Когда первая волна ликования прошла, Отари начал прикидывать, а что
конкретно они имеют против этого загадочного человека. Ничего. Снимал
квартиру под чужим именем, так документов фальшивых не предъявлял, сказал,
что он Иван Иванович Иванов. Шутка. И попробуй доказать обратное. Парик,
палка, ношеный костюм? Ну и что?
- Орех в котором нет ядра, пустой орех, - сказал майор, хмуро глядя на
своих товарищей.
Оперативники принесли свои рапорты, словно удачливые охотники добычу.
Хвастались друг перед другом. Когда выяснилось, что вроде и стреляли метко,
а ни мяса, ни шкуры не добыли, горячка прошла, все притихли. Звонил Гуров.
Говорил коротко, непонятно. Отари хотел разделить с ним радость,
посоветоваться, но, когда сообщил об успехе, Гуров не поздравил, положил
трубку.
Зинича арестовать? За что? Таня ему срочно потребовалась. Зачем? И
зачем сразу трубку бросать?! Почему не говорит, как мужчина, - спокойно и
обстоятельно? За Лебедевым наблюдение не вести. Не верит он нам, снова не
верит! Все ему сделали, как боги работали! А он не верит!
- Доброе утро, товарищ майор! Разрешите? - в кабинет вошел дежурный по
отделу. - Телефонограмма из республиканской прокуратуры. И какое-то письмо
вам, лично.
- Давайте, - Отари расписался в получении телефонограммы, дежурного
офицера отпустил, письмо отложил в сторону.
"Пальцевые отпечатки, принадлежащие Артеменко Владимиру Никитовичу,
присланные вами в наш адрес, являются серьезной уликой. Артеменко задержать,
срочно этапировать в прокуратуру республики. Старший следователь по особо
важным делам".
Наконец-то! Отари вскочил, пробежался по кабинету. Молодец Гуров,
умница, мы победили, теперь дело пойдет. Отари рассеянно взял конверт, на
котором было написано "Майору Антадзе. Лично". Почтовый штемпель на конверте
отсутствовал. Он прочитал письмо мельком, сначала ничего не понял, перечитал
раз, другой и опустился в кресло. Он работал в милиции давно и знал,
подобные угрозы пустыми не бывают.
Зазвонил телефон.
- Я просил тебя до одиннадцати из номера не выходить - не
поздоровавшись, сказал Орлов. - Что с тобой. Лева? Я звонил тебе из кабинета
Турилина. Ты не ответил, безобразие.
Гуров напрочь забыл, что должен звонить начальник. Оправдываться глупо
и бессмысленно, решил он, и сухо ответил.
- Виноват, товарищ полковник Обстоятельства.
Не знаю, как вела себя жена Цезаря, но подполковник Гуров должен быть
вне подозрений, он это заслужил
Они работали вместе более десяти лет, отношения с годами переросли в
дружбу, и то, что Лева назвал Петра Николаевича по званию, кольнуло Орлова.
Утром, когда он докладывал историю с анонимкой генералу Турилину, тот
рассмеялся.
- Гордись, Петр Николаевич, хорошего офицера воспитал Лева, конечно,
немного авантюрист, но честнейший парень и настоящий розыскник.
- Я о Гурове забочусь, - не сдавался Орлов. - Личное дело себе
испачкает.
- Без сучка и задоринки личные дела только у карьеристов, людей
холодных, с рыбьей кровью. Говоришь, сидит в номере и ждет звонка? Ну-ка,
соедини меня с ним.
Орлов позвонил, но Гуров не ответил. Генерал не рассердился, взглянул
озабоченно.
- Там грязное дело. Может, Гуров случайно залез?
- Случайно можно на дороге в коровью лепешку вляпаться! - горячился
Орлов. - Вы же сами говорите, Гуров розыскник божьей милостью. Я ему
приказал отдыхать, врачи им недовольны.
- Верно, - перебил генерал. - Дозвонись и реши, может, стоит к нему
вылететь.
Орлов звонил Гурову каждые полчаса, наконец, соединился, а Лева не
оценил, начал хамить.
- Товарищ подполковник, - чуть растягивая слова, волнуясь и потому еще
более лениво, чем обычно, заговорил Орлов. - Подумай, может, тебе не очень
помешает полковник Орлов? Я бы к вечеру появился.
- Петр Николаевич! - Гуров откашлялся. - Спасибо. К вечеру все, так или
иначе, кончится. Да, если бы ты был здесь, - он чуть улыбнулся, прикрыл
глаза, - мы бы с тобой их в целлофан завернули, розовой ленточкой перевязали
и отнесли на стол прокуратуры.
- Тебе виднее, - Орлов чуть было не сказал, мол, береги себя, но лишь
хмыкнул, удивляясь собственной сентиментальности. - Ладно, звони.
- Слушаюсь! - гаркнул Гуров, положил трубку и выскочил из номера.
Компания поджидала его у гостиницы. Все, кроме Кружнева, улыбались.
Гуров взглянул на свой балкон и понял, что перебраться с него на открытую
веранду ресторана не составляло никакого труда.
- Лев Иванович, - сказал Артеменко, - используешь служебное положение
арестовываешь соперников.
- Ох, Владимир Никитович кто о чем, а вы все о женщинах, - отшутился
Гуров. - Мы с Таней прошлой ночью отношения выяснили и она мне даровала
свободу.
- Сначала подвесила тебе дулю за левое ухо. - Кружнев указал пальцем. -
Правильно сделала, чтобы руки не распускал.
- Ну-ка похвастайся! - Артеменко взял Гурова за плечи, повернул. -
Ничего раны украшают воинов, - и рассмеялся.
"Дорогой, ты совершил последнюю ошибку теперь я тебя быстро спеленаю",
- подумал Гуров.
Беззаботно перешучиваясь, они шли по набережной, решая наболевший
вопрос, где обедать и клялись, что в ресторан гостиницы не пойдут никогда.
Даже Кружнев томно улыбался, восхищаясь своей находчивостью, тем как он
подколол самоуверенного Милиционера.
Майя думала о том, что жить дальше так нельзя и не, потому что
торговать красивым телом и бессмертной душой безнравственно и стыдно просто
однообразие и скука заели. Володьку увольняю, отправляю в глубокий запас.
Никто еще от работы не умирал и я не подохну. Не возьмут тренером - начну
работать инструктором, поступлю в инфизкульт на заочный. Одета, обута
здоровье - слава богу, выберу мужика попроще, рожу сына. На стадионе не была
тысячу лет. Как там мои подружки- старушки? Как живут, чем занимаются, о чем
болтают? к отцу с матерью надо заглянуть, не по-людски живу. Сегодня
прощальная гастроль завтра улетаю".
Танины мысли были о Гурове. Как убедить подполковника, что он
ошибается: Толик никогда не нападет в темноте, не ударит человека по
затылку. Все мужики - и знаменитый сыщик не исключение, - самоуверенные и
самовлюбленные повелители. Он решил, что сказал значит тут и истина в
последней инстанции. Артеменко видите ли ему не подходит. Староват бегать и
прыгать. А этот старый козел еще молодому фору даст. Он - явный финансист и
единственный из всех может иметь отношение к миллионным делам. И шишку на
голове подполковника разглядывал с таким фальшивым интересом.
Майор с подполковником заумью страдают, женщин следует слушать Они
умнее. А этот... Таня взглянула на улыбающегося Гурова, весь из себя гордый
и высоконравственный, ночью в лоб поцеловал будто покойницу. Так ему и
поверили что кроме жены все остальные бабы для него лишь друзья-товарищи.
Когда Зинич разговаривал с "чертом из подземелья", так Толик называл
про себя Юрия Петровича то пугался. Ворошить связанные с "заповедником"
старые дела совершенно ни к чему ведь кроме девки психопатки, многое может
выплыть. Молодой Толик был неопытный только следователь таких слов не знает
поинтересуется лишь совершеннолетний или нет. И точка. Тоже закон придумали
ум человека годами измерять. Один сопли еще не подобрал уже все соображает,
другому жизнь плешь проест, а он внуков учит, что надо всегда говорить
правду и жить гордо.
Сейчас Толику вроде бы бояться нечего запер его в номере московский
сыщик так это шуточки. Когда у него будет что серьезное, Толика в другом
месте запрут, где балконов нет, а на окнах железные намордники. Поскорее бы
они все разъехались, а он своими дамами занялся. Противно конечно и не
больно денежно, однако безопасно.
Кружнев шел в стороне от компании поглядывал на всех с чувством
превосходства размышляя о смысле бытия "Ну к чему мне убивать этого
прибитого молью донжуана? Благодетеля я и так за горло возьму, за ним грехов
на полный круг ада хватит. Меня на сегодняшний день в рай не пустят, а я и
не рвусь там скучно. Володьку Артеменко жизнь, как и меня, видно не
баловала, седой совсем, подсасывает втихую словно грудняк соску. Можно
вечером к нему в номер войти и в бутылку, что стоит у него на полочке в
туалете капнуть. Володя, либо перед сном глотнет, либо утром во время
бритья. А я тут при чем? У меня, как всегда стопроцентное алиби".
Кружнев взглянул на Гурова с ненавистью, вот у кого прибрать следует,
тоже мне супермен-победитель, ни горя у него, ни забот.
Он вынул из кармана ватный шарик, в котором была спрятана капсула с
ядом и осторожно подбросил. Чего стоит жизнь? И вспомнились слова известной
песни, которую пел в кинофильме Олег Даль "Есть только миг, между прошлым и
будущим..."
Артеменко шел между Майей и Таней, поддерживая светский разговор и
вспоминал свою встречу с Юрием Петровичем.
- Держи, недоумок, - шеф протянул через стол стограммовый шкалик
коньяку, - брось после ужина парню в карман. Вечером не заметит, утром
найдет, думаешь, он с похмелья вспомнит, как у него шкалик оказался? Платком
его протри, Володя. Достаточно того, что ты в одном месте свою визитную
карточку оставил. Я такие дела проворачиваю, а ты один пустяк сделать не
можешь, хочешь все иметь и ничем не рисковать.
Артеменко молча взял шкалик, завернул в платок, убрал в карман.
- Люблю я тебя, - Юрий Петрович вздохнул, - а может быть, просто
привык. Так мы свои привычки любим больше всего на свете. Ты смотри, по
ошибке сам не хлебни, отдашь богу душу раньше времени.
Артеменко понять последней фразы не мог, и Юрий Петрович рассмеялся.
- Я пошел. Хвоста за тобой нет, я уверен, что милицейский дружок твой
Володю Артеменко ни в чем не подозревает, действуй спокойно. Да, капсулу,
что у тебя осталась, в туалет выброси. Яд хранить опасно, не убьет сегодня,
обязательно убьет завтра.
Артеменко не знал, что капсулы с ядом у него уже второй день нет. Так
закончилась его встреча с Лебедевым, а сейчас Артеменко рассказывал девушкам
давно забытый анекдот и нащупывал в кармане шкалик, как бы его вместе с
платком не вытряхнуть. Толик шел чуть впереди, ни куртки, ни пиджака он не
носил, брюки в обтяжку, в задний карман шкалик не сунешь. Хорошо Петровичу у
пульта дистанционного управления сидеть и командовать.
- Володя. - Майя сжала ему локоть. - Когда рассказываешь анекдот,
полагается не хмуриться, а смеяться.
"Я не справлюсь, - рассуждал тем временем подполковник Гуров, - точно
не справлюсь, необходимо звонить в Москву, просить помощи. А сейчас -
отменить выездной обед и вернуть всех в гостиницу".
Гуров догнал Толика Зинича и негромко, четко выговаривая слова,
заговорил:
- Толик, мы нашли твоего пожилого приятеля, который тебя бросил. Не
крути головой и закрой рот. Если тебя умный человек в номере запер, надо
сидеть и терпеливо ждать, пока выпустят.
- Товарищ начальник, - пробормотал Толик, - Лев Иванович, я думал...
- Не надо, - перебил Гуров. - Я сейчас от тебя отойду, через несколько
минут ты скажешь, что возвращаешься в гостиницу. Не объясняй почему, надо, и
все, точка. Вся компания тоже вернется. И ты весь оставшийся день будешь
ходить за мной как привязанный.
- А если все не вернутся? - Толик икнул.
- Вернутся. - Гуров остановился, подождал Артеменко и девушек. -
Друзья, надо торопиться на пляж, хоть немножко загореть.
Таня чуть кивнула, Артеменко безразлично пожал плечами, окликнул
Кружнева.
- Леня, ты что, словно принц датский, в уединении решаешь надоевший
всем вопрос?
- Я уже решил, - ответил Кружнев.
Каждый в этой веселой и беззаботной компании принял решение, что он
будет сегодня делать и чего не будет. Но все ошибались. Ошибался даже
профессиональный сыщик, чего же ждать от остальных?
ПОСЛЕДНИЙ ВЕЧЕР
"Я свое возвращение подготовил, Таня последует за мной. Как только
Зинич повернет, за ним бросится и преступник", - рассуждал Гуров.
Так все и произошло. Поднимаясь по лестнице гостиницы, Майя сказала.
- Толик, зайди, ты мне нужен.
- Сей минут, госпожа, - ответил Толик и побрел за подполковником.
Гуров пропустил его в номер, запер дверь.
- Садись и рассказывай, времени выслушивать вранье у меня нет. Когда,
где к тебе подошел невысокий плотный мужчина, лет шестидесяти, чем тебе
пригрозил, что от тебя потребовал? Выкладывай, Зинич, быстро.
- Какой мужчина? - На Толика опять напала икота.
- Я ни разу в жизни не ударил допрашиваемого - Гуров угрожающе двинулся
на Зинича. - Мы не в служебном кабинете, сейчас не допрос, дружеская беседа.
- Прокурор! - прошептал Толик, втягивая голову в мощные плечи.
- Будет прокурор, обязательно! Говори!
- Все, все, гражданин начальник, я ни в чем не виноват. Девка
выбросилась из окна сама.
- Я задал тебе вопросы, отвечай по порядку.
- Понял, сейчас, вот только соберусь с мыслями. Зазвонил телефон. Гуров
снял трубку, сказал:
- Слушаю.
- Артеменко говорит. Лев Иванович, вызовите милицию и срочно приходите
в триста шестнадцатый. Гуров положил на стол блокнот и шариковую ручку.
- Сиди и пиши! Из номера выберешься - посажу в изолятор!
Дверь номера, в котором жила Майя, была приоткрыта. Гуров вошел без
стука.
Майя лежала на полу, запрокинув голову, оскалившись, смотрела в
потолок. Подполковник Гуров покойников в своей жизни видел, и проверять
пульс у Майи не стал.
Таня и Артеменко сидели в креслах, сложив руки на коленях, будто
примерные ученики. Из прокушенной губы Тани стекала кровь, из широко
открытых глаз Артеменко бежали слезы.
- Так и сидите, - устало сказал Гуров и позвонил в отдел. - Товарищ
майор, приезжайте, возьмите с собой группу и следователя прокуратуры.
Артеменко медленно поднялся и начал двигаться вдоль стены, стараясь
держаться от тела как можно дальше.
- Сядьте на место, - механически сказал Гуров.
- Мне надо в свой номер. - Артеменко опустился в кресло, удивляясь
собственной наивности. Никуда его не выпустят.
Можно попроситься в туалет, но подполковник обязательно войдет за ним,
и, кроме унизительной сцены, ничего не получится. Надо сидеть смирно, если
он начнет дергаться, только привлечет к себе внимание.
В коридоре раздались голоса, шаги, первым к стоявшему в дверях Гурову
подлетел Отари. Гуров дал возможность майору заглянуть в номер, обратился к
следователю прокуратуры.
- Вот такие дела. Девушка, которая сидит в кресле, - офицер милиции,
если вы разрешите, я ее заберу, вы сможете допросить ее чуть позже.
Следователь прокуратуры, худощавый немолодой человек, оглядел место
происшествия, повернулся к стоявшему за его спиной врачу.
- Начинайте, - потом внимательно посмотрел на Гурова. - Старшего
лейтенанта я знаю. Если она вам нужна... - Он пожал плечами. - А мне, Лев
Иванович, вы ничего не хотите сказать? Вы, как мне успели сообщить, человек
опытный.
- Пожарник, в присутствии которого спалили дом, должен заткнуться. -
Гуров взглянул на Отари. - Где Екатерина Иванова?
- Дорогой, зачем нужна горничная? Сейчас до нее?
- Товарищ майор. - Гуров сдержал себя, вздохнул, повернулся к
следователю. - Здесь яд, думаю, девочку убили по ошибке. Хотя и не поручусь.
В номере находится человек опасный. Не выпускайте его из поля зрения, не
разрешайте вынимать что- либо из карманов.
- Хочу официально заявить, - Артеменко, за которым Гуров продолжал
следить неотрывно, подбежал к дверям. - Когда я вошел в номер, девушка уже
была мертва! У меня есть свидетель! Задерживать меня вы не имеете никакого
права!
- Владимир Никитович, умерла женщина, которую вы любили, - сказал
Гуров. - Ведите себя достойно.
- Я не могу, не могу здесь находиться! - Артеменко почувствовал, что
нашел выход из положения. В данной ситуации истерика не только допустима, но
и естественна. - Хотите задерживать, задерживайте, приставьте охрану,
заприте меня в моем номере! Только не здесь, будьте людьми!
Следователь увидел, как Гуров отрицательно покачал головой, и сказал:
- Я вас понимаю, однако порядок нарушить не могу. Доктор, помогите
товарищу.
Врач сделал Артеменко укол, а Гуров жестом вызвал Таню.
- Отари, мне нужна машина. А сейчас пройдите оба ко мне в номер.
Толик, не знавший о случившемся, сидел за столом и сочинял.
Гуров бегло просмотрел его творчество, бросил листки на стол.
- Несколько минут назад убили человека, ты можешь оказаться
соучастником.
По выражению лиц Тани и майора Антадзе Зинич понял: его не запугивают.
И порвал свою исповедь на мелкие кусочки.
- Все, все! - Зинич схватился за грудь.
Гуров махнул на него рукой.
- Товарищ майор, потолкуйте с гражданином. Через десять минут я должен
знать правду.
Когда майор вывел Зинича из номера и закрыл за собой дверь, Гуров
указал Тане на кресло, сел сам, достал сигареты.
- Какой-то кошмар, так неожиданно. - Таня запнулась. - Извините,
товарищ подполковник, вам нужна! факты, а не эмоции.
- Давай подряд, с момента, как мы расстались в коридоре. - Гуров
закурил. - Напоминаю, Майя позвала Зинича, вы пошли в номер.
- Мы вошли в номер, - повторила Таня. - Я зашла в ванную, дверь за
собой не закрыла, причесывалась. Да, в номере, естественно, никого не было.
Тут же зазвонил телефон. Майя сняла трубку и сказала "Отстань, все ты врешь,
мне надоело!" - и бросила трубку. На столе стояла бутылка коньяка. Майя
налила в два стакана, сама выпила, мне не предложила, лишь кивнула. Затем
она сказала "Начинать новую жизнь пошло, но я попробую. Татьяна, я выйду
замуж, рожу сына, растолстею. Представляешь? Начну жить скромно, от зарплаты
до зарплаты, проживу долгую, скучную жизнь, и когда тихо умру, надо мной
фальшиво поплачут".
- Потом она... - Таня задумалась. - Она открыла гардероб, что-то
достала, кажется, из кармана своего голубого жакета. Знаете, у нее такой
наимоднейший жакет, с подкладными плечами?
Гуров наимоднейшего жакета не помнил, но согласно кивнул.
- Майя держала в руках что-то очень маленькое, я не рассмотрела, честно
сказать, я ее почти не слушала "Вот яд смертельный! - Она театрально
взмахнула рукой. - Я глотну - и все! Ни мужа, ни сына, ни скучной старости!
Мой труп! А вы вечером в этом кошмарном ресторане устроите поминки". Все.
- Как все? - не понял Гуров.
- Майя что-то проглотила, сделала шаг и упала. - Таня расстегнула
воротник блузки. - Я ничего не поняла, даже рассмеялась. Дверь открылась,
вошел Артеменко и сказал "Майя! О боже!" Я хотела подойти к ней, но Владимир
Никитович меня не подпустил, нагнулся к ее лицу, словно хотел поцеловать,
затем позвонил вам.
- Он не слушал сердце, не проверял пульс? - спросил Гуров.
- Нет, он вроде знал, что Майя мертва.
- Хорошо. - Гуров в сердцах ругнулся. - Что я говорю? Ладно. Слушай,
Татьяна, внимательно. Ты срочно найдешь горничную Екатерину Иванову.
Гуров инструктировал Таню долго и тщательно, просил повторить свои
вопросы, дважды поправлял ее, когда девушка нарушала их последовательность.
Зинич, естественно, рассказал все. Когда пришел Гуров, парень уже
оправился от шока и мог свою историю повторить гладенько.
Отари смотрел на Зинича грустно, понимая, что парня использовали
"втемную". Лебедев на очной ставке от всего откажется, его не взять. И
прекрасно! Все изменилось, утром подполковник Гуров был его другом. Сейчас
он главный враг. Он его не поймет, потому и знать ничего не должен.
Гуров почувствовал, сейчас Зинич говорит правду, значит, главаря не
взять. Конечно, планы мы его рушим, но истину на свет не вытащим и виноватых
не накажем. Ни Артеменко, ни Кружнев показаний не дадут, а с тем, что у меня
есть, - все равно, что с мелкашкой на медведя.
Отари и Зинич о чем-то спорили, Гуров опустился в кресло и равнодушно,
без всякой злости сказал:
- Заткнитесь.
"Еще недавно я не позволял себе так разговаривать ни с кем". Гуров
взглянул на Отари, хотел извиниться, но лишь поморщился.
- Пустяки, дорогой. Ты просто устал - сказал Отари и кивнул Зиничу на
дверь. - Выйди, подожди в коридоре.
- Дайте минуту, майор. Если Татьяна добьется успеха, необходимо
горничную Иванову официально допросить. Кружнева задержать в порядке сто
двадцать второй, на семьдесят два часа. - Гуров встал.
- За что задержать? - Отари старался говорить спокойно и не размахивать
руками. - Лев Иванович, почему ты не можешь мне все объяснить? Я не
деревянная фигурка, которую на шахматной доске переставляют.
- Времени нет, - ответил Гуров.
- Я задержу! Ты не докажешь! Кто за незаконное задержание отвечать
будет?
- Майор Антадзе, естественно. - Гуров даже пожал плечами. - Артеменко
тоже задержать, и у обоих изъять все, вплоть до носовых платков я уже не
говорю об авторучках. Передай следователю, если не докажете вину Кружнева и
Артеменко и через семьдесят два часа их отпустите вас по головке не
погладят. А если в гостинице еще одного человека убьют? Работай. Зинича со
мной в машину
Гуров уже открыл дверь, неожиданная мысль остановила его.
- Черт побери! Нельзя задерживать. Разведи их по номерам, посади с ними
людей, пусть читают журналы и пьют чай. Спиртное у Артеменко отбери.
Отари подумал, что еще одного человека в гостинице сегодня убьют и
никто этому не помешает, даже подполковник Гуров.
В этот день Юрий Петрович поднялся рано, пребывая в настроении
противоречивом. Вчера Володю Артеменко удалось уговорить, однако парень он
оказался хлипковатый. Леня Кружнев человечек железный, но неуправляемый
способен выкинуть любое коленце. Положение, казалось бы, дерьмовое
радоваться нечему. С другой стороны, ситуация за последнее время не
ухудшалась. Половину требуемых денег он семье южанина передал, вторую
половину обещал отдать после суда. Значит, о том, чтобы Юрий Петрович
Лебедев находился на свободе позаботятся.
Зазвонил телефон, звонок был междугородный. Лишь вчера Лебедев сообщил
в Москву свои новый номер, кому-то уже неймется. Он снял трубку.
- Здравствуй.
Абонент не представился, но Лебедев сразу узнал его. Звонил тот самый
человек с грустными глазами, что в Москве передал от "южанина" привет
"попросил" деньги и потребовал ликвидировать Артеменко и Зинича.
- Нужный тебе человек не местный, из Москвы твой друг. Власти вышли на
него, требуют к себе. Если он попадет в кабинет следователя, всем конец,
тебе тоже. Я дал тебе документ на...
- Помню, - перебил Юрий Петрович.
- Действуй немедленно твоя судьба в твоих руках. - Абонент положил
трубку.
"И откуда он все знает? - думал Лебедев. - В тот раз о пальцевых
отпечатках на шкатулке, теперь, что прокуратура вышла на Артеменко? Ну это
дело не мое..." Лебедев написал майору Антадзе письмо и отнес в отдел.
В это время оперативники уже выходили на некого "Ивана Ивановича".
Он вернулся в гостиницу и начал анализировать ситуацию. Антадзе
ослушаться не посмеет, не допустит, чтобы отец и дед сели в тюрьму значит,
часы Володи Артеменко сочтены. Сам он Юрий Петрович Лебедев вне опасности и
к происходящему, и к тому, что сегодня вечером должно случиться, никакого
отношения не имеет.
Гуров вошел без стука, прервав размышления Юрия Петровича на самом
интересном месте.
- Я не здороваюсь, так как здравствовать вам не желаю. - Гуров закрыл
за собой дверь. - Вы Юрий Петрович Лебедев, я - Лев Иванович Гуров. Вы -
преступник, я подполковник милиции, такие встречи время от времени
происходят.
- У вас наверняка имеется документик, но не беспокоитесь верю на слово.
- Юрий Петрович опустился в кресло, жестом пригласил Гурова садиться. - А
что человек преступник устанавливает только суд. Вы это знаете не хуже меня,
судя по возрасту и званию оговориться не могли, значит, умышленно
оскорбляете.
- Точно, - Гуров кивнул. - У меня с доказательствами дело обстоит
плохо, решил обидеть, может вы сгоряча подбросите в огонь дровишек.
- Это вряд ли, - ответил Юрий Петрович и подумал, что если бы у Гурова
было плохо с доказательствами, то он бы так не говорил. - Думаю, вызывать
милицию и выпроваживать вас бессмысленно?
- Правильно думаете. Я у вас пока, - Гуров сел в кресло, - как частное
лицо, такой нахальный незваный гость. Можете не сомневаться, следователь
прокуратуры, официальный допрос, очные ставки, все будет не волнуйтесь.
Давайте сначала мирно побеседуем.
- Нет. - Юрий Петрович поднялся. - Мирную беседу мы пропустим. Начнем с
официального протокола.
"А чего я ждал? - подумал Гуров. - Такой человек на беседу не
согласится. Позиция у меня слабенькая, если он это поймет, то обнаглеет, и
следователю с ним не справиться".
- Имеете полное право, - Гуров тоже встал. - Я подумал, что
разговаривать здесь приятнее, чем в милиции. Следователь прокуратуры
проводит осмотр места происшествия. В "Приморской" от мгновенно действующего
яда умер человек. Пока следователь осмотр не закончит и всех не допросит,
вами заниматься не начнет придется ждать.
- А я-то здесь при чем? - удивился Юрий Петрович и вновь сел в кресло -
Чушь какая-то!
- Действительно - согласился Гуров. - Серьезный человек финансист и
вдруг какой- то яд бессмысленные убийства. - Он сокрушенно вздохнул и развел
руками. - Я здесь отдыхаю вообще человек сторонний, но мне любопытно стало,
я и согласился за вами подъехать.
"Быстрее надо говорить, больше информации не дать ему времени на анализ
- думал Гуров. - Я сам себе противоречу, но он не должен успеть
сориентироваться"
- Я розыскник моя клиентура все больше кистенем да фомкой пользуется,
ну сегодня уже пистолет и отмычку освоила. Вы ведь должны по
республиканскому делу о хищениях и взятках в особо крупных размерах
проходить, но вас пока подследственные с собой не берут. - Гуров говорил
быстро, легко, перескакивая с одного на другое, словно речь шла о ерунде. -
Я в вопросах хищений и взяток полный профан вы же знаете, у нас узкая
специализация. Убийствами я занимаюсь, в их раскрытии кое-какие заслуги
имею. Я и говорю местным властям, крупный финансист перекраситься в убийцу
не может.
- Я и в "Приморской" ни разу не был, - Юрий Петрович растерялся, -
легко доказать.
- Они говорят, мол, незамедлительно задержать Лебедева Юрия Петровича.
Он под чужим именем жил в городе, встречался тайком с Зиничем и Артеменко,
наверняка... - Гуров спохватился, вроде бы сказал лишнее. - Я с вашего
разрешения боржомчика выпью.
- Конечно, конечно. - Юрий Петрович открыл стоявшую на столике бутылку,
наполнил бокал. - Прямо фантасмагория, - пробормотал он, пытаясь отгадать,
кого же убили и что конкретно против него могут иметь. - Как это под чужим
именем? Какой Зинич? Какой Артеменко? Вот мои документы, абсолютно
подлинные.
Он вынул из кармана паспорт и бросил на стол. Гуров удобно расположился
в кресле, пил боржоми, на паспорт даже не взглянул. "Надо подбросить ему
мысль, что я с местными властями в конфликте. В мое стремление ему помочь он
никогда не поверит, а в ведомственные распри поверить может вполне".
- Ребята из УБХСС и прокуратура гигантоманией страдают. Только у них
дела миллионные, а в угро копеечные делишки. Лебедев, конечно, преступник,
тут я с ними согласен. - Гуров взглянул на хозяина и развел руками, мол,
извини, от истины не отступлюсь. - Так и берите Лебедева по его делу. А в
мои кровные дела, на которых, фигурально выражаясь, я собаку съел, не
лезьте.
Гурову не понравилось, что Юрий Петрович молчал, значит, думает,
сопоставляет. Необходимо его огорошить, запутать.
- Я согласился за вами подъехать интересно выяснить некоторые детали
без протокола, может вы сболтнете чего лишнего! - Гуров заразительно
рассмеялся, словно приглашая хозяина поддержать забавную игру.
Подполковник не сомневался, что преступник ничего лишнего не скажет,
добивался не дополнительной информации, а чтобы Юрий Петрович некоторые
факты признал до встречи со следователем.
- Вы, я вижу человек веселый, - начал осторожно Юрий Петрович,
контролируя каждое свое слово. - Только разделить вашего веселья не могу.
Проживаю я по своим документам, ни с кем тайно не встречался, а уж к
убийству в гостинице тем более никакого отношения не имею.
- Очевидные вещи отрицать неразумно! - Гуров вновь рассмеялся - Как
говорится, маленькая ложь рождает большие подозрения. Квартиру вашу на
Фестивальной нашли кафе "Красный мак" где вы пили коньяк из чайного стакана,
в своем более чем странном обличье тоже установили Зинич, как вы знаете
большим умом не отличается и встречи с вами не отрицает. Он лишь твердит,
что никаких противозаконных просьб со стороны Ивана Ивановича то есть от вас
Юрий Петрович не было. А ваше свидание с Владимиром Никитовичем он еще
держал в руке девять розовых махровых гвоздик я собственными глазами видел.
Упоминание о чайном стакане и гвоздиках должно было добить Лебедева,
такие детали всегда действуют безотказно. Он же не знает, что официант
стакан с коньяком запомнил, а клиента опознать отказался категорически.
Гвоздики Гуров видел, а о встрече лишь догадался. Даже признай эту встречу
Артеменко, очная ставка один на один ничего не даст.
- Володя? - Юрий Петрович изобразил удивление. - Даже не знал что он
Никитович! Увидел случайно. Как выражаются в Одессе, поговорили за жизнь.
"Поплыл многоопытный проходимец, - подумал Гуров - теперь не
остановишь. Разведем вас по кабинетам, зададим простые вопросы где, когда,
при каких обстоятельствах познакомились? И, простите, о чем при встрече
разговаривали?"
- А кто такой Зинич? - Юрий Петрович всплеснул ручонками. - Уж не
физрук ли Толик? Здоровенный балбес с голубыми глазами? Виделся, выпивали
так от дождя и смертной скуки к кому только не присоединишься. А что Иваном
Ивановичем себя назвал так шутки ради. И квартирку на Фестивальной снимал
хотелось отшельником по-простецки пожить, а затосковал в одиночестве к
цивилизации потянуло.
- Ясное дело. - Гуров согласно кивнул. - Коллеги мои столь невинные
поступки неизвестно как расценили. Я что, убийц не видел? - Он пожал
плечами. - Не будет серьезный делец организовывать мокрое дело.
- Конечно не будет! - воскликнул радостно Юрий Петрович опомнился и
добавил. - Только я не делец. Откровенно скажу в наше время крупный
хозяйственный работник монахом прожить не в состоянии. Но серьезный делец?
Извините к чужой славе не примазываюсь! - Он вскочил.
Гуров поднялся, легонько толкнул Лебедева ладонями в грудь словно в
"ладушки" играл.
- А это не моя чужая головная боль. Я в ваших шурах мурах ни бельмеса
не смыслю. Заболтались мы с вами. Следователь наверное уже освободился.
Поехали.
-Кого шлепнули в "Приморской"? - спросил Юрий Петрович. - Или секрет?
- Не секрет, - Гуров посерьезнел. - Но я лишнего никогда не болтаю. В
каком порядке следователь станет вопросы задавать или начнет с опознания
вами трупа не мое дело.
- Понимаю, понимаю, - Юрий Петрович запер номер и они вышли на улицу
чуть ли не друзьями.
Предстояло разрешить щекотливую ситуацию. На заднем сиденье милицейской
машины сидел Зинич, Гуров не был уверен, что Толик опознает Лебедева в его
новом обличье. Надо было создать обстановку при которой они встретились бы
как старые знакомые и чтобы инициатива исходила от Лебедева.
- Юрий Петрович маленький сюрприз! - Гуров распахнул дверцу. - Ваш
молодой друг, прошу любить и жаловать!
Как Гуров и предвидел Зинич своего "старого черта" не узнал Лебедев не
обратив внимания на недоумение Толика, усаживаясь рядом, сказал:
- Здравствуй, недоросль. Человек понимаешь тебя кормит и поит, а ты его
грязью поливаешь.
Толик узнал сначала голос, а, приглядевшись, признал и человека.
- Иван Иванович я ничего такого, - Толик хлопнул себя по груди. -
Знакомы и знакомы, никакой уголовщины.
Главное было произнесено, они подтвердили факт знакомства и Гуров
начальственным тоном прикрикнул.
- Разговоры прекратить! Следователь разберется, что вы ели, пили, о чем
договаривались.
Через несколько минут они подъехали к гостинице "Приморская" Юрий
Петрович пребывал в состоянии зыбкого полусна полуяви, когда не понимаешь -
то ли просыпаешься, то ли засыпаешь. Всего час назад он был абсолютно
уверен, что никакие его контакты с "Приморской" недоказуемы. И как же
получилось, что он сам практически добровольно многое рассказал. И теперь
поднимаясь по ступенькам вверх в состоянии обреченной эйфории он понимал,
что это путь вниз.
- Я побыл в гостях у вас, теперь вы погостите у меня. - Гуров открыл
дверь своего номера.
Юрий Петрович не заметив куда и в какой момент исчез Толик Зинич вошел
в номер тупо оглядел кресло, письменный стол телевизор. Никак не мог
сосредоточиться понять куда явился и с какой целью. Наваждение. Почему он
решил что голубоглазый подполковник - хороший парень, никакой опасности не
представляет занимается лишь решением своих внутренних милицейских вопросов?
- И долго я буду у вас гостить? - Он попытался придать голосу
непринужденность, повернулся и увидел в глазах подполковника иронию.
В номер бесшумно проскользнул парнишка лет двадцати, одетый в униформу
студенческого стройотряда и молча сел у двери. Охрана понял Юрий Петрович
начал подыскивать слова протеста догадался, что именно этого и ждет
подполковник, махнул рукой и опустился в плюшевое кресло.
- Тоже верно, - вздохнул Гуров и вышел в коридор.
Юрий Петрович поднялся, взглянул на молодого парня строго.
- Ваш начальник майор Антадзе? Я желаю немедленно говорить с ним.
Парень помялся в нерешительности, затем выглянул в коридор.
- Товарищ майор!
Отари уже сообщили, что подполковник из Москвы привез в гостиницу
разыскиваемого. Антадзе вошел в номер кивнул подчиненному на дверь.
- При печальных обстоятельствах встретились, - сказал Лебедев.
Отари молчал, проклиная тот день, когда попросил подполковника Гурова о
помощи.
- Ознакомьтесь - Юрий Петрович вынул из кармана конверт, протянул
Отари. - Это лишь часть того, что мы знаем.
Отари прочитал копию допроса, содержащего прямые обвинения в адрес отца
и деда в получении и даче взяток.
- Вам же самому и делать-то ничего не нужно, начал было Юрий Петрович,
но Отари молча вышел.
Тело уже увезли, следователь заканчивал писать протокол осмотра, увидев
Гурова, сказал.
- Судя по всему, отравилась случайно. Непонятно, каким образом ей в
руки попал цианит. Врач утверждает запах настолько специфический, что
спутать нельзя он помнит его со студенческих лет. Лев Иванович как вы
думаете, с кого мне начать? - спросил он словно знал Гурова много лет и они
десятки раз вместе выезжали на место преступления. - Меня зовут Ашот
Нестерович. Вы предполагаете, что цианит в гостинице остался! Я попросил
Отари Георгиевича и его ребят быть повнимательнее.
- Мало фактов, много предположений и фантазий, - ответил Гуров.
- А кто без фантазии? Чиновники.
- В моем номере находится организатор и вдохновитель происходящего.
Допрашивать его рано, прежде я должен вам все рассказать.
- Он понимает, что задержан, не протестует?
- Приглашение в гостиницу трудно расценить как задержание, - сказал
Гуров. - Кроме того, Юрий Петрович Лебедев человек умный.
- Я начну с допроса Артеменко, - сказал следователь. - На что мне
опереться?
- Артеменко скрывает свое знакомство с Лебедевым. Утром у них
состоялась встреча. Лебедев факт знакомства и встречи признал и на попятную
не пойдет. Умершая яд получила от Артеменко, предполагаю, стащила, не ведая,
что именно. Маловероятно, но возможно у Артеменко имеется вторая порция.
Опять же предположительно, он должен был ликвидировать Зинича. Слабое место
Артеменко - его знакомство с Лебедевым и утренняя встреча.
Кружнев лежал в своем номере на кровати и читал газету. У двери на
стуле сидел сержант. Когда Гуров вошел сержант встал.
- Здравствуй, - как можно дружелюбнее сказал Гуров. - Будь другом,
погуляй в коридоре, - обратился он к сержанту.
- Я с вами ни на какие темы разговаривать не собираюсь! - Кружнев
отбросил газету и сел. - Газеты пишут телевизор вещает Законность!
Правопорядок! Болтовня! Произвол!
Номер был одноместный, маленький и хотя Гуров сел в дальнем углу у
окна, вскочивший Кружнев сразу оказался рядом. Отгораживаясь от воинственно
настроенного хозяина Гуров взял стул и поставил перед собой.
- Боитесь? - Кружнев расхохотался.
- Боюсь. - Гуров кивнул и погладил шишку за ухом. - Еще не прошло.
- Не понимаю о чем вы! Убирайтесь! Вызывайте в милицию, допрашивайте
существует порядок!
Перед тем как прийти к Кружневу, Гуров нашел Отари и прочитал
объяснение горничной Ивановой. Его предположения подтвердились. В ночь угона
машины горничная выпила лишнего и крепко спала, алиби у Кружнева
отсутствовало. В ночь, когда на Гурова было совершено нападение. Кружнев
обещал к Ивановой прийти, но не пришел. И вообще Леня очень изменился стал
невнимателен даже груб, и их роман пошел на убыль можно сказать, иссяк.
Отари рассказал, что во время беседы Кружнев беспричинно кричал, вынул все
из карманов даже вывернул их.
- Отари, зачем человеку выворачивать карманы, когда его никто об этом
не просит - задал вопрос Гуров.
- Я думал, товарищ подполковник, - сердито ответил майор - Капсулу
можно зажать в руке, оставить даже в вывернутом кармане. А что делать? у
меня нет постановления на обыск. Я приказал его стеречь, что тоже незаконно.
Гуров посмотрел на Отари. Равнодушно, как о по стороннем человеке
подумал, что за последние часы майор сильно изменился. Улыбка с которой он
практически никогда не расставался исчезла, глаза провалились потухли даже
руки стали дрожать. Но Гуров не пожалел товарища, а подумал с раздражением
что держать человека всю ночь в милиции по причине неустановления личности -
это они могут, а попросить из собственного номера не выходить два часа когда
рядом произошло убийство у них язык не поворачивается. Если яд у Кружнева
был то он его теперь так запрятал, век не отыскать. Вслух Гуров ничего не
сказал, лишь кивнул согласно.
- Хорошо, Отари. Все правильно будем работать дальше.
Гуров ушел, а Отари сел на стул обхватил голову и глухо застонал.
Сыщики несложный ход Кружнева отгадали правильно. Ватку с капсулой он
закатал в верхнюю часть подкладки брючного кармана, а наружу вывернул
нижнюю. Валяясь на кровати, он ватный шарик вытащил и спрятал под простыню.
Тайник ему показался ненадежным, и он сунул шарик в носок. Теперь Кружневу
казалось, что крохотный ватный шарик бугрится в носке, словно утюг и даже
нестерпимо жжет.
- Леня, а чего ты собственно, шумишь, бросаешься на меня? - миролюбиво
спросил Гуров - Почему мы не можем мирно побеседовать?
- Не называйте меня Леней и мне не о чем с вами беседовать.
"У него нервы ни к черту психует, - понял Гуров. - Если я его в
нормальное состояние не приведу, не заставлю мыслить логически мне ничего
ему не доказать. Ведь фактов, которыми можно было бы его припереть, у меня
нет. А привести его, а сознание можно только одним способом - он должен
понять что переигрывает".
- А чего ты актерствуешь? Ты во ВГИК в юности не поступал?
Кружнев сел к Гурову спиной.
- Ты со мной и разговаривать не желаешь - Гуров рассмеялся, - а что
собственно произошло? Ты мне ответь, Леня кто к кому в буфете подошел? Я
искал с тобой знакомства, предлагал тебе выпить? Это я жаловался, что
отдыхать не умею и у меня недавно жена погибла в автомобильной катастрофе?
Это я вокруг тебя кренделя выписывал, все услужить старался, а когда узнал,
что ты в милиции работаешь, стал бросаться на тебя как лев рыкающий?
Кружнев тонко хихикнул и повернулся к Гурову.
- Ты за мной следить начал, ловушки расставлять, - ответил Кружнев
решив изменить линию поведения. - Кто мне во дворе милиции баллонный ключ
подсунул?
- Ну, а как ты думаешь? Местные товарищи тебя проверяли. Знаешь, не
знаешь, что такое баллонный ключ и можешь ли гайку отвернуть? А ты сразу
понял?
- Тоже мне, бином Ньютона! - фыркнул Кружнев - Если бы гайки у "Волги"
отвернул я то прикинулся бы дурачком и нужный ключ среди инструментов не
нашел и силенку свою не демонстрировал. Эх вы, сыщики, два и два сложить не
можете.
- Это точно, - Гуров согласно кивнул. Да-а, Леонид Тимофеевич Кружнев,
самонадеянный ты и самовлюбленный дурак. Ведь в тот момент кроме милиции
только преступник знал, что колесо было свинчено. Невиновный человек никакой
проверки заподозрить не мог.
- Хорошо, с ключом местные пинкертоны проверку затеяли и ты ни при чем,
- милостиво согласился Кружнев. - А мое алиби? Я отказался назвать женщину у
которой провел ночь. В это время ты к делу уже подключился. Так?
- Ну? - Гуров развел руками словно извиняясь. - Я сотрудник милиции и
не имею права остаться в стороне. - И с наигранным пафосом добавил. - Каждое
преступление должно быть раскрыто.
Улыбка тронула тонкие губы Кружнева, он как-то исхитрился посмотреть на
Гурова сверху вниз.
- Ну, Лев Иванович голубчик, - он вздохнул, - скажи, какой преступник
станет оберегать честь женщины и подвергать себя опасности? Ну, имей я
отношение к происшедшему так сказал бы находился, мол, ночью у Екатерины
Ивановой, и точка. А раз я молчу, честь женщины защищаю, значит не боюсь
потому как не виноват.
Гурову стало скучно Кружнев, изображая из себя гроссмейстера сам лез в
матовую ситуацию. "Что же такое в твоей жизни было? - думал Гуров. - Что
свело тебя с Лебедевым, почему ты людей ненавидишь и презираешь?"
- Конечно, не виноват, - повторил Гуров. - Задним умом все крепки.
- За столько лет работы Лев Иванович мог бы опыта поднабраться. -
Кружнев казалось подрос раздался в плечах. - Прости меня грешного, потому и
сердился что полагал, ты быстро разберешься.
"Был у тебя яд или не был? - думал Гуров. - Если был, то выбросил ты
его или оставил? Если оставил, то где хранишь и как у тебя его отобрать? Как
доказать твою вину дело десятое главное чтобы ты больше ничего не натворил
Психопат-преступник". Человека в пропасть сбросил, мне чуть голову не
проломил, - накручивал себя Гуров, но не только ненависти, даже злости к
Кружневу не испытывал. - Чего же ты такой злой и глупый? Может, мне его
пожалеть и по головке погладить? Но ведь если я его сейчас не приструню,
придется отпускать. А если яд у него есть и спрятан? И он маленьким
фюрером-победителем начнет по гостинице разгуливать? Очень не хочется раньше
времени тебя в холодную воду окунать, замерзнуть можешь, да приходится".
Гуров знал, что при воссоздании событий преступления сильнее всего
срабатывает какая-нибудь деталь, мелочь. Так Лебедева доконали розовые
махровые гвоздики, да еще Гуров упомянул, что гвоздик было девять.
- Вот работенка! - Гуров встал, подошел к кровати, заглянул под нее,
затем открыл шкаф. Кеды стояли за шкафом, в углу. Гуров поднял их,
внимательно оглядел.
- Вымыл. - Он бросил кеды к ногам Кружнева. - Ты так сердился на мою
глупость, что ночью чуть было мне голову не проломил.
- Что? - Кружнев вскочил.
- Только без рук! - Гуров открыл дверь. - Ночью не проломил, днем
оставь мою голову в покое.
- Беззаконие! Произвол! - Кружнев упал на стул. Как все слабые люди, он
впадал из одной крайности в другую. Только что он глумился и поучал, сейчас,
безвольно опустив плечи, плакал.
- Да видел я тебя, Кружнев. и узнал. - Гуров понял, что опасность
миновала, и дверь закрыл. - А вот Таня тебя не видела. Если бы мы творили
беззаконие, то сговорились бы, дали на тебя прямые показания, и сидел бы ты
сейчас не здесь, а в изоляторе. А так, я заявлю, что ты на меня напал, а ты
ответишь, что мирно спал, очная ставка один на один, и ничего не
доказывается. Потому я и молчу.
- Не мог ты меня видеть, не мог! Врешь! - бормотал Кружнев.
- Конечно, - согласился Гуров. - Ты напал сзади, я упал лицом вниз. Ты
через меня перепрыгнул. Так?
Кружнев смотрел настороженно, понимая, что соглашаться нельзя,
равносильно признанию. Гуров рассмеялся.
- Да не бойся ты, - Гуров по-простецки подмигнул. - Сейчас признаешься,
у следователя отопрешься, какая разница? Ты, когда через меня перепрыгнул,
поскользнулся. Звезды яркие твою повернувшуюся морду и осветили.
Гуров точно знал, Кружнев не сможет вспомнить, как именно он
поскользнулся и в какую сторону было повернуто его лицо.
- Ну, что? Жалеешь, что промазал? Дурак - радоваться должен! И утром у
гостиницы пошутил неудачно. Стоишь передо мной, а указываешь на шишку за
моим ухом. Тебя, Кружнев, злость погубила.
Именно в тот момент, когда Кружнев злорадствовал, Гуров и понял, кто
именно напал на него ночью. Кружнев придерживался последовательно одной и
той же тактики, выпячивая себя, как бы подставляя, утверждал обратное: мол,
раз я так открыто лезу на вас, значит, не виновен. Так он хвастался своей
силой во дворе милиции, затем упирался на допросе, скрывая женщину,
уверенный, что ее все равно найдут. И, наконец, утром указал на шишку
Гурова, наивно полагая, что кто- кто, а преступник такой жест себе позволить
не может. Утром Гуров взглянул на указующий перст Кружнева и неожиданно
увидел его по-новому. Кружнев высветился полностью, в мельчайших деталях, и
поступки его, казалось бы, непонятные и непредсказуемые, сразу уложились в
логическую цепочку.
- Ладно. Кружнев, - Гуров посуровел. - О вашем ночном нападении я пока
помолчу, а за разбившегося парня вы ответите.
- Не докажете, - Кружнев всхлипнул.
- Сами признаетесь, сами нам доказательства дадите. Катя Иванова
поможет, вы рано ее списали, практически вы открылись перед ней. Но это дело
следователя. У меня к вам вопрос.
- Ну? - Кружнев смотрел обреченно.
- Здесь, в гостиничном номере, лучше находиться, чем сидеть в камере?
- Лучше. - Кружнев согласно кивнул.
- Вот и ведите себя тихо, не вздумайте свою силу демонстрировать, -
сказал Гуров и, не ожидая ответа, вышел в коридор.
- Товарищ подполковник, - к нему подошел сержант, - беда случилась.
- Что еще? - спросил раздраженно Гуров.
- У Отари Георгиевича отец умирает. Утром сообщили, а товарищ майор
молчит, прикажите ему домой ехать.
Гуров вспомнил осунувшееся лицо Отари, черные провалы глаз, его апатию
и замедленную речь.
- Я не могу приказывать, сержант, - Гуров помолчал. - Начальник отдела
знает?
- Да наш... - Сержант сказал несколько непонятных слов.
- Я поговорю со следователем прокуратуры. Ты с этого, - Гуров кивнул на
дверь номера, - глаз не спускай.
- Так точно, товарищ подполковник. Гуров сделал несколько шагов и
столкнулся с вышедшим из-за угла Отари.
- Что с отцом? - спросил Гуров. - Вызвали врача?
Отари поднял голову, посмотрел снизу вверх, и Гуров увидел в глазах
майора не боль, а ненависть.
- У вас все в порядке, товарищ подполковник? Вы всех изобличили?
Торопитесь, вас ждет прокуратура.
Гуров растерялся, неуверенно протянул руку, хотел обнять. Отари шагнул
в сторону, словно шарахнулся от заразного.
Артеменко сидел в кресле и курил. За столом следователь писал протокол
допроса. В номере находился незнакомый Гурову мужчина лет пятидесяти в
хорошо сшитом костюме, белой рубашке с галстуком, смотрелся парадно. Увидев
Гурова, он подошел, протянул руку.
- Лев Иванович? Очень приятно. Леднев Игорь Петрович. Из прокуратуры
республики.
Следователь взглянул на Гурова и кивнул, как бы подтверждая полномочия
незнакомца. На письменном столе перед Ашотом Нестеровичем лежали вещи,
изъятые у Артеменко: документы, деньги, носовой платок, ключи, фляжка
коньяка и стограммовый шкалик.
- Подпишите, пожалуйста, - сказал следователь.
Артеменко подписал страницы, не читая.
- Записано с моих слов верно, мной прочитано, - сказал он, ставя
подпись на последней странице. - Когда я могу получить тело? - Он взял
ключи, носовой платок, документы.
- Документы и коньяк оставьте, - сказал Ашот Нестерович.
- Я не буду на вас жаловаться, - Артеменко пожал плечами. - Но действия
ваши, мягко выражаясь, вызывают недоумение.
- У Майи Борисовны, вашей знакомой, оказался яд. - Ашот Нестерович
уложил протоколы в папочку, аккуратно завязал тесемки. - Вам, Владимир
Никитович, в прошлом следователю, должно быть понятно, что коньяк мы должны
отдать на экспертизу.
- Эксперты никогда ничего не возвращают, - усмехнулся Артеменко. -
Давайте мы выпьем коньяк, помянем покойницу и одновременно проведем
экспертизу.
"Откуда у него шкалик? - думал Гуров. - Я здесь ни разу не видел такой
расфасовки. Наполовину пустая фляжка точно его, а шкалик? Если мое
предположение верно, то Артеменко можно расколоть сразу, на месте. Но шкалик
в руки ему давать нельзя, откроет и уронит. Эксперты, конечно, установят, но
доказывай потом, что на ковер раньше ничего не проливали".
Гуров сжал стоявшему рядом Ледневу локоть, шагнул к столу и сказал:
- Ты прав. - Гуров взял со стола фляжку и шкалик. - Товарищам нельзя,
они при исполнении, а мы с тобой помянем.
- Лев Иванович, я категорически...
- Ашот Нестерович, не будь формалистом, - перебил следователя Гуров. -
У человека любимая женщина умерла. - Он протянул Артеменко одновременно и
фляжку и шкалик.
Артеменко хотел взять шкалик, но Гуров вручил ему фляжку, а пробочку у
шкалика отвернул сам.
- Ну, мир праху. - Гуров собрался выпить и одновременно сделал шаг
назад.
Артеменко, пытаясь выбить у Гурова шкалик, махнул рукой, промахнулся,
чуть не упал.
- Не понял. - Гуров спрятал шкалик в карман.
Артеменко сделал несколько глотков из фляжки, поперхнулся, сказал:
- Не желаю пить с тобой! Ты не любил ее!
- Слабовато! - Гуров отобрал у него коньяк, вернул фляжку и шкалик
следователю. - Больше ничего не хочешь сказать? Будем ждать заключения
экспертизы?
- Пошел ты, знаешь куда? Я этот шкалик в жизни не видел, кто сунул мне
его в карман пиджака, не ведаю. Возможно, тот же человек, что и машину
подготовил. За мной ведется охота. Ты что, не понимаешь?
- Разберемся, - вмешался молчавший до этого гость из республиканской
прокуратуры. - Прошу, Владимир Никитович, вы пока не выходите из номера. Тем
более, что, как вы выражаетесь, за вами идет охота.
- Утром я дал телефонограмму об аресте Артеменко и приказ этапировать
его к нам, - сказал Леднев, когда они, забрав документы и коньяки, перешли в
номер, который недавно занимала Майя. - Простите мои претензии, Лев
Иванович, не в ваш адрес. - Леднев взглянул на часы. - Ответа я не получил,
приехал - полковника нет, майора Антадзе нет, вы в этой гостинице, словно в
осажденной крепости. Отпечатки пальцев организовали вы?
- В мыслях не было. - Гуров посмотрел в окно. "Откуда я знаю, что ты за
человек. Еще притянешь за незаконные действия..."
- Лев Иванович! - Ашот Нестерович развел руками.
- Я уже сто лет Лев Иванович, - ответил Гуров. - Артеменко оставил в
моем номере бутылку из-под коньяка. Я сказал майору Антадзе, что в связи с
происходящими у нас малопонятными событиями и делом, которым занимается
прокуратура, возможно, - он поднял указательный палец, - отпечатки Артеменко
могут следователя прокуратуры заинтересовать.
- Хорошо, хорошо, ваша позиция ясна. Вы нам очень помогли...
- Прекрасно, - перебил Леднева Гуров. - Но почему вы не приехали вчера?
Погиб человек.
- Я не собираюсь перед вами оправдываться! Не забывайтесь.
- Не трогайте майора Антадзе, - Гуров направился к двери. - У него отец
умирает. И заберите из моего номера Лебедева, если он вам конечно нужен.
- Лев Иванович, - Ашот Нестерович взял Гурова под руку, вышел с ним в
коридор. - Вы среди нас самый информированный человек. Леднева замордовали,
вы профессионал, должны понять.
- Начальники! - По коридору быстро шел Отари. - Вашего Артеменко убили!
ЭТО КОНЕЦ
Гуров в номер Артеменко не пошел, остался в коридоре.
Отари глядя в сторону, сказал:
- Мне дали двое суток отпуска, еду в горы. Извини, что втянул тебя в
это дело, пусть прокуратура работает, ты не лезь, отдыхай
- Яд? - спросил Гуров. - Не сам отравился?
- Его убили.
- Ты понимаешь, что смерть Артеменко все разрушает? Исчез свидетель по
делу, уходит из-под удара Лебедев.
- Ну и что? - Отари пожал плечами. - Убили хорошего человека? Мерзавцу
не смогут предъявить статью о взятках в особо крупных размерах, и суд не
вынесет ему высшую меру? Ты переживаешь? Лебедев не пойдет по этому делу так
пойдет по следующему. Наплюй и отдыхай. Я через два дня вернусь.
Гуров проводил взглядом затрусившего по коридору Отари, зашел к себе в
номер. Здесь ничего не изменилось. Юрий Петрович, сидя в кресле, читал
Стругацких, паренек милиционер скучал у двери.
- Я у вас книжицу позаимствовал, извините. - Лебедев старался скрыть
торжество но, голос его выдавал. - Следователь освободился?
Знает. Откуда? Гуров посмотрел на паренька, который встал со стула и
переминался с ноги на ногу, какое мне, собственно, дело? Еще один из тысячи
жуликов останется на свободе. Я неплохо поработал, все впустую. И ведь он
смеется надо мной.
- Мне звонили?
- Никак нет товарищ подполковник! - Паренек вытянулся.
- Заходил кто? - Гуров смотрел не на милиционера, а на Лебедева.
Юрий Петрович чуть заметно прикрыл глаза и отвернулся.
- Никак нет!
Парень врет, решил Гуров. И тут же вспомнил, что Отари в коридоре
крикнул, и, значит, Лебедев просто услышал. Все просто, но какое ему,
собственно, дело? Гуров вышел в коридор, хотел пройти мимо номера Артеменко,
но следователь его окликнул:
- Лев Иванович, можно вас на минуточку? Видимо тело находилось в
спальне, следователи сидели в гостиной, ждали врача, эксперта и понятых.
- Как же это могло произойти? - спросил возмущенно Леднев. - Мне этот
человек был совершенно необходим, я искал его семь месяцев, наконец, нашел.
Буквально под носом убирают неугодных свидетелей, мы где находимся в
Сицилии?
Гуров не выдержал.
- Я в Сицилии не бывал. Убили свидетеля непосредственно под вашим
носом. Именно вы оставили Артеменко одного.
- Работай Ашот Нестерович мне здесь делать нечего. - Леднев взял
портфель. - И не привлекай, пожалуйста, к работе людей посторонних.
Гурову было не смешно, но рассмеялся он искренне.
- Посторонний интересуется, некто Лебедев Юрий Петрович вам не нужен?
Леднев словно не слышал, пожал следователю руку и вышел.
- Ты не поверишь, Лев Иванович, но Игорь - отличный мужик и
великолепный работник, - сказал следователь. - Выдохся он вконец. Признался,
что вторую неделю почти не спит. Нервное истощение.
- В стране обновление идет перестройка, а мы истощенные нервные друг на
друга бросаемся.
- Взвод перестроить легко подал команду и порядок, - ответил
следователь - Лебедев у тебя? Сейчас группа приедет, начнем работать, и я к
нему пройду. Тебе не надо его видеть, позже меня просветишь, что к чему.
- Спасибо.
- Это тебе спасибо. И запомни, Леднев отличный мужик.
- Непременно зайду к нему на чашку чая. - В дверях Гуров столкнулся с
экспертом и врачом.
- Охранять людей - одно, стеречь - совсем другое! - говорил Кружнев
расхаживая по номеру. Увидев вошедшего Гурова, указал на него пальцем. - Вот
подполковник людей ловит. Тоже благородная профессия.
Сержант не ответил, посторонился, пропуская Гурова, затем вышел из
номера.
- Леонид Тимофеевич, ловят бабочек, преступников задерживают. Вижу,
настроение у вас значительно улучшилось.
- Я лишь человек, Лев Иванович, значит, существо настроенческое, -
ответил Кружнев. - Вы меня недавно напугали, я и сник, страх прошел - я
возник, словно феникс.
- Признаться решили? Одобряю. И нам легче, и вам легче, и суду проще.
- Я бы с радостью, да признаваться не в чем! - Кружнев смеялся.
Гуров видел, что смеется он ненатужно, естественно. Весело человеку, он
и смеется. С чего он так развеселился, что могло за час измениться?
Гуров сел к столу, позвонил в отдел милиции. Согласно договоренности,
Таня ждала его звонка.
- Старший лейтенант Бондарчук, - ответила Таня.
- Очень приятно. Гуров. Я читал ваш рапорт, толково работаете, молодец.
Иванову нужно доставить к следователю и официально допросить.
- Хорошо, Лев Иванович.
- Следователь сейчас занят. Вы пока девушку найдите, пригласите к себе,
- Гуров взглянул на часы, - к девятнадцати.
- Хорошо, Лев Иванович, вы приедете?
- Спасибо, до свидания. - Гуров положил трубку.
- Голова не болит? - спросил Кружнев, достал из шкафа костюм, начал
переодеваться.
Гуров подошел к окну и увидел, что от гостиницы уходит Лебедев. Он шел
неторопливо, степенно не оглядываясь.
- Недолго музыка играла, - сказал Гуров.
- Проголодался, иду кушать. - Кружнев поправил галстук, взял со стола
ключ с щербатой деревянной "грушей", открыл дверь. - Что, Лев Иванович,
может, выпьем по стаканчику красненького?
Находившийся в коридоре сержант взглянул вопросительно.
- Пойдемте со мной, - сказал ему Гуров.
- Вы его отпустили?
- Отвечу тебе избитым афоризмом. - Гуров вздохнул. - Либо закон есть,
либо его нет. Третьего не дано. Ты когда в последний раз ел?
- Недавно. Товарищ майор подменил меня, я пообедал в буфете.
- Хорошо. Ты здесь больше не нужен, иди в отдел.
У гостиницы было многолюдно.
- Лев Иванович!
Гуров увидел Таню и Катю Иванову.
- Товарищ подполковник, Иванова отказывается явиться к следователю, -
сказала Таня.
- Являются черти во сне! - Иванова смотрела вызывающе. - Приглашают чай
пить, лучше на рюмку водки. В милицию вызывают в установленном законом
порядке.
"Правильно выражаешься, - подумал Гуров. - Кто тебя этим выражениям
научил?"
Но так как вслух Гуров этого не сказал, Иванова еще больше осмелела.
- Поняла, подруга?
- Екатерина, мы же с тобой обо всем договорились...
- Я лично передоговорилась! - Иванова явно нервничала, но Гуров молчал,
и горничная продолжала: - Татьяна, я обыкновенная баба. Одинокая и с дитем,
потому злая. Не желает Ленька жениться, я со зла его оговорила. Теперь мне
совестно стало. С тобой один разговор, бабьи сплетни, следователю под
протокол я врать не стану. Так что и не вызывайте, не трожьте меня. Ночью,
когда машину угнали, Леонид у меня был, мы с ним любовью занимались. Он до
утра никуда не выходил. Вот и весь сказ!
- Не понимаю, - сказала Таня, глядя вслед удаляющейся подруге. - Здесь
что-то не так.
- Здесь все как надо, Таня, - ответил Гуров. - Они нас оперативнее, и
методы их порой действеннее.
- Не понимаю, - растерялась Таня.
- Случается, извини. - Гуров поклонился и пошел назад в гостиницу.
У следователя прокуратуры работы было немного, осмотр места
происшествия, несколько коротких формальных допросов. Эксперт установил, что
в изъятом у Артеменко шкалике с коньяком находился яд, но данный факт уже
значения не имел. Предположение, что Артеменко отравился сам, отпадало. У
него был разорван ворот рубашки, имелся свежий кровоподтек на голени правой
ноги и вырван клок волос. Можно было почти с полной уверенностью сказать,
что преступник напал сзади, одной рукой схватил Артеменко за волосы, ногой
подсек его и второй рукой вложил в рот капсулу с ядом. Возможно,
последовательность действий была несколько иная, но факт насильственной
смерти сомнения не вызывал.
Лебедев и Кружнев в тот момент находились под охраной, Зинич, что не
вызывало никаких сомнений, был в санатории. Следователь, закончив оформление
документов, все пытался поговорить с Гуровым, который вел себя странно,
непрестанно зевал, со всем, что ему говорили, соглашался, смотрел все время
куда-то в сторону, в общем, недвусмысленно давал понять, что все ему изрядно
надоели и он просит оставить его в покое.
- Ты уезжаешь? - спросил следователь, в третий раз зайдя в номер к
Гурову.
- В данный момент я лежу, извини, - Гуров вытянулся на кровати, заложил
руки за голову. - Очень люблю бездельничать. Многие люди, оказавшись одни,
скучают, ищут компании, придумывают развлечения, мне же интересно со Львом
Ивановичем Гуровым. Он мне чего-то говорит, я ему возражаю, мы долго спорим,
пока не заснем.
- Я не уйду. - Следователь положил свой портфель на стол, развалился в
кресле, вытянув ноги, и вздохнул - Понимаешь, дорогой.
- Стоп! - резко перебил Гуров - В виде личного одолжения не называй
меня "дорогой". Мой начальник любит употреблять слово "коллега".
- Хорошо, коллега, не знаю, как начать.
- Не начинай, - снова перебил Гуров. - Если можешь молчать, всегда надо
молчать.
- И молчать не могу. Я не хочу, чтобы ты плохо о нас думал. Я никого не
оправдываю, я просто хочу, чтобы ты понял.
- Я понимаю, жизнь сложна, и его кто-то на чем-то взял за горло. -
Гуров не назвал имени, не смог произнести. - Предатели во все времена
пытались оправдаться, но оставались предателями.
- Выслушай меня.
- Зачем?
- Хочу, чтобы ты понял и стал добрым.
- Я добрый.
- Нет, коллега. Ты не добрый. И я тебе это говорю безотносительно к
происшедшему.
- Что понимать? Я все знаю. Кроме меня, только один человек держал в
руках все нити дела, и он их все перерубил. Меня не интересует, как
заставили Отари Антадзе стать предателем. Он предал тебя, меня, людей, дело,
которому служил. Во все времена любовь оправдывала все, но Андрей Бульба -
предатель, и никакая страсть к паненке его не оправдала. Его осудил великий
писатель и убил руками отца. И если бы я мог доказать вину Антадзе, то
привел бы мерзавца в наручниках к тебе в кабинет.
Гуров сел и посмотрел на следователя с неприязнью.
- И если бы ты, человек, все пытающийся понять, начал в следствии
крутить и путать, я бы обратился в Прокуратуру СССР и посадил бы в тюрьму и
тебя. Да, я недобрый.
- Плохо. Причем плохо в первую очередь для тебя. - Следователь
посмотрел на часы. - Ты можешь несколько минут меня не перебивать?
- Мне нужен билет на первый утренний рейс, - Гуров снова лег.
- Ты, наверное, любишь футбол, - начал следователь, - и не удивляешься,
что люди гоняют мяч ногами, хотя схватить его руками удобнее. Ты понимаешь,
люди договорились, и руками мяч не трогают. Тебя это не удивляет и не
раздражает, ты даже с интересом смотришь, как у них порой ловко получается.
Человек может привыкнуть к самому несуразному, даже преступному, если он
знает, что таковы правила, люди так договорились. Здесь десятилетиями играли
по определенным правилам. Человек ценился по занимаемой должности и
насколько точно он соблюдал установленные правила. Я соблюдал, - следователь
кивнул. - И ты соблюдал, но об этом позже у нас нет понятия "взятка", есть
слово "отблагодарить". Каждый хочет жить хорошо, живи и дай жить другому. В
общем, как мы здесь жили, ты знаешь. Люди привыкли, всосали с молоком
матери, что проситель не приходит с пустыми руками. Миллионы, миллиарды
рублей к нам привозят со всех концов страны, деньги оседают и
обесцениваются. Короче, Отари Антадзе был честным человеком, жил честно,
выполнял свой долг, такие тоже были нужны, он не нарушал установленные
правила. Но иногда, редко, ему говорили не надо, и он отступал, понимая:
если его заменят, что сделать очень просто, людям станет хуже. Однажды
весной объявили, что старые правила отменили и надо жить по новым. Отари все
происходящее касалось мало, уголовники никому не нужны, они мешают жить и
старым, и новым. Еще короче, человек, который сейчас сидит и ждет суда,
борется за жизнь.
Он признает лишь то, что абсолютно доказано, но держит в своих руках
десятки, не знаю, может, сотни судеб. Ему наплевать на этих людей, он
молчит, пытаясь сохранить собственную жизнь. Как только Рубикон будет
перейден и высшая мера наказания станет неотвратимой, человек потопит всех.
И поверь мне, следователю прокуратуры, потонут виновные, почти невиновные и
многие невинные тоже потонут. Слишком велика засасывающая воронка, уже не
имеет значения, кто в центре, а кто с самого края. Окажись Артеменко в руках
прокуратуры, участь главного преступника была бы решена. Люди, оставшиеся на
свободе, не могли допустить этого. И ты прав, Отари Антадзе взяли за горло.
Если бы это касалось лично его, Отари бы умер, но не стал предателем.
Уверен. Посмотри мне в глаза. Я уверен Отец Антадзе и дед Антадзе поступали,
как все, жили по старым правилам. Уверен, старики и не догадываются, что
поступали плохо и преступно, и сегодня погубили сына и внука. Неужели жизнь
преступника Артеменко могла остановить Отари? Я не оправдываю его, пытаюсь
понять, хочу, чтобы и ты понял. Ты мне скажи, в принципе это не имеет
значения, но я хочу знать. Отари убил собственноручно?
- Нет, он выпустил Кружнева. У Антадзе не было яда, Антадзе не схватил
бы за волосы, ударил бы кулаком по шее и вложил капсулу в открытый рот. Он
убил не собственноручно, тебе легче?
- Что с людьми делает ложь? Ты, коллега, понимаешь, любого человека,
тебя, меня можно превратить в нечеловека. Только не говори мне, что ты
никогда ни при каких обстоятельствах... Ты человек с богатейшей фантазией,
лучше меня можешь придумать обстоятельства, при которых Лев Иванович Гуров
возьмет в руки молоток и размозжит затылок ближнему своему.
Гуров почти не слушал следователя, думал, реконструировал события,
которые произошли в последние часы.
"В отдел милиции поступила телефонограмма об этапировании Артеменко в
прокуратуру. И об этом сразу узнали люди, которые играли по старым правилам.
Наверняка ход с дедом и отцом Антадзе был приготовлен заранее, наверное,
завели папочку, подшили соответствующие документы, и когда Отари расписался
в получении телефонограммы, его поставили перед выбором: либо Артеменко
перестанет существовать, либо отец и дед пойдут в тюрьму. Точно в
одиннадцать утра Антадзе пропал, я не мог его найти, а когда он появился,
это был другой человек. Он принял решение и начал готовиться. Он не изьял
капсулу у Кружнева, решив его использовать. Он не хотел допрашивать
горничную Иванову, ведь Кружневу надо было обещать свободу. Но Антадзе, -
Гуров даже про себя не называл его ни по имени, ни по званию, - боялся меня
насторожить. Я мешал, он меня возненавидел. Дальше все было сравнительно
просто. Он переговорил с Лебедевым. Инструктировать Кружнева пришлось
дольше, но и тот, в конце концов, сообразил. Горничную Иванову
инструктировал не Антадзе, кто-то другой. Она - слабое звено, женщину можно
было бы заставить рассказать правду, но на Антадзе она не выведет, ее
показания ничего существенного не дадут. Кружнев и Лебедев замазаны в деле
по самые уши, но сейчас, почувствовав силу, они не скажут ничего. Тот
редчайший случай, все известно и ничего не доказуемо".
- Думаешь, загородные особняки, закрытые зоны личных владений появились
в нашем районе в один день?
- Меня это не интересует!
- Почему? Ты же психолог, как же это может тебя не интересовать? Бытие
определяет сознание. Если можно одному, то можно и другому. И ложь, ложь,
ложь! Она стала естественной формой существования. Развратить можно всех и
каждого. История нас учит - вседозволенность приводит к фашизму.
- Ашот, прекрати, я не мальчик, не объясняй мне таблицу умножения.
Но следователь был неумолим.
- Думаешь, сейчас все в порядке? Мы победили? Ложь выживает почти в
любых условиях. Мамонты вымерли, а клопы остались и сосут нашу кровь.
Простой пример. Смотрю недавно телевизор. В передаче обсуждается положение
на ВАЗе и жизнь в городе Тольятти. Среди участников - солидный мужчина лет
шестидесяти, ответственный работник. Какой-то юноша задал ему прямой вопрос:
"А вы лично верите, что наш завод к двухтысячному году станет законодателем
мод в Европе?" "Верю", - ответил ответственный работник.
Я выключил телевизор. Я никогда не был на ВАЗе, но на "Жигулях" ездил.
Машина хорошая, однако образца шестидесятых годов. Ясно, что завод,
отстающий на четверть века, за тринадцать лет никого не опередит. И
руководящий товарищ это отлично знает, и парнишка знает, что начальник
знает. Порочный круг замкнулся, одна ложь способна убить большую правду,
заставить человека потерять веру. И он уже не поверит ничему. Раз врут в
одном, значит, врут во всем. Отари Антадзе убил проходимца и спас от тюрьмы
ни в чем не повинных отца и деда. А этот, ответственный товарищ, охраняя
свой спецпокой, убил веру в десятках тысяч молодых душ?
- Ты демагог. - Гуров встал. - Существование одного преступления не
оправдывает существования другого. Я прожил тридцать семь лет, пятнадцать
работаю в розыске, никогда не совершал...
- Не совершал, - перебил следователь. - Ты молчал, и я молчал. И
поэтому ты - подполковник, а я - старший следователь прокуратуры, мы
соблюдали правила. И если бы три года назад ты эти правила нарушал, где бы
ты сейчас был?
Гуров молча смотрел на следователя, сдерживав себя, не видя смысла в
этом тяжелом разговоре.
- Не смотри на меня, как удав на кролика.
- Не знаешь, где сейчас Антадзе?
- Уехал в горы к отцу и деду. Болезнь отца, конечно, "липа". Уверен,
через месяц-другой и Антадзе, и его начальник уволятся, они работать больше
не будут.
- Жаль, что не удастся пожать столь мужественную руку. Ты мне билет на
утро закажешь?
- Сейчас займусь.
- Вот и займись, провожать не надо, а теперь оставь меня.
- Когда увидимся? - Следователь протянул руку.
- Будешь в Москве, звони. Сюда в обозримом будущем не прилечу. И еще -
Гуров придержал руку следователя. - Не знаю, где и как, но я достану
материал и докажу вину и Лебедева, и Кружнева. Они убийцы, и они ответят.
Следователь смотрел на Гурова и думал, что подполковник несколько
напоминает робота, которого запрограммировали на решение задачи, и он будет
биться над ней, пока не решит, либо у него сгорят предохранители.
Они молча вышли из гостиницы кивнули друг другу и разошлись в разные
стороны. Гурова знобило, ему было стыдно за свои напыщенные слова.
Следователь беседовал сам с собой и время от времени пожимал плечами.
Фанатик. Наказание должно быть неотвратимым? Справедливо и красиво сказано,
но сегодня это лишь лозунг, слова. Однако Лебедеву и Кружневу не
позавидуешь.
Гуров не хотел думать о происшедшем, он сейчас слишком был взвинчен, а
поиск решения требовал холодного, спокойного расчета. Гуров пытался
отвлечься, думать о завтрашнем дне, Москве, о встрече с женой, пытался
представить себе насмешливое лицо полковника Орлова и его первую фразу,
когда Гуров войдет в кабинет, - но ничего не получалось.
Когда Гуров вошел в кабинет начальника, Петр Николаевич Орлов взглянул
не насмешливо-иронически, а очень серьезно.
- Здравствуй, - ответил он на приветствие Гурова, убрал документы в
сейф, пошел к дверям, кивком пригласив следовать за собой.
У генерала Турилина была новая секретарша, она посмотрела на вошедших
офицеров безразлично и сказала:
- Проходите.
Кабинет был все такой же большой и холодный. Генерал вышел из-за стола,
пожал Орлову и Гурову руки, предложил сесть за стол для совещаний. Три
человека за большим полированным столом смотрелись одиноко и неуютно. Гуров
знал Константина Константиновича с первого дня своей работы в розыске, когда
Турилин еще не был генералом, а он, Лева, в милиции еще вообще был никем.
Константин Константинович на работе никогда ничего не делал просто так, и
раз они втроем сели за стол для совещаний, значит, никаких тебе обращений по
имени отчеству, воспоминаний и дружеских улыбок.
"Да не пугайте меня, товарищ генерал, - хотел сказать Гуров. - Может,
для вас я все еще щенок, на самом деле у меня уже шкура дубленая, картечью
не прошибешь".
- Ознакомьтесь, товарищ подполковник. - Генерал положил на стол
конверт, подтолкнул кончиками пальцев. Пришедшая на Гурова "телега"
скользнула по полированному столу.
Генерал и полковник вполголоса беседовали, а Лев Иванович Гуров
знакомился с содержанием послания. Он знал, что ударят, но чтобы так нагло
шарахнули, не ожидал.
"...Находясь в отпуске, козырял своим служебным положением и захватил
"люкс" в интуристовской гостинице... Поддерживал постоянную связь с
преступным элементом, круглосуточно пьянствовал... Вступил в интимные
отношения с сотрудницей уголовного розыска. Самовольно вмешался в ход
расследования... Подмял своим авторитетом местных товарищей, вынудив их
совершить ряд ошибок... Которые повлекли за собой смерть трех человек... В
исторический период перестройки, гласности и полного обновления нашего
общества считаем своим долгом..."
Бумага была не анонимная, под ней красовалась подпись начальника
отдела, полковника, которого Гуров в глаза не видел. Внизу четким, острым
почерком Турилина было написано "Тов. Кривенко, провести служебное
расследование. Доложить". Хотя Гуров и не пытался встать, генерал сказал.
- Сидите, я вас не отпускал. У вас есть тридцать минут, рассказывайте.
Гуров говорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово, избегал
оценок, собственных выводов, строго придерживаясь фактов и хронологии
событий. Он закончил свой рассказ через двадцать восемь минут.
- Ты и сейчас считаешь себя очень умным и опытным? - спросил Турилин.
- Не считаю, товарищ генерал! - Гуров встал. - Но если я второй раз
попаду в схожую ситуацию, буду вести себя примерно так же.
Турилин повернулся к Орлову и спросил:
- Петр Николаевич, вам ясно? Этого человека, офицера и коммуниста,
воспитали вы и я. Сопроводите его в Управление кадров, проследите, чтобы
Лева не наломал дров. Свободны.
Они шли длинными коридорами молча, неторопливо, в ногу. Гуров отлично
понимал, что генерал Турилин сделал все возможное: ознакомил с обвинением,
дал в помощь Орлова.
- Ну, жизнь покажет, - прошептал Гуров.
- Что ты бормочешь? - Орлов положил руку ему на плечо.
- Я сказал, что еще не вечер! - ответил Гуров.
Николай Леонов.
Бесплатных пирожных не бывает!
"Отари Георгиевич Антадзе восемнадцатого умер от инфаркта...", -
прочитал Гуров. Подписи в телеграмме не было адрес лаконичен "Москва,
Петровка 38, подполковнику Гурову"
- Ну, вот Петр Николаевич, - сказал Гуров, аккуратно складывая
телеграмму, - теперь ни доказательства, ни наручники не нужны.
Полковник Орлов согласно кивнул.
- Когда я понял, что убить Артеменко помог майор Антадзе, то сказал
следователю прокуратуры, если сумею доказать - надену на Отари наручники. А
он был добрый сильный человек и неплохой сыщик.
- Значит, совесть в человеке пересилила, - полковник снова кивнул, - и
сердце не выдержало - сдалось.
- Ты зачем меня пригласил! Телеграмму можно и по телефону прочитать, -
сказал Гуров, машинально поглаживая карман, в который положил телеграмму.
- Прошу тебя догуливай отпуск и делом этим не занимайся. Понимаю -
самолюбие гордость честь мундира однако...
- А если понимаешь, - перебил Гуров - то почему "однако"? Я докажу вину
Лебедева и Кружнева. Они Должны ответить за убийство и ответят. - Он снова
погладил карман, где лежала телеграмма. - Отари тоже они убили.
- Я думаю, что никаких улик против них в природе не существует. - Орлов
говорил без азарта, тускло, отлично понимая, что Гурова не переубедить. - И
вообще в твоем теперешнем положении...
Зазвонил телефон, полковник снял трубку.
- Слушаю, Константин Константинович, - взглянул на Гурова вздохнул. -
Воспитываю Льва Ивановича Гурова, товарищ генерал. Конечно, в отпуске,
заглянул на минуточку. Слушаюсь.
Орлов положил трубку, запер сейф и отправился к руководству, а Гуров -
к старшему своей группы майору Крячко.
Гуров взял со стола Крячко сигарету и опустился на продавленный диван
- Ну, сыщики как жизнь?
Молодой оперативник Боря Вакуров, худой в свои двадцать с небольшим,
юношески нескладный, шумно вздохнул, взглянул на Крячко.
- Лев Иванович, какая в отсутствие начальства жизнь? Прекрасная!
Бездельничаем, набираемся сил, вот вернетесь из отпуска и тогда страшно
подумать!
- Вечер свободен? - Гуров поднялся, положил сигарету на место. - Если
ничего не произойдет, жду вас в девятнадцать у себя дома. - Он коротко
кивнул и вышел.
- Дела! - воскликнул Боря.
Крячко, растягивая слова, произнес:
- Полагаю, дала паршивые, и нам не поздоровится.
- Товарищ майор! - возмутился Боря. - Что вы - все о себе и о себе!
Против Льва Ивановича служебное расследование ведется, а вы...
- Дурак ты, Бориска! - перебил Крячко.
Подполковник Гуров вернулся с Черноморского побережья три дня назад, не
отгуляв и половины отпуска. Вчера он отправил жену и племянницу, которую
удочерил, в далекий город за Уралом, где начальником уголовного розыска
работал его приятель - майор Серов. Предварительно Гуров позвонил ему и, не
вдаваясь в подробности сказал:
- Встречай семью, устрой, приглядывай. Я не думаю, чтобы девчонок
нашли, но на всякий случай. Подключи спортсменов, они должны меня помнить,
пусть не оставляют их одних. Ты меня понял?
- Я тебя понял, - ответил Серов. - Буду звонить.
Гуров встретил товарищей холодно. Боря Вакуров долго вытирал ноги,
затем стал снимать ботинки.
- Отставить, - сказал Крячко, прошел за хозяином в гостиную,
присвистнул. - Как хорошо быть генералом! Лев Иванович, скажи, почему одному
и талант, и папа генерал, а некоторым.
- Станислав, - перебил Гуров. - Мой руки и садись к столу.
- Подполковник, а я в присутствии Бориса твой авторитет не подрываю! -
не унимался Крячко.
- Подрываешь, но я стерплю. Давайте, ребята, быстренько, есть хочется.
- А у тебя виски серебрят, не замечал, - сказал Крячко, налил себе
коньяку. - Лев Иванович не употребляет, а тебе, Бориска, не положено. - Он
отставил бутылку. - Ну, будем!
- Значит, так. - Гуров кашлянул. - Коротко. В республике, где я
собрался было отдохнуть, заканчивается следствие по делу о хищениях и
взятках в особо крупных размерах. Прокуратура не могла найти очень нужного
свидетеля, а я случайно на него вышел.
Он поднялся и перенес телефонный аппарат на стол.
- Загорая, - хмыкнул Крячко.
- Март, холодно, дождит, скука, - Гуров помолчал, вспоминая, как все
было. - В гостинице собралась довольно обычная, курортная компания. Потом я
понял, что компания сложилась не сама по себе, а ее сложили, умышленно. Я в
ней оказался по недоразумению. Заканчивается следствие, вина руководителя
преступного синдиката не доказана. Опасный свидетель на свободе, если он
окажется в прокуратуре - главарь автоматически идет по статье, которая
предусматривает высшую меру. Свидетеля хотят убрать. Начальник местного
уголовного розыска майор Антадзе, мой знакомый, даже приятель, просит меня
помочь разобраться. Мы разбираемся. Практически контролируем ситуацию, но
свидетеля убивают чуть ли не на наших глазах. И доказательств никаких.
- Пока люди живут - они убивают, - изрек Крячко.
- Преступники заставили майора Антадзе им помочь, прихватили его через
отца и деда. Отари Антадзе вчера скончался от инфаркта. На меня, чтобы я тут
не рыпался, прислали донос. - Гуров помолчал.
- Продолжай, - подтолкнул Крячко.
- Злоупотреблял служебным положением, оказывал давление,
сожительствовал с сотрудницей уголовного розыска.
- Красивая? - поинтересовался Крячко.
- Красивая. Назначено служебное расследование, на юг уже вылетели
товарищи из управления...
- Одного из этих "товарищей" я знаю. - Крячко вздохнул - Ох, Лева! Черт
бы побрал тебя и всех нас, вместе взятых, хлебнем горячего!
- Генерал не позволит! - выпалил Вакуров.
- Много понимаешь! - Крячко допил рюмку. - Для нас Константин
Константинович - вот, - он провел ладонью над головой. - А в другом кабинете
скажут, и генерал будет молча кивать.
- Вы, ребятки, не о том, - сказал Гуров. - Со мной так - или иначе
разберутся. Убийства совершены, преступники живут в Москве. Один -
организатор, другой - исполнитель. Я обязан вину их доказать и дело передать
в прокуратуру.
- А что против них имеется? - спросил Крячко.
- Ничего. Как выразился Петр Николаевич, улик против них в природе не
существует. - Гуров посмотрел на Крячко, затем на Вакурова и неожиданно тихо
рассмеялся. - Но это их не спасет.
- И что же ты предлагаешь? - спросил Крячко.
- Не знаю, думаю, - Гуров пожал плечами.
- Мы можем тебе помочь?
- Настырный ты, Станислав, сил нет! Я тебе что, бог? Я только сыщик.
Пока лишь хочу посоветоваться.
- Не надо, Лев Иванович. - Крячко начинал сердиться. - Раз пригласил,
значит, имеете конкретное предложение.
Боря только крутил головой, переводя взгляд с одного на другого.
- Естественно, - согласился Гуров. - Я стремлюсь тебя рассердить,
заинтересовать.
- С первой задачей ты справился. - Крячко откинулся на спинку стула,
вытянул ноги. - Я буду тебя допрашивать, ты - отвечать, ты строишь - я
ломаю. Имеем двух преступников. Лебедев Юрий Петрович, двадцать четвертого
года рождения, пенсионер. Дважды проходил свидетелем по делам
цеховиков-миллионщиков. Он опытен, умен, осторожен, прошлые его "подвиги" в
УБХСС известны, но не доказаны. Лебедев организовал убийство неугодного
свидетеля и обрубил все концы.
- Молодец. Откуда информация? - улыбнулся Гуров.
- Ты сыщик, а я в МУР только чай пить хожу. - Крячко подмигнул Боре,
который по заданию начальства разузнал все в картотеках. - Далее, Кружнев
Леонид Тимофеевич, сорок четвертого года рождения, бухгалтер, двадцать с
лишним лет назад за хулиганство был условно осужден. Именно он убил твоего -
Крячко запнулся, вспоминая - Артеменко Владимира Никитовича, заставил
проглотить цианит. Свидетелей нет, улик нет. Исходные данные верны?
- Верны. - Гуров кивнул.
- И что же вы, товарищ подполковник, собираетесь против данных граждан
предпринять? - Крячко повернулся к Вакурову и пожал плечами, мол, странный у
нас начальник.
Гуров молчал.
- Ну, раз подследственный не желает высказаться, давай ты, Бориска,
подбрось дровишек, - сказал Крячко.
- Да что я, товарищ майор?
- Давай, давай, чувствую, свербит у тебя.
- Мне кажется, что единственный ход можно осуществить, - начал
осторожно Вакуров, - через арестованных за хищения и взятки там, на юге.
Возможно, найдется слабое звено. Если Лев Иванович туда включится, то
обязательно получит показания на Лебедева. Статья предъявляется крайне
суровая, Лебедев сломается - сдаст исполнителя убийства.
Крячко взглянул на Гурова, тот бесстрастно молчал, казалось, вообще
думал о постороннем.
- Не стану тебя ругать. Наивность, Бориска, в твоем возрасте вполне
естественна. Никого из нас, - продолжал Крячко, - к тому делу не подпустят,
и правильно сделают. Закон. Из арестованных Лебедева знает только один,
максимум двое, они борются за жизнь и лишнего себе не возьмут. Лебедев, как
я понимаю, владеет большими деньгами, таких денег, Боря, мы с тобой даже в
кино не видели. Арестованные, конечно, имеют виды на капитал Лебедева.
Зазвонил телефон. Гуров снял трубку.
- Слушаю. Здравствуй, Татьяна. Конечно, знаю. Спасибо за телеграмму.
Понял. Я запомню. Чудаки, - помолчал. - Спасибо. Звони.
- Ну, а ты, Станислав, что думаешь? - включился Гуров в разговор,
словно и не было никакого звонка.
- Не могу решить, что ты за человек. - Крячко покосился на Вакурова. -
Ты слушай, а потом забудь. Скажи, Лев Иванович, - Крячко навалился на стол,
набычился, - тебе зачем все это нужно? Каждый преступник должен понести
наказание? Ты что? Перед пионерами выступаешь? Или у тебя нераскрытых
преступлений никогда не было? Преступники убили преступника. Измазали
подполковника Гурова в дерьме, и тебя самолюбие гложет?
Гуров побледнел, смотрел на Крячко не мигая.
- Эти убийства тебя не касаются!
- Петр Николаевич верно сказал, нету улик, в природе не существует! У
нас работы - во! - Крячко провел пальцем по горлу. - Мы тебе помочь ничем не
можем и одного в такую авантюру не отпустим! - Он усмехнулся. - Извини,
глупость сморозил. Что значит не отпустим? Ныряй там неглубоко. У тебя
отпуска еще недели две? Выйдешь на работу, тебя жизнь быстренько обломает.
- Ты умница, Станислав, верно определил, что Лебедев сегодня в разбитом
синдикате вроде банкира. И ты опять же прав, Лебедев умен и опытен, - Гуров
улыбнулся Крячко, как лучшему другу и единомышленнику, а Вакурову хитро
подмигнул. - Однако он уже начал ошибаться. Ему бы в тот день, как они
Артеменко прикончили, - на самолет и в Москву. А он на юге задержался,
дескать, к убийству не имею отношения. Ошибочка. Кому он кино показывает?
И вновь зазвонил телефон, Гуров снял трубку.
- Слушаю, - он кивал, чуть слышно повторяя: - Так, так. Понятно, -
затем громко спросил. - Кто выезжал? Спасибо. Звони, - положил трубку. -
Баба с возу - кобыле легче. Вот так, коллеги Дела. - Гуров вздохнул, покачал
головой. - Когда Татьяна звонила первый раз, не знала еще, что днем
застрелили Леонида Кружнева. Лебедев в момент убийства находился в
ресторане. Алиби. Он в жизни в руках пистолет не держал.
- А Татьяна - та красивая женщина, которую ты "соблазнил"? - Крячко
улыбнулся.
- Она, - Гуров кивнул, на подначку не обратил внимания - Самонадеян я,
ребята, ярлычок Лебедеву привесить поторопился. Вот он почему в Москву сразу
не вернулся и Кружнева задержал.
- Лебедев твой, может, пистолет от утюга не отличает, но у него есть
человек, который с оружием обращаться умеет.
- Мои построения он поломал. И все же первый шаг мы сделаем по старому
сценарию. Значит, так, Станислав, ты завтра Бориса от текущей работы
освободи. Как - это твоя проблема Ты понял? - Гуров смотрел на Крячко, пока
тот не кивнул. - Завтра прилетает Лебедев Борис, ты поедешь со мной во
Внуково.
- Бориска, возьми бюллетень на три дня, - сказал Крячко - Больше дать
не могу, Лев Иванович.
- Хорошо. - Гуров вздохнул, стараясь быстро оценить сложившуюся
ситуацию. - Мы остановились на том, что Лебедев банкир, казначей. Так?
Станислав, прошу, ты думай, подключайся, не лузгай семечки на завалинке.
Крячко выпрямился, нахмурил брови, демонстрируя внимание.
- Казначей должен иметь деньги, наличные, иначе грош ему цена. Так? -
Гуров кивнул и тоном, каким вызывают ученика к доске, сказал: - Борис!
- Вы сказали, что деньги у него есть, - ответил Вакуров.
- Плохо, Станислав!
- Вопроса не понял, - хмыкнул Крячко.
- Деньги. Где они хранятся?
- Черт побери. Лев Иванович! - Крячко хлопнул себя по лбу. - Все
гениально просто. У Лебедева где-то хранятся деньги, которые ему необходимы.
- Застрелили Кружнева - убийце необходимо заплатить, - подсказал Гуров.
- Если Лебедева взять под круглосуточное наблюдение, рано или поздно он
приведет к казне.
- А такие суммы - уже основание для ареста! - воскликнул Вакуров
- Только ни людей, ни технику, Лев Иванович, вам не дадут. Даже если я
Бориску подарю тебе на две недели, что же вы, сменяясь, по двенадцать часов
будете дежурить у подъезда, таскаться за опытным жуликом по улице? Он вас в
первый же день засечет, спустится в метро и через несколько минут уйдет.
Детские игрушки!
- Возможно, ты и прав, - легко согласился Гуров.
"Не договаривает", - понял Крячко и обиделся.
- Ну, вам виднее, Лев Иванович. - Он демонстративно глянул на часы. -
Спасибо за угощение.
- Большое спасибо, товарищ подполковник! - Вакуров вскочил.
- Большое пожалуйста. - Гуров сделал вид, что ничего не произошло,
обнял Крячко за плечи, проводил до дверей. - Борис, я жду тебя завтра в
восемь. Захвати с собой водительские права, поведешь мои "Жигули".
Оставшись один, Гуров убрал со стола, вымыл посуду и прошел в кабинет
отца.
"Куда я лезу? Зачем? Преступники убивают друг друга. Главари пытаются
спастись. Взятки и хищения вообще не моя епархия... Держал преступников,
казалось намертво, а они выскользнули и еще грязный донос прислали. Не меня
они придавили - растоптали справедливость. А так быть не должно. В моем
распоряжении только две недели, выйду на работу после отпуска посторонним
делом заниматься не смогу.
Кружнева убили выстрелом в голову с полусотни метров. С такого
расстояния из пистолета рискнет стрелять лишь профессионал, причем в голову
- только профессионал высочайшего класса. Стрелка этого у Лебедева еще
неделю назад не было. Он появился накануне убийства Кружнева, прибыл скорее
всего самолетом. Лебедев, десятки лет, занимавшийся крупными аферами, к
наемному убийце отношения не имеет. Стрелка прислали. Где он так стрелять
научился, где тренировался? Тоже ниточка. Стоп. Мне этим делом не
заниматься. Меня интересует лишь финансист организатор преступного бизнеса
Юрий Петрович Лебедев. Но у него теперь под рукой профессионал. Все-таки я
молодец, что девочек из Москвы убрал. Если Лебедева удастся прижать
серьезно, он пойдет до конца, как ни кинь - у него в случае провала "высшая
мера".
Юрий Петрович Лебедев, откинув спинку кресла, дремал, изредка открывая
глаза и глядя на проползающие за окном самолета холодные облака. Сидевшая
рядом крепенькая толстушка беспрестанно вытирала платком лицо и в который
раз рассказывала, как ей безумно повезло билет у нее был только на завтра,
но в последний момент, перед вылетом этого рейса, оказалось свободное место.
"Не прикажи я убить психопата Леньку, - лениво размышлял Юрий Петрович,
- толклась бы ты в аэропорту до завтра. Как в жизни все интересно
складывается. Человека убили, а тебе удача, и летишь ты на месте покойника"
Чувствовал себя Юрий Петрович отвратительно, а когда увидел мужчину,
прошедшего мимо в сторону туалета, его лоб внезапно покрылся испариной.
Звали этого мужчину незатейливо - Иван. Познакомился с ним Юрий
Петрович много лет назад, когда Иван, демонстрируя свое мастерство, вошел в
квартиру Лебедева бесшумно, словно замки на дверях отсутствовали, и, передав
привет от солидного человека, предложил услуги профессионального убийцы Юрий
Петрович сдержанно отказался.
Три дня назад Иван появился у Лебедева в гостинице.
- Мне передали, что у вас проблемы. - Иван взял со стола бутылку
коньяка, плеснул в стакан.
- Были! И очень серьезные! - взорвался Лебедев. - Вы опоздали!
Несколько дней назад я был бы несказанно рад вашему визиту, а сегодня,
простите.
Губы у гостя скривились в улыбке, глаза - белые, без зрачков, пустые -
смотрят и не видят.
- Занят был. - Он рассмеялся - Да не боись, не сидел. Такие, как я, не
садятся. Ошибся - и в распыл. Я работал, приятель. - Иван пригубил коньяк и
пояснил: - Я когда подряд беру, адреса не оставляю. Объявился днями - нашли,
о твоих заботах шепнули.
- Ох и многого же я не знаю! - удивился Лебедев.
- Тебе повезло, долго жить будешь, - изрек Иван, катая в ладонях стакан
с коньяком.
Неожиданно Лебедев увидел гостя совершенно иными глазами. Взгляд упал
на пальцы Ивана длинные, тонкие, стерильно чистые, какие порой бывают у
врачей.
Лебедев подумал, что первоначальное, давнишнее впечатление о
рабоче-крестьянском происхождении гостя в корне неверно. Наемный убийца был
замешен на других дрожжах. И тут Лебедев понял, что гость над ним давно
потешается.
- Смотришь на твое лицо, словно в "Вечерке" рубрику новостей читаешь, -
сказал Иван, обнажая ровные белоснежные зубы. - Удивительно, что ты до сих
пор на свободе
- Обмишурился, за другого тебя принял, - признался Лебедев. - Так что
тебе шепнули, какая у меня проблема?
- Мавр сделал свое дело, ему следует уходить, - ответил Иван. - Имя,
окраска, место пребывания?
- Леню Кружнева имеешь в виду?
- Не знаю, - Иван поморщился. - Но кто-то стал не нужен...
"Главное, опасным. Но не будем спорить", - подумал Лебедев. Он описал
внешность Кружнева, назвал гостиницу и номер.
- Ладненько, - Иван отставил стакан, поднялся. - С завтрашнего дня,
каждый вечер, часов с девятнадцати, находись в помещении, на людях. Думаю, я
тебя не задержу.
- Может, мне лучше улететь?
- Ты что? Псих? Ты улетишь, и он улетит. Делай, как сказано. - Иван у
двери оглянулся. - И, естественно, кто музыку заказывает, тот и платит.
- Я ничего не заказывал, - быстро сказал Лебедев.
- Чудной ты! - Иван рассмеялся, шагнул через порог и мягко прикрыл за
собой дверь.
Через два дня около девяти вечера Леонида Кружнева обнаружили у
гостиницы "Приморская" с простреленной головой.
Лебедев, выполняя указания Ивана, накануне вместе с Кружневым купил
билет до Москвы.
Во Внуково, ожидая багаж, Лебедев увидел Ивана, который о чем-то весело
беседовал с двумя девушками.
- А в Москве погодка лучше, - сказал он, подходя к Лебедеву. - Ну, вот
и наши чемоданчики. Приготовь двадцать штук, завтра в девять утра я тебе
позвоню.
Водитель такси неохотно открыл багажник, еле волоча ноги, обошел
машину, прежде чем сесть за руль, тоскливо оглянулся, словно прощался со
свободой, затем, тяжело вздыхая, начал крутить ручку счетчика.
- Попутчиков брать не будем, - пресек его мучения Лебедев. - Центр.
Неожиданно задняя дверь открылась, и кто-то легко вскочил в машину.
- В центр? Прекрасно!
Водитель рванул с места, глянул на Лебедева, усмехнулся.
Несколько минут ехали молча, затем мужчина, бесцеремонно подсевший к
Лебедеву, спросил:
- Юрий Петрович, что погода, так и не исправилась, все дождит?
Лебедев повернулся и увидел улыбающегося подполковника Гурова.
- Василии Сергеевич, не гони, я быстрой езды не люблю, - сказал Гуров.
- Это ваша машина? - Голос у Лебедева вдруг подсел.
- На воду дуете, Юрий Петрович - Гуров указал на карточку водителя.
О ком только Юрий Петрович Лебедев за последние сутки не думал! О
кого воспитывал не одно десятилетие, а затем убил, даже о майоре Антадзе
попавшем в ловушку и скончавшемся от инфаркта, о профессиональном убийце
летевшем с ним в одном самолете, но больше всего думал о себе самом. Он
твердо решил расплатиться с долгами, окончательно порвать с прошлым отойти
от дел и жениться. Да-да даже об очаровательной сорокалетней Верочке
обожавшей комфорт уют и мальчиков Лебедев тоже думал, а об этом человеке,
что сидит сейчас на заднем сиденье забыл. Юрию Петровичу казалось, что
голубоглазый подполковник из МУРа привиделся ему в кошмарном сне и исчез с
наступлением нового дня. Гурова выбросили за борт одинокого и беспомощного.
Нет, он не канул в небытие, вынырнул казалось с того света.
Продвинувшись в глубь салона, Гуров мог видеть Лебедева только в
профиль, однако его страх и смятение не ускользнули от внимания опытного
сыщика.
- Только не подумайте, что ради вашей персоны я притащился в такую
даль, - сказал Гуров. - Провожал приятеля увидел случайно, решил подсесть.
Кружнев не мучился, умер сразу?
Лебедев не мог сосредоточиться восстановить свой последний разговор с
подполковником и чуть слышно промямлил.
- Леня? Кошмар! В голове не укладывается. Кому мешал? Такой тихий.
- Совсем вы поплохели, Юрий Петрович, как говорится ум за разум. Вы
Кружнева знать не должны, даже не слышали об этом человеке. А вы Леней его
называете, оскорбляете покойника, тихим обзываете. Когда вы его на Артеменко
натравили тоже тихим считали?
"А ведь действительно, - вспомнил Лебедев, - у нас с сыщиком о Кружневе
разговора не было! Как же это я? Больше ни слова я запутался окончательно.
Не отвечать ни на один вопрос! Если у МУРа против меня что-то есть - и так
возьмут.
Гуров оглянулся. Боря Вакуров на "Жигулях" держался на почтительном
расстоянии.
- Вот и столица. Вам на Воровского?
Лебедев вздрогнул, втянул голову в плечи не ответил.
- Решили молчать? - Гуров усмехнулся. - Только под протокол? К
сожалению мне заниматься вами не разрешили, так что продолжения сегодня не
последует. Я человек не тщеславный кто-нибудь из моих коллег вас прищучит.
Такси остановилось на улице Воровского у нового здания музыкального
училища. Лебедев расплатился, забрал чемодан. Больше они не сказали друг
другу ни слова.
Лебедев отпер все замки вошел в квартиру опустил чемоданы на пол не
снимая пальто и шляпы сел в кресло, тихо заплакал.
- Чего им от меня надо? - бормотал он, кулачком, по-детски вытирая
слезы. - Сколько можно, я же не двужильный.
Вскоре приняв душ побрившись и сменив белье он пил кофе на кухне забыв
о минутной слабости.
"Надо спокойно разобраться, - рассуждал Юрий Петрович. - Ничего у
муровского молокососа против меня нет иначе бы не подсел и разговорить меня
не пытался. Все это блеф. А может он оказался в аэропорту действительно
случайно? Подполковники такой работой не занимаются. Он увидел меня и решил
хоть как-то отыграться за то, что у него под носом убили человека. Сопляк!"
Довольный своей проницательностью, Лебедев выпил рюмку коньяку и решил
о встрече забыть. Однако через несколько минут он вновь рассуждал.
"Подполковник умный опытный сыщик - данный факт сомнений не вызывает. И
покойный Володька говорил, что Гуров ас и сам я это почувствовал, когда он
явился ко мне в гостиницу. Глупо, да и опасно себя успокаивать. Он мог
оказаться в аэропорту случайно, но уж подсел ко мне конечно с конкретной
целью. Зачем сообщил мне, что начальство не разрешило ему заниматься моим
делом? Если он не ведет расследование, то как узнал что вчера застрелили
Леню? Ясно как день - сыщик в аэропорту встречал именно меня. Какую цель он
преследовал?"
Замысел Гурова отличался удивительной простотой. Он во всем решил быть
непоследовательно противоречивым, пусть преступник пытается найти к этой
бессмысленности ключ. Будет мучиться, искать. Потом начнет действовать.
Гуров не располагал доказательствами вины Юрия Петровича Лебедева.
Полковник Орлов абсолютно прав, реальных улик в природе не существует.
Значит, решил Гуров, задача состоит в том, чтобы заставить преступника
создать необходимые улики. Разрушить его тактику могло только бездействие
Лебедева. Если тот в течение двух недель ничего не предпримет, -
подполковник Гуров приступит к выполнению своих служебных обязанностей, и
Лебедев сможет спать спокойно.
Гуров не имел четкого плана действий. Главное, не позволить Лебедеву
жить спокойно, заставить суетиться, а там жизнь подскажет. Он снял трубку,
набрал номер Лебедева и услышал спокойный голос:
- Алло! Вас слушают. Алло! Вас не слышно, перезвоните.
Гуров положил трубку и пробормотал:
- А может, мне к врачу обратиться? Ведь каждый сумасшедший считает себя
абсолютно нормальным.
Лебедев поглядывал на молчавший телефон и думал, что, возможно, его уже
подключили на прослушивание. Завтра будет звонить Иван. Юрий Петрович оделся
и вышел на улицу.
На Калининском проспекте Лебедев оглянулся и увидел медленно движущиеся
"Жигули" с частным номером. "А ты думал, что они будут за тобой следить,
разъезжая с фонарем на крыше?"
В машине, кроме водителя, никого не было. "Может, чудится, и, как
выразился голубоглазый сыщик, я уже на воду дую?"
Из "Жигулей" вышел молодой парень, снял щетки, запер машину и скрылся
за декоративной церквушкой.
А ну, поглядим, решил Лебедев и пошел обратно. Он шагал медленно, не
оглядываясь, и повернулся, лишь открывая дверь своего дома. Мимо на большой
скорости пролетели те самые "Жигули", а на другой стороне улицы остановилось
такси, из которого, пошатываясь, выбрались двое мужчин. Ясно, из "Жигулей"
по рации передали сигнал, прибыло такси с "пьяными".
- Боже мой, - рассуждал Лебедев, поднимаясь в квартиру - Хоть бы
что-нибудь новенькое придумали. Как засветятся, так обязательно прикинутся
пьяными. Здоровые мужики, черт знает чем занимаются. И сколько машин и
"пьяных" гоняются за моей скромной персоной? И это перестройка, так они
учатся хозяйствовать по-новому!
Борис Вакуров остановился у автомата, позвонил начальству, доложил.
- А не слишком грубо? - поинтересовался Гуров.
- Не знаю, - признался Боря. - Старался поинтеллигентней.
- А он тебя в лицо видел?
- Нет, Лев Иванович, - ответил оперативник. - Я проверял, когда щетки
снимал, глянул на него - лица на таком расстоянии не разглядеть.
- Прекрасно, мы завтра данный факт используем. А сейчас, коллега, дуй в
таксопарк, помни, машина была радийная, пусть диспетчер ее из-под земли
достанет. Если повезет, следуй по маршруту, но близко не подходи.
- Понял, Лев Иванович!
Иван приехал из Внуково в гостиницу, где его давно знали и любили.
Впервые он поселился здесь лет двадцать назад и наезжал с тех пор регулярно
по два-три раза в год, случалось и чаще. Общительного и обаятельного Ивана
Николаевича Лемешева в небольшой гостинице, расположенной в самом центре
столицы, знали все, от уборщицы до директора. "Инженер по холодильным
установкам" Лемешев держался с обслуживающим персоналом дружески, но без
панибратства, привозил недорогие подарки, чинил постоянно ломающиеся
холодильники, оставлял чаевые, слыл человеком скромным, непьющим, при
деньгах.
Подойдя к барьеру администратора гостиницы, Иван протянул паспорт и
уверенно сказал:
- Здравствуйте, на меня должна быть бронь министерства.
Администратор - давняя его знакомая - кивнула, ответив холодно, как и
другим обречено ожидавшим своей участи.
- Здравствуйте. - И зашелестела лежавшими на столе бумажками.
"Бронь" нашлась, администратор вложила в паспорт карточку гостиницы,
положила на барьер.
- Лемешев Иван Николаевич, пожалуйста. - Она укоризненно взглянула на
других соискателей номера. - Товарищи, вы словно дети, простых вещей не
понимаете. Гостиница не частная лавочка, я здесь не хозяйка.
- У меня тоже должна быть бронь! - срывающимся тенором выкрикнул
гражданин, одетый не по сезону в тяжелый овчинный полушубок. - Я по вызову,
летел двое суток.
Иван вошел в лифт, так и не услышав окончания одиссеи командировочного.
Вскоре, приняв душ, побрившись и надев свежую рубашку, Иван уже
созванивался с приятелями, которые помогали ему в Москве приобретать
дефицит, сувениры, необходимые для создания нормальной среды обитания.
Работники гостиницы, начальство и рядовые сотрудники конторы по ремонту
холодильных установок, где он расписывался за зарплату, женщина, с которой
он в настоящее время жил, и множество других нужных людей требовали внимания
и расходов. Он неукоснительно придерживался принципа, никто никого просто
так не любит, не уважает и не боится, чувства человеческие управляемы и
должны быть как следует обеспечены, иначе они захиреют.
Иван, долгие годы, выполняя указания хозяев: припугни, выбей, убери,
мечтал найти своего "золотого теленка". Лебедев - кандидатура во всех
отношениях идеальная. Осколок от разбитой корпорации, имеет деньги, одинок,
его, Ивана, боится. Только и делов осталось, что найти место хранения кассы,
остальное - пара пустяков. Правда у старика один и очень серьезный
недостаток он находится в поле зрения милиции и прокуратуры. Насколько
активно им занимаются, неизвестно, но без риска в таком деле не обойтись.
Иван позвонил Лебедеву и, услышав его голос, положил трубку.
Завтра, родименький, мы начнем с тобой последнюю партию этого
затянувшегося матча.
На следующий день в двенадцать часов Юрий Петрович ждал Ивана на
Центральном телеграфе. Лебедев сидел за столом и, тыкая ржавым пером "рондо"
в пересохшую фиолетовую чернильницу, мечтал лишь о том, чтобы свидание не
состоялось.
Когда утром Иван позвонил. Лебедев не рискнул предупредить его о
возможном прослушивании телефона и не сказал, что придет без денег, мол за
спиной топают оперативники. Он вышел из дома в десять, около часа катался в
метро, делал пересадки, выходил в последний момент из вагона и тут же уезжал
в обратном направлении, прекрасно понимая, что, если их разговор слышали, то
все его маневры - сплошной идиотизм.
Около двенадцати притащился на телеграф, безразлично скользнув взглядом
по окружающим опустился на стул, попытался написать телеграмму на
собственный адрес. У Лебедева имелся "паркер" с золотым пером, но ему
доставляло удовольствие шкарябать бланк корявым "рондо", выцарапывая
печатные буквы.
Перестройщики, думал Лебедев комкая испорченный бланк, куда вы без нас
денетесь? В столице на Центральном телеграфе, нечем писать!
В половине первого он вышел с телеграфа и зашагал домой. Иван не
явился, матерый зверь всегда чует западню. А может, ничего и не чует, все
придумываю, позвонит позже, передоговоримся, успокаивал себя Лебедев,
шествуя по улице Герцена.
Когда Юрий Петрович пришел домой, Иван на кухне пил чай и читал газеты.
Больше всего Лебедева потряс не сам факт присутствия гостя, а чай, газеты и
очки в массивной оправе, которые Иван поднял на лоб при появлении хозяина.
- Иван, - пробормотал Лебедев и окончательно смешавшись, добавил, -
Здравствуй.
- Какие беззакония творят судейские, - Иван укоризненно посмотрел на
Лебедева, - ведь абсолютно невинных сажают, друг дружку хватают оторопь
берет. Присядь - Иван стал наливать чаи в загодя приготовленную чашку. -
Тебе покрепче?
Лебедев не ответил, сел за стол. Иван, не обращая на него внимания
продолжал читать.
- И чего перед человеком расшаркиваться? - Иван снял очки, отложил
газету. - Если он два года только под следствием до суда сидел? В законе
точно определены сроки, а товарищи, как и мы с тобой, на закон плюют. Однако
мы сдельно работаем, а они оклад получают. Нет справедливости.
- Справедливости уважаемый, в природе не существует. Да и понятие давно
устаревшее.
- Шея не болит? - спросил неожиданно Иван.
- Что? - Лебедев непроизвольно потер шею. - Есть немножко, отложение
солеи.
- Тогда понятно, - Иван кивнул. - Гляжу идет по улице человек и головой
непрерывно крутит, решил, боится чего оглядывается. А у него оказывается,
соли отложились. Ну, выкладывай давно обнаружил?
Он внимательно не перебивая выслушал рассказ Лебедева о вчерашних
событиях допил остывший чай, затем сказал:
- Значит МУРу все известно, но нет доказательств. Интересно. Меня могли
засечь и на побережье, в аэропорту, и сегодня когда я входил в дом. Ты что
старый от жизни устал?
Юрии Петрович к такому разговору подготовился, реагировал спокойно.
- Не будь сопляком. Я тебя не вызывал в дом не приглашал. А говорить по
телефону остерегся. И, главное, ты меня тронуть не можешь, потому, как
останешься без денег, лишишь средств семью хозяина и окажешься вне закона.
Так что ты мне больше не угрожай.
- Договорились, - легко согласился Иван, протянул руку. - Деньги и я
пошел.
- Откуда же у меня деньги? - удивился Лебедев. - Или ты полагаешь я
кассу дома под кроватью держу? Мне надо поехать и взять. Надо выждать.
Сколько они меня могут "пасти"? Ну, неделю, ну две... Месяц в конце концов.
Давай для перестраховки подождем месяца три.
- Ты прав, - Иван кивнул. - Но это невозможно. Тебя могут арестовать,
ты можешь скрыться, нет смысла перечислять причины. Деньги нужны сегодня.
- Нет! - твердо ответил Лебедев. - Я в тюрьму добровольно не пойду.
Иван понимал, что старик прав сейчас необходимо выждать, опера потопают
да и отстанут. Засветился я или нет - вот в чем вопрос. На побережье я был
чист, иначе взяли бы немедля с оружием в руках. В аэропорту засечь меня не
могли. Сегодня я взял старика не от дома, а при входе на телеграф, где люди
десятками шастают и к мухомору не подходил. Если за ним наблюдали, то
муровцы остались у телеграфа. Сейчас на меня внимания не обратят квартир в
подъезде много. Можно уходить. Старик обо мне ничего не знает в случае
ареста назовет лишь приметы. А деньги? Не должок за последний выстрел, а вся
касса старика? Он сейчас напуган, этот шанс надо использовать.
- Я из Москвы ухожу, - сказал Иван. - Мне нужны деньги. Два-три дня
подождем, там видно будет. Ежедневно на телеграфе с двенадцати до половины
первого. И ничего не бойся, если я подойду значит за тобой чисто.
Боря Вакуров сидел в "Жигулях" и читая "Огонек" поглядывал на дом
Лебедева. На Ивана, который вышел из подъезда оперативник внимания не
обратил. Боря уважал и любил Гурова. Но считал, что подполковник запутался,
и сам не знает чего хочет. Вчера приказал взять объект под наблюдение и
засветиться, а сегодня наоборот наблюдение бросить. Разве это работа? Чушь
игра в казаки-разбойники.
В три часа дня, как и договорились, Вакуров приехал к подполковнику.
Лев Иванович выслушал доклад и сказал:
- Не хочется изрекать банальности, Боря, но в нашей с тобой работе
умение ждать и терпеть необходимо. Что делать? Мы не всегда владеем
инициативой.
- Не понимаю Лев Иванович. - Боря смотрел недоуменно. - Убили двух
человек, преступники они или нет, для милиции не имеет значения, так? По
факту возбуждено уголовное дело. Так? Следствие и розыск должны работать?
- И работают, - ответил Гуров. - Возможно, что убийство из пистолета
взяли на контроль в главк.
- У вас же есть версия! - горячился Вакуров. - С вашим мнением совсем
не считаются?
- Считаются, Боря, не волнуйся. - Гуров улыбнулся. - Но причастность
Юрия Петровича Лебедева к убийствам лишь мое предположение. Допустим, я
позвонил своему приятелю в министерство и рассказал, что думаю о
происшедшем. Что дальше? Не может же полковник Иванов на основании
предположении подполковника Гурова составлять план оперативных мероприятий?
- Извините Лев Иванович, - слегка запинаясь, сказал Вакуров - но в
своей работе я никакого смысла не вижу. Нет, я, конечно, выполню ваши
приказания...
- Просьбы, Боря, - перебил Гуров. - Только просьбы, приказывать я тебе
сейчас не могу.
- Чего вы добиваетесь, Лев Иванович? Какую цель преследуете?
- Отправляйся на работу, ты мне больше не нужен. Спасибо. - Вакуров
впервые услышал, как подполковник повысил голос.
- До свидания товарищ подполковник. - Боря Вакуров обиделся и ушел.
Гуров не мог сказать правду. Он знал чего добивается, но не мог
предвидеть, как начнет действовать Лебедев, когда он подполковник Гуров
достигнет своего.
Прошли сутки. Лебедев лишь дважды выходил из дома побывал на
Центральном телеграфе и ближе к вечеру зашел в булочную. Иван не появлялся.
А в десять, когда Лебедев лишь бездумно смотрел в телевизор раздался
телефонный звонок.
- Здравствуйте Юрий Петрович - раздался хорошо знакомый голос человек
говорил с небольшим акцентом.
- Здравствуйте, - быстро ответил Лебедев. - У меня совершенно нет
времени, я вас плохо слышу, кто-то мешает нашему разговору. Я вам сам
перезвоню завтра часиков в десять. - Я вас отлично слышу, уверен что никто
не мешает нам, - собеседник явно улыбался. - У меня для вас хорошие новости.
- Конкретнее, - прошептал Лебедев. - Говорите.
- Человек который мешает вам жить от работы отстранен. Он как говорится
действует на общественных началах и ни людей ни техники ему не дали, спите
уважаемый спокойно.
Лебедев услышал смех откашлялся хотел ответить, но не мог перехватило
дыхание.
- Чего молчите дорогой?
- Глотаю валидол, - еле произнес Лебедев. - Вы не ошибаетесь?..
- Какие вы, москвичи нервные! Я мужчина дорогой, зачем зря звонить
буду? Мне приказали я передал все точно. Мы тебя в беде не оставляли и не
оставим. На всякий случай запиши адрес, телефон и номер машины этого
беспокойного человека, - и продиктовал все данные. - Русские говорят, что
один в поле не воин.
Абонент, не прощаясь отсоединился Лебедев положил трубку и в который
раз подумал какая же мощная и сплоченная у них организация.
- Расплачусь с Иваном, - рассуждал Лебедев наливая коньяк. - Пусть он
из Москвы убирается и хорошо бы его больше никогда в жизни не видеть.
Вся касса Лебедева находилась в этой достаточно скромной двухкомнатной
квартире. За тридцать с лишним лет своей подпольной деятельности, где только
он не прятал деньги. Мучился ночей не спал, а потом случайно прочитал
рассказ где хитрый сыщик утверждал: хочешь надежно спрятать - положи на
самом видном месте никогда не найдут. Очень эта идея Лебедеву понравилась и
убрал он наличные золото и сберкнижки на предъявителя в огромную коробку с
елочными игрушками, которая стояла в лоджии, небрежно завернутая в целлофан.
Когда Иван объявился в квартире Лебедев хотел одну из сберкнижек отдать
убийце. Но поостерегся, если Иван поймет где находится касса, катастрофа -
нищим останешься. Брать с собой сберкнижку или деньги на телеграф Лебедев
побоялся, если задержат, наличие такой суммы не объяснишь.
"Теперь все очень просто. Завтра расплачусь с Иваном, начну жить
спокойно. И напрасно я себя накручивал". Лебедев так развеселился, что долго
не мог заснуть. Утром поднялся бодрым в прекрасном настроении.
В одиннадцать сунув в карман сберкнижку, тщательно одетый он вышел из
дома с улыбкой оглядел малолюдную улицу Воровского и неторопливо
прошествовал мимо здания Верховного Суда СССР.
Юрии Петрович прогуливался по Страстному бульвару мурлыкал
прицепившуюся с утра мелодию и рассуждал о бренности всего земного. "Тот
парень в "Жигулях", напугавший меня третьего дня наверняка, гонялся за своей
вертихвосткой, а пьяные, вылезавшие из такси у дома, - нормальные мужики
выпившие по поводу или без оного. Теперь главное - рассчитаться с Иваном.
Пообедаем с ним и расстанемся навсегда. Только вот в какой ресторан
податься?"
На телеграфе Юрий Петрович купил открытку, два конверта, достал из
кармана "паркер" с золотым пером. Кому бы написать что-нибудь смешное
веселое?
Выяснив что писать ему абсолютно некому он слегка взгрустнул и
настрочил открыточку самому себе поздравил с несуществующим юбилеем пожелал
здоровья и долгих лет жизни. В один из конвертов он вложил сберкнижку
запечатал и в этот момент увидел Ивана сидевшего за соседним столом уже
собрался окликнуть его когда почувствовал на плече чью-то руку и, подняв
голову встретился взглядом с подполковником Гуровым.
- Мы с вами часто встречаемся, - Гуров опустился на скамейку, ткнул
пальцем открытку прочитал адрес и сказал:
- Когда человек начинает сам себе писать открытки, дело плохо. Вы к
какой поликлинике прикреплены? - Гуров подвинул конверт, в котором лежала
сберкнижка.
Лебедев молча скреб пальцами по столу пытаясь подтянуть конверт к себе,
но тот видимо, попал на капельку клея.
- Приклеился - выдавил с трудом Лебедев и невольно посмотрел на Ивана.
Убийца явно понимал, кто подсел к Лебедеву, кожа на скулах Ивана
натянулась, губы истончились глаза полуприкрылись тяжелыми веками.
- Знакомый? - безучастно спросил Гуров достал из кармана платок и
заботливо промокнул Лебедеву лоб. - В отношении больницы я не шучу. Что же
вы со своим здоровьем делаете? Не дай бог инфаркт либо инсульт? А вы мне в
суде здоровенький необходимы. Нет уж, Юрий Петрович не подводите держитесь,
совсем недолго осталось.
Слабость исчезла так же мгновенно, как и появилась лицо вспыхнуло,
Лебедев твердой рукой взял со стола открытку и конверты положил в карман.
- Приду домой и напишу начальнику Главного Управления милиции, что
человек я немолодой, здоровьем похвастаться не могу, а подполковник Гуров
Лев Иванович - Лебедев выдержал значительную паузу. - Я подробно опишу все
ваши подвиги. Как вы вторглись ко мне в гостиницу "Алмаз" затем... затем в
вашей гостинице кто-то убил человека и с тех пор вы меня преследуете. Знаете
чем ваше положение отличается от моего?
- Естественно, - Гуров кивнул. - Вы преступник, а я сыщик.
- Верно! - Лебедев боковым зрением увидел, что Иван ушел. - Поэтому вы
должны доказывать все, а я ничего. Вы должны доказывать мою вину и свою
невиновность. А я напишу, что вы виноваты, и моих слов окажется достаточно.
- Так вы уже написали.
- Нет, я еще не писал, - Лебедев улыбнулся. - Сегодня же восполню
пробел. Я не поленюсь и лично отнесу письмо в приемную на Петровку, 38.
Честь имею!
- Не имеете! - сказал Гуров, и слова его прозвучали по-мальчишески
беспомощно.
Лебедев вышел на улицу, спустился по улице Горького и зашел в гостиницу
"Националь".
Гуров сел в "Жигули" проехал по улице Огарева мимо здания МВД. На углу
улицы Герцена его остановил инспектор ГАИ - сквозной проезд по Огарева был
запрещен.
- Почему нарушаете товарищ водитель?
- Виноват, товарищ лейтенант - Гуров протянул права и техпаспорт,
удостоверение не предъявил.
Инспектор долго изучал права, удивленно поглядывал на водителя, который
ни о чем не просил и не оправдывался.
- И талон у вас чистенький, столько лет без единого нарушения, -
инспектор достал из кармана компостер, уверенный, что уж сейчас частник
запричитает.
Но водитель улыбался.
- Может, вы знака не видели? - с надеждой спросил инспектор. -
Торопитесь?
Гуров взглянул в зеркало и увидел такси. Странно, любой таксист уж
точно знает, что сквозной проезд по Огарева запрещен Гуров не мог
рассмотреть пассажира, машина стояла метрах в тридцати.
"Неужели меня "ведут"? - подумал Гуров. - Талон, конечно жалко но
придется пожертвовать".
- Что вы, лейтенант, размахиваете своей железкой? - грубо спросил
Гуров, продолжая наблюдать за такси.
Инспектор обиделся, пробил талон и сделал на нем отметку.
Машина позади развернулась, поехала в обратную сторону.
- Будьте внимательны не нарушайте, - инспектор вернул права и
техпаспорт.
Гуров обогнул квартал, остановился за гостиницей "Националь", заглушил
мотор, откинулся на сиденье и закрыл глаза.
Вспоминал разговор с Лебедевым на телеграфе. Следовало вскрыть конверт,
который лежал на столе или нет? Мужчина, сидевший за соседним столом, тот же
человек, что подошел к Лебедеву в багажном отделении аэропорта, или чудится?
Правильно он сделал, что отпустил такси, которое за ним стояло на Огарева,
или лучше было его в наглую преследовать и рассмотреть пассажира? А может,
такси не имеет к нему никакого отношения и дырку в талоне Гуров получил зря?
Он взглянул на часы, вышел из машины и отправился искать Лебедева.
Иван подъехал к телеграфу в половине двенадцатого. Сунул водителю
двадцать пять рублей, попросил подождать.
В зале Иван расположился неподалеку от Лебедева и поглядывал на него,
ожидая, когда они встретятся взглядами. Если он беспокоится, сразу пойму
решил Иван. И в этот момент к Лебедеву подсел высокий стройный мужик лет
около сорока. О чем они говорили, слышно не было. Сначала старик испугался и
растерялся, но быстро взял себя в руки, обнаглел, начал на соседа пыхтеть,
чуть не плеваться. Мужик шибко смахивал на "муровского" товарища - и не на
опера, а рангом повыше. Однако больно воинственно пыхтел старик, человек из
его партнеров - содельников, видно.
На улице Иван поджидал Лебедева, хотел уже подойти, когда увидел, что
за ним топает незнакомец. Старик свернул в застекленный подъезд новой
гостиницы, у которой толклись иностранцы. Незнакомец вернулся к телеграфу и
сел в "Жигули", Иван прыгнул в поджидавшее его такси и сказал.
- Видишь белую "шестерку". Дуй за ней. Этот хмырь мне "бабки" должен.
- По этой улице сквозного проезда нет, - ответил водитель, но машину
тронул - Его сейчас застопорят.
И точно, в конце улицы белые "Жигули" остановил инспектор.
- Не проехать, - флегматично изрек шофер. - Тут их главная контора, -
он указал на большое желтое здание. - Развернемся?
- Погоди.
"Что-то долго они беседуют, - размышлял Иван. - Будь мужик из МУРа,
сказал бы "менту" несколько ласковых и проскочил". Когда в руке гаишника
мелькнул компостер. Иван рассмеялся.
- Давай обратно, я этого хмыря в другой раз поймаю.
Иван отпустил такси и отправился искать Лебедева, но, войдя в
гостиницу, растерялся.
- Вашу визитку, - швейцар заметил его замешательство и не преминул
проявить бдительность. Иван покорно отдал рубль и спросил:
- Где кабак, служивый?
Швейцар поморщился, указал на гардероб:
- Разденьтесь, второй этаж.
Лебедев расположился в низком кресле и делал вид, что читает газету,
ожидая, появится Гуров или нет. Увидев Ивана, Юрий Петрович удивился, но
виду не подал, аккуратно сложил газету, встал и поздоровался с таким видом,
словно встреча была обусловлена.
Они заняли столик в просторном полутемном и полупустом зале на первом
этаже Лебедева здесь знали, приняли ласково, хотя Ивану показалось что
ресторан не работает.
- Здесь вечером варьете, - пояснил Лебедев. - В основном иностранцы
валютные девочки.
- Но с "бабками" и смертных пускают, - сказал Иван.
- С деньгами, Ваня, всюду пускают, - нравоучительно произнес Лебедев. -
И, пожалуйста, не калечь великий русский язык. "Бабки", "фанера" - какая
пошлость!
- Согласен, - Иван кивнул. - Что за фрайер подсел к тебе на телеграфе?
- Не обижай, Иван - Лебедев подождал, пока официант расставит закуску и
отойдет - Подполковника Гурова можно не любить и называть как угодно, но он
не фрайер - И, помолчав, добавил: - К великому сожалению.
Коротко, не вдаваясь в подробности Юрий Петрович рассказал о своем
знакомстве с Гуровым и вчерашнем звонке.
Иван выслушал внимательно, не перебивая, затем сказал.
- Странно, очень странно. Не морочите ли вы мне голову, уважаемый Юрий
Петрович?
- Какой смысл? - удивился Лебедев. - Я же не стал пугать тебя. - Гуров
преследует меня один.
- Но ксиву простите, удостоверение у него еще не отобрали. Зачем
подполковнику МУРа бодаться с рядовым гаишником, разрешать талон увечить? Не
могу понять! И потом, разве муровцу, да еще в таком чине головной боли не
хватает? Чего он к тебе привязался? Униженным и оскорбленным себя чувствует,
так, что ли?
- Нам их не понять, - Юрий Петрович пригубил коньяк, закусил икрой. -
Они люди несчастные, больные.
- Не скажи, Петрович, - Иван позволил себе выпить фужер коньяку, и
первый хмель ударил в голову. - Я среди них таких счастливых и здоровеньких
встречал - закачаешься, лопатой гребли!
- Люди, они разные, - сказал Лебедев и хотел было отдать убийце
заготовленную для него сберкнижку когда рядом появилась высокая темная
фигура.
Не разобрав в полумраке и решив, что это официант, Лебедев сказал:
- Можно нести горячее.
- Всему свое время, Юрий Петрович, - заметил Гуров и сел за стол. -
Будет и горячее. - Он повернулся к Ивану, кивнул представился - Гуров, Лев
Иванович.
- Иван. - Иван взял графин, наполнил Гурову рюмку. - Мы провинциалы,
простите.
- Очень приятно! - Гуров поднял рюмку, понюхал, отставил. - За рулем,
какая жалость! Иван, будьте свидетелем, что я безукоризненно вежлив, а то
Юрий Петрович утверждает, что я преследую его, третирую.
Лебедев молчал, пытаясь понять, зачем объявился настырный подполковник.
- Ну, появился ты без приглашения, напугал, можно сказать, - Иван
рассмеялся. - Чего поделить-то не можете?
Гуров на слова Ивана внимания не обратил, взглянул на Лебедева, сказал,
улыбаясь:
- Заглянул на минутку, извиниться решил. Я ведь, Юрий Петрович,
третьего дня, когда ехали во Внуково, неудачно пошутил сказав, что от дела
меня отстранили. Мне предписано руководством заниматься вами самым серьезным
образом. Хотите писать генералу - ваше дело, только зря бумагу изведете.
"Все ясно, - понял Лебедев, - он боится, что я действительно напишу и
его взгреют. Он один, конечно, один сукин сын!"
- Тогда дела мои плохи, - Лебедев выпил. - Завтра явлюсь с повинной
снисхождение будет?
- Это вряд ли, - ответил Гуров. - Накопили излишне. И финансы
подпольные, и отравление, теперь вот стрелять начали. Конечно, если вы
исполнителя за ручку к нам приведете, тогда... - Гурову так хотелось
повернуться и взглянуть в лицо Ивану, что шею свело от напряжения. - Только
проследите, чтобы ваш протеже пистолетик с собой захватил. Очень тот
пистолетик нас интересует.
- Понятия не имею, о чем вы тут разговор ведете, - ответил Лебедев. -
Пошутили пора и честь знать. Товарищ ко мне издалека по делам приехал вы нам
мешаете.
Гуров откинулся на спинку стула небрежно взглянул на Ивана, вновь
повернулся к Лебедеву и, подражая его витиеватой манере говорить сказал:
- Какие дела у пенсионера? Да и слишком вольно вы шутите в присутствии
товарища, который якобы не в курсе вашей сложной биографии. Или, может быть,
в курсе? Если бы не были вы такой подлый и страшный, подумал бы сейчас, что
вы человек смешной и наивный. До скорого!
Гуров Лебедеву улыбнулся, на Ивана даже не взглянул, поднялся и ушел.
"Иван? Он или не он подходил к Лебедеву в аэропорту? - гадал Гуров,
выйдя на улицу - Возможно, Иван пытался следить за мной в такси, тогда есть
основания предполагать, что именно он и есть тот самый стрелок-профессионал.
А в принципе я сегодня поработал неплохо, - похвалил себя Гуров усаживаясь
за руль "Жигуленка". - Хотя и неизвестно, к чему приведет мой демарш, надо
бы поберечься".
- Деньги, сука! - Иван чуть было не ударил кулаком по столу, но
сдержался.
Лебедев решил сберкнижку не отдавать, сначала надо обдумать, нужен ему
сейчас этот человек или нет, ведь, получив деньги, Иван может исчезнуть.
- Где же я возьму? - Юрий Петрович развел руками. - Надобно съездить, а
ты сам видишь.
- Ты же утверждаешь, что он один! - Иван налил себе коньяку, но пить не
стал. Фужер отставил. - Берем тачку и поехали. Что мы от него, не оторвемся?
Да и не станет он в одиночку за нами цепляться. Поехали.
- Хочешь, чтобы я тебя к кассе привел? - Лебедев взглянул осуждающе. -
Не держи меня за придурка, Иван.
- Если мы не будем друг другу верить.
- Тебе довериться, до вечера не дожить, - перебил Лебедев. - Я напишу
генералу обстоятельную бумагу, отнесу на Петровку, дня два выждем, потом
решим.
- Фрайер! - процедил Иван - У тебя мозги, а у сыскарей только фуражка?
Думаешь, они поверят? А если иначе рассудят? Раз жалуешься - значит, боишься
и через два дня под таким колпаком окажешься, что не продыхнуть. Через тебя
на меня выйдут. А ты слышал, как его мой пистолетик интересует? Ничего ты
писать не будешь, с этим умником решим иначе.
Около десяти вечера Иван сидел в своем номере перед телевизором, шла
передача "Прожектор перестройки" Он вырубил звук, и люди, горячо обсуждавшие
свои проблемы. Ивану не мешали.
"Главное, не суетиться, не спешить, - рассуждал Иван. - Сыскарь меня
видел и конечно "сфотографировал". Смотаться, бросив Лебедева с деньгами,
неразумно и опасно. Жить не на что. Если старика прижмут, он, конечно,
расколется - объявят розыск. А тут меня опознают в момент. Значит, "крышу" в
моем захолустье придется менять, все строить заново".
Иван уверенно заявил с голубоглазым умником решим иначе. А как?
Стрелять-то нельзя, сыщики сравнят пули, установят, что стрелял один и тот
же человек. - Старика возьмут в такой оборот, и он от страха, спасая свою
никому не нужную шкуру, рассыплется до основания. Весь МУР за своего "рогами
упрется", они есть и спать перестанут, пока меня не разыщут. Стрелять - это
спускать на свой след стаю взбесившихся собак.
Стрелять нельзя, обезвредить необходимо. Как? У него машина, дороги
сейчас плохие, что, если на загородном шоссе на скорости откажут тормоза?
Вряд ли у него есть гараж, небось тачка у дома стоит, адрес известен, работы
на несколько минут. Как выманить из города? С кем он живет? Сучку утащить -
кобель рванется. Сложно. Нужны люди, время и деньги.
Деньги. Сколько у старика в загашнике? "Лимон", два? Не меньше. Гад
ползучий! А он, сука, не понимает, что,. когда дом горит, спасаться надо.
Если уж на скамейку народного суда попадет, из зоны не выйдет. Двести-триста
штук сыщику в зубы сунуть - он пасть разинет, не удержится. Не берет тот,
кому мало дают. Положить на стол мешок и сказать, мол, забери, исчезни, мы в
жизни друг друга не видели. Возьмет, никуда не денется. Если он умом
двинется и на забор полезет - железкой по черепку шарахнуть, в глотку
спиртного заправить и усадить в машину. По сегодняшнему дню пьяный что
прокаженный - не отмоется, с ним никто из властей за руку не поздоровается и
слушать не станет.
"В общем, так ли, по-другому, а с ним надо законтачить. Только не мне,
а старику, им есть что вспомнить. Я до времени должен притаиться за углом".
Иван так увлекся своими рассуждениями, что не заметил, как "Прожектор"
кончился, на экране дрались какие-то люди. Один мужик упал, другой вскочил в
машину и дал деру, а упавший приподнялся, вытащил из кармана пистолет и
начал стрелять вслед.
"Мент, наверное, - подумал Иван. - Они даже и в кино стрелять не умеют.
И чего руками размахивал, забыл, что пушка в кармане?" - Он приподнялся в
кресле, хотел включить звук, когда в дверь постучали.
- Входите! - крикнул он, услышал, что дверь открылась, спросил - Анюта,
ты? Заходь, чай организуй!
- Я не Анюта, но от чая не откажусь, - из маленькой прихожей в гостиную
шагнул Гуров. - Красиво живете, Иван Николаевич, - он снял плащ, прошел в
номер, огляделся.
Иван оторопел. Оглядывая высокую худощавую фигуру незнакомого гостя,
подумал, что оружия у опера скорее всего нет и бить следует по ногам. Гуров,
перехватив взгляд хозяина, рассмеялся.
- Вижу, не ждали. - Гуров прошелся по гостиной, заглянул в спальню,
выключил телевизор. - Завидую людям, умеющим организовывать свой быт. Да не
изображайте городничего из бессмертной комедии, сядьте!
Иван опустился в кресло. Оскалился.
- Мне казалось, нам есть о чем поговорить, потому и заглянул. - Гуров
сел за письменный стол. - Что вас, Иван Николаевич, рабочего человека с
хорошей репутацией, связывает с матерым рецидивистом, который на свободе
догуливает последние денечки?
- Знаком без году неделя. - Иван облизнул пересохшие губы. - Гляжу,
человек солидный, коммерческий. - Он вздохнул. - Неужто в какую историю я
вляпался?
- Коммерческий, точно подметили. Но вроде к холодильным установкам
никакого отношения не имеет.
"У него на старика фактиков не хватает, и меня вербовать решил? Не
торопись. Иван, молчи и слушай, соглашайся, кивай, только ничего не говори".
Иван театрально вздохнул и, вспомнив попа, который хаживал к его
бывшему хозяину, заявил:
- Товарищ начальник, человек грешен и зачат в грехе. Намеревался от
того знакомства свою малую корысть иметь. Так ведь за намерения вроде бы не
судят?
Иван перекрестился.
Гуров насупил брови, кашлянул в кулак.
- Хочу, чтобы между нами все было честно. Если вы преступление уже
совершили, то помочь не могу, ответите по всей строгости закона. Но если вы
с этим Лебедевым только столкнулись, на скользкую дорожку лишь ступили, а по
моим соображениям, так и есть, тогда иное дело. Тогда нам есть о чем
потолковать.
"Не перебрал ли я? - думал Гуров. - Может, у меня на руках давно
двадцать два, а я все банкую?"
- За упреждение благодарность нижайшая. Лев Иванович, а толковать нам
больше не о чем, - ответил Иван.
- Интересно получается, - заговорил Гуров. - Вы связываетесь с особо
опасным преступником, к вам пришел сотрудник органов. - Он достал
удостоверение. - Желаете ознакомиться?
Иван внимательно изучил удостоверение, сличил фотографию с оригиналом.
- Надо же, подполковник, - Иван покачал головой. - В таком-то чине и
ходите по гостиницам.
- Иван Николаевич. - Гуров спрятал удостоверение, взглянул осуждающе. -
Я к вам по-хорошему, с доверием, а вы мне - от ворот поворот. Может, вы
увязли и боитесь ответственности? Тогда понятно, что я ошибся.
Он встал, пошел к двери, бормоча:
- Черт возьми, как все нескладно...
- Товарищ подполковник! - Иван догнал Гурова, преградил дорогу. - Вы
меня не поняли, да и чай собирались пить. Я сейчас!
Церковные обороты из речи Ивана исчезли, он позвонил, распорядился,
чтобы принесли чай, достал из серванта посуду и бутылку коньяка, ловко
накрыл на стол. При этом, не умолкая, рассуждал, что его доверчивость к
добру не приводит, в который раз попадает в историю, но "горбатого могила
исправит", видно, ему на роду написано страдать за свою простоту. Слава
богу, мир не без добрых людей, случай свел с хорошим человеком, и огромное
спасибо подполковнику Гурову Льву Ивановичу, что он такой душевный.
Гуров сидел с обиженным лицом, слушал хозяина и постепенно "оттаивал".
"Хорошо поешь, - думал он. - Игра началась, дебют за мной, как
выражаются шахматисты. Теперь следует, не торопясь, укрепить завоеванные
позиции".
Иван говорил одно, думал совершенно другое. "Наживку ты, начальник,
забросил для фрайеров. Так я тебе и поверил, ищи дурака, такие кретины живут
в соседнем номере. Документы мои сгорели, придется все менять, ну это все
сопли, сейчас надо думать, как выскочить. Кто я на самом деле, сыщик не
знает, иначе один бы не приперся, а с целой командой - обыск проводить.
Искали бы пистолет. Здесь пистолет, здесь, только не нашли бы его ни в
жизнь, а если и, нашли бы, так ко мне никак не привязать. Отпечатков пальцев
на нем нет, лежит пистолет в гостинице на нейтральной территории, кому
принадлежит и кто положил - совершенно неизвестно. Старик прав, сыскарь
работает один, контора его бросила. Иначе бы он не пер напролом, а установил
бы за мной наблюдение и выяснил все осторожненько. Но как он нашел меня?"
Дежурная по этажу принесла огромный фирменный чайник.
- Добрый вечер. - Она разлила чай, распечатала пачки печенья и, пожелав
приятного аппетита, удалилась.
"Как же ты, черт, нашел меня?" - Иван наполнил рюмки коньяком.
Гуров отхлебнул горячего чая, кивнул на коньяк:
- С удовольствием, но за рулем.
- Не по-русски, Лев Иванович. - Иван ухмыльнулся.
- Иван Николаевич когда, где, при каких обстоятельствах вы
познакомились с Лебедевым?
- Девятнадцатого марта в аэропорту Адлера за одним столиком пили кофе -
не задумываясь ответил Иван. - Старик обругал это пойло и достав фляжку
угостил меня коньяком.
- И дальше?
- Да как обычно. - Иван говорил легко непринужденно, - вылет
задерживали мы пошли в ресторан съели по яичнице выпили еще по рюмке. Слово
за слово сначала о погоде потом кто чем занимается. Когда старик узнал что я
мастер по холодильникам, - аж загорелся начал расспрашивать: какую
аппаратуру знаю, чего могу, сколько получаю.
Иван рассмеялся выпил рюмку, махнул рукой.
- Потом спрашивает мол заработать хорошо не желаешь? А кто не желает?
Ведь не украсть - заработать. Ну Лев Иванович я девственницу из себя строить
не буду сообразил сразу что дело предстоит не совсем чистое. Ладно, думаю,
поживем - увидим. Старик дал свой номер телефона я утром позвонил
договорились пообедать тут вы явились. Я понял, что зашел не в масть и
только вы ушли разговор свернул. Да и старик честно сказать после вашего
визита подзавял.
Гуров не был уверен, что сидит за одним столом с убийцей. Только
предполагал что это вполне возможно. Сейчас Иван излагает заготовленную
легенду. Никакие холодильные установки Лебедева заинтересовать не могут
незнакомого человека он угощать коньяком не станет, не говоря уже о том, что
их встреча была назначена на телеграфе, а не в ресторане. Уличить Ивана во
лжи нетрудно, но смысла нет.
Я должен работать по версии, что Иван Николаевич Лемешев -
профессиональный убийца и пистолет, который мне совершенно необходимо найти
находится где-то неподалеку.
- Ну и ловок вы Лев Иванович, - восхищенно сказал Иван. - Значит вы
дождались пока я из того кабака выйду и протопали за мной до гостиницы.
Силен признаю и крыть нечем!
Иван после обеда с Лебедевым в гостиницу не возвращался ездил по разным
делам и был уверен, что никого у него "на хвосте" не было.
- Обижаете, я такой ерундой не занимаюсь, - ответил Гуров.
Личность и место жительства Лемешева установили в первый же день. В
аэропорту Гуров запомнил номер такси, куда сел мужчина разговаривавший в
багажном отделении с Лебедевым. Боря Вакуров уже к вечеру нашел водителя,
который и назвал гостиницу. Дальнейшее было делом техники. Сделал это Гуров
на всякий случай, не ожидая особого результата.
- Так как же вы тут объявились? - разыгрывая простачка, интересовался
Иван.
- Много будешь знать скоро состаришься, - сухо ответил Гуров. - Лучше
подскажите на чем я матерого волка прихватить могу. Он ничего такого
интересного вам не рассказывал?
- Шутите товарищ подполковник! - Иван рассмеялся - Матерый? И сколько у
него? - Он потер пальцами, изображая как считают деньги.
- Много.
- Для одного и десять штук много, для другого и сто не хватит.
- У Лебедева миллионы Иван Николаевич, - ответил Гуров, делая вид, что
думает о совершенно постороннем. - Где они? Как его заставить их в руки
взять? Я бы мерзавца с казной в руках в прокуратуру отвел и делу конец.
Иван присвистнул снова выпил и подумал чем черт не шутит может с ментом
у старика "лимон" отнять поделить, и всем хорошо будет.
- Деньги, деньги - бумага - начал философствовать он. - А что мы без
них? Можно дельце и обмозговать, так ведь с вами идейными каши не сваришь.
- Точно, такую кашу не употребляю, - задумчиво произнес Гуров, затем
тряхнув головой весело сказал. - Я-то не беру так ведь Лебедев того не
знает! Ты понимаешь Иван? У преступника психология гнилая! Раз я за деньги
на все готов, то и любой за солидную сумму душу продаст. Так?
- Ну?
- Вот и подбрось старику такую мыслишку, мол, подполковник был у меня в
гостинице. Прищучил он тебя старый не отвяжется, но видится мне - он указал
на Ивана - тебе!
- Да понимаю не ушибленный! Дальше! - азартно воскликнул Иван.
- Может мент, или как вы меня между собой называете хороший куш взять?
Поверит?
- Может и поверит - рассудил Иван. - Только он прежде чем к деньгам
сунется с тебя расписку возьмет.
- Да я дам ему десять расписок дам! Когда кассу в прокуратуру сдадим а
его в изолятор водворят очень ему те расписки пригодятся!
- Не пойдет начальник - Иван ухмыльнулся - А мне что? Тебя полкашом
сделают. А я? Еще не известно кто за этим мухомором стоит! На юге кого-то
пришили, мне враз башку оторвут. Что я то с дела буду иметь?
Гуров умышленно перешел на ты. Иван его поддержал, они смотрели друг на
друга словно дружки содельники.
- Не обижу, - сказал Гуров.
- Как? Сколько?
- Лебедев твои координаты не знает?
- Не знает.
- А я забуду.
- И все? - возмутился Иван
- А чего ты хотел? - тоже возмутился Гуров
- Так не пойдет!
- Как знаешь. Думай. Позвоню утром.
Гуров не рассчитывал, что Иван примет его предложение, он стремился
запутать преступников до такой степени, чтобы они невольно вступили с ним в
единоборство. Вступив в игру они наверняка должны ошибиться. А вот тогда и
появятся долгожданные улики.
Как только Гуров ушел из номера. Иван позвонил Лебедеву, не мешкая,
подкатил к его дому и рассказал все кроме собственных планов.
- Он тебя заигрывает, - выслушав решил Юрий Петрович. - Как выследил?
Теперь он знает слишком много. Его необходимо убрать.
- Ищи придурков на стороне, - ответил Иван. - Против конторы я не
пойду.
- Гуров сейчас один, успех гарантирую.
- Подполковник один пока живой. Мертвым он поднимет огромную стаю.Они
не будут спать и жрать пока не разорвут нас.
- Что ты предлагаешь?
- Сейчас он нас не видит. Едем. Мне нужны деньги.
- Не смеши. Ты умный, а я дурак? Деньги - единственная моя защита.
- Ты прав. - Иван почесал в затылке. - Давай поделим и разбежимся.
Половины мне хватит, я не трону тебя. Зачем мне лишний труп?
- Во-первых, лишний висит на тебе давно, во-вторых, не желаю уходить в
нелегалы, а я на старости лет хочу жить спокойно, а не ждать когда придут?
- Сука ты старая. - Иван говорил зло, однако смотрел с уважением. -
Хорошо. Я кое-что обмозговал. Ты завтра к вечеру встретишься с ментом
потолкуешь с ним остальное тебя не касается.
- Не пойдет, он слишком хитер.
- Ничего, против лома нет приема, - усмехнулся Иван.
- Нет. - Лебедев покачал головой. - Я не доверяю тебе, Иван расскажи
подробно, что задумал.
На следующий день после того как Гуров побывал в гостинице у Ивана
Лемешева, он разгуливая по пустой квартире подводил не очень утешительные
итоги. Зазвонил телефон.
- Товарищ подполковник, докладывает Иван Лемешев. - Иван довольный
своей шуткой хохотнул.
- Слушаю, докладывай, - подыграл Гуров.
- Обмозговал твое предложение, решил, что мне тоже кое-что перепасть
может, так что давай попробуем.
- Как отреагировал многоопытный Юрий Петрович? - поинтересовался Гуров.
- На что?
- Ладно, Иван, не валяй дурака. Что тебе сказал Лебедев?
- Что сказал? - переспросил Иван. - Сказал, чтобы я не верил ни одному
твоему слову.
- Что ты надумал? - Гуров рассердился, так как врать не любил, а сейчас
только этим и занимался.
- Чего мне думать? - удивился Иван. - Для этого ваши головы существуют.
Давай сегодня втроем повстречаемся, ты свое проталкивай, а уж старик не
знаю, как ответит. Ежели я тебе мешать стану, так ты знак подай, я смотаюсь.
- Там поглядим. Где и когда?
- Ты часиков в семь выходи из дома. Я за тобой подъеду, - ответил Иван.
- Чувствуется рука профессионала, - рассмеялся Гуров. - Договорились.
Начав личное расследование, подполковник завел специальную тетрадь, в
которую подробно записывал все свои поступки и ответные действия
преступников. На первом листе Гуров крупно написал: "Полковнику Орлову.
Лично". Если что, не дай бог, случится, начальник обнаружит тетрадь сразу и
запустит розыскную машину на полный ход. Уважаемый Петр Николаевич полагает,
что доказательств преступлений Лебедева не существует и природе. Будут
доказательства, или он, Гуров, не сыщик. Он записал состоявшийся только что
разговор, свои комментарии и предположения и положил тетрадь в письменный
стол.
Гуров решил не бриться, надел потертый костюм, старые ботинки, оглядел
себя в зеркало и остался доволен. Он выглядел как человек, который еще не
опустился, но уже согнулся Лебедев данный факт должен заметить.
Затем Гуров вынул из карманов документы, записную книжку, бумажник,
оставил лишь мелкие деньги. Выпил маленькую рюмку коньяку, смочил ладонь,
потер лацканы пиджака. Ровно в семь вышел из дома. У подъезда стояло такси,
Гуров открыл заднюю дверцу, увидел Ивана и сел рядом.
- День добрый.
Иван расплылся в улыбке.
- Привет. Сегодня ты без руля. Хорошо поговорим, плохо ли, выпьем
обязательно.
Водитель, видимо, знал, куда ехать, так как сразу тронул машину.
- Не употребляю, - недовольно буркнул Гуров. - Слушай, Иван, настроение
у меня паршивое, не бойцовское, давай перенесем на завтра.
- Не пудри мне мозги. Сначала ты меня подбиваешь, я старика еле уломал,
он тебя боится, как огня. Теперь - Иван повернулся, долго смотрел в заднее
стекло, пытаясь определить, есть ли за ними слежка. - Теперь вот крутить
начинаешь.
Гуров взглянул на карточку водителя и спросил:
- Семен Семенович, в вашем парке кто сейчас командует?
- Перестраиваемся и все командуем, потому порядка никакого. Раньше на
все твердая такса. Плати на въезде и выезде, на мойке и механику - тогда
порядок. - Водитель матернулся. - Теперь вроде не берут, боятся, но никто
ничего делать не желает. Одно слово - бардак!
- Не сразу Москва строилась. А с вашим директором я знаком.
- Если его не посадили, - вставил Иван.
- Ефимыча? - возмутился водитель. - Он сам кого хочешь в кутузку
упрячет.
Они проехали по Ленинградскому шоссе у "Сокола" свернули на
Волоколамское, через несколько минут остановились у ресторана "Загородный".
- Спасибо и всего доброго, Семен Семенович, - сказал Гуров, выходя из
машины. - Увидишь директора, передай поклон от Льва Ивановича Гурова.
Водитель не ответил лишь кивнул. Иван расплатился, взглянул на Гурова.
- След кропишь, боишься, замочим?
Этой фразой он практически себя выдал. И Гуров, чтобы не акцентировать
внимание преступника, быстро заговорил.
- Сколько в Москве живу - ни разу тут не был. Уютное местечко! А кормят
как?
Иван понял, что сболтнул лишнее. "Кретин, урод недобитый, - ругал он
себя. - Мастеру холодильных установок даже мысль, что можно кого-то
"замочить", прийти не может".
- Я тут на новенького, - ответил Иван. - Но раз Юрий Петрович сюда
прибыл значит, голодными не останемся.
Лебедев занимал столик на втором этаже, куда вела деревянная
по-домашнему уютно поскрипывающая лестница.
Когда Иван с Гуровым подошли, Лебедев едва привстав, кивнул.
Гуров занял место напротив хозяина, окинул взглядом стол и лишний раз
убедился в уме и предусмотрительности Лебедева. Вроде бы стол и праздничный,
а в то же время скромный одна порция икорки, одна - рыбки, маслины, салаты,
никакого торгашеского изобилия.
Из небольшого графинчика Лебедев налил Гурову рюмку водки, жестом
пригласил угощаться.
- Март на износе, а весны не видать. Не везет нам с погодой, Лев
Иванович. - Он мельком оглядел Гурова.
Подполковник почувствовал, что и небритое лицо, и изношенный костюм его
старый финансист отметил.
- Не праздничный у вас вид, выглядите, словно осенний понедельник.
Гуров пожал плечами. Иван довольно хмыкнул.
- Иван Николаевич, пожалуйста, сходите позвоните и возвращайтесь минут
через сорок, - сказал Лебедев.
Иван выпил, взял кусок черного хлеба и молча ушел. Лебедев долго
разглядывал Гурова, не таясь, с откровенным интересом, словно вещь в
магазине, решая, покупать или не покупать. Утром ему позвонили по
междугородному сообщили, что от Гурова ушла жена, проверяющий из Москвы
"землю роет", материал собирает тщательно и ничего хорошего в ближайшем
будущем подполковника не ждет.
"Эк тебя враз скрутило, - думал Юрий Петрович, подливая в рюмки. - Куда
гонор и самодовольство подевались?"
- Будем молчать? - спросил Лебедев и не дождавшись ответа продолжал. -
Можно, конечно просто пообедать и разойтись. Полагаю, целесообразней
взаимоотношения выяснить и к данному вопросу не возвращаться.
- Говорено уже. - Гуров делал бутерброд с такой тщательностью, будто
важнее дела не было. - Зачем зря слова тратить?
- Вы позволю себе заметить противоречивы. Чужого, совсем постороннего
человека в наши дела притянули. Опять же пришли сюда вроде бы не
арестовывать, не допрашивать - поговорить. Или не так?
- Я пришел, чтобы в последний раз предложить вам явиться с повинной и
назвать нам человека, который застрелил Кружнева.
Юрии Петрович скрывая улыбку, спросил:
- И только? Больше ничего?
- Нам достаточно, да и вам хватит. - Гуров чуть повысил голос,
выпрямился, но слова прозвучали жалко, неуверенно.
"Переигрываю. Может фальшь почувствовать", - решил Гуров и уткнулся в
тарелку.
- Значит так, - Юрий Петрович кашлянул и продолжал. - Субъект которого
вы по ошибке втянули в наши взаимоотношения никакого касательства к делу не
имеет, о нем забудем. Суть сложившейся ситуации такова. - Он начал загибать
холеные пальцы. - Да, я подпольный финансист, располагающий значительными
средствами. Компетентные органы занимались моей персоной и оставили в покое,
так как сегодня наконец-то Закон стал Законом! Хвала всевышнему!
- Ну, Господь Бог тут совсем не виноват, - усмехнулся Гуров.
Юрий Петрович на реплику не отреагировал и продолжал:
- МУР к моим делам никакого отношения не имеет, соответственно и Лев
Иванович Гуров ничего иметь не должен. Так?
- Лев Иванович Гуров не только носит звание и занимает должность, но
и...
- Не надо! - перебил Лебедев. - Вы не на трибуне, а за обеденным
столом. Вы по своей природе охотник! Самолюбивый отличный профессиональный
охотник. У вас отняли добычу, чуть не вырвали зубы, оскорбили, унизили.
Жизнь складывается не из одних побед, надо уметь и проигрывать, и, самое
главное, не пробовать отыграться. У вас, Лев Иванович, ничего не выйдет, вы
только положение свое усугубите!
- Жизнь покажет! Еще не вечер!
Юрий Петрович снисходительно улыбнулся. Но Гуров допустил ошибку - он
поднял голову, и Лебедев увидел в глазах сыщика такую уверенность и
беспощадность, что понял в оценке противника он грубо ошибся.
- Дать бы тебе, дураку, по лбу, чтобы в глазах потемнело, - закричал
он. - Фанатик! - махнул рукой. - Извините, но вы и ангела из терпения
выведете, а я лишь человек.
- Пустяки, сочтемся, - миролюбиво ответил Гуров.
- А может, действительно сочтемся, - подхватил мысль Юрий Петрович. - Я
вас не боюсь, но, не скрою, жить вы мне мешаете. Я человек в возрасте, готов
заплатить за свой покой. Только не говорите о чести и прочей ерунде, -
генералы брали и берут, ничего вы не перестроите.
Лебедев завел разговор о взятке, прекрасно понимая его бессмысленность.
Он уже решил, что будет делать дальше, но хотел, чтобы Гуров поверил в
иллюзию мирной встречи. Один предложил взятку, другой отказался, и
разошлись.
- Мы с вами люди взрослые, нас не перевоспитаешь, - сказал Лебедев, как
бы подводя итог разговору. - Каждый остается при своем. Действуйте, как
желаете. Доказательств у вас нет и не будет. Испортите себе карьеру вконец.
- Шашлык. Шеф-повар рекомендует!
С подносом в руках подошел Иван. Кланяясь, выставил на столик мангал с
шашлыком и две бутылки минеральной воды. - Желаете кофе!
- Иван Николаевич, перестаньте дурачиться, - сказала подошедшая
официантка - У меня будут неприятности.
- Кофе, пожалуйста, - сказал Гуров.
Когда официантка отошла, Иван спросил:
- Договорились? Мне так чего обломится?
- Ты бы, Иван Николаевич, уезжал из Москвы, - ответил Гуров. - А то
рядом с Юрием Петровичем тебе так обломится, что лет на десять хватит.
- Не пугай, я свою статью знаю, - ухмыльнулся Иван.
Когда съели шашлык и выпили кофе, Лебедев сказал:
- Иван Николаевич, проводи гостя. Я тут задержусь, отдохну.
Гуров встал, качнулся, поплыл куда-то, потолок кренился Иван крепко
взял его под руку, громко сказал.
- Держись! На воздухе полегчает!
Очнулся он сразу, словно вынырнул из-под воды солнечным днем. В глаза
ударил яркий свет. Белый потолок, электрические лампочки без абажуров, в
голове - боль и пустота. Гуров провел ладонями по лицу, осмотрелся. Ровные
ряды коек, храп и стоны. Стало холодно, он натянул на себя тонкое одеяло,
затем резко сел. В голове взорвалась боль, зеленоватая муть поплыла перед
глазами, рот наполнился горькой слюной. Он хотел сплюнуть, не нашел, куда
именно, и, давясь, сглотнул. Знобило, он потер голые плечи, покрытые
пупырчатой кожей, поднялся и обнаружил, что на нем, кроме трусов, ничего
нет.
Что со мной? Где я? Увидев обитую жестью дверь с глазком в центре,
подошел, постучал. Никто не ответил, он стукнул сильнее.
- Ложись, алкаш. Все одно, не откроют, - раздался чей-то голос.
- Мне тоже в сортир требуется, - пробормотал кто-то, заскрипела кровать
Шлепая босыми ногами, к Гурову подошел невысокий мужичонка с заплывшими
глазками, поскреб под мышками, зевнул.
- В первый раз, что ли? Стучи, не боись! - он оттеснил Гурова и
забарабанил в дверь. - Стража! Открывай, начальник, не то тут нальем!
Послышались шаги, дверь приоткрылась, молоденький сержант милиции
пропустил шмыгнувшего в дверь мужичонку, а Гурова оттолкнул:
- Позовите дежурного офицера, - сказал Гуров, пытаясь придать голосу
спокойную уверенность.
Сержант закрыл дверь, через некоторое время впустил обратно мужичонку и
кивнул Гурову, мол, проходи Гуров шагнул было в туалет, но, увидев на
цементном полу пенистые лужи, остановился и повторил.
- Позовите дежурного офицера.
- Тебя связать? - В равнодушных глазах сержанта блеснул тусклый огонек.
Из-за двери напротив туалета донеслась длинная нецензурная брань
Человек ругался вяло, безысходно. Сержант толкнул дверь, и Гуров увидел
небольшую комнату, в которой стояли две железные койки, одна из них была
пуста на другой лежал мужчина в трусах. Руки его были привязаны к изголовью,
ноги - к проржавевшей раме. Мужчина попытался выгнуться выпятил дряблый
синюшный живот безвольно упал и заснул.
- Я офицер милиции. - Гуров почувствовал, что краснеет.
- Хоть министр! - ухмыльнулся сержант обнажив белые ровные зубы. -
Плацкарты есть, хочешь привяжем! Или взад пойдешь?
- Пропустите меня к телефону, я позвоню дежурному по городу...
Сержант коротко ударил Гурова в живот, швырнул за порог и захлопнул
железную дверь.
- Дай спать дура!
- Слушай коллега, ложись, - раздался миролюбивый голос. - Новичкам
везде трудно. Поверь, до шести тебя никто отсюда не выпустит.
"Коллега", - подумал Гуров, - любимое слово генерала Турилина. Хорош я
буду у него на ковре.
Гуров не хотел думать, как оказался в вытрезвителе. В мозгу билась лишь
одна мысль как вырваться отсюда?
- Сколько сейчас времени?
- Да уймись ты, клейменый!
- Около часа. Ложитесь постарайтесь вздремнуть.
- Спасибо коллега, - ответил Гуров, сел на койку, сжал голову ладонями
так сильно словно хотел выдавить из нее ответ почему он здесь как все
произошло? Расплывалось лицо Ивана Лемешева грустно улыбался Лебедев. Снова
вспыхнула боль, словно в мозг вонзилась тупая игла и мучительно захотелось в
туалет. Гуров вспомнил пенистые лужи на цементном полу тусклые глаза
сержанта и почувствовал, что может заплакать. От этой мысли ударил озноб
Гуров натянул на плечи тонкое байковое одеяло и ощутил такую беспомощность и
отчаяние какую не испытывал никогда в жизни.
- Знаете меня тоже мучает бессонница, - раздался уже знакомый
интеллигентный голос. - Я вам советую ложитесь коллега попробуйте
вздремнуть, до утра еще далеко.
Гуров не ответил плотнее закутался в одеяло которое не грело, а
царапало сосредоточился. Подбери слюни, разозлись! Безмозглый кретин ты, а
не сыщик! Ну с этим потом разберемся. Сейчас необходимо отсюда выбраться.
Встретиться с любым офицером. Как пройти мимо сержанта? Уговорить, убедить
его невозможно, он тупой садист. Заставь меня продежурить здесь хотя бы пару
месяцев в кого бы я превратился? Не отвлекаться решать задачу. Что может
повлиять на человека отвыкшего думать и чувствовать? Страх? Как его
напугать?
- Коллега!
- Что что? - ответили из дальнего угла заскрипела кровать. - Вам плохо?
- Недавно Инфаркт, - от омерзения к самому себе Гурова затошнило, и он
громко рыгнул.
За спиной раздался треск громкие шлепки босых ног, мощный удар в дверь.
- Падлы! Придурки недобитые! - хрипло прорычал кто-то и вновь шарахнул
кулаком по двери. - Пей молоко сука не мешай людям жить! Стража!
Гуров покосился на дверь увидел кряжистую фигуру широкую волосатую
спину. Дверь распахнулась стучавшего хотели схватить но мужик вовремя
отпрянул был опытным судя по всему.
- Лапы убери! Человек помирает! Передай своему вертухаю, что он будет
сто лет объяснения писать!
Сейчас врач придет, сделают укол - испугался Гуров, поднялся и, тихо
постанывая побрел к двери.
- Зачем пьешь дура? - мужик подхватил Гурова за локоть. - Коли бог
обидел дома сиди валерьянку глотай.
Дверь была открыта в глубине коридора раздались быстрые шаги Гуров
оттолкнул подбежавшего лейтенанта увидел за его спиной белый халат и быстро
пошел мимо сам не зная куда. Схватить его уже не решались. Сделав еще
несколько шагов, Гуров увидел дежурную часть каких перевидал в отделениях
милиции тысячи, проскользнул за барьер, снял телефонную трубку набрал 02.
Подскочил лейтенант. Гуров неожиданно осевшим хриплым голосом крикнул:
- Стоять! - Услышав ответ телефонистки, спокойно произнес. - Говорит
подполковник Гуров, соедините меня с дежурным по МУРу.
Соединили с дежурным по городу трубку снял не помощник как обычно, а
главный Гуров знал его плохо и обратился сугубо официально.
- Товарищ полковник говорит подполковник Гуров, нахожусь в
медвытрезвителе, - он повернулся к лейтенанту. - Ваш адрес? - продиктовал
адрес. - Прошу прислать машину.
- Известно! Послали! Позор! Стыд! - ответил дежурный и положил трубку.
Гуров ни позора, ни стыда не ощущал, наоборот сейчас им овладели
чувства победителя эйфория подъем...
С улицы буквально ворвался майор с повязкой "помощник дежурного по
городу". Равнодушно взглянув а Гурова, крикнул:
- Дежурный! - увидев стоявшего рядом лейтенанта, не снижая голоса,
словно разговаривал через улицу, отчеканил:
- Помощник дежурного по городу, майор Чекалин. Ваш регистрационный
журнал.
Больше десяти лет назад, когда Гуров был переведен в Управление МУРа,
Чекалин был уже "старичком". Не шибко умный, он авторитетом среди
оперативников не пользовался. Недавно его перевели в дежурную часть, где
майор дослуживался до пенсии. Гурова, который обошел его по должности,
званию и уж, конечно, по авторитету, Чекалин, естественно, не любил.
- Что вы кричите, майор? - спросил Гуров. - Люди спят, а я здесь.
Только сейчас Гуров сообразил, что он голый, и представил, как выглядит
со стороны.
- Гуров? - Чекалин пригляделся, даже затряс головой. Когда узнал, не
сдержал улыбку - Лейтенант, отдайте гражданину одежду, к восьми утра в
Управление доставьте рапорт на мое имя.
В специальной комнате Гуров неторопливо оделся, в дверь то и дело
кто-то из дежурного наряда заглядывал неожиданно появилась голая волосатая
фигура его "освободителя".
- Ешь твою мать, начальник, ну теперь тебе будет, - прошептал он,
качнув лохматой головой.
- Давай, давай, ложись на место, - окликнули из коридора, и
"освободитель" исчез.
Гуров долго возился с карманами брюк и пиджака, которые оказались
вывернутыми так тщательно, что подкладка не желала заправляться на место.
Затем он расписался в протоколе, что вещи ему возвращены, никаких
документов, денег, даже носового платка при нем не оказалось.
- Где меня подобрали, лейтенант? - спросил Гуров.
- Мерзляковский переулок, у дома четыре.
- Утром с рапортом пришлите весь наряд, водителя машины тоже. - Гуров
замялся, решая, как попрощаться. Не говорить же "до свидания". Затем сказал:
- И распорядитесь, чтобы вытерли пол в туалете.
В машине Чекалин закурил и, выпустив тугую струю дыма, сказал:
- Ну, теперь, Гуров, ты действительно стал самым знаменитым сыщиком
Москвы и Московской области.
- Не сомневаюсь, - сухо ответил Гуров. - Соедини меня с дежурным.
- К чему? Через пять минут ты полковника увидишь.
- Майор, соедините меня с дежурным.
- Сейчас мог бы гонор и не показывать, - ответил Чекалин, но снял
трубку внутреннего телефона, передал Гурову.
- Товарищ полковник, снова Гуров беспокоит. Распорядитесь, пожалуйста
чтобы меня отвезли в медчасть, сдать кровь на анализ.
- Черт бы тебя побрал, сыщик, - в голосе полковника проступили
человеческие нотки. - Дай трубку Чекалину...
Алкоголь в крови Гурова не обнаружили, врач сделал ему укол, заставил
выпить какой-то горький порошок и приказал выспаться. Майор Чекалин
расстроился, отвез подполковника домой, а заключение экспертизы - в
Управление.
Он проснулся за несколько минут до того, как звякнул будильник, и начал
вспоминать ужин в ресторане "Загородный". Вскоре удалось восстановить
события до мельчайших подробностей. Он выпил рюмку водки из общего графина,
воду разливал Лебедев, но из одной бутылки... Иван принес шашлыки и две
бутылки минеральной воды. Стоп!
Бутылки были открыты, Гуров помнил точно, из одной Иван наполнил бокал
ему. Вода была холодная, и он выпил ее залпом. Здесь! В конце концов в какой
конкретно момент и что именно ему подсыпали, значения не имеет. Он попался,
словно мальчишка, теперь можно хоть десять заключений представить, загремел
в вытрезвитель, и точка. Придется писать рапорт, объясняться с Орловым, с
Константином Константиновичем, а уж разговоров среди оперативников
представить нетрудно.
Первым позвонил Орлов.
- Как себя чувствуешь? - не здороваясь, спросил он. - Я не твоим
душевным состоянием интересуюсь. Ноги, руки, голова.
- Великолепно.
- Плохо. Придется врать. Ты болен, неожиданно поднялась температура. Ты
в отпуске, больничный лист не нужен. В Управлении без моего разрешения не
появляться. Генералу я доложу, хотя он, конечно, уже в курсе. - Орлов
говорил быстро, в конце выдохнул и спросил: - Лебедев?
- Он.
- Сопляк ты, хоть и подполковник.
- Петр Николаевич, тебя убийца, разгуливающий по городу с пистолетом в
кармане, не интересует? - ласково спросил Гуров.
- Лева, не паясничай! - Орлов сердито засопел. - У нас в Тимирязевском
три трупа. Не до твоих фантазий, сиди тихо, отдыхай, - и положил трубку.
Точно, не до меня, понял Гуров. Больше ни о чем подумать не успел,
телефон зазвонил снова. - Лев Иванович, майор Крячко беспокоит, как
здоровье?
- Отлично, Станислав. Ты по Тимирязевскому задействован?
- Неизвестно.
- Выяснится, позвони. Ты мне срочно нужен.
- Смеешься?
- Кажется, нет. Подожди, - спохватился Гуров. - Сейчас в дежурную часть
прибудет экипаж патрульной машины вытрезвителя. Потолкуй с каждым в
отдельности, включая водителя. Тряси до тех пор, пока из них правда не
посыплется. Меня не могли бросить в переулке, а они доложили дежурному, что
подобрали меня в Мерзляковском. Врут. Добудь правду, Станислав. Она не для
моей реабилитации нужна, для дела.
- Сделаю. Не скучай.
Только Гуров положил трубку, задребезжал междугородный.
- Подполковник? - раздался восторженный голос Ольги. - Докладывают
административно высланные, у них полный порядок. Какова оперативная
обстановка в Москве?
Гуров с прискорбием отметил, что, видимо, научился врать
профессионально, так как болтал легко, непринужденно, и голос у него был
веселый и естественный.
Когда Иван вывел засыпающего на ходу Гурова из ресторана и усадил в
такси, водитель сказал.
- Не повезу.
- Держи. - Иван протянул десять рублей. - На Пресню, сдачу оставь себе.
Иван обшарил все карманы Гурова, но, кроме пятнадцати рублей и носового
платка, ничего не нашел. Жаль, конечно, очень уж он рассчитывал забрать у
сыскаря служебное удостоверение, но тот, будто учуял недоброе, документов с
собой не взял. Ксиву и пушку прихватил бы - тогда ему смерть, - рассуждал
недовольно Иван. - Но на нет и суда нет. Все и так неплохо сложилось".
Иван выяснил заранее, где находится вытрезвитель. Остановив машину
неподалеку, он выволок тяжелое тело, затащил во двор бросил метрах в
тридцати от дверей вытрезвителя, и опрыскав Гурова водкой, отошел в сторону.
"Рафик" появился довольно быстро, милиционеры потоптались у тела, Иван
услышал невнятный говор, смех и шутки и, убедившись, что шустрого
подполковника уволокли по месту назначения, поехал к Лебедеву.
- Давай кончать, - сказал Иван. - Мне эта история надоела. Езжай, бери
деньги. Я тебя здесь подожду. Утром я из Москвы уеду. Ясно, что, когда Гуров
очухается, ему не до меня будет, но чего бы с ним начальники ни делали, под
замок его не запрут. Он теперь совсем озверелый будет, а мне это ни к чему.
Лебедев бросил на стол сберкнижку.
- Утром сберкасса откроется, можешь получить.
Хочешь уезжать, вольному воля, но я бы тебе советовал остаться.
Иван пролистнул сберкнижку, кивнул.
- Все правильно, это за прошлое, а за нынешнее?
- Ты себя оберегал больше, чем меня, Ваня, - ответил Лебедев. - Дело не
в деньгах. Я справедливость люблю.
- Ты? Справедливость? - Иван опешил, - замочить я тебя не могу, но вот
морду набить, сука ста рая... - и двинулся на хозяина.
Юрий Петрович не шелохнулся.
- Тебе, что, дурак, деньги больше никогда не понадобятся? - Юрий
Петрович плеснул в бокал коньяку. - Недоработали мы с тобой. На мне грех,
недодумал. Трудно было его по затылку кирпичом шарахнуть? Бесчувственного.
- Черта лысого! - Иван тоже выпил, но немного, понимая, что сейчас
нужна трезвая голова - Ты большой финансист и махинатор, но с МУРом не
знаком. Сыскари бы вмиг унюхали, что чернуху подсовывают. И закрутились бы
колеса. Чем занимался последнее время подполковник, кому мешал? На тебя бы
вмиг выскочили. Нет, мы верно сработали. Пьянка не уголовщина, а сегодня для
партийного хуже пьянки криминала не существует. Друзья ему поверят. Так,
полагаешь, у него врагов нет?
- Хорошо, - согласился Лебедев. - Зачем тебе уезжать? Несколько дней он
будет по коврам ходить, отписываться.
- А потом? Он же первым делом меня искать начнет.
- Найдет, - кивнул Лебедев - А ты посмотришь в его, проницательные
глаза и спокойненько расскажешь, что он в ресторане неожиданно изрядно
выпил, и ты помог ему сесть в такси.
- А он поверит?
- Конечно нет. - Лебедев ласково улыбнулся. - Просто мне хочется на
товарища после этой истории взглянуть. А вдруг его так начальники тряхнут
что он помягчает? Человек, Иван по своей природе загадка всякое может
случиться. И ты тут очень пригодишься.
Юрии Петрович взял лежавшую на серванте книгу вынул из нее сберкнижку.
- Тут пять тысяч, получи, разделим поровну, а там поживем увидим.
Иван задумался. "Умен старый, слов нет партнер сильный, одно плохо - не
боится меня, - рассуждал Иван. - Все козыри у него на руках, а так вести
игру не годится наверняка проиграешься".
Иван Лемешев привык что его боятся. Лебедев тоже поначалу испугался, а
теперь одержал верх в игре смотрел в глаза спокойно даже пренебрежительно.
- Ты не заснул? - грубо прервал его размышления Юрии Петрович.
- Устал, - неожиданно для себя признался Иван. - И мент твой мне
надоел. Может пошлем к чертовой матери ничего он нам не сделает. Я уеду, ты
останешься поживем тихо осмотримся, суд на юге закончится и все утихнет.
Предложение конечно соблазнительное, но принять его Лебедев не мог. Он
Гурова боялся и пока ситуация с подполковником окончательно не разрешится
решил Ивана не отпускать.
- Ну а если он что-нибудь на нас раскопает и новый материал
республиканской прокуратуре подбросит? Наших друзей прижмут покрепче и они
заговорят в полный голос? Тогда как с нами будет?
- Не заговорят, - уверенно ответил Иван. - У тебя касса, а назвать меня
все равно что застрелиться.
Иван рассуждал логично Юрий Петрович готов был с ним согласиться вот
только одно покоя не давало. Почему Гуров не успокаивается и прет как танк?
Подполковник не дурак одними эмоциями он руководствоваться не станет что-то
он знает такое о чем Лебедеву неизвестно. Кроме того очень уж хотелось
перевербовать сыщика. В ресторане Лебедев увидел в его глазах уверенность и
непримиримость, но они ярко вспыхнули и погасли. Гуров тогда производил
впечатление человека надорвавшегося потерянного. Может как девятый вал
поднялась буря и на спад пошла? А сейчас он в изоляторе "протрезвеет" и
начальство окончательно похоронит его идеализм. Подловить его на слабости и
купить? Что-что, но двойную игру Гуров вести не будет, если уж он скажет
"да" то можно не сомневаться.
- Ты сам-то умом не двинулся ненароком? - усмехнулся Иван. - Глаза
закатил улыбочка как у идиота.
- Поздно, спать пора. - Лебедев посмотрел на часы. - Решишь остаться
две с половиной мне завтра принесешь. Уедешь я тебе эту мелочь дарю. Только
больше ко мне не обращайся.
- Как бы ни решил, позвоню, - Иван пошел к двери рассмеялся. - А
товарища подполковника мы с тобой неплохо упаковали будет что вспомнить на
старости лет.
Гуров бесчисленное количество раз прокручивал в памяти и восстанавливал
свои слова и поступки за последние дни. Все вроде делал правильно, а в
финале сплошной позор. Конечно, ход с вытрезвителем предугадать было сложно.
Однако Гуров вчера решил твердо, что пить будет только налитое из общей
посуды потом забыл расслабился прошлепал. Кретин, урод, растяпа - клеймил он
себя.
Позвонили в дверь. Распахнув ее Гуров шутовски раскланялся и только
после этого узнал своего начальника полковника Орлова.
- Вольно подполковник. - Петр Николаевич начал стягивать мокрый плащ. -
Рассказывают что на фронте после массированного артналета некоторые начинали
петь и плясать. - Орлов долго и внимательно разглядывал своего друга.
- Давай, - сказал он проходя в гостиную, - поговорим.
Гуров усадил полковника рядом с телефоном сам устроился напротив.
Орлов утопая в низком кресле и вытянув ноги смотрел на друга с
неприязнью.
- Ты мужик настоящий иначе я бы с тобой не дружил сейчас не приехал. -
Орлов засопел. - Негоже злобу копить, ждать, пока ты сам очухаешься. Ты Лева
как-то незаметно уверовал в свою исключительность. Ты сыщик подходящий слов
нет мы это учитываем. Но ты офицер коммунист человек, который живет и
работает среди людей и обязан считаться с самолюбием окружающих с их мнением
о твоей персоне. А ты порой не считаешься. Где твои девочки? Они тебе
мешают, ты их отослал. Хорошо, плохо им - плевать главное твое дело. Любят -
стерпят. Сколько людей в Управлении тебя недолюбливает, да и просто терпеть
не может тебе безразлично. Они хуже тебя глупее менее профессиональны, а у
Гурова своя дорога - столбовая и он как танк прет никого не замечая. Цель
оправдывает средства? Лес рубят, щепки летят? Так, Лева, ты один можешь
остаться! Даже твои враги не верят, что Гуров напился. Но в вытрезвитель ты
попал и никуда от этого не денешься. Алкоголь в крови не обнаружили, а
наркотик нашли. Как людям объяснить? Или ты полагаешь, что общественное
мнение существует лишь у мещан и обывателей, а талантливые и принципиальные
живут по своим законам, особняком.
Ладно, Лева, считай, что воспитательную работу я закончил, и перейдем к
делу. Только знай, мне порой тебя очень жалко бывает, - Орлов вздохнул. -
Хотя и отлично понимаю, что слово "жалость" оскорбляет твое величество.
Орлов перегибал умышленно и понимал, что делает больно, видел и
бисеринки пота над бровями друга, и побелевшие пальцы на сцепленных руках.
Но уж бить, так бить, а иначе с Гуровым и говорить о его персоне
бессмысленно, отшутился, и вся недолга...
- На людей никогда не плевал, неправда, девочек от случайности уберечь
хочу, а товарищам можно объяснить, - Гуров облизнул пересохшие губы -
Выполнял специальное задание, прокололся... Надо объявить выговор.
Наказать...
- Не волнуйся, - миролюбиво ответил Орлов. - Приказ будет. А насчет
специального задания? Всем известно, что ты в отпуске. И о служебном
расследовании знают. Твое личное дело не сегодня - завтра в министерство
затребуют. Тебя, подполковник, с должности снимать надо. Ох, Лева, Лева, -
он как-то по-бабьи вздохнул, - в недобрый день ты на мою голову свалился.
- Увольняйте!
Орлов собрался сплюнуть, но, увидев под ногами ковер, сдержался.
- Ладно, с твоей персоной закончили, давай о делах. Врать ты не будешь,
а вот не договаривать - можешь, так что выкладывай все, полностью.
Гуров поднялся, принес из кабинета тетрадь с записями, протянул Орлову.
Полковник прочитал заголовок, взглянул на Гурова и сказал!
- Ладно, ступай на кухню, организуй что-нибудь, - и начал читать.
Юрий Петрович надел свежую рубашку, повязал галстук, хотя никуда не
собирался идти. Последние дни он редко выходил из дома, но одевался так,
словно каждую минуту ждал гостей. Объяснялось это тем, что он начал замечать
в себе непонятную леность, равнодушие. Привыкший жить активно, по жесткому
распорядку, после разгрома "империи", потеряв почти все связи, Лебедев начал
терять себя. Целый день он только и думал, чем заняться. Телевизор Юрий
Петрович не любил, читал с удовольствием, да сколько можно?
Иван деньги принес, решил остаться поглядеть, чем закончится история с
подполковником. Шел третий день, как Гуров выбрался из вытрезвителя, а
вестей о себе не подавал. Лебедев не сомневался, что Гуров должен объявиться
немедля, человек с таким самолюбием молча проглотить подобную пилюлю не
способен.
Сегодняшняя позиция Лебедева выглядела неуязвимой. Парадоксально, но
факт, процессы, происходящие в обществе, работали на него. Еще недавно его
могли "взять" по подозрению, на основании косвенных слабеньких улик,
запереть в каземат, начать мурыжить на бесконечных допросах. Сейчас, дудки,
никто не рискнет. Перестроились товарищи или нет, а последствия
необоснованного задержания отлично понимают.
Юрий Петрович так озверел от тоски, навязчивых мыслей, что взял с полки
томик Достоевского и, листая "Преступление и наказание", незаметно задремал.
Он так расслабился в зыбком покое видений, что дверной звонок буквально
подбросил его в кресле.
- Лев Иванович, какими судьбами? - Лебедев неловко растопырил руки,
готовый действительно обнять шагнувшего через порог Гурова. - Вот радость
нечаянная! А я, признаться, соскучился, привязался к вам, честно сказать. Вы
ведь вроде как моя совесть, раздельно с грешным телом кочующая. Перебрали вы
тогда в "Загородном", надеюсь, добрались благополучно.
Гуров прошел в комнату, не снимая сырого плаща, провел ладонью по
влажным волосам, сказал.
- Я нашел способ доказать вашу вину. Вы напрасно меня отравили,
теперь-то я точно не отступлюсь. Вот. Пожалуй, и все. Не прощаюсь. Мы вскоре
увидимся.
Пока Лебедев подыскивал достойный ответ, Гуров вышел на лестничную
площадку и, полуобернувшись, добавил:
- Вы сейчас начнете искать ответ на вопрос, зачем я приходил. Скажу. Я
пришел, чтобы напугать вас. Вы перестанете спать, есть, будете постоянно
ломать голову и окончательно запутаетесь. Именно этого я и добиваюсь. Не
мучайтесь, явитесь с повинной.
Иван Лемешев изнывал от безделья. Двадцать тысяч, гонорар за убийство
Кружнева, Иван убрал в тайник, который заранее оборудовал в гостинице, там
держал и пистолет. Появилась шальная мысль пистолет уничтожить, как
единственную серьезную улику. Однако новый сейчас не раздобудешь, а сколько
стоит. Иван Лемешев без оружия? Денег при его образе жизни хватит где-то на
год, а дальше?
Жил он скучно, однообразно, выпить, загулять как следует и то нельзя.
Женщины для души не было, для постели - найти не проблема, так это много
времени не занимает. Иван неожиданно размечтался о тихом провинциальном
городке, в котором был прописан и "работал", о доброй, простой женщине, даже
не подозревавшей, чьи рубашки она стирает, кого ждет по вечерам, с кем ест
за одним столом, спит в одной постели. А чем не жизнь? Тоска подкатывала
комом, и наконец Иван не выдержал и достал из чемодана коробочку со шприцем.
Он не считал себя наркоманом, подкалывался время от времени, снимая
напряжение. Видимо, у него был очень здоровый, сильный организм, так как
наркотик над ним власти пока не приобрел. Иван в этом не сомневался,
убежденный, что "на игле сидят" лишь слабовольные придурки. И не замечал,
что интервалы между подкалываниями, медленно, но неумолимо сокращаются, а
дозы "зелья" увеличиваются.
Юрий Петрович не знал настоящего имени своего гостя, звал Иосифом,
видел третий раз в жизни, но твердо был убежден, что этот человек - лицо,
приближенное к "императору", находящемуся сейчас в тюрьме под следствием и
держащему в своих руках ниточку, на другом конце которой висела судьба
Лебедева. Иосиф, как и в прошлые встречи, был одет неряшливо, небрит,
грустен, говорил тихим, извиняющимся голосом, постоянно шмыгал носом.
Юрий Петрович понимал, если Иосиф прилетел лично, значит, дело
чрезвычайно важное.
Гость выкладывал привезенные подарки: дыню, виноград, грецкие орехи,
круг сулугуни, баночки с аджикой и бутылки с ткемали, завернутую в фольгу
бастурму и бутыль домашнего вина. Казалось, разыгрывается сценка "Прибытие в
Москву заботливого родственника с далекого юга".
- Вот так. Тяжелые времена, но не оскудеют наши земли. - Иосиф, потирая
руки и шмыгая носом, с довольным видом оглядел свои подарки, будто до конца
выполнил возложенную на него миссию и сейчас для приличия выпьет
традиционного чаю, расскажет о многочисленных родственниках и уйдет.
- Большое спасибо, очень благодарен, - произнес Лебедев, взял сверток с
бастурмой, понюхал, закатил глаза. - Потрясающе.
Черт бы вас побрал, фальшивых, неискренних показушников, - думал он,
усаживая гостя, справляясь о погоде, дороге, здоровье жены и детей, но не
имея понятия, существуют ли они на свете.
- Ты стал для нас, как брат, - сказал Иосиф, выпив вторую чашку чая и
жестом отказываясь от следующей.
"Начинается, - понял Лебедев, - сейчас меня, как ближайшего
родственника, распнут на кресте".
- Твоя беда - наша беда, твоя забота - наша забота.
- Да, да, я знаю. Когда начнется суд? - не выдержал Юрий Петрович.
Иосиф зашмыгал носом, взглянул печально.
- Нам нужна твоя помощь, мой друг. Твой брат не хочет видеть тебя рядом
на жесткой скамье.
- Не повторяйся. Не стоит меня пугать. Я вам нужен на свободе, братская
могила хороша только для неизвестных солдат.
- Грубый ты человек, русский. - Глаза Иосифа были полны укоризны.
- Прямой. Мы не братья, даже не сестры, а деловые партнеры, кончай свои
восточные сказки, переходи к делу!
Иосиф потер сизые небритые щеки, затем вроде бы смахнул слезу.
- Трудно с тобой.
- Я сказал, кончай! - повысил голос Лебедев. - Зачем прилетел?
- Помочь тебе. Вы, русские, словно не одной крови. Даже шакал не душит
шакала. А твой полковник хочет загрызть тебя.
- Гуров пока не полковник, - ответил Лебедев. - Что тебе известно?
- Его хотят уволить, и он взбесился, хочет отмыться твоей кровью,
брат...
- Уволить? Это было бы неплохо. Не ждал я от тебя хороших вестей,
спасибо, - Лебедев повеселел. - Наберемся терпения и подождем.
- Дело твое, но деньги нам нужны сейчас. - Голос Иосифа потерял
елейность.
- Что вы, как нищие, побираетесь? У ваших единокровных мало денег? Они
могут купить госбанк! Пошарьте в своих закромах.
- Не лезь в чужой карман. У тебя наши деньги, отдай.
- Я не отказываюсь, приходи завтра - приготовлю, свои долги я всегда
плачу, - ответил Лебедев, радуясь что можно враз покончить с этим гиблый
делом.
- Я деньги не повезу, - сказал Иосиф. - Слишком старый в тюрьму поздно
садиться. К тебе завтра придет другой человек.
- Нет! - крикнул Лебедев. - Никаких новых людей видеть не желаю! Ты
возьмешь здесь, вынесешь из дома, там делай что хочешь, передавай кому
пожелаешь. Напишешь расписку, отпечатки пальцев, порядок знаешь. Все
выполнишь и свободен
Он подумал, что если расплатиться сейчас? Старик не опасен, ему со мной
не справиться. Деньги под рукой, отдать и забыть. Гуров на последнем
издыхании, даже если его не уволят, сошлют в такую дыру, что ему будет не до
меня. Сегодняшний его визит - чистой воды блеф, не более. Юрий Петрович взял
себя в руки, одернул. Не спеши, сдохнешь на самом финише. Никто не должен
знать, где я держу всю кассу.
- Давай, Иосиф не будем ссориться как мальчишки, приходи завтра.
- Нет, я буду ночевать у тебя, а деньги возьмет другой человек, -
твердо сказал Иосиф. - Он уже в Москве, здесь, на этой улице. Если я через
час не выйду погулять, он придет в твою квартиру. Я желаю тебе добра.
Иосиф неожиданно испугался, знал, что Иван в Москве, и потому врал, на
улице его никто не ждал. Он действительно прилетел с содельником, но тот
уехал к знакомой девице, ждал звонка.
- Если хочешь знать, кто тебе друг, сожги свой дом, - тяжело вздохнув,
произнес Иосиф. - Мужчина не проходит равнодушно даже мимо чужого пепелища.
В дни моей юности, русский, жили мужчины.
- Иван в Москве, ты это знаешь, зачем нужен лишний человек?
- У моего человека нет пути назад, он не может продать.
- У Ивана тоже нет обратной дороги, - возразил Лебедев.
- Иван все знает, может потопить всех.
- Только вместе с собой.
- Да верно, но человек, живущий на игле слаб, и если его запрут на
замок.
- Иван наркоман? - перебил Лебедев.
Иосиф шмыгнул носом кивнул и совсем тихо, будто боялся, что кто-то
подслушает сказал:
- С Иваном мы расстаемся.
Юрии Петрович не понял, что услышал приговор, рассмеялся.
- Иван - человек, который сам решает подобные вопросы, думаю, что он не
согласится. Кроме того, он мне нужен еще здесь в Москве.
- Ты говоришь как мальчик, - Иосиф достал из кармана маленькую
пластмассовую коробочку, открыл, и Лебедев увидел, что в ней лежат три
ампулы. - Передай Ивану, скажи, от меня.
Только теперь Юрий Петрович понял, что означает слово "расстаемся", и
отстранился.
- Нет. Товарищи знают о моей связи с Иваном, когда труп найдут,
проведут экспертизу, - убийство повесят на меня.
- Ты глуп, - Иосиф положил коробочку на стол.
"Действительно, глуп - подумал Лебедев. - Какая разница, кто передаст
смертельный наркотик? Все равно моя связь с Иваном установлена и его смерть
обязательно свяжут со мной. А может подполковник не доложил начальству и в
МУРе ничего обо мне не знают?"
Иосиф положил на стол половинку трехрублевой ассигнации.
- Завтра в десять утра ты позвонишь по этому телефону, - он коричневым
сморщенным пальцем ткнул в фиолетовые цифры на засаленной трешке, -
встретишься с человеком, он даст тебе вторую половину. Ты передашь ему
деньги и мы с тобой квиты.
"И вы уложите меня рядом с Иваном, - подумал Лебедев, - ну поживем -
увидим. Или, как выражается мой персональный голубоглазый сыщик, еще не
вечер"
- Хорошо, - Юрий Петрович положил половинку трешницы в нагрудный карман
пиджака - Ложись, отдыхай.
Иосиф вынул из кармана старинные часы, щелкнул крышкой. Склонив на бок
голову, выслушал переливчатый бой и поднялся.
- Пойду по Москве, надо подарки внукам купить, вернусь в пять.
Через три часа Иосиф дремал в кресле самолета. В девять вечера, поняв,
что азиат обманул и не вернется, Лебедев позвонил Ивану, но того не
оказалось в номере.
Юрий Петрович просчитал все возможные варианты и пришел к выводу, что
как бы судьба подполковника ни сложилась, его нельзя оставлять в живых. И
сделать это должен Иван. Стрелять он не захочет, следует подсказать ему ход,
который использовал покойный Кружнев - свинтить гайки крепления переднего
колеса машины. А уж сделать так, чтобы Гуров выехал на загородное шоссе, -
это забота Лебедева. Сначала убрать подполковника, потом Ивана... Все в
жизни повторяется. Совсем недавно Кружнев убил Артеменко, а Иван убил
Кружнева. Такую систему тоже придумал не Лебедев, он видел подобную историю
по "видео", кажется, она называлась "принцип домино". Если костяшки домино
поставить рядком вплотную друг к другу и крайнюю толкнуть - они повалят друг
друга.
Иван вышел из такси и несколько кварталов шел темными пустыми
переулками. У стоянки присел на лавочку, покурил, присматриваясь к
обстановке. В доме Гурова светились желтыми огоньками только два окна.
Кому-то не спится, равнодушно подумал Иван и затоптал окурок.
Белые "Жигули" Гурова стояли в ряду других машин, и это облегчало
работу. Да и работой-то такие пустяки назвать было трудно.
Иван оглядел стол, уставленный дарами Иосифа, и, потирая руки, сказал:
- Прибыли гости с юга, вижу, еще не перестроились. Давай закусим, шеф.
- Он взглянул на часы. - Завтрак или еще ужин? - усаживаясь за стол, как бы
между прочим спросил: - А для меня лично ничего не передали!
- Получишь завтра, то есть сегодня, когда помянем подполковника Гурова,
- ответил Лебедев, исподволь наблюдая за Иваном, - не знал, что ты балуешься
морфием.
- Ты меня не воспитывай, хорошо? - Иван был спокоен. Организм еще
добавки не требовал, да и в номере оставалась одна порция. - Выкладывай
новости.
- Деньги, деньги. Иосифу пора о вечности думать, - Лебедев положил себе
на тарелку зелень. - Утром подполковник должен поехать в Домодедово, ты его
сопровождаешь.
- Надеюсь, не в его машине? - рассмеялся Иван. - Идея твоя, профессор,
понятна, только все не, так просто. А если он не поедет?
- Должен поехать, если бы Гуров сейчас был подполковником МУРа, то мог
бы послать кого-нибудь вместо себя. Но он сегодня частное лицо. Поедет.
Иван поглядывал на хозяина недоверчиво.
- Ты, профессор, человек умный, но не пытайся меня объехать. Если все
кончится хорошо, - он имел в виду смерть Гурова. - Благополучно... ты
выделяешь мне долю сполна.
Юрий Петрович понимал, что Иван потенциальный покойник, разговор
ведется пустой, но вынужден был играть по правилам и начал торговаться.
- Сколько?
Иван поднял палец.
- И я ухожу на заслуженный отдых
- Столько у меня нет, - твердо сказал Лебедев. - Я должен рассчитаться
с Иосифом, и сам надеюсь еще пожить.
- Точно выразился, - Иван кивнул. - Хочешь пожить, не торгуйся.
- Знаешь присказку про шкуру неубитого медведя? - Лебедев решил не
перегибать палку и закончить разговор мирно. - Будет в руках шкура - не
поссоримся, люди разумные.
- А мент спит себе и не знает, сколько его шкура стоит, - Иван налил
немного коньяку. - Пожелаем человеку удачи.
Гурова разбудил телефонный звонок. Посмотрел на часы - шесть. "Как в
старое доброе время, когда я был на Петровке нужен", - подумал он и снял
трубку.
- Квартира сто три, товарищ Гуров? - затараторил девичий голос. - С
почты беспокоят. На ваше имя поступила телеграмма. Срочная. Но почтальон
придет позже. Вам прочитать?
- Читайте, - Гуров сел и окончательно проснулся.
- Сегодня обязательно встречай наш рейс, целую, жена. Повторить?
- Спасибо, запомнил, - Гуров положил трубку. "Что могло случиться, -
рассуждал Гуров. - Да ничего, шлея под хвост попала... Наш рейс? Давала
телеграмму по телефону, не потрудилась взглянуть на билет. А может,
случилось что-нибудь? Позвонить Серову? Скорее всего, Рита ему ничего не
сказала, чтоб не отговаривал".
В восемь утра Гуров выехал со стоянки. Надо бы цветы купить и
заправиться. Бензоколонка есть по дороге, а цветы - в аэропорту, - и Гуров
переключил внимание на темы, менее приятные, чем цветы и предстоящие
объятия...
В тот день, прочитав дневник Гурова, полковник взглянул простовато и
задал чисто женский, не имеющий ответа, вопрос:
- Ну и что?
- Петр, ты в своем уме? - Гуров даже развел руками.
- С утра был, а сейчас не уверен. А ты?
- Не отвечай вопросом на вопрос!
Орлов долго рассматривал Гурова, зачем-то вытянул губы дудочкой и
скосил глаза на кончик собственного носа.
- Не смеши - глупо!
- А чего ты ждешь! Возможно, Лебедев - крупнейший пройдоха и
организатор убийства. Тогда, скорее всего именно по его инициативе на тебя
наехала "телега" и ведется служебное расследование. Тебе больно и обидно...
- Слушай, Петр, у тебя много друзей? - перебил Гуров.
- А у тебя? Ладно! - Орлов махнул рукой. - Выдохни. Можно предположить,
что твой Иван профессиональный убийца? С твоей фантазией вполне возможно.
Оставим. Меня интересует, что конкретно ты делаешь и как собираешься себя
вести в ближайшем будущем? Открыл частное сыскное агентство?
Гуров обиделся, на друга не смотрел и не заметил, что Орлов уже не
сидит в кресле развалившись, а выпрямился, напрягся.
- Ты же мне людей не даешь, - ответил Гуров. - Я один с ними разберусь.
- Дурак ты, - Орлов вновь откинулся в кресле, - самовлюбленный
человечек, хоть и подполковник и заместитель начальника отдела МУРа. Тебе
одному, если не грош, так целковый - красная цена.
Не "грош" и не "целковый" взбесили Гурова. Никто никогда не смел
называть его "человечком". Он ничего не ответил и отправился в ванную
умываться. Когда вышел и, дрожащими руками комкая полотенце, собрался
произнести ответную речь, Орлов уже надел плащ и открыл входную дверь.
- Я твою тетрадочку прихватил, может, музей криминалистики
заинтересуется, - сказал он равнодушно. - Отдыхай, будут новости, звони.
Гуров растерялся. Пойти к Константину Константиновичу? В Министерство?
Может, Петр с ума сошел? Сколько раз работали по более хлипким версиям! А я
считал его умницей и своим другом. Постепенно он успокоился. Воевать решил в
одиночку...
С утра и до поздней ночи Гуров прохаживался по улице Воровского, не
теряя из поля зрения нужный подъезд, жевал на ходу бутерброды, начал
покуривать. Он уже узнавал некоторых работников Верховного суда, знал
влюбленных из Гнесинского училища. На него стали обращать внимание постовые,
стоявшие у посольства...
Приехавшего на такси Иосифа, хотя в жизни его и не видел, Гуров узнал
сразу. Деревянный чемодан и сумка с огромной дыней не оставляли сомнений,
что человек прибыл с юга.
Через час с небольшим южанин вышел на улицу, ни чемодана, ни сумки при
нем не было. Деньги он не везет, понял Гуров, может, Лебедев расплатился
бриллиантами? Вряд ли, они сейчас возьмут только наличные, не станут
связываться с реализацией.
Гуров прошел за гостем на Калининский проспект, когда Иосиф остановил
такси, подполковник подождал, пока он усядется, потом подбежал и распахнул
дверцу.
- Привет, шеф! Далеко собрался?
- Домодедово, - ответил водитель.
- Извини, - Гуров захлопнул дверцу и вернулся на улицу Воровского.
"Зачем он прилетал? - рассуждал Гуров. - Наверняка привез какие-то
распоряжения, не доверяет телефону". В восемь вечера подполковник уехал
домой, приняв решение завтра же обратиться в Главное управление уголовного
розыска МВД. Он понял, что один ничего не сделает.
Подполковник гнал машину в аэропорт, думая сейчас лишь об одном, сумеет
ли он купить цветы?
Иван на такси ехал следом. Напутствуя его, Юрий Петрович несколько раз
повторил, мол, ты должен своими глазами убедиться, что милиционер выбыл из
игры. В конце концов нам не обязательно, чтобы он угробился насмерть, если
устроится на две- три недели в больницу, вполне достаточно.
Иван начал преследование машины Гурова от самого дома, но затем понял -
ни к чему, если таксист поймет, за кем они едут и увидит аварию.
- Приятель, можно не торопиться? - попросил он водителя. - Вчера принял
лишнее, мутит.
- У тебя от ханки, а у меня от плана голова болит, - недовольно ответил
водитель.
- Не в деньгах счастье.
- Философ, - буркнул водитель, но, увидев протянутый Иваном четвертной,
заулыбался. - Счастье, конечно, не в деньгах, только без них муторно.
"Жигули" Гурова исчезли в потоке машин, Иван прикидывал, успеет ли мент
выехать из Москвы или колесо отвалится раньше? Вот будет номер, если он
тормознет у светофора, колесо скособочится, и всей истории конец.
Они проскочили пост ГАИ, вышли на прямую, водитель заерзал.
- Здесь-то можно прибавить, чего мы тянемся, словно баба с дитем на
руках?
- А ты поспешай не торопясь, - ответил Иван и увидел грузовик с
прицепом, который выехал справа, неловко развернулся и перегородил им дорогу
Иван рассмеялся, а водитель матюгнулся и затормозил. Грузовик дергался
безуспешно, и лишь минут через десять, выбрасывая клубы черного дыма,
развернулся и освободил дорогу. Они проехали еще с десяток километров, и
Иван начал беспокоиться. Никакой аварии не шоссе не было. Неужто
подполковник доедет благополучно?
- Кто-то пристроился, - водитель увидел аварию раньше Ивана. - И дорога
сухая, - он сбросил скорость и, как большинство водителей, смотрел на
перевернувшуюся в кювете машину с любопытством. - Частник.
- Останови, - сказал Иван, глядя на милицейский "мерседес" и рафик
"Скорой помощи". - Кажется, белая "шестерка"?
- Ну? А тебе чего?
- У меня дружок на белой "шестерке" должен меня провожать, - сказал
Иван, выскакивая из машины.
Когда Иван подбежал к месту аварии, "Скорая" отъехала. Крыша у белой
"шестерки" была смята, видимо, машина перевернулась, стекла разбиты. Иван
взглянул на номер. Это была машина Гурова.
- Товарищи! - инспектор ГАИ возмущенно оглядел собравшихся. - Люди вы
или нет? Разбился человек, а вы стоите, рты поразевали.
- А чего это он? - спросил кто-то. - Пешеход, что ли, выскочил?
- Колесо отлетело, вишь, валяется.
- Товарищи водители, я вас сейчас штрафовать буду, здесь стоянка
запрещена! - повысил голос инспектор.
Мужчины, не торопясь, расходились к своим машинам, а Иван стоял, мял
сигарету, вспоминал подполковника, его тонкое лицо, голубые глаза, чуть
насмешливую улыбку.
- Торопимся, торопимся, - уже миролюбиво произнес инспектор и дал Ивану
прикурить. - Молодой мужик, хорошо хоть один был.
- Как он?
- Как, как? - Инспектор посмотрел на своего товарища, который, сидя в
"мерседесе", разговаривал по телефону. - Может, и соберут по частям.
"Может, жив останется? - думал Иван, возвращаясь к такси. - Нет, мне
надо точно завязывать, психом стал. Сколько людей порешил, а из-за паршивого
сыскаря слюни распускаю. Он бы сука, меня под вышку недрогнувшей рукой
подвел!"
- Каждому воздается! - патетически воскликнул Юрий Петрович, выслушав
сообщение Ивана и протягивая ему коробочку с ампулами, которые привез Иосиф.
- Всем сестрам по серьгам.
- Верно, Юрий Петрович, пора расплачиваться, - Иван убрал яд в карман.
- Через пять дней получишь сполна, - Лебедев рассчитывал, что за такой
срок убийца наверняка разок уколется.
- Жаль расставаться?
- Привезти надо, я же такие деньги не в диване держу.
Иван поднял палец.
- Один лимон. Ни камни, ни металл я не возьму, мне торговать негде.
- Половина. Иван. Тебе и пятьсот тысяч до конца жизни хватит.
Иван отошел к окну, повернулся к хозяину, задумчиво разглядывал его,
затем сказал:
- Ведь точно знаю, что верить тебе нельзя! Не могу допетрить, где и как
ты меня объехать хочешь. Пять дней - хорошо. В нелегалы ты не уйдешь. Защиты
тебе просить не у кого. Неужто впрямь решил заплатить? Чудеса... Иосиф,
конечно, деньги не взял, кто их повезет? Неужели ты?
Юрий Петрович усмехнулся, покрутил пальцем у виска.
- Есть человек с Иосифом прилетел. Я думал, ихний окажется. Нет,
русский...
- Русский? - удивился Иван. - Каков собой?
- Не видел, по телефону разговаривал, вечером договорились встретиться,
- ответил Юрий Петрович. - Со мной пойдешь.
Иван кивнул, думая, брать с собой пистолет или нет. В дверь позвонили
длинно, уверенно. Лебедев пошел открывать. Мужчина лет тридцати в плаще и с
непокрытой головой шагнул прямо на хозяина, Юрию Петровичу пришлось
отскочить.
- Здравствуйте, Юрий Петрович. - Пришедший снял плащ, тщательно вытер
ноги, впереди хозяина прошел в гостиную, оглядел Ивана спокойно и
внимательно, сказал: - Здравствуй, Иван, - и протянул руку.
Иван ответил на рукопожатие, скользнул взглядом по фигуре, решая, где у
него оружие. Что перед ним оперативник, Иван не сомневался, слишком много
перевидал их на своем веку.
- Правильно. - Гость кивнул, протянул Ивану удостоверение и,
демонстрируя, что пришел без оружия, снял легкую спортивную куртку, бросил
ее на диван.
- Верительная грамота, пока мы друг друга не изувечили. - Он шлепнул
ладонью по столу, припечатав половинку трехрублевки.
Иван внимательно изучил удостоверение, в котором было написано, что
майор милиции состоит на службе в уголовном розыске...
Лебедев сличил номера ассигнации и спросил:
- Зачем пришли? Мы же договорились на восемь?
- Не на восемь, а на девять. - Гость забрал у Ивана удостоверение,
сунул в задний карман. - Обстоятельства. И давайте, приятели, поставим точки
над "i". Иван, ты человек серьезный, я тебя знаю. Не нравлюсь? А мы ведь с
тобой виделись только в тот вечер ты был солистом, а я так, мальчиком в
хоре.
И стал подробно рассказывать о праздничном вечере в резиденции с такими
подробностями, что сомнения Ивана рассеялись.
- Хватит, - прервал Иван, улыбаясь воспоминаниям. - Так как же тебя
называть?
- Майор. - Он пожал плечами. - Теперь давайте думать, как по быстрому
закруглиться. Тут вам, Юрий Петрович, и карты в руки. Как скажете, так и
сделаем. Я тут в командировке, сюда прямо с Петровки. Там большой шум,
разбился на собственной машине подполковник Гуров, лежит в реанимации без
сознания. Ваша работа? Черт вас дернул! Зачем будить медведя? Мне,
командированному, с вопросами приставать не с руки, но слышал достаточно.
Юрий Петрович, Юрий Петрович! - Он покачал головой. - Вы что же, в шашки на
бульваре пристроились играть? Или всех купить думаете? Это я, душа
забубенная, дешевка. - Майор длинно сплюнул на дорогой ковер.
Иван рассмеялся, майор ему окончательно понравился. Юрий Петрович
поморщился, стараясь держаться как можно солиднее, произнес.
- Давайте без стриптиза. Выкладывайте. В несчастный случай не поверили.
Почему?
- Так ведь профессионалы, Юрий Петрович. Уже при поверхностном осмотре
установили, что гайки крепления правого переднего колеса были заранее
свинчены. Аналогичный случай был недавно на Черноморском побережье, когда
"Волга" Артеменко нырнула с обрыва. Вы же прямо, на себя указываете!
- Какая "Волга"? - Иван не знал, что прием с колесом недавно
использовали, двинулся было на Лебедева, но майор взял его под руку. - Ты
что же, старая сука, делаешь?
Лебедев не сообразил, что две аварии, происшедшие в тысячах километров
друг от друга, могут так быстро связать воедино.
- Меня там не было, - пробормотал он.
- Тяжелый человек. - Майор вздохнул - Ну, Юрий Петрович, это для
прокуратуры и суда вы там не были. А для розыска очень даже были.
Доказательств действительно нет, но рассуждать им никто ведь не запрещает.
Подполковник торопился в аэропорт, уже установили, что никто его туда не
вызывал, встречать и провожать ему было некого. Короче. В МУРе сейчас
создают бригаду, конечно, из лучших. Они быстренько переберут все последние
дела угробленного, составят список подозреваемых, и вы, уважаемый, в том
списке окажетесь не на последнем месте.
- Сука! - Ивану хотелось ругаться длинно ломать мебель бить посуду и
испуганную физиономию хозяина, но сдерживало присутствие майора. Не хотелось
при человеке, который смотрит на тебя с уважением, показывать свою
бессильную злобу и Иван лишь коротко повторил: - Сука! - Тяжело сглотнул и
добавил - Покойник.
- Иван. - Майор похлопал его по плечу, - безвыходных положении не
бывает. В розыске тоже бюрократов и волокитчиков не занимать. Колпак на этот
дом они нацепят не раньше чем через сутки. А двадцать четыре часа - это
ого-го-го! Можно все успеть, мы с тобой, Иван, брызнем в разные стороны, а
вы Юрий Петрович подожмете хвост и будете сидеть тихо-тихо.
Лебедев молчал, он давно привык в сложных ситуациях не торопиться с
решением и не говорить лишних слов.
- Ничего страшного, - неторопливо сказал он. - Доказательств у
товарищей нет. Они и вчера знали, что я не ангел. Вы ребятки, сегодня же
разъедетесь по домам. Денег вы от меня не получите, выждем с полгода, потом
решим. Товарищи посуетятся вокруг меня, но жизнь идет, дела идут,
преступления совершаются. Не могут они только моей персоной заниматься.
Юрии Петрович ожидал, что приезжий воспротивится, начнет угрожать, но
майор лишь пожал плечами, взглянул на часы и сказал.
- Как знаете, дело ваше. Я сегодня потыркаюсь по кабинетам отмечу
командировку и завтра улечу.
- Нет. Так не пойдет. - Иван опустил руку в карман, словно собирался
достать пистолет. - Я ждать не могу. А если они найдут основания для твоего
ареста? Нет, старик под такую музыку плясать не будем.
- Поверь моему опыту, Иван.
- Брось! Я не щенок и жрать из твоих рук всю жизнь не желаю! - перебил
Иван - Поезжай, привези деньги. Я тебя тут подожду. Три-четыре часа тебе
хватит?
Если бы он знал, что все богатство Юрия Петровича лежит в двух шагах и
надо лишь выйти в лоджию и разломать верхний ящик со старыми журналами.
- Так и передать? - Майор зевнул, блеснув золотым зубом. - Мне,
конечно, отвалят. - Он похлопал себя по шее. - Получается, что Иосиф с вами
договорился, а я все испортил.
Майор с каждым словом говорил медленнее, глядя на Ивана вопросительно,
словно просил совета.
- Ты соображаешь? - Иван постучал пальцем по голове. - Тебе же башку
оторвут. А не дай бог, старика заметут? - кивнул на Лебедева - Твои решат,
что ты деньги получил и спрятал. Тебя же на крюк повесят, как барана.
- Те времена прошли, хотя за серьезную сумму пришить вполне могут. Юрий
Петрович, пожалуйста, позвоните Иосифу и, кроме того, дайте мне письмишко со
своими объяснениями.
Лебедев неожиданно подумал "Чего упираюсь? Отдам им, деньги, пусть
убираются"
- Хорошо. Здесь вас оставлять не хочу, уходите, вернетесь к восьми
вечера, все будет приготовлено. Если я увижу, что вы за мной по городу
топаете, пеняйте на себя.
- Как ни мучилась, а родила! - Иван довольно рассмеялся, повернулся к
майору. - Уверен, что у дома пока все чисто?
- Абсолютно. Иначе бы не пришел. - Майор кивнул и направился к дверям.
- Расписочку напишите, - сказал Лебедев.
- Никогда! - Майор взглянул через плечо, усмехнулся. - Оговорено, что
две половинки трешницы остаются у вас. - Он указал на лежавшую на столе
разорванную ассигнацию. - Сберегите.
Когда минут через пятнадцать Иван вышел на проспект Калинина и начал
ловить такси, к нему подошел майор.
- Не торопитесь, разговор есть. - И кивнул на кафе. - Давай перекусим.
Они съели безвкусные сосиски, запили компотом. Майор, вытирая полные
губы бумажной салфеткой, как бы между прочим спросил.
- Ты "марафет" получил?
Иван чуть заметно кивнул.
- Не пользуйся, они решили тебя убрать. Иван взглянул в светлые,
невыразительные глазки майора и не ответил. Они вновь вышли на шумный
проспект.
- Этот знает? - Иван кивнул в сторону улицы Воровского.
- Знает.
- Я убью его.
- Он и так не жилец. Как только деньги выделит, его тоже приберут.
- Зачем ты мне сказал?
Майор не ответил, они молча дошли до Садового кольца, остановились у
подземного перехода Иван взглянул на ресторан "Арбат".
- Зайдем, выпьем. Угощаю - Он усмехнулся.
- Не могу, мне по начальству ходить.
- Что же мне делать? - Иван покусывал сухие губы. - Раз он знает, что я
не жилец, денег мне не даст.
- Он сказал, что в восемь? - Майор взглянул на часы. - На этом месте
встречаемся в семь. В дом к нему не пойдем. Береженого бог бережет. Вызовем
его с деньгами на улицу, прогуляемся за ним. Договорились?
Иван кивнул, и они разошлись.
Иван Лемешев никогда не задумывался о цене человеческой жизни. Человек
родился, чтобы умереть, порой философствовал он. А днем раньше или позже,
значения принципиального не имеет. Мой час придет, на карачках ползать не
стану, живым в руки не дамся. Меня списали? На кого опираться будут?
Молодежь? Смена поколений? Этот парень хорош, только напрасно предупредил -
приговор себе подписал. Мне надо уходить навсегда и глубоко, чтоб не нашли
ни те, ни эти. Надо взять столько, сколько возможно, и долю, которую этот
парень должен отвезти на юг, забрать тоже. Значит, с ним придется кончать,
решил Иван. Сам виноват, зачем предупредил, за язык не тянули.
Сначала Иван собрался заехать в гостиницу, взять деньги и пистолет,
чтобы быть готовым уйти из Москвы. Затем передумал. Болтаться по Москве с
оружием в кармане опасно.
Он шел, не разбирая дороги, и заблудился в арбатских переулках. Пытаясь
сориентироваться, Иван остановился у поваленного забора, который огораживал
заброшенный пустырь, заваленный проржавевшей техникой Он подошел к
обглоданному остову "Запорожца", постоял, ткнул ботинком прогнившую коробку
из-под консервов и увидел валявшийся в луже коричневый от ржавчины
здоровенный болт. Иван поднял его, прикинул в руке вес - легковат, но
сойдет, придется ударить сильнее. Он завернул болт в носовой платок и
опустил в карман плаща.
В семь часов Иван подошел на угол проспекта Калинина и Садового кольца,
приезжего не было. В булочной неподалеку купил пачку вафель, вернулся, время
шло, майор не появлялся. "Может, они за моей спиной сговорились, - подумал
Иван. - Молодой с деньгами уже отчалил, а старик убрался в глубокую нору? И
мне его век не найти. Но зачем тогда парень предупредил меня?" Иван решил
позвонить Лебедеву, выгреб из кармана горсть мелочи и, направляясь к
автомату, почувствовал легкое прикосновение к плечу. Медленно повернулся.
Рядом стоял приезжий.
- Нервы у тебя в порядке, а наблюдательность ни к черту.
- Подучить решил? - Иван взглянул на часы.
- Тебя уже не научишь, поздно, - ответил майор. - Отстали вы, старики,
от жизни. Я за тобой полчаса наблюдаю, ты и ухом не ведешь. Ладно, твое
дело, - перешел он на деловой тон, заговорил быстро. - С Лебедевым я
сговорился, старик заартачился было, не хотел деньги на улицу выносить,
потом сдался. Тут неподалеку, на его же улице, у Театра киноактера.
- Тебя, вижу, служба командовать научила, - усмехнулся Иван. - Как же
ты такой шустрый да умный в "шестерки" продался"?
- Козырная шестерка туза бьет.
- Масть сменят, и шестерка останется простой шестеркой.
Они шли по Садовому в сторону площади Восстания. Неожиданно майор
остановился, схватил Ивана за лацкан плаща, развернул лицом к себе.
- Слушай ты, исполнитель! Я тебе ничего не должен? - Он сдавил двумя
руками Ивану грудь, тяжело дышал в лицо. - Я тебе жизнь подарил.
Иван мог бы легко освободиться и сделать шустрому гостю очень больно,
но не двигался, спокойно ответил:
- Я человек и по своей природе сволочь. А неожиданные подарки очень не
люблю. - Он мягко высвободился. - Запомни, сопляк! никто.. никому... никогда
- ничего... просто так не дарит" И ежели ты не соврал и подарил мне жизнь,
взамен потребуешь того же. Лишней у меня нет, и расплачиваться с тобой я не
собираюсь. Сообразил? Добавлю. Вот эта дорога нас ведет вместе. - Иван ткнул
пальцем в тротуар. - Мы идем рядом. Дорога кончится, и пути разойдутся.
- Простой ты, Иван. - Майор одернул смятые лацканы его плаща.
- Потому и живой пока. - Иван вновь глянул на часы.
- Верно. - Майор тоже посмотрел на часы, и они зашагали дальше.
Возле стоянки такси, у истока улицы Герцена, стоял серый залепленный
грязью "Жигуленок". Майор отпер машину, пригласил Ивана сесть, они проехали
по улице Герцена, свернули в переулок, снова выехали на Воровского и
остановились почти напротив дома Лебедева.
- Ты не местный, откуда машина? - спросил Иван.
- Ты прав, мне нужна твоя жизнь, - сказал майор. - Пока у нас дорога
одна, ты будешь меня слушаться. Я сейчас уйду, ты дождешься, когда появится
Лебедев, отпустишь его метров на пятьдесят, не меньше, и двинешься за ним
следом. Надо, чтобы он находился между нами. Улицу просматривай, если я к
нему подойду, - и ты подойди, если меня не увидишь, - возвращайся к машине,
я ее запирать не буду.
- Ты же говорил, что у нас есть сутки, - сказал Иван.
- Передумал, - флегматично ответил майор, вылез из машины и,
ссутулившись, зашагал по лужам.
Ждать пришлось недолго, из подъезда вышел Лебедев, в одной руке у него
болталась сетка с пустыми молочными бутылками, в другой потертый портфель.
"Тюкнуть старика по затылку, выхватить портфель и кончить
представление, - подумал Иван, сжимая в кармане железный болт. - Народа
много, да и не те годы, чтобы в догонялки играть". Пока Иван рассуждал,
Лебедев отошел метров на пятьдесят, убийца выскочил из машины и двинулся
следом Лебедев не остановился у мрачного здания Театра киноактера,
прошмурыгал до угла, переждал поток машин, летящих по Садовому, перебрался
на другую сторону. Майора Иван не видел, а потому растерялся, не зная, что
делать перебежать за Лебедевым или выждать Старик уже затерялся среди людей,
и Иван снова подумал, что его обманули, когда услышал позади глухой голос.
- Не дергайся, он сейчас вернется. Майор стоял рядом, прикуривал.
- Чего тянуть? - прошептал Иван. - Забираем портфель и уходим.
- Нет. Выждем. Пусть вернется к своему дому. Я сяду за руль, включу
движок, ты подойдешь спереди, чтобы он заранее тебя увидел и не дергался,
возьмешь портфель и в машину.
Лебедев действительно вскоре вернулся. Он брел неторопливо, глядя под
ноги. Иван уже собрался пересечь улицу, когда майор схватил его за рукав и
сказал.
- Иди, не оборачиваясь. Не торопясь, садись в машину.
Казалось, спокойный голос майора не изменился, но Иван безошибочно
понял, что-то случилось. Когда он сел в машину, майор был уже за рулем.
- Все накрылось медным тазом. МУР есть МУР, надо было старика днем
потрошить. - И медленно подал машину назад.
Лебедев подходил к своему подъезду, когда двое, как показалось Ивану,
совсем молоденьких студентов, взяли старика под руки. Лебедев подпрыгнул и,
тонко взвизгнув, хотел бросить портфель, но портфель не упал, а лишь повис,
пристегнутый наручниками к запястью. Из соседнего двора выехало такси и
остановилось рядом.
Дальнейшего Иван не видел, так как упал на заднем сиденье и крикнул:
- Гони!
Дальше все происходило с неимоверной быстротой. Их "Жигуленок" свернул
в переулок, пересек улицу, чуть не попал под троллейбус.
- Дохлый номер, нам от них не уйти". - Майор матюгнулся. - Раз засекли
- из этого квадрата не выпустят.
Разбрызгивая грязь, он завернул в какой-то темный двор.
- Быстро! - Выхватил из кармана платок, ловко протер руль, приборный
щиток и дверные ручки. - Наши визитки ищите в другом месте.
Подгонять Ивана надобности не было, он вылетел из машины, рванулся за
майором. Они снова оказались на Садовом, майор скомандовал:
- Шагом, и головой не крути, - неторопливо подошел к остановке, взял
под руку какую-то бабку, помог ей взобраться в подошедший троллейбус,
пропустил вперед Ивана и влез сам.
Сквозь мокрое стекло Иван увидел, как мимо них, сверкнув фарами,
проскочила "Волга".
- Товарищи москвичи, кто провинциалам пару билетиков продаст? - громко
спросил майор.
Ом купил два талона, прокомпостировал, опустился рядом с Иваном на
сиденье и сказал:
- Я пока еще шестерка козырная. Но ты был прав, дороги наши разошлись.
Через несколько остановок они вышли. Уже совсем стемнело, зажглись
фонари, народу на улице было много, и майор поглядывал на прохожих с явным
удовольствием.
- Мне рядом с тобой ходить опасно, - сказал майор. - Я лицо
официальное, нахожусь в командировке, а тебя скоро искать начнут.
Иван, придя в себя, топнул ногой по луже.
- Хулиган! - взвизгнула проходившая мимо женщина.
- Заткнись! - рыкнул Иван. - Сейчас мордой окуну, всю красоту смою.
- Иван. - Майор отвел его в сторону. - Нам постового не хватает?
Долго стояли молча, пытаясь решить, что же дальше делать.
- Жрать хочется, - сказал наконец Иван.
Скоро они сидели в шумном и пьяном ресторане. Спиртное они не заказали.
Официантка, черкнув в блокноте, удалилась и, судя по всему, в ближайшее
время возвращаться не собиралась. Стол был не прибран, заставлен грязной
посудой, и желающих сесть за него, кроме двух беглецов, не оказалось.
- Машина откуда? - спросил Иван.
- Одолжил без разрешения.
- Будто знал, что так сложится.
- Знал бы, вообще не появился, - ответил майор и, задумавшись, добавил:
- Нет, к тебе пришел бы, мне твой арест ни к чему.
- Полюбился?
- Фамилию и место службы знаешь, - флегматично пояснил майор. - Ты мое
удостоверение видел, а Юрий Петрович нет. Он даже не знает, из какой я
республики.
Иван напрягся, но не вспомнил, из какого города прибыл майор. На
удостоверении он разглядел фотографию, печать и слова "майор милиции...
состоит на службе в уголовном розыске имеет право ношения оружия".
- Быстро они успели, - сменил тему Иван. - И надо же, как раз в момент,
когда старик с деньгами вышел.
- Этого они не знали, хотели взглянуть, с кем он встречается. Ты им
очень нужен, - ответил майор.
- Обо мне знают трое ты, старик и подполковник, но он. Может, в
сознание пришел и заговорил?
- Не приходил, кончился, - успокоил майор. Официантка принесла салаты и
шашлыки, поставила чистые приборы и удалилась.
- Кончился - это хорошо. - Иван начал быстро есть. - Опасен только ты и
старик, но до него не дотянуться. - Он покосился на майора, тот жадно ел,
казалось последней фразы не слышал.
Но, отодвинув пустую тарелку, майор вытер салфеткой губы и сказал:
- В рукопашной ты против меня плевка не стоишь пистолета у тебя нет, а
железка, что в правом кармане плаща тебе не поможет. - Он нагло ухмыльнулся.
- Бывалый старый волк. Когда я тряс тебя на улице - ощупал досконально. Ты
своих чурок пугай, а я профессионал хоть и служу двум богам. И вообще кончай
брехню. Я бы сейчас оставил тебя тут и ушел. Да боюсь, ты в руки к ребятам
быстро попадешь. А от тебя до меня путь близкий.
Майор Ивану своей самостоятельностью не нравился. Конечно, ловок и в
деле мастак, тут слов нет, вспомнилось, как он протер в машине руль и замки,
уничтожая "пальчики".
- Как же ты прибудешь к "хозяину" пустой"? Не подумают, что куш
прикарманил? - спросил Иван.
- Могут. - Майор кивнул. - Только об аресте Лебедева скоро прознают и
меня реабилитируют.
- Посмертно?
- Однообразен ты, Иван. О себе побольше думай, а не обо мне. Выслушай
потом скажи чем помочь могу. Значит, так, - Майор кашлянул. - Видится мне,
что Лебедев тебя не сразу сдаст, немного подержится.
- Он обо мне молчать будет, как рыба об лед - перебил Иван. - Ему своих
статей хватает, зачем еще и сто вторая!
- Ладно! Укрывательство убийцы и помощь в его задержании и изобличении,
думаешь одно и то же?
- Ну, укрывательство еще доказать необходимо! - вспылил Иван. - Сейчас
у него только деньги, пусть большие, незаконные. Он начнет лепить, мол нашел
или дал на сохранение старый содельник. Старик ему "бабки" принес, а тот не
пришел. Это и я сообразить могу, а Лебедев в сто раз хитрее.
- Точно, - согласился майор - Потому и полагаю, что с его мозгами сутки
он продержится, пока сообразит, что дорога у него - одноколейка в одну
сторону. С ним сейчас очень толковые ребята занимаются. Они быстро объяснят,
что тебя задержат не сегодня-завтра. Или они не знают о твоем существовании
и считают, что из пистолета стреляет Лебедев? Выбрось из головы.
Он взглянул на часы и продолжал:
- Сейчас десять, думаю, он уже объявил, что устал, болен, стар,
показания давать абсолютно не способен, и отправился отдыхать на нары. Утром
он попьет жидкого чайку, переберется в кабинет и часа два будет
рассказывать. Люди там терпеливые, но меру знают. В общем, Иван, Лебедев
тебя отдаст завтра, где-нибудь между двенадцатью и пятью. Больше мне сказать
нечего. Думай. Ежели я могу помочь - говори, я попробую. Если нет, то бывай,
удачи не желаю, она у тебя кончилась.
- Попался бы ты мне пару лет назад. Говорун!
- Тогда ты бы уже либо укололся и подох, либо тебя сегодня взяли.
Знаешь детскую присказку "Если бы у дедушки были колеса, то был бы не
дедушка, а трамвай". Не размазывай кашу по тарелке.
- Значит, из Москвы срочно уходить?
- Дело твое. Есть где залечь, ложись. Тогда я пошел.
- Уходить, - вздохнул Иван.
- Только не самолетом, - посоветовал майор. - Аэропорт легко
просматривается, и сразу не улетишь. Вечером хорошо в Ленинград уезжать,
поездов много.
"Это я уж решу, когда и как мне из Москвы уходить, - думал Иван, -
только тебя живым оставлять больно".
В машине Юрий Петрович вяло подергал наручники, которыми его
пристегнули к собственному портфелю, и затих.
На Петровке, в дежурной части, к доставленному не проявляли любопытства
Протокол, понятые, фотограф, никаких посторонних вопросов, ни одного лишнего
слова или движения будто на конвейер поступила деталь, - отшлифовали и
пустили дальше.
Он много слышал о МУРе но бывать там, слава богу, не приходилось. Юрия
Петровича удивили обыденность длинных пустых коридоров безликость дверей -
обыкновенное учреждение, никакой романтики. Кабинет, в который его привели,
тоже самый затрапезный - чиновничий может, телефонов чуть больше, да сейф
сверкает стальной ручкой. Мужчина за столом, помоложе Лебедева, но в годах,
кивнул сопровождающим, Юрию Петровичу указал на стул.
- Знакомить не надо? - Хозяин кабинета посмотрел за спину Лебедева.
Тот повернулся и увидел подполковника Гурова, который сидя за столиком
секретарши, пил чай с пирожными.
Когда Гуров приехал в аэропорт и начал парковать на стоянке машину, к
нему подошел капитан милиции, подчеркнуто по-гвардейски козырнул
представился, указав на стоявший неподалеку сверкающий лаком "мерседес"
сказал.
- Товарищ подполковник, вас ждут. Прошу ключи от машины.
- Это зачем? - возмутился Гуров, но, увидев рядом с "мерседесом"
полковника Орлова, отдал ключи и пошел к машине ГАИ.
- Здравствуй, садись, поехали, - сказал Орлов и открыл перед Гуровым
заднюю дверь "мерседеса".
- Мне надо встретить своих девочек, - ответил Гуров, уже понимая, что
встречать некого, и чувствуя непривычную слабость и тошноту.
- Они живы, здоровы, но не прилетели. Садись - Орлов подтолкнул его в
машину.
- Прошу вас, - обратился Орлов к сидевшему за рулем лейтенанту -
Поедем, как обыкновенные люди, без свиста и иллюминации. Несправедливо, Лев
Иванович, в ГАИ есть такие аппараты, а у начальника МУРа лишь простенькая
"двадцатьчетверка".
- Давай о деле.
- Обижаются только женщины и дети, подполковник, тебе обиженная
физиономия не идет. Начну свою оправдательную речь с демонстрации вещдока.
Нарушая правила движения, "мерседес", грозно рыкнув, пересек осевую
полосу встречного движения и встал на обочине.
Гуров вышел за Орловым на шоссе, недоуменно посмотрел на белый
перевернутый "Жигуленок" с хорошо знакомым номером.
- Здесь, Лев Иванович, по плану Лебедева, ты и обрел свой конец. Ясно?
Некоторое время они ехали молча.
- Оставим эмоции. Перейдем к фактам - Орлов говорил ровно, монотонно. -
Прочитав твои записи, я очень рассердился. Мягко выражаясь, ты вел себя
несерьезно..
- Ты хотел обратиться к фактам, - перебил Гуров.
- Хорошо. Ты не поинтересовался, а экспертиза установила, что Кружнева
застрелили из пистолета, на которого ранее были убиты еще четыре человека.
Розыском занимаются территориальные органы и министерство, так что твои
предложения о спутнике Лебедева являлись пусть и хлипкой, но версией, и мимо
нее я пройти не имел права. Подал рапорт, генерал доложил наверх и приказал
нам работать. Я прикинул, если тебя решат убрать, стрелять не будут. Самым
уязвимым местом является твоя машина. Ребята из ГАИ нашли в своем хозяйстве
разбитую "шестерку", привинтили твой номер. Мы установили за Лемешевым и
Лебедевым наблюдение и стали ждать. Минувшей ночью у твоей машины Лемешев
отвинтил правое колесо и отправился к своему шефу с докладом. Мы колесо
поправили. Дальнейшее предугадать было нетрудно. Тебе позвонили и передали
телеграмму?
- Да. И ты мог бы меня предупредить, не устраивать цирк, - недовольно
заметил Гуров.
- Так ты все равно должен был ехать. Иван на такси проследовал за
тобой. Мы его по пути на несколько минут задержали, дали возможность твоей
машине "разбиться", а Ивану полюбоваться на дело своих рук.
- Значит, вы видели, как я, словно последний кретин, болтался на улице
Воровского?
- Лева, не обижайся, каждый работает, как умеет. Ты находишься в
отпуске и волен вести себя, как хочешь. - Орлов старался не улыбаться.
- Стой! - Гуров повернулся к Орлову, схватил за руку. - Значит, старика
с дыней вы засекли?
- Он арестован в аэропорту Адлера. Мало того, он прилетел в Москву с
напарником, которого мы взяли сразу, и вместо него запустили своего
человека.
- Кого?
- Майора Крячко. Я подумал, что тебе будет приятно, если в
заключительной стадии примет участие твой парень.
- Хорошо, Петр Николаевич, это мы обсудим на досуге.
- Нет уж! - перебил Орлов. - Ты вел себя, черт знает как, ты оскорбил
меня нелепым подозрением и теперь рядишься в прокурорский мундир.
- Ну, ладно, ладно!
- Нет, не ладно! И прекрати употреблять это идиотское словечко! Все
кругом твердят его как попугаи. Откуда вы только его выкопали?
Гуров взглянул на начальника с любопытством и миролюбиво сказал:
- Хорошо, Петр Николаевич. Что мы имеем и как собираемся жить дальше?
- Имеем двух подозреваемых Юрий Петрович Лебедев - фигура достаточно
ясная. Такие финансисты нам не внове, довести до суда его, конечно, следует,
но конкретной опасности он сейчас не представляет. Иван Николаевич Лемешев -
дело иное. Исполнителей, охранников и убийц мы видали, но наемного убийцу
такого профессионального уровня я встретил впервые.
- Мужик серьезный, - согласился Гуров. - У него холодная кровь, как у
земноводных. Если мы сумеем взять его живым и эскулапы признают его
нормальным, я наших психиатров пошлю к чертовой матери.
- В одном любопытном дневнике я прочитал, что Лебедева следует брать с
деньгами, а Ивана с оружием в руках, иначе ничего не докажешь.
- Знаю.
- И прекрасно. Ты и выполнишь.
Гуров не хотел присутствовать при первом допросе Лебедева. Уж слишком
получалось театрально, обещал преступнику встретиться - и пожалуйста! Но
Орлов считал, что Лебедева следует "ломать" быстро, так как Иван еще гуляет
на свободе. Гуров возразил:
Лебедев может помочь в изобличении Лемешева, но не в его задержании.
Лебедев, увидев Гурова, замер. Живой и, судя по всему, абсолютно
здоровый, Гуров смерил скучающим взглядом арестованного, отвернулся и
занялся вылавливанием дольки лимона из стакана с чаем.
- Итак, Юрий Петрович, ваше затянувшееся путешествие закончилось. Пора
писать отчет, подводить, так сказать, баланс, - сказал Орлов. - Меня зовут
Петром Николаевичем, Льва Ивановича вам представлять не надо.
Лебедев приподнялся со стула, чуть не сказал "очень приятно", опустился
на место и кивнул.
- Произошло недоразумение. Будете записывать?
- Зачем? - Орлов сцепил пальцы, смотрел терпеливо. - Валяйте.
От этого "валяйте" Лебедев вздрогнул, набычился и упрямо сказал.
- А я желаю только под протокол.
- Вы не в ресторане, а я не официант. - Орлов взглянул на часы -
Пятнадцать минут. - И включил магнитофон. - Потом прослушаете, и, если
пожелаете, - он сделал паузу, - мы ваш рассказ отпечатаем на машинке, и вы
его подпишете.
- Три дня назад ко мне пришел старый знакомый. Когда-то, лет двадцать
назад, я действительно имел отношение к финансовым операциям, которые не
поощряются Уголовным кодексом - Лебедев хихикнул.
Гуров сосал лимон, смотрел на осунувшийся профиль Лебедева и его
монолога не слышал.
- Лев Иванович! Я к вам обращаюсь! - донесся до Гурова раздраженный
голос полковника. - У вас вопросы есть?
- Один. - Гуров проглотил лимон, пересел к столу. - Вы, Юрий Петрович,
деньги Лемешеву давали?
- Какому Лемешеву? - удивился Лебедев. - Сергею Яковлевичу? - Опомнился
и, глядя на Гурова проникновенно, спросил! - Вы Ивана имеете в виду? Так я
ему ничего не должен.
- Петр Николаевич, вы гражданину объяснили, что Иван Лемешев в
настоящее время находится под наблюдением нашего сотрудника? - спросил
Гуров.
- Нет.
- Тогда поясню. - Гуров смотрел Лебедеву в глаза. - Прибывший к вам
человек на самом деле майор милиции, только наш майор, нашей милиции. Это
понятно?
Юрий Петрович кивнул, но Гуров ждал ответа.
- Понятно. Что я, кретин какой-нибудь?
- Не знаю. - Гуров пожал плечами. - Наша задача - взять преступника с
оружием в руках.
- Иван - человек непредсказуемый. Кроме того, я сильно сомневаюсь, что
вы его возьмете. Так что лучше мне пока помолчать.
- Не будем спорить. Я вам задал вопрос. Повторяю. Вы в течение
последних дней передавали Лемешеву значительную сумму денег? Я не спрашиваю,
сколько и за что. Передавали?
Орлов взглянул на Гурова удивленно.
- Допустим, - пробормотал Лебедев, - а какое это имеет значение?
- Ясно. Петр Николаевич, у меня просьба, отправьте гражданина отдыхать.
Когда конвой увел Лебедева, Орлов спросил.
- Лева, действительно, какое это имеет значение?
- Где Иван держит пистолет? В номере? Не верю. - Гуров прошелся по
кабинету. - Камера хранения? Вряд ли, полагаю, в гостинице. Теперь деньги.
Он получил от Лебедева тысяч двадцать - сорок и не будет их носить с собой.
Петр Николаевич, у человека не может быть два тайника, значит, деньги и
пистолет лежат вместе.
Орлов понял ход мыслей друга.
- Аналитик, - сказал Орлов.
- У меня есть и другие недостатки, - усмехнулся Гуров. - Ты о них
недавно подробно высказался. Полагаешь, я прав?
- Скорее всего, - недовольным тоном ответил Орлов и, чтобы Гуров понял,
что ход его рассуждений разгадан, продолжал. - Убийца, почувствовав
опасность, может не пойти к тайнику за оружием, но бросить все деньги он не
способен. А если возьмет одно, то обязательно прихватит и другое.
- Верно. Ты умница, Петр Николаевич, я тобой горжусь.
- Тон у тебя отвратительный, покровительственный.
- Ладно. - Гуров махнул рукой. - Что в результате мы имеем? Где они
сейчас?
Орлов снял трубку, набрал номер, выслушал короткий доклад:
- Идут по Садовому в сторону Каланчевки. Видимо, ищут ресторан.
- Снимать наблюдение или оставить? Если он пойдет за деньгами и
оружием, начнет проверяться - ребята могут засветиться.
- Мы не можем убийцу оставить без присмотра.
- Если он почует слежку, придется задерживать.
Возьмем пустого, получим дырку от бублика.
- Я не сниму людей и не оставлю Крячко один на один с убийцей -
категорически заявил Орлов.
- Я тебя понимаю. - Гуров кивнул. - Я пойду в свой кабинет переключи
все на меня отправляйся домой. Я эту кашу заварил мне и расхлебывать.
- Я! Я! - Орлов повысил голос. - Не забывай, что ты сейчас в лучшем
случае валялся бы в реанимации.
- Слушай, давай не будем. А? - Гуров скривился. - Хочешь я сейчас
напишу рапорт на твое имя? Запомни, если он начнет проверяться ребят
необходимо отозвать.
- Идиот! Самовлюбленный кретин! Нельзя играть в "орлянку" своей
карьерой.
Гуров, не обращая внимания на друга расхаживал по кабинету, махал
руками и бубнил:
- Я убийца. У меня пистолет. Где я буду его держать? Мне страшно. Нет.
Я привык, но осторожен. Я осторожен и опытен. Осторожен и опытен. - Он
повернулся к Орлову. - Ты тридцать с лишним лет в розыске! Где ты спрячешь
пистолет? Что ты молчишь? Я тебя спрашиваю!
Воздух был наполнен влагой дождь мельчайшими капельками висел в воздухе
лакируя асфальт и крыши машин.
"Ни черта у меня не выйдет - думал майор Крячко, выходя с Иваном из
ресторана - Его надо задерживать, кончать комедию, не может быть чтобы
никаких доказательств не нашли зацепимся не за одно, так за другое"
Крячко вспомнил свой последний разговор с Гуровым.
- Не знаю, что тебе и посоветовать Станислав, - сказал подполковник. -
На мои взгляд вы с операцией поторопились.
"Человеку жизнь спасли, а он даже "спасибо" сказать не удосужился", -
думал Крячко глядя на начальника с неприязнью.
- У тебя такой вид, словно ты подвиг совершил и награды ждешь, - Гуров
протянул Крячко несколько скрепленных листков. - Я набросал план
мероприятии, не сомневаюсь, что ты сумеешь все выполнить, только вряд ли это
даст желаемый результат.
Все поведение "продавшегося" майора было расписано буквально по
минутам. И где поставить машину, и когда к Ивану подойти и что сказать, и
как "уходить" от преследования, и куда его в конце концов привести.
- Это, Стас присказка, а сказка будет впереди, - сказал Гуров, обсудив
с Крячко все детали. - Все это не произведет на него никакого впечатления.
- Он что дебил?
- Человек, совершающий убийства по заказу не может быть нормальным. В
быту я никаких отклонении у него не заметил. Ты должен понять, что будешь
иметь дело с человеком простым прямолинейным и бесчувственным как лом. Что
бы ты ни сделал для него, никакой благодарности он испытывать не будет.
- Тогда какого черта огород городить? - раздраженно спросил Крячко. -
Берем обоих и баста!
- Задерживать убийцу без оружия бессмысленно. Даже если мы найдем
впоследствии его пистолет, то никак его к Лемешеву не привяжем. Преступник
будет существовать отдельно, а орудие убийства - отдельно. Или ты
рассчитываешь, что он "пальчики" на пистолете оставил? Повторяю, Иван -
человек рациональный. Он может взять оружие в руки и остаться с тобой только
в том случае если тебе удастся ему внушить, что ты ему нужен. А вот зачем ты
ему можешь понадобиться, я придумать не могу. Решишь сам, по ситуации.
Иван и майор прошли два квартала, остановились, и Крячко понял, что
начальник черт бы его побрал, опять оказался прав. Сейчас они расстанутся,
вся работа была напрасной.
Иван закурил, оглядел улицу съежившиеся фигуры прохожих и спросил:
- Куда?
- На метро.
- А мне в обратную сторону. - Иван пыхнул сигаретой и собрался уходить
когда из-за угла вывернула милицейская машина и скрипнув тормозами,
остановилась рядом.
- Только без глупостей. - сказал Крячко - Стой, молчи, если умеешь
улыбайся.
Из "Жигулей" вышли лейтенант и сержант.
- Добрый вечер! - Лейтенант небрежно козырнул и внимательно осмотрел
сначала Ивана, потом Крячко. - Куда путь держите?
Крячко протянул удостоверение.
- Какие проблемы?
Лейтенант взял удостоверение нагнулся к машине и при свете фар
внимательно изучил.
- Извините, товарищ майор! - Он вернул удостоверение, козырнул. -
Служба!
- Все в порядке, лейтенант, - миролюбиво ответил Крячко - Неприятности?
- спросил он сочувственно.
- Москва - город большой, всего доброго!
- Желаю удачи. - Крячко поднял руку, словно собирался козырнуть в ответ
и повторил. - Удачи! Лейтенант сел в машину, и патруль уехал.
- Мое почтение, - сказал Иван хлопнув Крячко по плечу. - Отличный ты
мужик жаль расставаться.
У меня в номере есть бутылочка, заскочим на пару минут? Как говорится,
на посошок!
- Мне утром к начальству - Крячко изобразил нерешительность. - Запах.
Строго сейчас. - Махнул рукой. - Черт с ним, согласен.
Крячко, шагая рядом с преступником, находился справа от него, помня,
что именно правый карман плаща оттягивает тяжелый предмет, и постоянно
фиксировал движения спутника. Человек, собирающийся напасть, обязательно
изменит ритм шагов.
Причина, по которой Иван изменил свои намерения, была проста. Он
неожиданно понял, что красная книжечка может оказаться сильнее пистолета, и
захотел такую книжечку заполучить во что бы то ни стало. Сменить фотографию
и переписать фамилию - дело несложное, специалист найдется.
Они вышли на Садовое, Иван остановился, глянул в темный проем переулка.
- Не понравился мне патрульный. Может, и не один он, отъехал для виду,
а за нами приглядывают, скажи? - Иван закурил.
- Нет, - коротко ответил Крячко.
- Почему уверен?
- Знаю.
- Понятно, ты же с ними - из одной стаи.
- Из одной, - согласился Крячко, посматривая вокруг и прикидывая, как
могут располагаться ребята.
- А чего он объявился, выскочил, как черт из бутылки?
- Тебя ищет, - флегматично ответил Иван. - Ну, не тебя конкретно. Ищут
человека, которому Юрий Петрович вынес деньги.
- Долго искать будут. - Смахивая с плаща влагу, Иван отряхнулся, словно
пес, огляделся. - Давай пошустрим по городу, проверимся. Ты лучше знаешь,
как это делается.
Отказываться было опасно.
- Перейдем на другую сторону. Если нас преследуют, машина останется на
этой стороне и они начнут искать разворот.
Они пересекли Садовое кольцо, здесь Иван взял инициативу в свои руки и
остановил частника на "Жигулях".
- Друг, на поезд опаздываем, подбрось на Киевский.
У вокзала они спустились в метро, проехав остановку, поднялись снова
наверх и сели в такси.
"Эдак мы действительно могли соскочить, и ребята потеряли нас", -
подумал Крячко. Он не знал, что Орлов, как только они сели в машину, дал
команду наблюдение прекратить и переместил оперативников в другой район.
В номере Иван стащил мокрый плащ, налил два стакана коньяку и, кивнув,
залпом выпил.
- Какие деньги упустили! - Иван выругался. - На всю жизнь бы
упаковались.
- Хорошо, ноги унесли, - возразил Крячко, - деньги будут.
Иван сделал себе укол, но дозу уменьшил Ампулы, полученные от Лебедева,
не уничтожил вдруг пригодятся? Через несколько минут он почувствовал подъем
сил. Выехать из Москвы, майора захватить с собой. От денег он не откажется.
Километрах в тридцати сейчас темень, грязь непролазная, конечно, ни души, в
крайнем случае можно и выстрелить из кармана."
- У меня неподалеку небольшой банк припрятан, - сказал Иван, быстро
расхаживая по номеру. - Да выпей ты, красна девица! - Он сунул Крячко
стакан. - Если ты меня проводишь, я тебе "штук" двадцать выделю. Не хочу с
тобой расставаться, уж больно ты ловко с милицией разговариваешь.
"Решил со мной кончать", - понял Крячко и решительно отставил стакан.
- На работе не употребляю. Двадцать, говоришь?
Дешево себя ценишь. Пятьдесят.
- А не поплохеет?
Один не собирался платить, второй и не думал о деньгах, но торговались
серьезно и сошлись на тридцати тысячах.
- Лады, - подвел итог Крячко. - Далеко?
- Электричкой с Казанского минут тридцать, - ответил Иван.
"За городом, когда он будет вооружен, я могу с ним не справиться", -
подумал Крячко. Ему стало нехорошо. До этого момента Станислав Крячко не
знал, что такое страх.
- Ты подожди, - сказал Иван, - я смотаюсь к администратору, оплачу
номер, чтобы мы могли выйти, не задерживаясь.
- Валяй, - ответил Крячко и взял со стола газету. Иван вышел, майор
взглянул на телефон: "Позвонить? А если он стоит в коридоре и услышит?
Выглянуть из номера и проверить! Увидит, насторожится, и все пропало...
Ехать с ним за город! Стрелок он отменный, а Гуров мне оружие брать не
разрешил! "Пистолет мешает думать, сковывает". Профессор! А с голыми руками
рядом с вооруженным убийцей я буду чувствовать себя раскованным и умным".
У Ивана был ключ от буфета, расположенного на этаже. Снять заднюю
панель холодильника, достать пистолет и деньги, привинтить панель на место -
вся работа не более десяти минут. Он оттянул затвор, убедился, что патрон в
стволе, снял предохранитель, опустил пистолет в правый карман брюк и
вернулся в номер.
- На посошок и двинули! - сказал он весело, открыл шкаф, вынул чемодан,
бросил его на кровать.
Крячко почувствовал, что убийца вернулся с оружием. Иван говорил и
двигался иначе, стал свободнее, увереннее Майор успокоился. Теперь все будет
тип-топ. В номере Иван, конечно, стрелять не будет, на вокзале взять его
несложно. Даже если ребята нас потеряли. Подгадаю момент, когда окажемся
неподалеку от постового милиционера, правую руку сразу блокирую... Додумать
Крячко не удалось. Убийца, собирая вещи и разные мелочи, оказавшись за
спиной майора, вынул из кармана пистолет и ударил его рукояткой по затылку.
Крячко обмяк, уронил голову на грудь.
Иван убрал пистолет "Здесь его оставлять нельзя". Он взял майора за
подбородок, тряхнул.
Крячко застонал, приоткрыл глаза.
- Долго жить будешь, - сказал Иван, хотел забрать удостоверение,
вспомнил, что дверь не заперта, насвистывая, начал искать ключ, прикидывая,
как сейчас заберет "ксиву", умоет содельника, отпоит коньячком и спокойно
выведет на улицу. Пьяненький человек, оттого и ходит, пошатываясь. Все
отлично, и не надо ехать куда-то в непогоду, грязь месить...
Крячко приподнялся в кресле и снова обмяк.
- Верно, дружище, отдыхай, - сказал Иван. - Это только в кино человека
по башке железкой бьют, а он опосля подвиги совершает. А в жизни у нас
головушка живая, ей больно, она кружится, ножки слабые, будто не свои,
абсолютно никаких команд не слушаются. Ты как, приятель? Слышишь меня?
Крячко вновь попытался встать, но безуспешно.
- Сиди. - Иван налил ему коньяку. - Сейчас выпьем и пойдем не торопясь.
Он впервые радовался, что не убил человека. Вынув из кармана Крячко
удостоверение, прочитал Крячко Станислав Васильевич, майор милиции. Состоит
на службе в Управлении Московского уголовного розыска...
- Как? - Иван взглянул на майора, услышал в коридоре шаги и обернулся.
Дверь распахнулась, через порог шагнул подполковник Гуров, увидел на
столе бутылку, рассмеявшись, сказал:
- Станислав, дурные примеры заразительны!
За спиной подполковника стояли люди. Иван направил на Гурова пистолет.
- Стоять! Живым не возьмешь, на суде издеваться не будешь! - Иван
выстрелил, но раздался не грохот, а слабый хлопок. Убийца дернул затвор,
патрон заклинило.
- Сука! - Иван ногтем выковыривал патрон из канала ствола.
Только сейчас Гуров увидел, что Крячко пытается приподняться и по шее у
него стекает кровь.
Крячко видел Гурова в каком-то зыбком полусне. Майор все пытался
сказать, мол, осторожнее, убийца вооружен, но не мог.
- Наручники, понятых. Работайте. Вызовите "Скорую"! - Гуров встал на
колени, заглянул Крячко в глаза. - Не крути головой. Все нормально. Все
кончилось. Ты сработал отлично, Станислав. А вот головушку бандиту под удар
подставлять не следовало.
Гуров еще долго что-то говорил, не вникая в смысл собственных слов,
внимательно глядя в глаза Крячко, пытаясь определить его состояние.
- Товарищ подполковник, - сказал кто-то и тронул Гурова за плечо.
Он обернулся, увидел белые халаты, носилки, погладил Крячко по щеке и
сказал:
- Я к тебе завтра приду.
Крячко лечь на носилки отказался, санитары взяли его под руки и увели.
Понятые, оперативники, следователь прокуратуры, фотограф из НТО
заполнили номер.
Подполковнику захотелось в последний раз взглянуть на Ивана, но Гурова
оттеснили - люди начали работать, и он оказался лишним.
Гуров спустился вниз к администратору.
- Разрешите? - Он снял телефонную трубку и набрал номер Орлова. - Тебе
сообщили? Увезли, глаза у него нормальные, думаю, все в порядке. Позволил
подойти к себе сзади... Старший группы! Позор! Нет, Петр Николаевич, ему я
этого не сказал, разговаривал ласково. Да, люблю я людей, люблю! Оттого и
злюсь. Поехал домой, а ты сиди и жди, хотя смысла в этом никакого. В камеру
его, и пусть работает прокуратура, это уже их огород.
В кабинете полковника Орлова находился генерал Турилин. Когда Орлов
закончил разговор с Гуровым, Константин Константинович спросил:
- Что вы так сурово с ним, даже не поздравили...
- А Леве мои поздравления ни к чему, он сам себя поздравил, - ответил
Орлов. - А высшей похвалы для него не существует.
- Ну-ну. - Генерал покачал головой. - Вам виднее.
- Константин Константинович, он мой друг, я Леву знаю.
- Он человек, и ничто человеческое ему не чуждо. - Генерал улыбнулся.
- Преступник подготовил Гурову аварию, а наши ребята ночью колесо
машины исправили. Когда демонстрация с катастрофой прошла, я Гурова встретил
в аэропорту и рассказал ему об этом - он бровью не повел. Ему вроде бы жизнь
спасли, а он только кивнул, и никаких эмоций. А сегодня случайно выясни -
лось, что перед выездом Гуров сам внимательно проверил крепления колес и
тормоза. Каково?
- Молодец. Профессионал.
- Согласен. - Орлов прижал ладонь к груди. - Почему мне не сказал? Я же
ему друг, посмеялись бы и забыли. А то получается, что мы считаем, мол,
человека спасли, а он сам перестраховался и при этом молчит. Хотите считать
себя спасителями - считайте, а я умнее и плевал на вас!
- Петр Николаевич, зачем так? - сказал осуждающе генерал. - Не захотел
человек вас радости лишать.
- А сегодня? Кричит на меня "Где бы ты спрятал пистолет? Отвечай!" - И
тут же. "В гостинице, - говорит, - в одном из холодильников, за задней
панелью".
Константин Константинович рассмеялся.
- Ну и что? Преступник занимался ремонтом холодильников. Ничего
сверхъестественного Лева не придумал.
- Полагаете? Верно, элементарная логика. Только мне все становится
ясным "после", а Гурову в нужный момент... "Снимем наблюдение и ждем у
гостиницы. Никуда не денется - придет, деньги и пистолет в одном месте, двух
тайников быть не должно. Пистолет найдем, заменим патроны на холостые.
Убийца - профессионал может проверить, есть ли патрон в канале ствола.
Задерживать у холодильника нельзя, потому как Иван пистолет швырнет, начнет
драться, понятые ничего не увидят..." И командует, и командует, ну все
знает...
- Ничего не поделаешь, приходится терпеть. - Константин Константинович
поднялся, пожал Орлову руку. - Поздравляю и благодарю. Удача никогда не
мешает, а сейчас особенно вовремя. "Персоналка" Гурова ликвидировалась, даже
самые бдительные церберы будут теперь помалкивать. О здоровье Крячко
доложите утром...
Утром Гуров проснулся рано, сварил пачку пельменей, полив уксусом,
глотал, обжигаясь, затем, выпив кружку чая с медом, снова лег. Разбудил его
телефонный звонок. Гуров взглянул на часы - уже одиннадцать, наверное,
звонят сообщить о здоровье Станислава. Снял трубку.
- Гуров. Как он?
- Как он, мне неизвестно. Лев Иванович, а вот Рита и Ольга чувствуют
себя прекрасно, передают вам привет.
- Орлов, ты?
- Лев Иванович, успокойтесь. - Голос звучал мягко, но начальственно. -
Ваши девочки у меня в гостях, чувствуют себя великолепно и даже не
догадываются, что уехать без вашего согласия они не могут. Я знаю, что вы
человек в высшей степени разумный и не станете сейчас звонить полковнику
Орлову и генералу Турилину. Ситуация сугубо личная, касается лишь вас и
меня.
- Дайте трубку Рите.
- Я звоню из автомата, а ваша очаровательная супруга и племянница
находятся от Москвы за тысячи верст.
- Вы идиот!.. Я же ничего не могу сделать ни для Лебедева? ни...
- Лев Иванович, вы же умница. Меня нищий казначей и сумасшедший убийца
абсолютно не интересуют.
- Так что вам надо?
- Мне нужны вы, Гуров Лев Иванович. Я вам предлагаю отличную сделку.
Подумайте.
- На кой черт? - Гуров растерялся.
- Вы человек талантливый, а в жизни за все приходится платить. Извините
за пошлость, но бесплатных пирожных не бывает.
Николай Леонов.
Коррупция
Журнальный вариант
Подполковник Гуров сидел у себя дома, тупо уставившись на телефонный
аппарат, и восстанавливал в уме только что состоявшийся разговор.
- Лев Иванович, успокойтесь. - Голос звучал мягко, но начальственно. -
Ваши девочки у меня в гостях, чувствуют себя великолепно и даже не
догадываются, что уехать без вашего согласия они не могут. Я знаю, что вы
человек в высшей степени разумный и не станете звонить сейчас полковнику
Орлову и генералу Турилину. Ситуация сугубо личная, касается лишь вас и
меня.
- Дайте трубку Рите.
- Я звоню из автомата, а ваша очаровательная супруга и дочка находятся,
как вам хорошо известно, за тысячи верст.
- Вы идиот. Я ничего не могу сделать ни для Лебедева, ни...
- Лев Иванович, вы же умница, не берите в голову чужие заботы...
- Так что вам нужно?
- Мне нужны вы, Лев Иванович Гуров. Я вам предлагаю отличную сделку.
Подумайте. Вы человек талантливый. А в жизни за все приходится платить.
Извините за пошлость, но бесплатных пирожных не бывает...
Он, сыщик, проработавший в розыске без малого двадцать лет, не раз
побывавший в экстремальных ситуациях, сейчас не мог не только найти решения,
но даже сосредоточиться. Мысли путались. "Девчонок нашли... Как? Кто? Где
они сейчас? Что будет с девочками?"
Неделю назад заместитель начальника отдела МУРа подполковник милиции
Лев Иванович Гуров понял, что ввязался в борьбу с мафией. Гуров решил
обезопасить свои тылы и отослал жену Риту и ее сестренку Ольгу в далекий
город за Урал, где начальником уголовного розыска работал его приятель майор
Серов. Гуров не верил в реальную опасность для своей семьи, но, как человек
опытный, считал необходимым перестраховаться.
Он взглянул на часы - три, ночь Вчера вечером, всего лишь каких-то пять
часов назад, были арестованы подпольный миллионер Лебедев и профессиональный
убийца Иван Сыч. Обоих взяли с поличным, подполковник Гуров чувствовал себя
абсолютным победителем, а сейчас...
"Зачем я ввязался в это дело, да и в отпуске я... Как в песне поется,
"кто ищет, тот всегда найдет". Я нашел. За жизнь своих девочек я душу
дьяволу отдам, а не только погоны и партбилет", - думал Гуров.
Он прошел в кабинет, достал наручники и пистолет, не табельный
"Макаров", который, согласно инструкции, хранился в сейфе в рабочем кабинете
Гурова. Этот он примерно год назад выбил из руки бандита и вместо того,
чтобы занести в протокол изъятия, положил в карман.
Кто? Откуда мафия получила информацию? От Серова? Из-за Урала?
Исключено. Она поступила из Москвы, конкретно, от него... Он начал
восстанавливать свою жизнь по часам, даже минутам. Когда, с кем встречался,
о чем разговаривал.
И нашел.
Информацию дал его непосредственный начальник полковник Орлов.
...Петр Николаевич Орлов стоял за своим столом, перекладывал бумаги,
генерал Потапов стоял у окна, он, Гуров, по многолетней привычке, расхаживал
по кабинету. В служебном разговоре возникла пауза, неожиданно Орлов спросил:
- Как здоровье Серова?
- Кого? - не включившись, переспросил Гуров.
- Того простоватого хитрющего русского мужичка, с которым ты разматывал
убийство там, в глубинке, за Уралом. - Орлов взглянул озорно и подмигнул.
- Откуда мне?.. - Гуров пожал плечами и почему-то взглянул на Потапова.
- Будешь говорить с супругой, передай привет, - Орлов довольно
хохотнул, тут же сделал серьезное лицо и заговорил о делах.
Генерал Потапов к разговору явно прислушивался, Гуров на это внимания
не обратил, а беззлобно ругнулся в адрес друга-начальника. Мол, обязательно
тому требуется подчеркнуть, что какой ты, Лева, ни гениальный, а меня,
старого сыскаря, тебе не объехать. Полковник был мужик умный, но к славе
своего меньшого, как он порой называл Гурова, ревновал.
- Потапов! - сказал Гуров и хлопнул ладонью по столу. - Сука!
Предатель! Мразь!
О нечистоплотности генерала Потапова знали все старшие офицеры
Управления. Некогда он состоял в команде замминистра генерал-полковника.
Вместе ели, пили, резвились, а когда шефа арестовали и судили, Потапова от
должности отстранили, долго держали за кадром. Все были уверены, что его
уволят, но нет, остался, слетел на три этажа и остался. Сегодня Гуров не
знал, как должность Потапова называется. Однако генерал - он и есть генерал.
- Потапов! - повторил Гуров, вышел из-за стола, зашагал по кабинету.
"Они утверждают, что я им нужен Зачем? Помочь арестованным я не могу,
им это отлично известно. Никаких компромиссов, иначе поставят к стенке и
заставят совершить такое... Генерал Турилин, полковник Орлов помочь не
могут. Я обращусь, начнет скрипеть и разворачиваться неуклюжая
многоступенчатая машина, информация уйдет на сторону, и девочки умрут. Если
я начну торговаться, они тоже умрут. Я должен это сделать один"
Он долго просчитывал варианты, понял, что необходим помощник: "Кто?
Ребята из МУРа не годятся, не имею права толкнуть их на преступление"
Взглянул на часы - шесть утра, подошел к телефону, снял трубку, набрал
номер. Трубку долго не брали, наконец мужской голос ответил:
- Ну?
- Денис?
- Ну?
- Говорит Гуров. - Он сделал паузу. Сейчас по реакции он поймет, зря
звонит или нет. На другом конце мужчина откашлялся и, четко выговаривая
слова, сказал:
- Здравствуйте, Лев Иванович. Я весь во внимании.
- Умойся, побрейся, не завтракай и приезжай ко мне. Адрес помнишь?
- Конечно, - ответил Денис и положил трубку.
С олимпийским чемпионом Денисом Сергачевым они последний раз виделись
прошлым летом.
Июльский день был прохладным, и Гуров благоденствовал, так как жару не
переносил. Он сидел в своем кабинете, писал бесконечные бумаги, поэтому
телефонному звонку обрадовался.
- Гуров.
- Лев Иванович, здравствуйте, - произнес мужской уверенный голос.
- Здравствуйте, - ответил Гуров. - Простите, не узнаю.
- Вы меня не знаете. Я хотел бы с вами встретиться.
- С удовольствием, - сказал Гуров. - Для оперативного работника такое
желание всегда приятно. Когда и где?
- Через час вы выходите из Управления и идете в сторону Пушкинской по
правой стороне. Если вас не будут сопровождать, я к вам подойду. До встречи.
- До встречи, - ответил Гуров, но неизвестный уже положил трубку.
Он с радостью школьника, которому разрешили не делать домашнее задание,
сгреб со стола бумага, убрал в сейф, подумал и взял в руки пистолет.
Розыгрыш? У кого-нибудь из коллег юбилей и его вытаскивают с работы?
Голос уверенный и спокойный Такая встреча может оказаться и пустышкой, и
золотым самородком.
В назначенное время он неторопливо шел по указанному маршруту. Светлую
"Волгу", стоявшую у тротуара, Гуров отметил шагов за тридцать. Два здоровых
парня пытались втиснуть в багажник непомерно большую коробку с телевизором.
Гуров придержал парней взглядом, понял, что у них забот и без него
достаточно, оглянулся, и в этот момент его с двух сторон взяли под руки. Ему
показалось, что локти сковали металлом. Он посмотрел вдоль тротуара, увидел
женщину с коляской, молодую пару, понял, что кричать - только позориться.
Водитель уже стоял рядом, сказал:
- Без глупостей, Лев Иванович, - захлопнул багажник, смяв пустую
коробку, и открыл заднюю дверь.
Гуров мог поставить ноги враспор, но тогда ударят по голове и, судя по
тому, как жестко держали, ударят наповал, и он сел в машину.
Его сжали с двух сторон, один из парней ехидно прошептал:
- МУР. МУР. Легенда! Раритет...
"Волга", недолго попетляв по переулкам, остановилась у кафе.
"Охранники" выскочили из машины, распахнули двери, картинно раскланялись
Гуров вошел, оглядел небольшой зал, за скромно накрытым столом только
мужчины. Сидевший во главе встал, поднял бокал.
- Здравствуйте, Лев Иванович! Прошу!
Гуров, потирая затекшие руки, оглядел собравшихся, никого не узнал,
приблизился к улыбающемуся тамаде.
- Здравствуй, Денис. Развлекаешься? - Гуров разозлился.
- Говорил, что не дело, - пробурчал один из присутствующих, мужчина не
старый, но совершенно седой. - У человека без наших хохмочек всего в
достатке.
Повисла пауза, Гуров почувствовал неловкость и весело сказал:
- Верно, в достатке. А вот хохмочек не хватает. - Подошел к Денису
Сергачеву и, хотя не испытывал к нему теплых чувств, обнял, похлопал по
спине. - Спасибо, что выдернули на свет божий. - И занял предложенное место.
- Друзья! Соперники! Пенсионеры! - Денис поднял бокал - За нашу
встречу! - И чокнулся с Гуровым.
Впервые Гуров и Сергачев встретились у трупа молодой красивой женщины.
Поначалу Гуров заподозрил бывшего спортсмена в убийстве. Но вскоре
разобрался, истинный преступник был арестован. За прошедшие годы они
несколько раз перезванивались, дважды встречались.
Гуров оглядел присутствующих. Двенадцать человек в возрасте от тридцати
до сорока. Спортсмены, а седой - тренер, понял Гуров.
- Лев Иванович. - Денис встал. - Надоело нам читать и слушать, как
мастера и чемпионы мафии служат. Вот! - Он оглядел друзей. - Эти парни
завоевали все золото мира. Им обидно.
- Хотите создать боевую бригаду? - Гуров потер все еще болевший локоть.
- На подвиги потянуло? Перережут вас, как курей.
- Не обижай, командир, - сказал один из богатырей и легко переломил
столовый нож.
- Но мы-то вас с улицы сняли, и в телевизор вы поверили.
- Если мы знаем, кого, где, когда надо с улицы подобрать, - усмехнулся
Гуров, - тоже суп на пиджак не прольем. Борьба с преступниками требует
многолетней выучки. А вы - сильные, ловкие дети. Я не хотел вас обидеть.
Хотите работать в милиции?
- Да пошел бы ты.
- Я так и понял. Вы хотите быть Робин Гудами. Тут я вам ничем помочь не
могу.
Позже Гуров с Сергачевым гуляли, каждый чувствовал себя виноватым,
разговор не клеился, а прощаясь, спортсмен взял милиционера за плечи и,
глядя прямо в глаза, сказал:
- Если тебе нужна будет помощь, только позови.
Слова были высокопарны, но взгляд убедителен. И сейчас Гуров тот
разговор вспомнил и позвал. Ему требовался человек не милицейский, верный и
отличный стрелок. Денис Сергачев, чемпион Олимпиады, мира и окрестностей,
был подходящей кандидатурой.
Гуров еще возился с приготовлением завтрака, когда приехал Сергачев,
пожал руку, стянул мокрый плащ, молча прошел на кухню и начал помогать. В
общем, вел себя так, словно его не вытащили из постели ни свет, ни заря, а
договорились о встрече давно. Съели яичницу с колбасой, и когда пили кофе,
Денис сказал:
- Стартуй. Я тебя слушаю.
Гуров коротко обрисовал картину.
- Я тебя приглашаю на дело, которое может для нас обоих закончиться
тюрьмой. И сидеть мы будем в разных камерах. Сергачев помолчал, затем
спросил.
- А ты бы со мной на такое дело пошел?
Теперь выдержал паузу Гуров.
- Вряд ли. Я бы тебе не поверил. А ты мне должен верить, вопросов не
задавать и - либо согласиться, либо отказаться.
- Змей, - констатировал Сергачев.
- Профессионал.
- Хорошо. - Сергачев тяжело вздохнул, поднялся, расправил плечи. -
Когда?
- В девять я позвоню. Если он согласится, значит, я угадал.
А пока обговорим детали и два варианта. Один...
- Победа и поражение, - перебил Сергачев. - Привычный вариант.
Они проговорили до девяти, затем Гуров снял трубку, набрал номер, после
первого же гудка услышал.
- Потапов.
- Доброе утро, Сергей Михайлович, Гуров беспокоит.
- Доброе, Лев Иванович. Чем обязан?
- Необходимо срочно встретиться и поговорить.
- За чем дело стало? Подъезжайте, я до обеда у себя, - ответил Потапов,
голос у него был ровный, спокойный. - И чего ты такой неуемный,
подполковник? У тебя отпуск, отдыхай. Ну если так приспичило, жду.
"Неужели ошибся?" - подумал Гуров и сказал:
- Не надо, чтобы нас видели вместе.
- Интересно, почему?
Гуров не отвечал. "Либо я промахнулся, - решил он, - либо эта сволочь
сейчас согласится".
- Ну хорошо, - произнес наконец Потапов. - Кафе? Ресторан?
- Это еще хуже. - Гуров показал Сергачеву большой палец. - Если я к вам
приеду - плохо, если нас засекут на нейтральной территории - тоже плохо.
- Я не очень понимаю, - нерешительно проговорил Потапов, и голос у него
изменился. - Какие предложения?
- Непогода... Сейчас за городом ни души. Алтуфьевское шоссе знаете?..
Генералу Потапову недавно исполнилось пятьдесят пять, но выглядел он
значительно моложе. Занятия на тренажерах, каратэ, сауна, бассейн. Сергей
Михайлович умудрялся, участвуя в самой безобразной попойке, пить минимально,
но выглядеть со всеми наравне. А утром, надев тренировочный костюм,
обязательно бегал. Генерал походил на киношного американца, этакого
неувядающего супермена с неизменной улыбкой, с шуткой, прекрасно носившего
форму, но не менее элегантно выглядевшего в штатском. Женщины его обожали,
подчиненные побаивались и не любили, а настоящие мужики относились
брезгливо, стараясь соприкасаться с ним как можно меньше.
Он часто ездил без шофера и сегодня взял служебную машину, сел за руль
и покатил на встречу с Гуровым. Потапов не боялся сыщика из МУРа, генерал
вообще был не труслив, но и не глуп, поэтому пистолет с собой прихватил. Он
согласился на встречу по одной-единственной причине: он знал, что Корпорация
вербует подполковника, знал, какой интерес к нему проявляет Патрон, и решил
осуществить вербовку лично, что укрепило бы его сильно пошатнувшееся
положение. Если при Хозяине, как между собой называли генерал-полковника
Чурбанова, Потапов обладал реальной властью, то после его ареста власть
потерял и стал простым информатором. Такое положение его не устраивало, и
генерал решил, что вербовка подполковника существенно изменит его положение
в Корпорации.
Потапов выехал на Алтуфьевское шоссе, увидел, что за ним пристроились
белые "Жигули", и удовлетворенно кивнул.
Гуров максимально сосредоточился на предстоящей встрече, что помогло
ему не думать о девочках. После того, как решение было принято, успокоился,
приобрел уверенность. Он вынул из кармана пистолет и протянул сидевшему
сзади Сергачеву. Денис взял пистолет, выщелкнул обойму, заглянул в канал
ствола, проверил спусковой крючок и сказал:
- Дал бы дома, я бы его сделал помягче, но не горюй, сыщик, и так не
промахнусь.
Гуров не ответил и свернул за "Волгой" на проселочную дорогу.
- Ты поосторожней, - продолжал Денис, - я его видел в спортзале, мужик
в полном порядке.
- Знаю. - Гуров вынул из "бардачка" наручники, сунул в карман плаща.
Был март, в лесу еще лежал снег, серый и умирающий, "Волгу" порой
заносило. Потапов взглянул в зеркало, увидел, что следовавшие за ним
"Жигули" мигнули фарами и остановились. Он вышел из машины, присмотрелся к
остановившимся метрах в тридцати "Жигулям", усмехнулся и пошел навстречу
Гурову.
- Привет, подполковник. - Потапов протянул руку. - Ты великий
конспиратор.
- Здравствуйте. - Гуров ответил на рукопожатие и даже улыбнулся. -
Каждый сыщик - конспиратор.
Он указал на тропинку и пошел в лес. Потапов замялся, оглянулся, провел
рукой по карману, проверяя, на месте ли пистолет, затем последовал за
Гуровым, который, оскальзываясь, шагал сквозь березняк. Потапову ситуация
начинала не нравиться, он вынул пистолет, снял с предохранителя, чуть
приотстал. Гуров резко повернулся к нему.
- Мне нужна ваша помощь. Да не держитесь за пистолет. - Он похлопал по
карману. - Я без оружия, а в рукопашной вы сильнее.
- Это точно. - Потапов вынул руку из кармана. - Так какая помощь?
- Сам знаешь, - переходя на "ты", ответил Гуров.
- Понятия не имею. - Потапов пожал плечами.
- Хорошо. - Гуров тоже пожал плечами. - Неделю назад я отправил свою
жену и ее сестру за Урал... К другу. Ваши люди разыскали их и захватили.
Ночью мне позвонили...
- Ты в своем уме? - возмутился Потапов. - Ты с кем разговариваешь?
- С членом мафии, - флегматично ответил Гуров. - Или как вы себя
называете? Корпорация? И ты знаешь, что я об этом знаю. Вы меня вербуете.
Зачем я вам нужен, не понимаю. Согласен на ваши условия.
Потапов оглядел Гурова с сомнением.
- Быстро согласился? - усмехнулся Гуров. - У меня была ночь. Скажу
честно, генерал, самая плохая ночь в моей жизни.
Гуров вынул из кармана пачку сигарет, вытряхнул одну и дрожащими руками
начал чиркать спичками. Потапов подошел и миролюбиво сказал:
- Лев Иванович, история с твоей семьей прошла мимо меня. Я бы не
позволил...
- Эй, мужики! - раздался мужской Голос за спиной Потапова.
Он непроизвольно обернулся. Гуров выхватил из кармана наручники и,
пользуясь ими, как кистенем, ударил Потапова в солнечное сплетение. Генерал
хрюкнул, согнулся, упал на колени. Гуров завел его безвольные руки вокруг
дерева, защелкнул наручники на запястьях. Потапов задел виском за кору,
содрал кожу, по лицу потекла кровь.
Гуров переложил пистолет Потапова к себе в карман, носовым платком
вытер кровь, присел на пенек и закурил.
"Вот я и совершил преступление, - спокойно подумал он. - Хотя ничего
доказать нельзя, да и заявлять подонок никогда не станет, но я-то знаю..."
Потапов перестал хрипеть, глубоко вздохнул. Гуров заговорил, словно ничего
не произошло:
- Значит, ты бы никогда не позволил... Маленькое отступление.
Бесплатный совет. Разговаривая с противником и услышав за спиной крик и шум,
не крути головой, а сделай шаг назад и в сторону. На оперативной службе это
знает каждый сопляк. Теперь говори.
- Команду дал не я...
- А отбой дашь ты.
- Из леса?
- Да уж что-нибудь придумаем.
- А если не придумаем? - Потапов покосился на Гурова. - Погиб от рук
неизвестных преступников... Понимаю...
- А мне говорили, что ты дурак. - Гуров вытащил из-под снега жухлую
травинку, начал жевать. - Девочки должны прилететь в Москву завтра утром.
- Договорились, - сказал Потапов, понял, что получилось неубедительно,
и добавил: - Тебе придется поверить мне на слово...
- С одним условием. Ты мне тоже веришь на слово.
- Договорились, - повторил Потапов и облегченно вздохнул.
- Если ты меня обманешь, тебя мгновенно убьют, - равнодушно сказал
Гуров.
Потапов поднялся с колен, обнимая скованными руками сосну.
- Кончай балаган, а угрозы оставь для слабонервных.
- Жить хочешь?
- Ну мы же договорились.
- Я тебя, сука, спрашиваю, жить хочешь? Тогда прилепись к дереву и
замри.
Потапов плотнее обхватил ствол, прижался лбом к шершавой коре. Гуров
поднял руку. Две пули шмякнулись в дерево по обе стороны головы Потапова,
едва не продырявив уши, два выстрела-хлопка слились в один. Генерал втянул
голову в плечи.
- Ты все понял? - Гуров снял с Потапова наручники, отряхнул плащ,
указал на влажные на коленях брюки и мокрые ботинки. - Не простудись. Тебя
убьют. Ты мне поверил на слово?
- Безусловно. - Потапов находился еще в шоке, но старался держаться с
достоинством.
- Стрелять он умеет. Ты его не знаешь, он тебя знает. Если ты
передумаешь или я споткнусь на лестнице и сломаю ногу...
- Нет уж, ты, пожалуйста, не спотыкайся. - Потапов старательно
улыбнулся.
Гуров, не слушая его, продолжал:
- Девочки должны быть в Москве завтра утром. У тебя уйма времени. - Он
взглянул на часы, сунул наручники в карман и зашагал к машине.
- Верни пистолет, - сказал Потапов.
- Нетабельное оружие носить не положено, - не оборачиваясь, ответил
Гуров. - Я обязан следить за законностью.
Поравнявшись с машиной Потапова, он вынул пистолет и прострелил колесо.
Выстрел шарахнулся между деревьев, разорвал тишину.
Когда Гуров сел за руль, Сергачев, уже втиснувшийся в "Жигули",
спросил:
- А стрелял-то зачем?
- Нервы, - ответил Гуров. - И дурак от рождения.
За тысячи верст от Москвы среди молчаливых заснеженных елей стоял
необыкновенной красоты терем-теремок. Недавно жил здесь князь и совсем
неплохо жил, сытно ел и вволю пил. Когда князьям порекомендовали свои угодья
сократить, теремок попал под сокращение. Ходили слухи, что сделают здесь
приют для людей, даже вывеску какую-то притащили, но не приколотили, где-то
затеряли, а ворота вновь закрыли. По усадьбе бегали волкодавы, прогуливались
вооруженные люди.
Руководитель группы боевиков Корпорации Эффенди был невысок, но фигурой
крепок, смуглолиц и белозуб.
Эффенди держал под уздцы смирно стоявшего коня и, улыбаясь, смотрел на
Риту Гурову, напряженно сидевшую в седле. Эффенди старался быть как можно
мягче и обаятельнее. Получалось неплохо, но тяжелая челюсть, а главное,
быстрый, жесткий взгляд наводили на мысль, что воскресную церковную школу он
не посещал и духовную семинарию не оканчивал.
Ольга стояла рядом, подбоченившись, насмешливо смотрела на сестру.
- Трусиха!
- Высоко, - оправдывалась Рита.
- Валет смирный. - Эффенди огладил шелковистую холку жеребца. - А вы
сядьте свободно. - И повел коня по пушистому снегу.
На просторной веранде теремка двое бородатых мужчин, распахнув
полушубки и прихлебывая из глиняных кружек, курили, поглядывая на девушек.
Один из охранников был кавказец, второй - явный русак.
- Постарел Эффенди, слабый стал, из рук ест, - сказал русак, вытирая
платком лицо.
- Эх, я бы эту маленькую, - ответил кавказец и прикрыл глаза. -
Некоторые рот затыкают, а я люблю, чтобы кричала... Кричала! - Он встал,
потянулся сильным телом.
- Эффенди вечером в город отъезжает. Тебе младшую, мне старшую. - Русак
протянул приятелю руку. - Живем один раз.
- А потом?
- Да ничего. - Русский пожал плечами. - Вольному - воля, спасенному -
рай. Я в сторожа не нанимался. - Он хотел продолжить, но услышал, как в доме
зазвонил телефон, и быстро прошел внутрь, тут же вернулся, крикнул. -
Эффенди! Вас!
Эффенди помог Рите слезть с коня и зашагал к дому. Рите было тридцать
четыре, Ольге четырнадцать, сестры они были сводные, но похожи
исключительно. Рита смотрелась зрелой девушкой, а Ольга уже расцвела, и
между ними в последний год возникло неосознанное соперничество.
Охранник-кавказец, наблюдавший за ними, зарычал и прикусил ладонь.
- Потерпи, все тебе будет, - успокоил русский.
Эффенди, переговорив по телефону, вышел на веранду.
- Собирайтесь, летим в Москву. Дамы улетают завтра первым рейсом, мы -
следующим.
- Помыться на дорогу, - сказал кавказец. - Дай я девчонку сполосну...
- Хорошо, - легко согласился Эффенди и вернулся в дом, жестом приглашая
следовать за собой. Охранник подмигнул приятелю, вошел в комнату, со света в
полумраке мало что различая. Эффенди, прикрыв пистолет овчинным полушубком,
дважды выстрелил, перешагнул через труп, вышел на веранду и равнодушно
сказал: - Когда будешь закапывать труп, подумай о жизни. Я не так стар и
глуп, как вы... - он сделал паузу и улыбнулся, - это думаете.
Накануне стараниями Гурова завершилась блестящая операция. Подпольный
миллионер, один из банкиров синдиката, некто Лебедев, был взят с
полумиллионом наличных в руках. Чуть позже Гуров взял штатного убийцу того
же синдиката Ивана Сыча и тоже с поличным, с "горячим" пистолетом.
Еще вчера подполковник Гуров был абсолютным победителем, но между днем
вчерашним и сегодняшним разверзлась пропасть. И сейчас Гуров балансировал на
ее краю.
Расставшись с Денисом Сергачевым, Гуров приехал в Управление. Он сделал
все, что мог, теперь надо было выжить до завтрашнего утра. Одному оставаться
не хотелось, и подполковник пришел в отдел. Через несколько минут к нему в
кабинет постучали, появился оперативник с ненужной бумагой, якобы на
подпись, за ним просочился второй, вскоре в кабинете было не продохнуть.
Вчерашние победы у Гурова отнимать никто не собирался, но все равно это были
победы отдела.
Только шум-гам улеглись, только договорились, что будут вести себя
достойно, как воспитанные дети, дверь распахнулась, и на пороге появился
начальник отдела полковник Орлов.
Не суетливо, но быстро оперативники вышли.
- Не так давно, Петр Николаевич, - пожимая полковнику руку, сказал
Гуров, - ты обвинял меня, что я на людей плюю, а ты им - отец родной.
Орлов провел ладонью по его груди, спросил:
- Где твое оружие?
Гуров кивнул на сейф.
- Открой! - приказал полковник.
Гуров отпер сейф, достал пистолет "Макарова" в кобуре. Орлов взял
оружие, осмотрел, провел пальцем по стволу, проверяя свежесть смазки,
понюхал, убрал в кобуру Гуров наблюдал за другом-начальником с нескрываемым
интересом.
- Кого-нибудь убили?
- Чистодел. Конечно, ты не будешь стрелять из своего оружия. - В тоне
полковника звучали и горечь, и удовлетворение.
- Я не стрелял лет сто, - ответил Гуров. - Клянусь твоим здоровьем.
Услышав, что клянутся именно его здоровьем, полковник смешался,
взглянул сердито.
- Я тебя из рук кормил. Из щенка волкодава вырастил. Он засопел. - Ты
сыщик? А я сюда треть века на чашку чая заглядываю? Сядь!
Гуров опустился на потертый диван, Орлов сел за стол.
- Сегодня в десять на Алтуфьевском тебя видели за рулем белой
"шестерки". В том районе стреляли.
- Обознались, Петр Николаевич. Неужто стреляли? В такую-то рань?
Бандиты, им утро-вечер - все едино. Работайте, а я в отпуске.
- Где твои девочки?
- Отдыхают, завтра встречаю.
- Точно?
Гуров запнулся лишь на секунду, но полковнику было достаточно.
- Рассказывай.
Гуров понял, что его раскусили, но упрямо ответил:
- Я не понимаю тебя.
- Если ты мне не веришь, то кому веришь?
- Петр Николаевич, я тебе верю больше, чем себе, значительно больше, -
медленно произнес Гуров. - И не скажу ничего.
Орлов молчал долго, думал, и Гурову казалось, что он видит, как в
голове полковника медленно, сбиваясь, ворочаются колесики и винтики, словно
в открытых часах. Наконец все встало на свои места, и часовой механизм
заработал ритмично, как и положено
- В то же время на том же шоссе видели машину Потапова, я сейчас от
него. Из кабинета генерала вышел врач, а у генерала физиономия, будто он еще
вчера умер.
- Надорвался на тренажерах, - попытался отшутиться Гуров.
- Что ты с ним сделал?
- Я решаю личные проблемы, тебя они не касаются.
- С каких пор твои проблемы меня не касаются?
Гуров понял, что заигрался, и решил разговор прекратить.
- Ладно, хватит. Ты меня знаешь, больше я ничего не скажу.
- Не хочешь меня вмешивать, делать соучастником? Понял. - Орлов хлопнул
ладонью по столу. - Ты докатился до преступления. Что прикажешь делать?
Отстранять от работы? Подать рапорт генералу Турилину?
- Интересное кино! - Гуров рассмеялся. - Каждый сыщик нашей конторы
знает, что генерал Потапов был связан с коррупцией. Константин
Константинович, полковник Орлов, подполковник Гуров, наверняка еще есть
люди, которые не сомневаются, что данный индивид не порвал свои преступные
связи. Перестройка! Ты, Петр Николаевич, со своей фигой в кармане в
отношении меня помалкивай. А если тебе за державу обидно, займись генералом
Потаповым.
- А чего им заниматься? - Орлов вздохнул. - Он тут последние дни.
- Это мы уже проходили, последние его дни наступили еще два года назад.
- Ладно. Тема закрыта. Ты человек взрослый, живи, как считаешь нужным,
однако не забывай, что я твой друг и пока не умер.
- Я помню.
- Твоего финансиста Лебедева пришлось освободить. - Орлов взглянул на
Гурова и продолжал: - Все было бы очень смешно, если бы не было так грустно.
Утром к нему приходят в камеру, а он сидит и спокойненько пасьянс
раскладывает. Откуда карты? Вы тут служите, отвечает, должны знать, что и
откуда. А пока не мешайте, я для короля червей место подходящее найти не
могу. И сообщите своему начальству, если меня немедленно не освободят, я
нарисую такую "телегу" на имя Съезда, что они все оставшуюся жизнь проведут
в бане, отмываясь.
Орлов засопел, словно обиженный ребенок.
- Ну, мне передали. Я угрозы в своей жизни, слава богу, и раньше
слышал, приказал героя доставить и кротко сказал, мол, ответьте мне, откуда
у вас пятьсот тысяч рублей и пять тысяч долларов, я извинюсь и подам машину
к подъезду.
- А он? - не выдержал Гуров.
- Он вкрадчиво ответил, кто, где, когда и с какой целью вручил ему
деньги и валюту. Мы пригласили кредитора, который приехать отказался ввиду
крайней занятости. Следователь прокуратуры нанес ему визит, затем позвонил и
объяснил мне, что занимаюсь произволом, деньги и валюта чистые, советские
люди - люди свободные и могут друг другу одалживать любые суммы. Все. Так
что медаль "За сообразительность", которую тебе хотели вручить, ты не
получишь.
- А Иван Сыч не рассказывал, кто ему подарил пистолет, из которого в
последнее время совершили шесть убийств? - поинтересовался Гуров. - И он
рукояткой этого пистолета пытался проломить голову капитана Крячко. Кстати,
как его здоровье?
- Станислав чувствует себя прилично. Ты вовремя поинтересовался. -
Орлов взглянул на часы. - Я был уверен, что ты в восемь будешь уже в
госпитале. Но ты о приятеле забыл и находился в ином месте .
- Значит, Иван Сыч сидит крепко, а у Лебедева оказалось прикрытие, -
рассуждал Гуров, не обращая внимания на колкости полковника. - Оказалось. А
ведь никакого прикрытия у Лебедева не было. Мы не попали на домашнюю
заготовку. Иначе Лебедев еще вчера вечером заявил бы, откуда у него деньги и
валюта, и не ночевал бы в изоляторе.
- Ясное дело. - Губы Орлова чуть дрожали, но голосом он владел. - Наша
контора течет, как дырявое ведро. Информация ушла и вернулась в виде
прикрытия. Еще и карты передали, мол, покажите этим мусорам, что даже в их
внутреннем изоляторе мы творим, что хотим.
Гуров встал, хотел взять свой пистолет, который лежал на письменном
столе, но Орлов остановил.
- Ты оставил пистолет у меня в сейфе, когда уходил в отпуск. - Он взял
пистолет Гурова и вышел из кабинета.
Гуров взглянул на часы. "Необходимо себя занять чем-то, иначе я не
доживу до завтрашнего утра. Еще этот чертов отпуск. Съездить к Станиславу в
госпиталь? Не годится, силушки на такое не хватит... Потапов вызвал в
кабинет врача, генералу все дозволено. - Гуров потер ладонью грудь. - А кто
меня откачивать будет? А если Потапов не решает? В Корпорации наверняка
знают, что он у нас не в чести и висит на ниточке. И кто-то главный, нам
неизвестный, пошлет генерала далеко- далеко. Потом этот главный направит
своего человека ко мне. Мои девочки сами по себе Корпорации совершенно ни к
чему. Им нужен я, подполковник Гуров. На кой черт, спрашивается, нужен
подполковник, когда у них генерал имеется?
Профессиональный наемный убийца Иван Сыч сидел в одиночной камере и пил
чай. Убийца знал, что пистолет, с которым его взял этот чертов сыщик, тонет
в крови, и всю эту кровь, до последней капельки, выльют на голову Ивану
Сычу. Надо признать одно убийство, только одно, и начинать с сыщиками
торговаться.
"Я теперь для этой голубоглазой сволочи - пар, ничто. С другой стороны,
подполковник может этот пар в форточку выпустить, а может информацию
получить и по ней к большим чинам поехать. И ему, как человеку живому,
желательно второе. Я беру лишь один эпизод, каюсь. Он меня на большее не
мотает. За это я ему помогу. Кого сдать? Так, чтобы авторитетов на воле не
обидеть, и сыщику сунуть кусок, от которого он отказаться не в силах?"
Рассуждения Ивана прервали шаги за дверью. Лязгнули замки, дверь
приоткрылась и тут же захлопнулась. Он сначала ничего не понял, затем увидел
на полу бумажный шарик. Иван вскочил, поднял, расправил. Текст был печатный,
четкий. Иван прочитал раз, другой, все запомнил, в голове стучали последние
слова: "В дороге мы тебя освободим".
Иван разорвал послание, растер ладонями, стряхнул в парашу.
Через час он уже сидел в кабинете Гурова, смотрел спокойно, уверенно,
говорил тихо:
- Прикинул я с одного угла, с другого и понял, Лев Иванович, что свои
меня, возможно, и убьют. Но то - возможно, а по суше - мне мимо вышки не
проскочить, это абсолютно точно. Так лучше в мутной воде свой шанс ловить,
чем по чистой струе в крематорий доехать.
- И вы решили назвать человека, который вам вчера передал этот
пистолет, - сказал Гуров.
- Ну, человека я назвать не могу, - ответил Иван. - В нашем обществе
визитки не в ходу. Однако на квартиру, где мне эту чертову пушку сунули,
отведу.
- Адреса вы, естественно, не знаете.
- Слушай, сыщик, у тебя виски серебрят, не говори лишнего. - Иван
поморщился. - За мной одно мокрое есть. Я не говорю, что вчера ЦПШ закончил.
Я вор, преступник, даже убийца. Но я хочу по честному, что мое - мое, а
чужого мне не требуется.
Говорил Сыч убедительно, искренне, Гуров не верил ни единому слову. Что
торг начнется - это известно, но не так же быстро, через три-четыре допроса,
не раньше. Чего он добивается? Хочет выехать за город? Рассчитывает бежать?
Не мальчишка, чтобы так думать... Побег в одиночку отпадает. Его позвали с
воли? А почему нет? Если мгновенно установили связь с Лебедевым, почему не
могли установить связь и с Иваном? И ему пообещали свободу. Такое
возможно... Человек под расстрельной статьей словоохотлив и потому очень
опасен.
Гуров вызвал конвой, сухо сказал:
- Я подумаю.
- Как следует подумай. Лев Иванович. Ты поймал золотую рыбку. - Иван
легко поднялся, заложил руки за спину, вышел.
Гуров остался один. "Сейчас позвонят и предложат обмен. Ты нам, мы
тебе. Буду торговаться? Нет, соглашусь, но сначала девочек в Москву. Идиот,
не может быть! Они разыскали и захватили девочек раньше, чем я взял убийцу.
Они не могли успеть... Они хотят от меня не Ивана, им нужно что-то другое".
Гуров пошел к Орлову.
Полковник что-то писал, глянул недовольно, кивнул на кресло, затем
отложил ручку и снял очки. Выслушав короткое сообщение Гурова, задумался, по
привычке вытянул губы трубочкой и стал похож на обиженного пенсионера.
- Ну? - спросил он. - Соображения?
- Ты все сам понимаешь, - ответил Гуров. - Либо он собирается бежать,
что маловероятно, либо Сыча попытаются отбить.
- Значит, у него есть связь...
- Это уже проходили. Мы должны в эту ловушку сунуться. Мы их ищем и не
имеем права отказываться от встречи. Если днем в Москве боимся встречи с
бандитами, то...
- Боимся - не боимся, - перебил Орлов. - Это сопли, секция мягких
игрушек. Разработай план, в операции ты участия принимать не будешь.
- Вы не имеете права...
- Я? - Орлов привстал. - Чего я не имею?
- Извини, ты все имеешь. Однако решение твое неразумно. - Гуров
перехватил инициативу, почувствовал себя увереннее. - У меня с Сычом свои
отношения, я его понимаю, чувствую.
- Ладно. Иди, думай, подбирай людей. - Полковник вышел из-за стола,
открыл сейф, достал пистолет. - Возьми, потом положишь на место.
Гуров надел Сычу наручники, усадил в "Волгу". Вторая машина с
опергруппой двинулась следом, но, как и было предусмотрено, отстала и
затерялась в потоке.
- Командуйте, - сказал Гуров. - Куда едем?
- Я Москву знаю плохо, будем танцевать от печки, - сказал Сыч. - Три
вокзала.
Он помнил полученную инструкцию, машины с опергруппой не видел, но не
сомневался, что она существует, и не очень-то понимал, как его собираются
отбивать.
Гуров взял рацию и сказал:
- Три вокзала. - Выключил рацию, повернулся к Сычу. - Рассказывайте,
куда мы поедем дальше, после Комсомольской?
- Да я, что помнил, уже написал, - ответил Иван. - Дальше мне глядеть
надо, вспоминать.
Гуров снял с Ивана один браслет, застегнул на своем запястье.
Миновав вокзалы, машина свернула в один переулок, затем в другой, Иван
попросил остановиться, мол, требуется оглядеть дома, вспомнить.
Гуров в рацию назвал место своего нахождения, оглядел переулок, и они
вышли из машины.
Дальнейшее произошло быстро и неинтересно. Иван не успел сделать
несколько шагов, как раздалось три выстрела. Две пули пробили грудь Ивана,
третья вспорола колесо "Волги". Стреляли из подворотни, метров с десяти.
Иван упал, потянул Гурова за собой. Подлетела машина, оперативники
выскочили, побежали.
Гурова охватила апатия, он понимал, что пути отхода преступники
выверили, дворы, конечно, проходные, а там машина... Москва... Как говорится
- с концами.
Он отстегнул наручники, сунул в карман и стал равнодушно ждать
возвращения запыхавшихся товарищей.
В кабинете генерала Константина Константиновича Турилина веяло
холодком. Хозяин, как обычно, в строгом штатском костюме, сидел во главе
стола для совещаний и поигрывал остро отточенным карандашом. Справа от него
в генеральском мундире сидел Потапов. Орлов и Гуров расположились напротив
него.
Гуров разглядывал Потапова, который сосредоточенно изучал сцепленные
пальцы, вспоминал, как генерал стоял на коленях в талом снегу, и думал, что
если девочки завтра не вернутся, то он, подполковник милиции Лев Иванович
Гуров, этого человека убьет. Вся история в роще со стрельбой - камуфляж, он
никогда не толкнет Сергачева на убийство, а убьет эту сволочь своими руками.
Турилин сказал:
- Генерала Потапова представлять нет необходимости. Сергей Михайлович
приехал к нам, чтобы помочь объективно разобраться в происшедшем.
- Константин Константинович, я здесь по воле руководства, документы
читал, вопросов к полковнику Орлову и подполковнику Гурову у меня нет.
Конечно, стрельба в центре города, смерть столь опасного преступника,
безусловно, ЧП. - Потапов говорил тихо, гладко, без пауз, чувствовалось, что
речь он заготовил: - Но на оперативной работе без накладок и ЧП не прожить.
Слава богу, никто из посторонних не пострадал, и Лев Иванович остался жив.
Так что считаю нужным провести анализ происшедшего, учесть ошибки на
будущее. У меня все.
Гуров старался не улыбаться и продолжал гладить хрустальную пепельницу.
Турилин и Орлов обменялись взглядами, и генерал как-то растерянно произнес:
- Да, случается... Произвели три выстрела, две пули в грудь
преступника, одна в колесо машины...
Гуров отлично понимал, что ему следует молчать, но не выдержал и
сказал:
- Я стоял рядом. Полагаю, что просматриваются три версии.
Орлов наступил ему на ногу, но Гурова понесло:
- Первая: у них плохо с патронами. Вторая: я им симпатичен, и третья:
подполковник Гуров - человек Корпорации. А в принципе накладка. И зачем я
жив остался?
- У тебя жена и племяшка? - неожиданно спросил Турилин и не обратил
внимания, как Гуров и Потапов встретились взглядом. А полковник Орлов на
данный, казалось бы, незначительный факт внимание очень даже обратил.
- Ольга - сестра моей жены. Нам с супругой, как в старину говорили, бог
детей не дал. Я Ольгу удочерил, - ответил Гуров. Турилин кивнул и продолжил:
- Ты их, естественно, любишь. А я старый... - Генерал кашлянул. - Люблю
тебя. И ты, как всякий эгоист, моей любовью пользуешься.
- Что тоже естественно, - снова встрял Гуров.
Турилин постучал карандашом по папке, лежавшей на столе.
- Тебя требуют прокуратура и особый отдел. - Он взглянул на Потапова. -
Генерал, мы можем с "особкой" повременить? Человек ведь в отпуске...
Потапов натужено улыбнулся.
- Перестройка перестройкой, а перестраховщики перестраховщиками.
Телефонный звонок не указ, потребуйте бумагу. Пока напишут, пока пришлют,
подполковник может уехать в санаторий... Хотя для одного отпуска у Льва
Ивановича накопилось многовато...
- Спасибо, мир не без добрых людей. - Гуров встал. - Разрешите?
- Сдайте личное оружие и не выезжайте из Москвы, подполковник. -
Константин Константинович посмотрел на Орлова, кивнул на дверь.
Орлов поднялся и, глядя на Потапова, сказал:
- Личное оружие подполковника Гурова со дня его нахождения в отпуске
находится в моем сейфе.
- Хорошо, хорошо, - рассеянно ответил Турилин и жестом пригласил
генерала Потапова перейти к письменному столу.
Гуров и Орлов шли по коридору, молчали, у кабинета полковник
остановился.
- То, что Потапов связан сегодня с преступниками, еще доказать надо, -
проговорил он. - А вот что он, сволочь, службист и зануда, неожиданно
душевность проявил, это я сейчас наблюдал. К чему бы?
Орлов отпер дверь, затащил Гурова в кабинет и зашептал:
- Почему в тебя не стреляли? Не промахнулись, а просто не стреляли?
Говори, сукин сын!
Что дальше? - спросил Денис.
По ситуации, - ответил Гуров. - Сейчас не наш ход. Тебе надо попасть в
их команду.
- Хочешь из меня сделать разведчика?
- На нашем жаргоне это называется "ввод сотрудника в среду". Но ты не
сотрудник, в этом твоя слабость и твоя сила. Они, без сомнения, знают о
собрании, которое ты устроил летом, когда твои друзья меня под ручки взяли,
и верить тебе не будут, но, как я понимаю, на контакт пойдут.
- Могут убить? - вырвалось у Дениса, и он поспешно добавил: - Я в
общем-то не боюсь...
- И дурак, надо бояться, - перебил Гуров. - Я тебя научу, как к ним
приблизиться и через кого. Молчали долго.
- Они сами на тебя выйдут, - подводя итог размышлениям, сказал Гуров. -
Я тебе не говорил, но тогда, за столом, среди твоих друзей-ветеранов был
один... Он из той команды. Кто? - Денис приподнялся.
- Я не знаю, как его зовут. Кто завтра из твоих бывших тебе
повстречается, тот и есть.
- Гуров! - Ольга выскочила из толпы и повисла у него на шее.
Чтобы унять дрожь, Гуров крепко обнял девочку, и она тонко вскрикнула.
Гвоздики в его руке сломались, он поцеловал Ольгу, опустил на пол и протянул
сломанные цветы жене.
Рита взяла цветы, изучающе долго смотрела в лицо мужа, коснулась губами
его щеки, кивнула на чемоданы и пошла из аэропорта к машине. Ольга состроила
гримасу, попыталась отнять у Гурова свой чемодан, сказала:
- Кажется, они ревнуют. Гуров, ты в порядке?
Он не ответил. Подойдя к своим "Жигулям", уложил чемоданы в багажник,
открыл двери, сел молча за руль. Ольга устроилась рядом, а Рита со
сломанными гвоздиками в руках - сзади.
- Раз в жизни мы отдыхали, как белые люди. Сорвал с места, все
испортил, теперь разговаривать не желает, - сказала Рита.
Она чувствовала, что что-то случилось, и вывод сделала примитивный: у
Гурова другая женщина. Поэтому и неожиданный отъезд, похожий на
принудительную ссылку, и скорое возвращение, и мертвое лицо, и даже вот
сломанные гвоздики.
Приехав домой, Рита прошлась по квартире, в спальне, прикрыв дверь,
откинула покрывало, прижалась лицом к подушке. Наволочка была несвежая, но
пахла только Гуровым. Она повеселела, заглянула в ванную и увидела... на
щетке светлый длинный волос. Вернулась в большую комнату и, распаковывая
чемоданы, начала рассказывать:
- Дружок твой... Серов, кажется, встретил в аэропорту, привез в
гостиницу. Скромный номерок, вода только холодная. Приставили к нам молодого
оперативника, который ужасно стеснялся, таскал нас по городу, в общем, не
приведи господи...
- А потом, - перебила Ольга, - нас отвезли в избушку на курьих
ножках...
- Видимо, твой коллега, наконец, сообразил, что мы от скуки и голода
помираем, - пояснила Рита. - Природа!
- Не еда, а сплошная вкуснятина!
- А люди! Сразу чувствуется, что не из вашего ведомства.
- Сегодня в аэропорту Серов был вроде тебя, лицом темный и все
скалился, улыбку изображал.
- Знаю, он сегодня звонил. Тот мальчик, что вас по городу сопровождал,
вчера в госпитале скончался.
- Как? - Рита опустилась на стул.
- Так! - сорвался Гуров. - Я тут тоже чуть не подох!
Ольга взглянула на Гурова, затем на сестру, взяла свой чемоданчик,
пошла к двери и на пороге остановилась:
- Даю вам тридцать минут. Вернуться я должна в царство любви и счастья.
- Она вышла, плотно закрыв за собой дверь.
- Что случилось? - спросила Рита.
- Ничего. У мужчин свои заботы. Я только сейчас понял, как люблю вас. -
В груди у Гурова защемило, и он болезненно поморщился.
- Мужские заботы! Любишь? - Рита принесла из ванной щетку для волос,
шмякнула ее на стол. - Сначала решила не заметить! Кобель ты и есть кобель!
- Она потянула на щетке волос. - Блондинка?
- Денис Сергачев заходил...
- Ага, расскажи морским пехотинцам!
Гуров попытался обнять жену, но Рита отстранилась. Он отправился на
кухню, достал из аптечки валокордин, вылил в стакан, в другой налил водки до
краев, выпил и то, и другое, закусил яблоком, налил еще водки.
Никакие слова не могли бы убедить Риту так, как вид непьющего мужа,
который, не присаживаясь, глотал водку стаканами. Она подошла, протянула
рюмку:
- Тогда и мне плесни. За встречу! - Рита улыбнулась, взглянула мужу в
лицо, быстро выпила и отвернулась.
Гуров поцеловал жену в затылок, прошел к входной двери, запер на ключ и
сказал:
- Телефон отключи. Будить только в случае пожара. - Не раздеваясь, лег,
сунул ключ под подушку и закрыл глаза.
Выполняя полученный приказ, Эффенди прилетел в Москву с группой из пяти
человек. Он был не согласен с начальством. Эти люди годились только для
тайги и Средней Азии, и то лишь для провинции, а не крупных городов. В
Москве, которую многоопытный Эффенди боялся и терпеть не мог, парни были
опасными. Свои мысли доложу, решил Эффенди, а приказ есть приказ, и,
забросив парней в окраинную гостиницу, долго ездил по столице, прежде чем
рискнул объявиться у Лебедева.
Поздоровались сдержанно, о здоровье не спрашивали - были знакомы давно,
хотя связи и не поддерживали. Что может быть общего у финансиста и бандита?
Лебедев сравнительно недавно узнал, что является фигурой не самостоятельной,
есть люди крупнее, которые уже несколько лет использовали его "втемную", не
раскрываясь, но помогая в операциях, реализовывая через него свою власть,
получали наличные деньги. Утром к Лебедеву заглянул человек, оставил чемодан
и сказал:
- Прибыл Эффенди, поживет у тебя.
- Да я только что оттуда, - сказал Лебедев. - Могу находиться под
наблюдением.
- Ты находишься только под нашим наблюдением. Патрон велел передать,
что все средства, которыми ты обладаешь, принадлежат Корпорации. С
сегодняшнего дня ты лишь казначей и полноправный акционер. - Посыльный
оставил чемодан и ушел.
Лебедев испугался, что в чемодане наркотики, тут же открыл его,
тщательно осмотрел, но, кроме костюма, плаща и обуви, ничего не нашел и
успокоился.
"Они имеют право, - рассудил Лебедев. - Освободили меня мгновенно, Иван
Сыч, единственный, человек, который мог спалить меня, мертв. А деньги? Что
деньги? Фантики. Связь у них отлажена, власть практически не ограниченна,
лучше быть седьмым в упряжке, но на свободе, чем вожаком в одиночной
камере".
Эффенди брился в ванной у зеркала, поглядывая на Лебедева, который
стоял в дверях и крутил на пальце связку ключей. Эффенди протер лицо
одеколоном, прошел мимо хозяина и, скинув халат, начал одеваться.
Лебедев, наблюдая за гостем, отметил, как ловко тот повязал галстук, и
подумал, что недооценивает этого человека, он совсем не так прост, не зря.
Патрон благоволит к нему. Эффенди еще раз поправил воротничок белоснежной
рубашки, одернул безукоризненно сшитый пиджак, снял с вешалки плащ и шляпу,
протянул руку.
Лебедев вложил ему в ладонь ключи от квартиры, спросил:
- Деньги нужны?
- Немного, - равнодушно ответил Эффенди, взял протянутые банкноты,
небрежно сунул в карман и, заметив удивленный взгляд хозяина, спросил. -
Что-нибудь не так? Носки не в тон?
- Да нет, ты отлично выглядишь, - ответил Лебедев. - Идешь на
дипломатический прием?
- Не знаю. - Эффенди пожал плечами. - Мне назначили время, указали
место и предупредили, чтобы я был одет как следует.
- Ты одет как следует, - повторил Лебедев, проводил гостя до двери,
заперся на засов и подумал. "Да, оказывается, я мелковато плаваю. Вот каких
Патрон имеет исполнителей: в грязном кишлаке и в "Интернационале" Эффенди -
свой человек"
Денис Сергачев решил заняться самодеятельностью. Сыщик предупредил не
дергайся, тебя найдут. Прождав два дня, Денис решил, что Гуров ошибся,
позвонил подполковнику.
- Я же тебе все объяснил, - сухо сказал Гуров - Ты работаешь в журнале?
Вот и занимайся своим делом, будешь нужен, я объявлюсь.
- Лев Иванович, я никогда не сходил с дистанции, - обиделся Денис. -
Рад, что твои девочки дома, значит, первый раунд, самый главный, мы
выиграли. Как я понимаю, ты не ушел со стадиона.
- Денис, - перебил Гуров - Ты мне очень помог, я твой должник. Но я -
это я, а ты - это ты. И не говори со мной на спортивном жаргоне, словно
других слов не знаешь. Но уж коли тебе так хочется, то, используя твою
терминологию, скажу мы ничего не выиграли, нам победу просто подарили. Ты
веришь противнику, который тебе подыгрывает? Ты должен меня слушаться, иначе
вляпаешься в историю и меня затянешь по самые уши. Жди.
Он меня оберегает, решил Денис, и начал действовать. Три дня назад,
проезжая по улице Воровского, Гуров кивнул на дом и сказал:
- Здесь живет подпольный миллионер. Я его взял с поличным, а он
выскочил.
Денис улицу Воровского знал отлично, здесь, во дворе, спортзал
"Спартака". Решая, с чего начать, Денис приехал сюда, остановил машину у
обочины, рядом со зданием Верховного суда, и начал прогуливаться, поглядывая
на указанный Гуровым дом. На Эффенди он обратил внимание случайно из-за
брезентового плаща с капюшоном и сапог, которые в Москве давно не носили.
Взглянув на приезжего, Денис мельком отметил, что этот дядечка издалека и уж
точно не к миллионеру приехал, - подумал и забыл Болтаться по улице без дела
быстро надоело, и Денис свернул во двор, заглянул в спортзал. Никого из
знакомых он, естественно, не нашел, люди все были молодые, новые, уборщица
тоже новая, только ругалась по- старому. Постояв на пороге маленького зала,
где ребята громыхали железом, Денис вернулся на улицу, решил было сесть в
машину и вернуться в редакцию, но вдруг увидел, как из подъезда вышел
элегантно одетый мужчина. Может, тот самый миллионщик, подумал Денис
Остановился, пропустил мужчину, пригляделся и оторопел. Он узнал нелепого
провинциала в брезенте и сапогах. Одежда была совсем иная, но вот загар, не
мягкий, курортный, а годами въедавшийся от солнца и ветра, спутать было
невозможно Денис отвел взгляд, тихонечко присвистнул и, отпустив Эффенди
шагов на двадцать, двинулся следом. Новоявленный "джентльмен" свернул в
переулок и направился в сторону проспекта Калинина.
Переулок был узкий, у тротуаров жались редко стоявшие машины, было
малолюдно Денис оперативной работы не знал, прилепился взглядом к объекту и
не заметил, что его самого уже "ведут", а из замызганных "Жигулей" вылезли
еще двое.
Сейчас мы посмотрим на этого Аль-Рашида, рассуждал Денис, радуясь, что
приехал не зря и будет что рассказать самоуверенному сыщику. Вскоре впереди
зашумел проспект, и Денис, боясь потерять незнакомца в людской толчее,
прибавил шагу. Неожиданно в голове что-то взорвалось. В улетающем сознании
мелькнуло, что надо бы устоять на ногах, но мысль тут же исчезла, ноги
подкосились.
Ударивший кастетом мужчина и его напарник подхватили обмякшее тело и
легко забросили в подъехавшую машину.
- Парни, да это Денис Сергачев, - сказал водитель. - Он-то мне и нужен,
как говорится, на ловца и зверь бежит. Топайте себе, а я его починять поеду.
Олег Веселов, мастер спорта по вольной борьбе, понимал толк в травмах.
Ощупав голову Дениса, Веселов пришел к выводу, что жить чемпион будет, но
показать его врачам следует, и погнал машину в травмопункт ближайшей
поликлиники.
Веселов служил в Корпорации второй год, человек феноменальной силы,
среднего ума, дисциплинированный, выпивающий, когда можно, в нужный момент
всегда трезвый, он пользовался доверием руководства. Два дня назад он
получил приказ найти Дениса Сергачева и представить по инстанции. Веселов
высказал опасение, что Денис идейный, рассказал о товарищеском обеде и
встрече с подполковником из МУРа. Но бывшему борцу объяснили, что это не его
ума дело, задача у него простая, только встретиться с Сергачевым следует
"случайно". Он позвонил Денису, но тот от встречи отказался, сославшись на
занятость. Помня полученные указания, Веселов не настаивал, а сегодня,
работая "шофером", даже не зная, чем заняты "коллеги", приняв в машину
бесчувственное тело, понял, что подфартило, и решил выжать из этой ситуации
максимум.
Денис пришел в себя от знакомого запаха нашатыря, взглянул на медсестру
и ясным голосом сказал:
- Сколько лет, сколько зим1
Увидел Веселова, блаженно, несколько придурковато улыбнулся.
- И ты здесь? Может, все вернулось? Я засалился на матче?
- Ты засадился не на матче, и ничего не вернулось, - ответил, улыбаясь,
Веселов - Тебе за сорок, ты давно отпрыгался. Приляг!
Денис поднялся с койки, ухватился за Олега и сказал:
- Скажи девочке "спасибо" и "до свидания", - и пошел к дверям.
В машине Денис вяло спросил:
- А где ты меня... подобрал?
- В переулке, между Воровского и проспектом Калинина, - ответил
Веселов. - Ты лежишь, а добрые люди тебя обходят, боятся споткнуться. Кто же
тебя так?
- У меня там машина. Надо забрать, - не отвечая на вопрос, сказал Денис
и подумал: "Гуров сказал бы, что я вышел в цвет. Правда, другие слова он бы
тоже употребил. Надо срочно позвонить..."
- Олежка, поедем на Воровского, я тебе покажу, где стоит моя тачка. -
Денис с каждой минутой прибавлял в силе, оживал. - Затем отвезешь меня
домой, пригонишь тачку. Годится?
Так все и сделали. Когда Веселов привез его домой и уехал за машиной,
Денис тут же позвонил Гурову и рассказал все.
- Лев Иванович, критику пропусти, переходи сразу к наставлениям. Олег -
парень свой в доску, возьмем его в команду.
Гуров помолчал, продумывая ситуацию, затем, тщательно подбирая слова,
стараясь не обидеть Дениса, сказал:
- Лечись, ты должен быстро встать на ноги. Твой приятель уже из
команды, только из команды противника. Верь мне на слово, постараюсь
объяснить. Если он ехал на машине, увидел лежащего на тротуаре человека, то
узнать тебя не мог. Ты что, когда за рулем, у каждого пьяного тормозишь?
- Я дурак?
- Просто новичок на чужом стадионе, - ответил Гуров. - Ты даже не
знаешь правил игры. Выздоравливай. Он будет расспрашивать обо мне, так в
последний раз меня видел прошлым летом в кафе. У тебя материальные
сложности, займи у него денег. Ты ни за кем не следил, пошел переулком, где
живет знакомая, машину оставил - женщина замужняя, а машина твоя в ее семье
известная. Все понял?
- Кажется.
- Не хочу пугать, лишь констатирую факт: если они узнают, что ты был со
мной на Алтуфьевском в роще, убьют.
Положив трубку, Гуров начал бесцельно разгуливать по квартире. Ольга
была в школе, жена - на работе, делать совершенно нечего. Со дня возвращения
девочек прошло два дня. Гуров ждал звонка. Так история закончиться не может,
в этом он не сомневался. Чем дольше думал и сопоставлял, тем вернее
убеждался, что семью ему вернули не потому, что испугались угрозы; и генерал
никак не мог быть центральной фигурой Корпорации. "Они изменили тактику,
поэтому вернули девочек, - рассуждал Гуров. - Какую они преследуют цель, и
зачем я им нужен? Как информатор? Доносчики у Корпорации есть, незачем им
затевать рискованную дорогостоящую операцию ради приобретения еще одного
стукача". Он не сомневался, что не сегодня-завтра раздастся телефонный
звонок и подполковника милиции преступники пригласят на переговоры. Он на
переговоры пойдет, так как ему нужен не Потапов, а человек, который отдает
команды, принимает решения.
В ресторане международного аэропорта Шереметьево-2 за отдельно стоявшим
у огромного окна столиком сидели четверо мужчин. Генерал Потапов Сергей
Михайлович, персональный пенсионер Лебедев Юрий Петрович и еще двое.
Роговой Константин Васильевич, которого в узком кругу звали Патрон,
ростом под два метра, весом около полутора центнеров, при бороде, с голосом
выпивающего дьякона. Был он задумчив и молчалив. Сидел, отодвинувшись от
стола, в кресле помещался с трудом, рюмку в его руке разглядеть было
невозможно, потому казалось, что пьет Патрон непосредственно из ладони.
Константин Васильевич являлся главой Корпорации, и именно его пытался
найти подполковник Гуров. Сыщик и Патрон дважды уже встречались. Но в
монументальной, величественной фигуре с депутатским значком на лацкане
пиджака определить главу преступного клана мог лишь Господь, а Гуров, как
известно, был лишь человек.
Рядом с Патроном сидел Волин Руслан Алексеевич, среди своих его звали
Референт. Ему было сорок с небольшим, носил дымчатые очки, курил трубку,
голос имел тихий, интеллигентный. Референт открывал рот редко, лишь по
указанию Самого - Лично, был внимателен, умен.
- Ты с возрастом глупеешь. - Патрон смотрел на Лебедева ласково. - Тебе
следует отдохнуть, подумать о душе. Сейчас мы тебя отпустить не можем.
Инфляция, следует обезопасить себя от чужой глупости. Какую сумму ты можешь
предоставить? Учитывая всех должников, деловых, левых, правых... Нас
интересует не точная цифра, а порядок.
Лебедев задумался. Порядок? Значит, плюс-минус миллион его не волнует,
рассуждал финансист и сказал:
- Один и пять. Миллиарда. Но сконцентрировать такие деньги в одном
месте я не в силах.
Патрон взглянул на Референта, который, казалось, и не слушал, но взгляд
Патрона почувствовал мгновенно, поднял голову и согласно кивнул,
подтверждая, что цифра соответствует действительности.
- Хорошо. - Патрон огладил бороду. - У тебя есть неделя, Эффенди и
генерал. - Он кивнул на Потапова. - Собери в один кулак максимум и
отправляйся на отдых. Тебя никто не тронет, я гарантирую.
Лебедев знал, что Патрон слово свое держит всегда, и благодарно кивнул.
Патрон перевел взгляд на Потапова.
- Что с тобой прикажешь делать? Ты кругом засветился, знаешь слишком
много.
- Видимо, мне придется уйти на пенсию, уволиться, - ответил
нерешительно Потапов.
- Без погон тебе цена - целковый. На пенсию не проживешь, начнешь
крутиться, глупости делать. - Патрон вздохнул. - Будем решать неприятности
по мере их поступления. Затихни, помоги министру финансов. - Он кивнул на
Лебедева - Подумаем Я через два дня вернусь, спасибо за компанию, вы
свободны.
Потапов и Лебедев встали одновременно.
- Счастливого пути, - сказал генерал и пошел к дверям.
Лебедев задержался.
- Я тебе не советую связываться с Гуровым. Не спорю, я постарел, однако
возраст - не только потери, есть и приобретения. - Он кивнул и двинулся
следом за генералом.
Референт снял дымчатые очки, достал трубку и пачку фирменного табака.
- Мне нужен этот как его? - Патрон щелкнул могучими пальцами,
изображая, что фамилию Гурова забыл, но Референт молча набивал трубку.
- Ты чего замолк? - рассердился Патрон.
- Думаю, - спокойно ответил Референт. - О подполковнике Гурове
поговорим позже. Сначала об этих, - кивнул в сторону дверей, за которыми
скрылись Потапов и Лебедев. - В отношении старшего ты прав, его можно в
скором времени отстранить и с миром, а с генералом придется решать, такую
мину под себя закапывать слишком опасно. Органы на пенсию его, конечно,
отпустят, но из поля зрения не выпустят.
- И что ты предлагаешь? Убить?
- Сварить петуха - дело нехитрое. - Референт раскурил трубку, выпустил
облако ароматного дыма. - Как из него съедобное блюдо приготовить? Это
вопрос. Ты потерпи, я подумаю. А пока в структуре своего аппарата ничего не
трогай.
- Мне нужен талантливый оперативник с безукоризненной репутацией. Найди
его...
- На любого можно накинуть петлю, - сказал Референт. - Однако Гуров -
человек азартный, увлекающийся, при определенных условиях его можно
попробовать использовать втемную.
Роговой своего Референта ценил и в большинстве случаев к его советам
прислушивался, но, когда тот начинал философствовать, Патрон неизменно
раздражался, порой приходил в бешенство. "Ох уж эти интеллигенты, только
разреши им порассуждать, в словах потопят. Ситуация сложилась простая, как
таблица умножения. Все накопленные капиталы могут превратиться в осенние
листья, которые, как известно, лишь кружатся. Необходима конвертируемая
валюта. Есть возможность поменять рубли на наркотики и получить валюту. Но
вывезти наркотики через таможню может лишь человек с безупречной репутацией,
знающий секреты оперативной работы. Такого человека нашли. А вместо
конкретного совета - слова, слова, слова..."
- Я могу пойти с Гуровым на прямой контакт, - попыхивая трубкой,
продолжал Референт. - Тебе это обойдется в миллион.
- Только за результат, за контакт я тебе выдам почетную грамоту. -
Патрон взглянул угрюмо, но получил в ответ такую обаятельную улыбку, что
вынужден был смягчить грубую шутку: - На расходы - сколько требуется.
- Гурову необходимо выдать аванс, очень серьезный аванс. Я,
естественно, имею в виду не деньги.
- Продвинуть по службе? - догадался Патрон.
- Нет, но я знаю, что именно он возьмет Значит, аванс. - Референт
загнул палец. - Перспективу найти тебя, а он тебя уже ищет. - Он загнул
второй палец. - Перестраховаться и заготовить традиционную петлю.
Референт взглянул на часы, перевел взгляд на двери, и они, словно
повинуясь приказу, бесшумно открылись. В ресторан вошел Эффенди, подошел
легкой походкой, молча поклонился, сделав небольшую паузу, сел рядом с
Референтом и без предисловий сказал:
- Я выполнил ваши указания.
Патрон никогда не встречался с Эффенди, но, конечно, знал о его
существовании и месте в организации. Константин Васильевич внимательно
оглядел гостя и, хотя был не доволен знакомством, постарался улыбнуться и,
указав на стол, произнес:
- Перекусите с дороги.
- Спасибо, я сыт.
- Хорошо выглядишь, значит, о здоровье не спрашиваю. - Референт видел,
что хозяин не доволен, но считал встречу необходимой. - Мы тут без тебя
рассуждали об остром дефиците профессионалов. Как у тебя?
- Плохо. И ты не прав, что распорядился привезти парней. Я никогда не
даю советы, приказы, поступающие сверху, не обсуждаются. Понимаю, ваша
Москва нашпигована черт знает кем, но за своих людей отвечаю я...
Референт жестом прервал Эффенди.
- У тебя прекрасные принципы, не отступай от них. - Он вынул из кармана
плотный конверт, положил на стол. - Документы, деньги, адрес, по которому
тебя примут, как белого человека. Отдохни несколько дней, почитай прессу,
сходи в театр. Если тебе нужна девушка, скажи хозяину квартиры. - Референт
ткнул пальцем в конверт. - Я тебе позвоню. Спасибо за пунктуальность. Ты
свободен.
Эффенди встал, поклонился, забрал конверт и ушел. Патрон проводил его
взглядом и недовольно спросил:
- Зачем ты это сделал?
- По многим причинам. Ты должен видеть, куда уходят наши деньги.
В ресторанном зале время от времени передавали о прибытии и отправлении
международных рейсов. Объявили о регистрации билетов и оформлении багажа на
рейс, которым улетал Константин Васильевич Роговой.
Референт подозвал официантку, расплатился.
- Пошли, я тебя провожу.
Патрон выбрался из кресла, подхватил кейс, который казался в его руках
школьным портфельчиком, и тяжело зашагал к выходу. "Ох, помощничек, -
рассуждал он на ходу. - Решил припугнуть? Вот, мол, профессиональный
исполнитель приговоров, и он мои человек. Живет исполнитель под моей крышей,
ест из моих рук, выполняет мои приказы".
Словно угадав мысли Патрона, Референт сказал:
- Ты, Константин Васильевич, не прав. Эффенди слышал о тебе, я устроил
встречу, чтобы лейтенант увидел генерала, это придаст Эффенди уверенности и
укрепит мой авторитет.
- Но ты же ни слова не сказал обо мне.
- Тебя можно и не представлять. Эффенди очень сообразительный. Он
служил у Адылова...
Патрон положил тяжелую ладонь на плечо помощника.
- Этот исполнитель говорил дело. Зачем в Москве держать диких басмачей?
Вооруженные, неуправляемые, могут напиться и...
- Надеюсь, не успеют. - Референт, морщась, столкнул с плеча хозяйскую
руку. - Я же тебе говорил, подполковнику Гурову необходимо выдать аванс...
Денис Сергачев оклемался быстро. Уже на второй день он сел за руль и
поехал на встречу с Олегом Веселовым.
На улице Герцена Денис припарковался, и Веселов втиснул свою
богатырскую фигуру на заднее сиденье.
- Куда едем? Ты обещал свести с человеком, который даст заработать. Я
от своих нищенских гонораров совсем дошел, скоро олимпийскими медалями
торговать начну.
- Если покупателя найдешь. - Веселов довольно хохотнул.
Вскоре они остановились около серого массивного дома. Просторный, не
загаженный кошками подъезд, широкая лестница, белые ступени, перила блестят,
не изрезаны.
Денис хотел открывшему дверь вахтеру козырнуть, так как одного взгляда
было достаточно, чтобы понять, что в прошлом вахтер носил погоны с двумя
просветами.
- Ты деревню из себя не изображай, - неожиданно рассердился Веселов и
подтолкнул Дениса к лифту, - а то я не знаю, в какие дома ты хаживал.
- Отвык. - Денис вошел в лифт, обшитый красным деревом, и спросил: - И
в каких же чинах твой приятель? Ты уж обучи меня политесу, я человек хоть и
нищий, да с характером, могу всю обедню испортить.
Веселов не ответил, выйдя из лифта, подошел к одной из дверей и
позвонил условным звонком.
Руслан Алексеевич Волин распахнул дверь и с обаятельной улыбкой
произнес:
- Честь и слава советского спорта! Польщен, весьма польщен! Денис, я
видел вас только по телевизору. Я - Волин Руслан Алексеевич. Для вас,
конечно, просто Руслан.
На Веселова он внимания не обратил, а Сергачеву сердечно пожал руку,
помог снять плащ. Из глубины квартиры доносились музыка, голоса, женский
смех, но закрытые двери были такие массивные, что казалось, вечеринка
проходила не в этой квартире, а в соседней.
- Олег, твоя пассия заждалась, пойди приложись к ручке, - сказал Волин,
открывая перед Денисом одну из дверей.
Веселов исчез, а хозяин провел гостя в небольшой кабинет, вдоль стен в
неразрывном строю теснились книги, темные, благородные, с тусклым тиснением.
- Что же, Денис, давайте сразу к делу, и не потому, что тороплюсь, а не
люблю фальшивых разговоров, прелюдий. У вас материальные затруднения...
- Где-то читал, что в финансовую пропасть можно падать всю жизнь, -
пошутил Денис. - Я лечу в нее второй десяток и скоро разобьюсь.
- Я не состою в обществе "Спасение в горах", - сказал Волин. - Я не
подпольный, а официальный миллионер, люблю Советскую власть, ведь
противоестественно не любить власть, которая кормит, в прекрасных отношениях
с МВД. Кстати, можете сообщить об этом своему другу. - Он выдержал паузу, но
Денис на "друга" не среагировал, и Волин продолжил: - Я могу предложить вам
работу. Мы создаем совместное предприятие, мне нужна реклама, и я хочу
использовать ваше имя.
- Да кто меня помнит? - усмехнулся Денис.
- Кому надо, тот вспомнит. У меня имеется новенькая "вольво". Если за
рулем окажется олимпийский чемпион, я смогу выезжать на переговоры с любой
фирмой.
- Ливрея тоже имеется? - спросил Денис. - Я же сказал, что падаю, и
подталкивать меня не требуется.
"Этого парня подсунул мне подполковник Гуров, - понял Волин. - Не
страшно, я же ищу к нему ход, так примем его условия, позже разберемся".
- Для зарубежных партнеров ты будешь не водитель, а мой приятель. На
машину получишь доверенность, подпишем трудовое соглашение, все официально,
законно. Из журнала ты можешь не увольняться, так как беспокоить я тебя буду
не каждый день.
- И сколько?
- Для начала - тысяча, а дальше - как сложится, - ответил Волин. -
Может, мы вообще друг другу не подойдем.
- Годится, Но я хочу получить аванс.
- У тебя здоровые инстинкты. - Волин выдвинул ящик, достал запечатанную
пачку двадцатипятирублевок, положил перед Денисом. - Эти бумажки сегодня
ничего не стоят, но ты их будешь иметь вдоволь, и никаких преступлений,
унижений, аморальщины от тебя не потребуется. - Волин поднялся из-за стола,
протянул визитную карточку.
- Договорились, возможно, сработаемся. - Денис взял визитную карточку,
протянул свою.
Хозяин проводил гостя до лифта, возвращаясь в квартиру, прикидывал, как
скоро его визитка попадет в руки Гурова: скорее всего завтра поутру...
То, что Референт, то есть Руслан Алексеевич Волин, так легко, даже
легкомысленно, пошел на контакт с Денисом, объяснялось довольно просто.
Именно Волин признал своими деньги и валюту, изъятую у Лебедева. "Раз я
перед МУРом засветился, то следует нападать, доказать, что чист перед
законом Руслан Алексеевич Волин", - решил он.
Третий день Гуров не выходил из дома, делал вид, что увлекся
расстановкой стеллажей, переустройством библиотеки. Он ждал телефонного
звонка. Генерал испугался, вынудил Корпорацию уступить, но совершенно ясно,
что это не отказ от задуманного, а тактический ход.
Гуров переставлял книги, часто поглядывая на телефон. Когда позвонили в
дверь, он, посвистывая, пошел открывать. На пороге стоял незнакомый,
элегантно одетый мужчина с букетом роскошных роз.
- Лев Иванович? - Гость поклонился. - Волин Руслан Алексеевич.
- Очень приятно. - Гуров радушно пригласил гостя в дом. - Вы к Рите?
- Цветы вашей очаровательной супруге, а я к вам, по личному делу.
Волин вручил Рите цветы, поцеловал ручку, сообщил, что был в Сибири и
передает от подполковника Серова Бориса Петровича низкий поклон.
Услышав имя приятеля, Гуров сразу понял, откуда неожиданный гость и по
какому вопросу. Совсем обнаглели, подумал было Гуров и решил гостя
выставить, но Волин уже снял плащ и прошел в комнату. Тут выскочила Ольга,
завязался разговор, и вскоре все сидели за столом и пили чай с вишневым
вареньем.
Рита почувствовала напряженность мужа, пару раз взглянула на него
вопросительно, указала взглядом на дверь, мол, выйдем, поговорим. Гуров лишь
пожал плечами и продолжал поддерживать светский разговор, из которого вскоре
выяснил, что гость в Сибири никогда не бывал, подполковника Серова и в глаза
не видел.
Гуров поднялся из-за стола, молча кивнул гостю на дверь, Волин
обаятельно улыбнулся, поклонился:
- Благодарю, чай был изумительный - И вышел вслед за хозяином.
- Поверьте, Лев Иванович, - быстро говорил Референт, - вся история с
похищением вашей семьи была проведена какими-то идиотами вне ведома
руководства.
- Руководства чего? - серьезно спросил Гуров - МВД, Совмина, ЦК?
- Ну, в данных организациях, как известно, случаются накладки и
покруче, - парировал Референт и продолжал. - Только кретину могла прийти в
голову мысль с позиции силы пытаться заставить вас работать на нас. Мы к вам
с серьезным предложением.
Гуров слушал и ругал себя непотребными словами. Утром позвонил Денис,
сообщил, что вчера поздно вечером имел интересную беседу, и предложил
встретиться. А он, Гуров, как фрайер чистой воды, назначил встречу на вторую
половину дня. Наверняка события вчерашние и сегодняшние - звенья одной цепи.
- Вы меня не слушаете, подполковник?
- Отчего же? Кого же вы представляете? Что означает многозначительное
"мы"?
- Я лишь скромный посредник. - Референт протянул Гурову визитку. -
Работаю в легальном зарегистрированном объединении. В данный момент
представляю одну из неформальных организаций, коим несть числа, которая из
дыр и прорех социализма делает деньги. Я скромный юрисконсульт, и, сколько
бы вы ни разрабатывали меня, вы не найдете в биографии Руслана Алексеевича
Волина криминала и не выйдете через него на руководство. Я и сам не знаю
его.
Гуров пытался найти информацию об этом человеке в своей памяти. Не
может быть, чтобы такая фигура нигде ни разу не засветилась. Фамилия, имя,
отчество гостя Гурову ничего не говорили. Внешность. Возраст. Элегантность.
Манера говорить. И неожиданно выплыло. - Референт. В связи с чем, с какими
событиями упоминалась эта кличка, сыщик сейчас вспомнить не мог, однако
вздохнул и расслабился.
- Вы все время куда-то уплываете, Лев Иванович, - улыбнулся Референт. -
Или вам наш разговор не интересен?
- Разговор пока не начинался, - сказал Гуров. - Я выслушал монолог. Вы
утверждаете, что некая серьезная организация имеет ко мне серьезное
предложение. Так?
- Абсолютно.
- Следовательно, прежде чем к человеку обратиться, о нем собирают
информацию, изучают ее, анализируют. Верно?
- Безусловно.
- Разрабатывая подполковника Гурова, вы должны были понять, что он
человек опытный, неглупый... Так?
- Вы даете себе излишне скромную аттестацию. Просто опытные и неглупые
нас не интересуют. Вы, Лев Иванович, человек талантливый.
- Тем более непонятно, каким образом к талантливому человеку посылают
вербовщика... Будем называть вещи своими именами... Вы ведь вербуете меня. И
потому вы никак не можете занимать в своей неформальной организации скромное
место. И, главное, скромному юрисконсульту не присваивается громкая кличка -
Референт. Или я не прав?
Волин опешил.
- Референт? - Волин хмыкнул. - Признаться, я не очень понимаю...
Гуров разглядывал гостя с нескрываемым любопытством, понимая, что попал
в точку, и в данной ситуации молчание значительно сильнее всяких слов.
Гуров и не думал отказываться от предложения. Какой же уважающий себя
оперативник откажется от контакта с преступным объединением, от возможности
проникнуть внутрь его? Он взглянул на гостя и подумал, не пережал ли, может,
немного придержать, а то парламентер испугается и переговоры прекратит.
Референт же думал: "Сыщик умен, и хорошо, дураки нам не нужны. Знает
кличку... Ну и что? Руслан Алексеевич Волин принял на себя чужие деньги и
валюту, значит, он не пешка. Надо "было подумать об этом раньше, урок на
будущее".
- У нас есть деньги, мышцы, оружие, естественно, только для защиты. Мы
сторонники мирного сосуществования и никогда первыми не нападаем.
Гуров поморщился, как от зубной боли.
- Самыми последовательными защитниками двадцатого века были Гитлер и
Сталин. Переходите к делу.
- Нам нужен оперативник-профессионал.
- И вы решили пригласить меня? Какую Гурову определяют цену?
- А сколько вы назовете, - ответил Референт.
- Каковы будут мои обязанности?
- Начальник координационного центра. Нас замучила междоусобица, говоря
"ихним" языком, "разбирательства". Мы хотим порядка и спокойствия. Вы, Лев
Иванович, с вашим опытом оперативной работы, получив необходимую информацию
и неограниченную власть, сумеете навести порядок в королевстве Датском.
- Я получу информацию и посажу вас всех в тюрьму.
- Это несерьезно, - возразил Референт. - Нам не хватает оперативника, а
с умными людьми у нас все в порядке. Иначе бы мы не располагали миллиардным
капиталом.
- Я, надеюсь, тоже не дурак, но не представляю, коим образом вы можете
обезопасить себя.
Референт улыбнулся.
- Нам будет достаточно вашего слова. Да-да, Лев Иванович, вы не
ослышались. Вы даете честное слово, что не используете полученную информацию
нам во вред, и мы начинаем сотрудничать.
Теперь опешил Гуров, откашлялся и несколько растерянно Сказал:
- Письменно?
- Я сказал - слово. Не расписку, не обязательство. Вы сейчас
произнесете, что, мол, даете честное слово, и так далее. Вы охотник, вы
хищник. Но в первую очередь вы человек порядочный.
Гуров понимал, что торопится, необходимо подумать, проанализировать, но
не совладал с собой и выпалил:
- Невозможно. Я согласен на драку, кто кого. Но я не скрываю, моя
задача - вас уничтожить.
- Значит, сотрудничество не состоится. Ничего вы нам не сделаете,
информацией не располагаете. Вам известны финансисты Лебедев и Волин? Старик
вообще из колоды выпал. А я займусь своей официальной деятельностью.
Организация будет жить не так комфортно, как хотелось бы, но, когда нет
гербовой, пишут на простой.
Гуров был обескуражен и молчал, но это уже было не молчание победителя.
Референт взглянул понимающе.
- Вы поторопились с ответом, мы хотим иметь гарантии личной
безопасности. Судьба посторонних людей, которые неизбежно попадут в поле
вашего зрения, нас не интересует. Вы занимаетесь привычной оперативной
работой, выявляете преступников, передаете их следствию, в прокуратуру... мы
лишь укажем вам круг неприкасаемых.
- Я стану чистильщиком, членом вашей банды?
- Элементарная юридическая безграмотность - нашу Корпорацию по роду ее
деятельности квалифицировать как банду. Послушайте! - Референт был спокоен,
но изобразил гнев и раздражение, повысил голос: - Вы работаете в кровавом
бардаке и не изображайте из себя институтку-девственницу, которая брезгует
снять белые перчатки. У вас ничего нет! Ни техники, ни людей, ни информации!
Ничего!.. Вам предлагают работу. Вашу работу! - Он вздохнул. - Я устал от
вас. Подумайте. А пока предлагаю небольшую сделку. Сейчас в Москве находятся
пять боевиков, убийцы, насильники. Насколько мне известно, трое из них во
всесоюзном розыске, я вам их отдаю - вы мне оказываете личную услугу.
- Смотря какую.
Референт усмехнулся и осуждающе покачал головой.
- Сегодня в двадцать часов в условленном месте вы встречаетесь с
генералом Потаповым, даете слово, что его жизнь находится в безопасности, мы
не знаем и знать не хотим, каким образом вам удалось его удавить, мы с ним
расстаемся, но не желаем иметь под своим креслом мину замедленного действия.
Гуров смотрел на незваного гостя и размышлял. Этого человека можно
считать либо безумно смелым, либо безгранично наглым, но в уверенности и уме
ему не откажешь. Явился в дом, открыл карты, признал свое место в преступной
организации и связь с генералом МВД. Какая же сила стоит за ним и дает ему
возможность вести себя таким образом!
Заманчиво получить бандитов взамен нескольких слов. Тем более что
убивать Потапова никто и не собирается. Не будь наивным ребенком, сыщик,
сделка есть сделка. Гуров, пересилив сомнения, сказал:
- Согласен. Где состоится встреча на вашем уровне?
- Я вам еще позвоню. - Референт взглянул на часы, встал, протянул
хозяину конверт:
- Все вооружены, руководителя группы не ищите, его нет в Москве.
Таким образом Референт сдал МУРу боевиков Эффенди, а подполковник Гуров
впервые в жизни принял взятку. Референт дорогостоящим выстрелом стремился
поразить несколько мишеней. Во-первых, окончательно отрезать Корпорацию от
Средней Азии, а люди Эффенди были именно оттуда и совершенно не годились для
работы в Москве и Прибалтике. Во-вторых, взяв одно, Гуров начнет неизбежно
вязнуть во взаимоотношениях. И главное, он придет на встречу с генералом
Потаповым. Через несколько часов перед принципиальным сыщиком ляжет дорога,
которая ведет только в одну сторону.
Вернувшись в кабинет, Гуров позвонил полковнику Орлову, продиктовал ему
фамилии и назвал место пребывания бандитов. Орлов выслушал, долго молчал.
Гурову казалось, что он слышит недовольное сопение начальника.
- Вступил в прямой контакт с руководством и начал брать взятки, -
подвел итог своим размышлениям Орлов. - И что от тебя потребовали взамен?
- Безделицу.
- Ты прекрасно знаешь, что так не бывает. Либо этот списочек - полное
надувательство, либо ты дурак и принимаешь за безделицу вещи крайне
серьезные.
- Петр Николаевич, каждый решает свои проблемы. Ты проверяешь
информацию, проводишь задержания, а я почешу в затылке и решу, пить кофе
черный или со сливками. Договорились? - Гуров, не ожидая ответа, положил
трубку и начал прикидывать, чем может обернуться встреча с Потаповым.
"Допустим, никакой встречи не предполагается, а его просто заманивают в
ловушку. Цель? Убить? Глупо и дорого, убить меня можно значительно проще. Я
им нужен живой. Скомпрометировать? Как? Подсунуть голых девок, снять на
видео? Дешевка, Референт- человек умный, значит, серьезный, меня нельзя
лишить свободы, так как я сразу теряю всякую ценность. Они преследуют
единственную цель - втянуть меня в обмен информацией, сжечь за мной мосты и
превратить в Азефа".
Вскоре зашел Денис Сергачев, рассказал о вчерашнем вечере и удивился,
что Гуров очень подробно расспрашивает об Олеге Веселове и совершенно не
интересуется главным действующим лицом.
- Оформляй трудовое соглашение, - подвел итог Гуров, - и начинай
работать. Волин, естественно, тебя обманывает, его сказки прикрывают
совершенно другие цели. Но, как говорится, кто не рискует, тот не
выигрывает.
- Мне это не нравится, - ответил Денис. - Я не боюсь драки, но должен
знать правила.
- Всего-навсего? - Гуров вздохнул. - У нас свои правила, у них - свои.
Я тебе помочь не могу, и не ври, что не боишься. Ты элементарно трусишь, не
хочешь вывозиться в грязи. Это естественно. Решай.
Денис посмотрел на Гурова, хотел матюгнуться, но Гуров его опередил:
- Кстати, я бы на твоем месте плюнул и забыл.
- Давай каждый будет решать сам, - перебил Сергачев и встал. - Ты -
свое, я - свое.
- Вольному воля. - Гуров проводил Дениса, закрыв за ним дверь,
рассмеялся. Ох и прост этот чемпион! Скажи "слабо", и он твой. "Втянул я
парня в историю. Стыдоба. Но без него мне сейчас будет сложно".
Референт позвонил в семь, через тридцать минут заехал, открыл Гурову
дверцу серебристой "тойоты".
- Когда-нибудь в этой стране будут такие машины, - сказал Референт,
выезжая на Садовое кольцо, - только жаль, что мы до этого не доживем.
- А чего вы у нас мучаетесь? - спросил Гуров. - У вас деньги, хватка,
мотали бы на Запад.
- Мои деньги и хватка хороши для бизнеса на подмосковной даче. А там, -
Референт постучал рукой по рулю, - я буду лишь кое-как обеспеченным холуем,
человеком второго сорта.
- Вам здесь не страшно?
- Случается.
Гуров запоминал дорогу, определял место, где они находятся.
Вскоре машина остановилась у старого, добротной постройки дома. Гуров
вышел, демонстративно посмотрел на название улицы и номер дома.
- Не утруждайтесь. - Волин запер машину, вошел в подъезд первым. -
Помещение снято для одноразового использования.
Референт лгал: он привез Гурова на конспиративную квартиру генерала
Потапова. Она использовалась органами со сталинских времен, порой
простаивала и сегодня числилась за генералом. Если бы Гуров об этом
догадался, то не шагал бы так уверенно, а призадумался.
Референт отпер дверь, пригласил Гурова войти.
- Располагайтесь. Генерал прибудет с минуты на минуту. Я вернусь за
вами минут через сорок. Успокойте человека, иначе он может доставить
неприятности нам, да и вам. Вы лучше меня знаете: многое не доказывается, но
пятно остается.
Гуров повесил плащ, огляделся.
- Надеюсь, никто не явится, чтобы обвинить меня в попытке ограбления?
- Надеюсь, - в тон ему ответил Референт. - Вы распорядились по адресу,
который я вам передал? Ваши люди, надеюсь, уже выехали?
- Вы, кажется, собирались уходить?
Когда дверь захлопнулась, Гуров накинул цепочку и занялся осмотром
помещения. Если здесь вмонтирована записывающая аппаратура, мне все равно ее
не обнаружить, решил он, но продолжал приглядываться. Вещи старые, но в
хорошем состоянии, новые лишь холодильник и телевизор. Здесь не живут
постоянно, только наведываются, возможно, хозяева обитают на даче.
Персональные пенсионеры.
Квартира имела черный ход, и будь у Гурова больше времени, он бы
обнаружил его и сумел изменить ситуацию. Но минуты, отпущенные на
размышления, истекли. Приоткрылась дверь, рванулась цепочка, тут же раздался
звонок.
Гуров шагнул в прихожую и, увидев в узкой щели золотой генеральский
погон, открыл дверь. А вот как три человека вошли через черный ход, сыщик не
услышал.
Шагнув в квартиру, Потапов улыбнулся.
- Великолепно! Гость запирается от хозяина!
Гуров не ожидал, что Потапов может заявиться в форме, растерялся, но
тут же взял себя в руки.
- Случается. Проходите, чувствуйте себя как дома.
- Благодарю, вы очень любезны, - рассмеялся Потапов, закрыл за собой
дверь, снял плащ и предстал перед Гуровым в парадном мундире и блеске
некогда полученных орденов.
Моложавый, подтянутый генерал был красив и импозантен. Держался он
совершенно свободно, раскованно. Гуров ожидал встретить человека собранного,
настороженного и вдруг почувствовал, что теряет инициативу, ему показалось,
что разыгрывается спектакль, не объявленный в программе.
- Я рад, искренне рад. - Генерал, звякнув орденами, прошел в комнату,
достал из серванта бутылку марочного коньяка и рюмки, наполнил их. - Значит,
в нашем полку прибыло. Вам, Лев Иванович, следовало вступить в него
пораньше, когда мы были хозяевами. Но лучше поздно, чем никогда.
Гуров молчал, пытаясь разгадать новый сценарий и продумать отведенную
ему роль.
- Ты уж извини меня за парад, так вышло, я прямо оттуда. - Генерал
ткнул пальцем в потолок. - Ты умный, сделал выбор правильно. А в роще ты
меня прихватил знатно. - Он чокнулся с Гуровым, выпил и вновь налил. - Я,
честно сказать, легонечко струхнул. Конечно, убивать меня резона не было, но
уж больно физиономия у тебя была неподходящая. Ладно, расслабься.
Потапов вновь выпил. Гуров взял рюмку, пригубил. Он понял, что Потапов
здесь бывал, мало того, чувствовал себя как дома. Значит, Волин обманул и
квартира отнюдь не одноразового пользования. Генерал прибыл сюда не для
того, чтобы выслушивать заверения в своей безопасности. Референта Гуров
недооценил, полковник Орлов прав, что его сейчас используют втемную.
В основном Гуров рассуждал правильно: Волин его обманул. Только
спектакль изменили не в последний момент, а спланировали заранее.
Расставшись с сыщиком, Референт встретился с Потаповым именно в этой
квартире, и между ними состоялся короткий разговор.
- Поздравляю, уважаемый Сергей Михайлович, - сказал Референт. - Мы вам
подобрали сильного помощника, он поступает в ваше полное распоряжение.
- Никогда! - возмутился Потапов. - Было оговорено, это мое непременное
условие, что я имею связь только с Патроном, Лебедевым и вами. В моем
положении три посвященных - и так слишком много.
- А подполковник Гуров? - улыбнулся Референт. - Кажется, совсем недавно
вы с ним вступили в контакт. Или я не прав?
- Не я с ним, а он со мной, - резко ответил Потапов. - Гуров - враг,
которого вы недооцениваете. И чем скорее вы его ликвидируете, тем дольше
пробудете на свободе. Он не мой личный враг, он ищет выход на вас и Патрона.
Мне хотелось бы сказать, что чертов сыщик - упертый, идейный тупица. Но, к
нашему общему сожалению, он человек талантливый, потому крайне опасный.
- Талантливый? Прекрасно, генерал. А зачем вам бездарный помощник?
- Он согласился на сотрудничество? И вы ему поверили?
- Вы постоянно нас недооцениваете, - сказал Референт. - Понятия
"поверили" для нас не существует, мы кладем перед человеком одноколейку,
отключаем задний ход, а тормоза оставляем себе. Неужели собственный опыт вас
ничему не научил?
- Что ж, если вы уверены и решили, я рад. Подчиняться он, конечно, мне
не станет, да и в оперативных делах я ему действительно не указ. Я ведь
только руководитель, служащий.
- Ничего, сработаетесь. - Референт заговорил деловито. - Сегодня,
здесь, в двадцать часов. Он будет один, я приду чуть позже, решите ваши
милицейские проблемы наедине. Наденьте мундир и все награды.
- Руслан Алексеевич, - перебил Потапов. - Ни к чему...
- Надо, Сережа, надо, - строго сказал Референт. - Патрон просил. А его
просьба для нас - сам понимаешь... - Он впервые назвал генерала по имени и
на "ты". - Патрон считает, что раз Гуров будет замкнут непосредственно на
тебя, то необходимо с первой минуты расставить все точки над "i".
На этом и расстались. У Потапова было время подумать, и он пришел к
выводу, что его старое, проверенное правило - повиноваться старшим - никогда
еще не подводило, а добра от добра не ищут.
Он выполнил все, что от него требовалось, а для значительности, как и
положено начальству, слегка задержался.
- Теперь к делу, подполковник. Никто никогда деньги за просто так не
платит. Давай прикинем наши возможности...
Гуров увидел, как вдруг застыло яйцо генерала, хотел прыгнуть в
сторону, однако не двинулся с места, мозг команду дал, а тело опоздало.
Локти Гурова оказались скованными. На лбу у Потапова вспыхнуло пятно. Гуров
услышал за спиной хлопок выстрела, увидел, как валится вперед орденоносный
генерал. Раздался короткий смех, что-то влажное залепило ему лицо. Он
попытался не дышать, рванулся, но захрипел, тяжело вздохнул. Гуров никогда
не думал, что человек может так четко фиксировать потерю сознания. Правая
ладонь ощутила ребристую рукоять пистолета. Гуров инстинктивно сжал
пистолет, повернулся, и яркая вспышка ослепила его.
Референт сделал еще один снимок, уместив в объективе мертвого генерала
и Гурова с оружием, повернулся к Олегу Веселову и Эффенди.
- Все. Эффенди, ты немедленно выезжаешь из Москвы, а ты, Олег, сажаешь
героя, - Референт кивнул на Гурова, - в такси, водитель - наш человек, но
лучше, чтобы он тебя в лицо не видел.
- За какие подвиги генерал получил столько бранзулеток? - спросил
Эффенди, смял салфетку, смоченную хлороформом, и держал в вытянутой руке, не
зная, куда выбросить.
Веселов был в шоке, ни о каком убийстве он предупрежден не был.
Сказали, что требуется лишь схватить милиционера сзади и придержать пару
минут, чтобы он не дергался. Убили генерала, и он, Олег Веселов, соучастник.
Бывший спортсмен большим умом не отличался, но создавшуюся ситуацию осознал
и теперь молча потел.
Референт взглянул на него мельком, брезгливо, навел на Гурова и
Потапова "поляроид", сделал еще один снимок, выползшую фотографию убрал в
конверт. Затем вынул из кармана носовой платок, обернул им ствол пистолета,
который все еще сжимал Гуров, вынул оружие из вялой руки и уложил в загодя
приготовленную коробку.
- Чемпион, - сказал он Веселову, - покойников никогда не видел? Тебе
сказано, отнеси живого в машину, отправляйся к девкам или куда там желаешь,
ты здесь никогда не был, ничего не видел. - И повернулся к Эффенди: - До
завтра. Помоги этому мыслителю.
Референт положил конверт с фотографиями в карман Гурову, а Эффенди
зашел в туалет, выбросил салфетку, сполоснул руки, вышел, взял бутылку с
коньяком и плеснул немного жидкости Гурову на грудь, затем помог Веселову
взвалить безвольное тело на плечи и проводил до такси.
Референт тем временем протер полотенцем рюмки, чашки, бутылку, на
всякий случай и спинки стульев, снял телефонную трубку и набрал номер
полковника Орлова. Услышав ответ, сказал:
- Добрый вечер, Петр Николаевич. - Волин обладал уникальной
способностью изменять голос и сейчас говорил тонким женским голоском. - Я
обещала позвонить... Выезжайте с группой, - он продиктовал адрес, -
уведомите прокуратуру, спасибо за внимание.
Гуров лежал на тахте в квартире Сергачева, куда его доставили час
назад, но уже не в той машине, в которую его погрузил Веселов.
Денис помог матерящемуся водителю затащить Гурова и уложил его на
тахту. Сейчас Денис варил на кухне кофе и не мог понять, что же произошло.
Лишь одно он знал точно: с сыщиком сотворили какую-то мерзость. Денис
услышал, как скрипнули пружины, заглянул в комнату. Гуров сидел на краю
тахты и, как нормальный человек, оказавшийся в ненормальной ситуации,
держался за голову.
Денис протянул ему чашку крепчайшего кофе, сел в кресло. Гуров
посмотрел на хозяина так, словно ничего особенного не произошло, просто
человек выпил лишнего и вот сейчас очухался, проснулся и сказал совершенно
неожиданное:
- А у тебя лучше, чем в вытрезвителе.
Он оттянул двумя пальцами рубашку, понюхал, покачал головой.
- В вытрезвителе? - удивился Денис.
Откуда ему было знать, какие эксперименты проделывались над сыщиком,
что не так давно Лебедев отравил Гурова, так же вот облил спиртным и бросил
бесчувственного у вытрезвителя.
- Ты не знаешь, чего они ко мне привязались?
- Лев Иванович, кажется, вы начали первым, - не удержался Денис. - Там,
на юге, кто полез в драку? Или я ошибаюсь?
- Воспитываешь. - Гуров поднялся, взял со стула пиджак, начал проверять
карманы, на месте ли документы, вытащил конверт. Осмотрел его на просвет,
зачем-то понюхал, вынул фотографию.
Генерал при орденах и с дыркой во лбу, рядом подполковник, без орденов,
зато с пистолетом. Сыщик не знал, что существует еще один снимок, где
подполковник не лежит, а на полусогнутых ногах стоит над поверженным
противником. Но данной фотокарточки более чем достаточно, плюс у них имеется
пистолет с моими "пальчиками", подумал он. Время давать или не давать
честное слово прошло, все правила отменены, можно бить сапогом в пах и
чувствовать себя героем. "Вы хоть и жестокие, но, надо признать, умные и
хитрые: собираетесь со мной работать, поэтому позаботились о моей семье -
доставили не домой..."
- Еще кофе, - сказал Гуров и добавил: - Пожалуйста. - Потом позвонил
Рите, предупредил, что задерживается.
"Они убили Потапова, который стал опасен, а труп повесили на меня.
Волину надоело изображать интеллигента".
Гуров взял протянутую ему чашку.
- Сядь и помолчи, сейчас сориентируюсь в пространстве и времени...
Волин сказал, что им мешает междоусобица, излишняя стрельба, а сам
распорядился убить. Однако междоусобица и распри могут быть правдой. Им не
обойтись без услуг профессиональных уголовников-исполнителей, но их
следовало держать в узде. В своем хозяйстве решили навести - порядок, хотят
использовать милицию, подполковника Гурова как руководителя. "Отдавая нам
неуправляемых, взбунтовавшихся, хотят организовать беспрекословное
подчинение. Элита и среднее звено относятся, как Референт выразился, к
разряду "неприкасаемых". Чтобы я не вырвался из-под контроля, они накинули
мне на шею петлю и свободный конец веревки держат в своих руках. Петля?
Проверим, насколько она прочна. Петлю следует порвать, а видимость ее
существования оставить. Так. Теоретическую базу я подвел, остался "пустяк" -
воплотить ее в жизнь. Как?
На месте убийства присутствовали как минимум двое, скорее трое. Один
держал. Однажды я уже испытал такую хватку. Прошлым летом, во время моего
"похищения" спортсменами. Олег Веселов... Не слишком ли просто? Веселова
следует проверить".
Гуров взглянул на Дениса, который, развалившись в кресле, читал
"Огонек".
"Вернемся к убийству. Один стрелял. Эффенди? Скорее всего. Зачем Волину
впутывать в рискованную историю лишних людей? А раз без лишних, то и
фотографировал лично Руслан Алексеевич Волин. Если так, то это вторая
серьезная ошибка Волина". Неожиданно Гуров запел:
- Ошибка резидента... Ошибка Референта. Понимаешь, Денис, жизнь любого
человека состоит из находок и потерь, поступков правильных и ошибок.
- Ты философ, Лев Иванович.
- Это точно, - согласился Гуров. - Ты прошлым летом, помнится,
хвастался, какие в спорте замечательные ребята выросли, как они переживают,
что их порой с рэкетирами и мафией связывают. Было?
- На Веселова намекаешь? Паршивая овца. А среди вас?..
- И среди нас, - перебил Гуров. - Ты из тех ребят найди двух-трех
надежных.
- А как определить? Я теперь пуганый, а в душу не залезешь...
- А в душу и не надо, люди этого не любят. Повстречайся, присмотрись.
Сегодня люди достаток не скрывают, легкие деньги видно. Сколько бы человек
ни зарабатывал, дай бог каждому поболе, но трудовые деньги - одно,
ворованные - иное. Найди. троих верных, смелых...
- Среди нас трусов нет, - перебил Денис.
- Хорошо, хорошо, - раздраженно сказал Гуров. - Ты не мальчик, от
категоричных суждений воздержись.
Гуров начал инструктаж, старался говорить коротко, конкретно.
Приглушенно зазвонил телефон. Денис снял трубку.
- Слушаю.
- Добрый вечер. Передайте трубочку Льву Ивановичу.
Денис посмотрел на Гурова, чуть помедлил и спросил:
- Простите, вы какой номер набираете?
- Скажите Гурову, что с ним хочет говорить Петр Николаевич.
- Какой-то Петр Николаевич. - Денис зажал ладонью мембрану и взглянул
вопросительно. Гуров взял трубку.
- Здравствуй, Петр Николаевич.
- Я здравствую и жду тебя немедленно, - ответил Орлов и отсоединился.
- Кто это?
- Профессионал.
Как Гуров и ожидая, полковник Орлов был в кабинете один. Орлов не делал
вид, что чем-то занят, сидел, слегка навалившись на стол, и, когда Гуров
сел, выдохнул:
- Рассказывай.
- В квартире я был, но кто стрелял - не видел. Его должны были убить.
Орлов оглядел Гурова, прищурился.
- Хлороформ?
- Да.
- Кто тебя пригласил?
- Ты же знаешь.
- Руслан Алексеевич Волин. Он прикрыл деньги Лебедева.
- С тобой приятно работать.
- Приятно, мать твою, рыбу ловить и грибы собирать! - сорвался Орлов. -
А в дерьме и крови валяться, тебя, сукиного сына, из канализации
вытаскивать, отвратительно!
- Я тебя об этом не просил.
- А ты вообще-то в жизни чего-нибудь просил? - Орлов брезгливо
поморщился. - Ладно. Я не спрашиваю, как ты, такой талантливый, проглотил
крючок, видно, наживка была соблазнительная.
- На моем месте ты вел бы себя точно так же. В подробности я тебя
посвящать не имею права. Сам знаешь, я как другу тебе не вру. Ты же не
пойдешь к Константину Константиновичу, не выложишь ему всю правду-матку на
стол, ну а я на твой стол не выкладываю.
- Тебя вербуют, это понятно. Что конкретно требуют-то? Информации?
Какой? - Орлов не спрашивал, рассуждал вслух. - Информаторы у них имеются,
может, не твоего калибра... Да, запамятовал, боевиков, которых они тебе
отдали, мы задержали. Все в масть, оружие, наркотики. Мне надо писать
рапорт. Откуда я получил сигнал?
- Анонимный звонок.
- И генерал поверит?
- Кто кому сейчас верит? - Гуров пожал плечами. - Он об убийстве,
конечно, знает?
- Выезжал на место. - Орлов взглянул на часы. - В министерстве.
Совещаются. Не каждый день генералов убивают.
- Так какая будет официальная версия?
- Версия официальная и не официальная одна. Самоубийство.
- В центр лба никто себе не стреляет, да и ожога нет.
- Даже видел, куда пуля попала? - Орлов смотрел внимательно. - А кто
стрелял, не видел?
- Не веришь?
- Веришь - не веришь, игра детская. Ладно, каждый решает свои проблемы
сам. Как мы с тобой будем жить дальше?
Эффенди охотно застрелил генерала Потапова не оттого, что любил
убивать. Он не получал от стрельбы удовольствия - зарезать курицу мало
радости, но жрать захочешь, нож в руки возьмешь, никуда не денешься. А вот
что ребят арестовали - привело Эффенди в бешенство. Парни, конечно,
никчемные, двое наркоманы, но жизнью их мог распоряжаться только он - и
никто другой.
Эффенди уже привык к мысли, что живой он только пока на свободе. Арест
повлечет неминуемый расстрел. Эффенди жил, не задумываясь о дне завтрашнем,
однако годы берут свое, и мысли об уходе на пенсию, или, как пишут в
газетах, на заслуженный отдых, последнее время все чаще посещали его перед
сном.
Пистолет Волин забрал, но данное обстоятельство убийцу не беспокоило.
Оружия, как и денег, у него было в достатке.
Сидя на подмосковной даче и попивая из самовара безвкусный чай, Эффенди
всерьез подумывал о выходе из дела. Из страны ему официально не выехать.
Сегодня на границе с Турцией обстановка подходящая, но с чем уходить?
Чемодан бумажных денег? Не годится, нужны либо валюта, золото, либо
наркотики. Героин? Четыреста рублей грамм... В валюте, конечно, меньше, но
если у Референта отнять килограммов двадцать, то на всю жизнь хватит и чужим
детям останется. Что в Корпорации готовят операцию с наркотиками, Эффенди
догадывался.
Эффенди размял щепотку "травки", смешал с табаком, набил прокуренную
трубочку, зажег и легонько пыхнул сладковатым дымком. Эффенди "покуривал",
но разрешал себе лишь одну трубочку перед сном.
Разбросав свое массивное тело по огромной кровати, выставив лохматую
бороду. Патрон крепко спал. На ужин он съел миску салата, седло барашка,
выпил бутылку коньяка, две - красного сухого вина и при своей комплекции,
лежа навзничь, должен был бы трубно храпеть, но он презирал законы, в том
числе и законы природы, и спал тихо, как ребенок.
Константин Васильевич Роговой хорошо помнил покойных родителей. Они
произвели на свет крепенького мальчугана, назвали Константином, вырастили
здорового, жизнерадостного парня, которого особо не баловали, возможности
такой не представлялось. Война, затем нужда конца сороковых, а в пятьдесят
первом папа со службы не вернулся. Константин уже учился в институте,
исполнял роль комсорга курса и к происшедшему отнесся философски. Он ушел на
завод, а когда Отец народов скончался и разобрались, что он не отец и даже
не отчим, Константин вернулся в институт и комсомол. Как и многие его
сверстники, он отлично понимал, что жизненное процветание определяется лишь
одним фактором - местом претендента на сладкую жизнь в партии. Нет,
объективно существовали и другие возможности, к примеру, можно стать
талантливым ученым, художником, на крайний случай поэтом. Но тут необходимы
Талант и Труд, и все с большой буквы. По "Краткому курсу" Константин имел
"зачет" и "отлично", потому двинулся проторенной дорогой в партийные
начальники. Внешность, обаяние, сообразительность, а главное, понятие а
таких высоких материях, как честность и достоинство, у него были именно
такими, какими и следовало быть, то есть что надо - в избытке, чего не надо
- в полном отсутствии. За два десятилетия он дорос до главного заместителя и
понял, что выше ему дороги нет, возможны лишь бесконечные передвижения по
горизонтали. Такое положение его не устраивало. В то время никто не
подозревал, что живет в застойный период. Бриллианты, стиральный порошок,
дачу и колбасу еще можно было купить, дефицит ощущался только в деньгах,
потому некоторые руководители, а возможно, и большинство из них, брали и
давали взятки. Дело это считалось обычным, как ежедневная еда и сон.
Но Константин Васильевич Роговой от природы тяготел к философии, знал,
что ничто не вечно. На Руси, известно, крали издавна, однако круговая порука
замов ему не понравилась. Он из "круга" осторожно вышел, спустился на
ступенечку, начал организовывать собственное дело. Вскоре он стал Патроном,
встретил сумасшедший апрель спокойной улыбкой и оказался прав: буря
пронеслась над головой. Она отрывала вершки, а землю перекопать, все
выкорчевать никакой буре, даже урагану, не под силу. Надо менять систему, а
этого власть имущий аппарат никогда не позволит. Перестройка, рассуждал
Патрон, - это те же самые люди, только в ином строю.
Заблуждался ли Патрон, жизнь покажет, а сейчас он спокойно спал без
таблеток, даже аптечки в доме не держал.
Константин Васильевич Роговой уезжать никуда не собирался, имел
единственную заботу - превратить советские рубли, которые обеспечены всем
достоянием страны, в паршивые, ничем, кроме золота, не обеспеченные доллары
либо марки. Он не хотел зависеть от решений пленумов, Советов, съездов,
которые, выполняя требования трудового народа, в любой момент могли облечь
пожелания народа в форму законов.
Наступило утро. Гуров взглянул в серое окно, по стеклу которого
сыпалась снежная крупа. Зимы в этом году не было, весна то решительно
наступала, то приостанавливалась, дождь чередовался со снегом, погода стояла
омерзительная.
Все одно к одному, думал Гуров, тихо одеваясь, стараясь не разбудить
Риту.
Она открыла глаза и спросила:
- Ты мне ничего не расскажешь?
Гуров вытащил из шкафа чемодан, начал укладывать свои вещи.
- Я тебя люблю, ты должна мне верить.
- Позавтракаешь? - Рита накинула халат и ушла на кухню.
Гуров надел джинсы, свитер, кожаную куртку, обулся в тяжелые ботинки.
Прошел в кабинет, вынул из тайника пистолет с глушителем и наручники, достал
все имеющиеся в доме деньги, сберкнижку, заглянул в нее. Тысяча сто
пятнадцать... Сел за стол, вытащил припасенный расходный ордер и заполнил
его, выписав тысячу сто.
Завтракал он неторопливо, выпил две чашки кофе. Рита молча сидела
напротив и вдруг неожиданно спросила:
- Тебя могут арестовать?
- Вот так живешь, живешь, - Гуров налил себе еще кофе, - считаешь себя
самым умным... Я не думал об этом.
Раздался телефонный звонок. Аппарат стоял между Гуровым и Ритой, они
посмотрели на него, потом друг на друга.
- Меня ни для кого нет дома, - сказал Гуров. - Уехал в подмосковный
санаторий.
- Туда ночью не уезжают. - Рита сняла трубку, помедлила и раздраженно
сказала: - Слушаю. Доброе утро, Петр Николаевич, к сожалению, не могу, они
отсутствуют. А это вас надо спросить, заверил, не к любовнице. Извините, но
и Гуров, и вы за десять лет мне изрядно надоели. Счастливо!
- Молодец! В тебе умерла великая актриса, - сказал восхищенно Гуров.
- А кто тебе сказал, что я играю? - тихо спросила Рита. - Мне четвертый
десяток, во мне умирает женщина, а она умирать не хочет. Извини. Не волнуйся
за нас.
- Вот деньги, - Гуров положил на стол купюры. - Кто бы ни звонил, куда
бы ни приглашал от моего имени или как-то иначе, не соглашайся, дверь всегда
держи на цепочке, если что, не рассуждая, нажимай кнопку охраны. Ольге
передай, что я ее люблю.
Гуров надел плащ, подхватил чемодан и ушел из дома...
Полковник Орлов вставал рано, так же, как и Гуров, завтракал на кухне,
так же перед ним сидела жена и рядом стоял телефон. Вот только пил полковник
не кофе, а чай с медом, и с женой решали вопрос о летнем отдыхе внуков,
казалось, что еще вчера так же обсуждались летние каникулы детей.
К телефонным звонкам в любое время суток Петр Николаевич относился
спокойно. Он снял трубку, прожевал и невозмутимо сказал:
- С добрым утром.
- Здравствуй, Турилин беспокоит. Я жду тебя вместе с Гуровым к восьми
тридцати.
- Понял. - Орлов хотел сказать что-то еще, но, услышав частые гудки,
положил трубку. - Екатерина Ивановна, за многие годы генерал впервые
позвонил мне домой. К чему бы это?
- К неприятностям, не сомневайтесь, Петр Николаевич, - ответила жена. -
Если бы он собирался тебя наградить, то дождался бы рабочего дня.
- Вот именно, - сказал Орлов, набирая номер Гурова.
Поговорить с другом не удалось, и в восемь тридцать полковник один
вошел в кабинет генерала.
Они обменялись рукопожатиями, начальник посмотрел на дверь, и Орлов
пояснил:
- Гурова нет и, как я понимаю, в ближайшее время не будет.
- А где он?
- Жена не знает, ее мнение о вас, обо мне и о своем муже я
пересказывать не буду.
- Такой милый интеллигентный мальчик...
- Ему под сорок, половину из них Гуров провел в розыске и, видимо,
знает, когда ему быть дома, а когда отсутствовать.
Орлов ни о чем не спрашивал генерала, он не любил бессмысленных
вопросов, Турилина же сдержанность полковника раздражала.
- Вчерашний вечер у министра начался и закончился скверно, - сказал
генерал. - Присутствовала прокуратура, естественно, факт убийства Потапова
установлен. Прокурор мне ничего объяснять не стал, приказал к десяти утра
доставить к нему в кабинет Гурова. Я собирался с этим мальчиком... - Он
замолчал.
- Подполковник Гуров находится в очередном отпуске, - Орлов посмотрел
на часы, - еще восемнадцать дней. Он не обязан сообщать, где отдыхает.
- И ты не знаешь?
- Нет.
- А что ты знаешь?
- Ничего, - твердо ответил Орлов и вспомнил, как вчера вечером злился
на Гурова за умолчание и неискренность.
- Немедленно найдите подполковника Гурова и лично доставьте его в этот
кабинет. Свободны.
- Слушаюсь, товарищ генерал. - Орлов попытался щелкнуть каблуками.
Орлов прошел в свой кабинет. "А что прикажете делать мне? Я не могу
бросить Гурова, но и не имею возможности да и права помочь. Установить
наблюдение за Волиным, за Сергачевым? Гуров обязательно выйдет с ним на
контакт. Наблюдение придется обосновывать, инструктировать людей, и такие
действия невозможно скрыть от генерала. В любом случае Гурову необходим
транспорт. Задержать его машину? Через два часа пойдут слухи, что МУР
разыскивает своего подполковника. Генерал сказал "Найдите", а не "Объявите в
розыск". Ну, Лева, ну, Гуров! Когда я тебя достану..."
Орлов не успел придумать вид казни, достойный Гурова, раздался
телефонный звонок.
- Орлов, - сказал полковник.
- Отпускник беспокоит, - услышал Орлов ровный голос Гурова. - Я тут
отъехал из столицы, Петр Николаевич, не взыщи. У меня вроде бы еще дней
восемнадцать имеется.
- Тебя разыскивает прокуратура, сегодня в десять...
- Ну просто ничего не слышно, - перебил его Гуров. - Что ты там
бормочешь, не разберу, связь из села хреновая. Ты не волнуйся, я вернусьпозвоню.
Гуров вышел из телефонной будки, спрятался от непогоды в машину.
"Прокуратура меня ищет, но без Угро она в зрелом подсолнухе семечку не
найдет. А Петр и шагу не сделает, я могу на своей машине кататься спокойно.
Кто же "стукнул" в прокуратуру? Волин и его начальник отпадают, но диверсант
именно на их корабле, и в убийстве он не участвовал. Следовательно, не
Эффенди и не Веселов. Волин не дурак, круг посвященных в операцию очень
узок. Лебедев? Точно, больше некому. Ах ты, бархатная жопка, шелковые ушки,
тебя люди спасли, а ты под них мину подводишь. Если следователь прокуратуры
подполковника Гурова допросит, тот Корпорации даром не будет нужен. Значит,
Лебедев? Человек, предавший раз, может предать второй, придется на него
поднажать!"
Гуров начал мерзнуть, завел двигатель, включил печку.
"Первое - нащупать шефа Волина. Второе - обезопасить себя. Необходимо
отнять пистолет с моими отпечатками и захватить одного из участников
вчерашнего аттракциона. Но не убийцу, а соучастника, с ним будет легче".
Решив, что от теории пора переходить к действию, Гуров поехал к Денису
Сергачеву.
Утро наступило и для Референта - Волина. В окна сыпалась та же снежная
крупа, так же давило свинцовое небо, настроение у Волина, как и у Орлова с
Гуровым, было мерзостным.
Волин анализировал ситуацию. На днях в Москву привезут героин, Лебедев
расплатится, Гуров транспортирует наркотик через Брест, "вольво" для
путешествия готова, и даже многоопытный Интерпол еще не знает таких
тайников, а уж наша таможня о них и представления не имеет. Учитывая, что за
рулем олимпийский чемпион, а пассажир - подполковник милиции, они проскочат
в Польшу, как к себе домой.
Волин подумал о предстоящей встрече с Гуровым и поперхнулся горячим
кофе.
- Может, зря я сыщика так здорово зажал? А как работать с ним без
подстраховки? Лучше бы с ним вообще не связываться... Через Брест мог бы
проехать один Сергачев. Но Патрон желает иметь в Корпорации именно Гурова.
Он прав, я уеду, а ему необходим мозговой центр.
Волин ошибался, Роговой после операции с героином не нуждался в
мозговом центре. Гурова он хотел использовать для ликвидации Эффенди и
возможных последующих персон нон грата. Кто они будут - покажет время.
После долгих колебаний Волин позвонил Гурову. Когда узнал, что
подполковник убыл в неизвестном направлении на неопределенный срок, то
обрадовался, как человек, которому врач объявил, что сегодня зуб удалять не
будут. Но когда эффект неожиданности прошел, Волин протрезвел, радость
исчезла. Он многого мог ожидать от Гурова, только не бегства. Это было
невероятно. "Только без истерик, - говорил себе Волин. - Гуров не то что
напасть, шелохнуться не может, он же не дурак и не самоубийца. Дерганый я
стал, противоречивый, вечером одно думаю, с утра другое. Что за бардак
творится на земле? Был бы Гуров искренним союзником, и нет проблем, быстро,
мирно, всем тепло и уютно, словом, комфортно".
Раздался звонок в дверь, почтальонша принесла газеты. Так как она
получала за услугу рубль, а порой и три, то старалась вручить
корреспонденцию из рук в руки, а не опускать ее в ящик.
- Вам телеграммка, Руслан Алексеевич, - сказала почтальонша, пряча
купюру и благодарно улыбаясь. - Распишитесь, пожалуйста.
Он чиркнул в книжечке и по лицу почтальонши понял, что о содержании
телеграммы она знает и новости Волина не обрадуют. Он небрежно взглянул на
бланк и, не распечатывая, сказал:
- Благодарствую, почтеннейшая. Это мои дружочек шутки отмачивает,
надоел изрядно.
Захлопнув дверь, Волин быстро пробежал телеграмму, сразу не понял,
перечитал медленно: "Зарядил зпт попробуй выстрелить тчк я тоже порой
ошибаюсь зпт считал вас умным тчк теперь жди тчк".
Подписи не было, но Волин сразу понял: отправитель - Гуров.
"Что значит стреляй? - возмутился Волин. - Ишь смелый какой, полагаешь,
что я в твое министерство посылочку не отошлю? Не подчинишься, пистолет с
сопроводиловкой получат товарищи на площади Дзержинского".
Волин прошелся по комнате, потирая руки.
"Они ничего не могут мне сделать, деньги, которыми я прикрыл Лебедева,
чистые. Мой разговор с Гуровым, даже если записан на пленку, юридической
силы не имеет. В настоящее время я неуязвим. А вещественные улики против
Гурова у меня в руках, и он, безусловно, это знает. Однако почему-то на
переговоры не идет, а присылает хамскую телеграмму. Может, блефует? Он
человек рациональный, с аналитическим складом ума. Видимо, у него имеются
козыри, о которых я не знаю... Какие?
Пока я не найду ответа, не расставлю все по своим местам, с места не
сдвинусь, иначе пропаду".
Денис Сергачев рассматривал листок, на котором Гуров вычертил схему, на
другом листке сыщик написал, что и в каком порядке бывший чемпион должен
сделать. На третьем Гуров перечислил поступки, которые нельзя совершать ни
при каких обстоятельствах.
- Мне заучивать или взять с собой? - спросил Сергачев.
Гуров сложил листки и убрал в карман.
- Я составил план для себя, ты лишь исполнитель.
- Уверен? - Сергачев возмутился. - Слушай, Гуров, я же могу тебя просто
послать...
- Не можешь. - Гуров смотрел невозмутимо. - Я знаю, на что ты способен,
на что нет. Ты будешь выполнять мои указания и никуда не денешься.
Сергачев рассвирепел, набрал в легкие воздуха, но, увидев смеющееся
лицо Гурова, длинно выдохнул.
- Ты самоуверенный наглец, - беззлобно, с некоторым восхищением сказал
Сергачев.
- Есть немного, - согласился Гуров. - С чего начинать, знаешь, оставь
запасные ключи и двигай.
- А ты? - Сергачев оглянулся. - Из дома сбежал, так сюда вчера звонили,
здесь опасно.
- Если что, буду отстреливаться до последнего патрона, - очень серьезно
ответил Гуров. - Удачи тебе.
Как только Денис ушел, Гуров оделся и двинулся следом.
Сергачев подъехал к дому Волина, глянул на будку телефона-автомата, но
Гуров звонить не разрешил, и Денис вошел в подъезд.
Гуров оставил машину в проходном дворе неподалеку, прошел по переулку,
запоминая расположение подъездов, дворов, прикидывая, где можно укрыться,
как пройти на соседнюю улицу.
За полчаса Гуров обошел квартал, установил, как можно пройти, как
проехать, выяснил, что в доме Волина имеется черный ход, поднялся к
квартире, убедился, что дверь содержат в порядке, в замке ни пылинки, в
общем, запасным ходом пользуются.
Гуров вернулся к машине, отогрелся.
К дому подкатила сверкающая "вольво" с иностранными номерами, и Гуров
понял, что это та самая машина, на которой предлагают работать Сергачеву.
"На наших дорогах шесть цилиндров и стелющаяся посадка совершенно ни к
чему", - злорадно подумал Гуров.
Вскоре из подъезда вышли Волин и Сергачев, человек, пригнавший машину,
пересел на заднее сиденье. Денис занял место за рулем, Волин рядом. Мягко
чмокнули дверцы, и заморское чудо бесшумно покатилось.
"Зачем Волин приближает к себе Сергачева? О наших отношениях Референт
осведомлен, очень неудобно иметь шофером такого человека. Значит, я чего-то
недопонимаю". Гуров выехал со двора и покатил на улицу Воровского, где жил
Юрий Петрович Лебедев.
- А зачем мне доказывать? - удивился Гуров. - Я же не в суде, не на
официальном следствии. Я имею дело с мафией, скажу, что вы предатель, и
точка. А доказывать придется вам, Юрий Петрович. А может, и не придется. Вас
убьют, не дав сказать ни слова.
Гуров сидел за круглым массивным столом в квартире Лебедева и смотрел
на хозяина почти с сочувствием.
Лебедев за последние дни сильно сдал, постарел, волосы не отливали
больше благородным серебром, стали тускло-серыми, щеки не лоснились от
дорогого крема, и, хотя хозяин сегодня брился, лицо было не чистым. А уж про
глаза и говорить нечего, они поблекли и даже слезились.
Гуров заявился без приглашения, преодолел вялое сопротивление хозяина и
пропустил мимо ушей слова о незаконности вторжения, о вызове милиции... о
прокуратуре.
- Вы говорите чушь. - Лебедев сглотнул, закашлялся, и Гуров подвинул
ему чашку с остывшим чаем. - Вам не поверят...
- Кто конкретно мне не поверит? - мягко спросил Гуров. - Эффенди?
Референт? Спортсмен? Или Сам... - Он сделал паузу. - Кто не поверит?
Услышав эти имена, Лебедев опустил руку в карман, вытащил валидол.
Гуров быстро выхватил из дрожащих пальцев лекарство, вытряхнул таблетку
и подал ему.
- Это ни к чему! Это меня совершенно не устраивает! - Гуров сдернул с
Лебедева галстук, ослабил ворот рубашки, распахнул форточку. - С таким
здоровьем надо делать гимнастику под радио, а не заниматься бандитизмом,
уважаемый. Закройте глаза и отдохните, в пленарном заседании объявляется
перекур. И прошу вас, ни о чем не думайте. Поверьте профессионалу, ничего
хорошего вы в своем положении не найдете, а дурные мысли могут вас доконать.
Отдыхайте, думать буду я, такая у меня работа.
Гуров видел: хозяин чувствует себя неважно, но ничего серьезного не
было, он поднял вокруг него суету умышленно, демонстрируя заботу. Причиной
нервного спазма у Лебедева послужил короткий рассказ Гурова, который он
заготовил и изложил вслух сразу по приходе.
Группа подпольных финансистов решила временно переквалифицироваться,
или, как выражаются уголовники, сменила окраску и превратилась в бандитскую
шайку. А каждое дело требует специальных навыков, самый ловкий бухгалтер не
сможет взломать сейф. И потому они из хитрых и опытных превратились в
обыкновенных фрайеров. И самым голубым фрайером в вашей компании, -
продолжал докладывать Гуров, - оказался Юрий Петрович Лебедев. Последний
изобразил удивление, возмущение, даже указал вялым движением на дверь.
Гуров лишь рассмеялся и продолжал. Безумная идея завербовать его,
Гурова, вызвала со стороны Лебедева протесты, на которые Верховный не
обратил внимания.
Лебедева поражало, что Гуров говорил так, словно присутствовал в
ресторане "Шереметьева-2" и слышал их разговор.
- Нет, - Гуров улыбнулся, - я под столом не сидел, и разговор на пленку
не записан. Генерал становился для вас опасен, и вы приняли решение одним
выстрелом убить Потапова и Гурова. Вы об этой операции узнали задним числом
и написали прокурору письмо. Из всех руководителей вы один боитесь меня и
стремитесь устранить любым способом. И вы правильно боитесь, у вас здоровые
инстинкты, но ваш патрон имеет на меня виды...
Слово "патрон" Гуров произнес случайно, но по тому, как Лебедев
вздрогнул, понял, что сказал нечто крайне важное. Он восстановил
произнесенную фразу и пришел к выводу, что ключевым словом может быть только
- Патрон. Значит, так зовут первое лицо Корпорации, случайное попадание, но
цена ему невелика, лишь психологический эффект. В картотеке МУРа этот
человек состоять не может. Гуров продолжал говорить спокойно, делая вид, что
ничего не произошло и выстрела не было.
- Так вот. Патрон имеет на меня виды, а вы за его спиной написали
донос. А если подполковник Гуров заинтересует прокуратуру, то агенту Гурову
грош цена, и все планы Патрона рушатся. Я этого человека пока знаю
поверхностно, но вы знаете его хорошо и отлично понимаете...
- Я ничего не писал, и вы ничего не докажете! - крикнул Лебедев.
После этого и началась возня с валидолом. Лебедев, прикрыв глаза,
посасывал таблетку. Чувствовал он себя неважно, но никакой боли не ощущал,
радовался, что получил передышку, и хотел продлить ее по возможности.
"Нет, все-таки я мудрее их всех, вместе взятых, - рассуждал Лебедев,
наблюдая за Гуровым из-под опущенных век. - Ну зачем нужно воевать с этим
сыщиком? У него своя профессия, у меня своя. Я не честолюбив, согласен
уступить ему дорогу, признать его превосходство, только бы он от меня
отвязался, перестал преследовать. У Патрона мания величия, ему подавай трон
и гвардейцев с позументами. Откуда же сыщик знает Патрона? В принципе я не
виноват, я предупреждал... И зачем я стукнул в прокуратуру? Как он
догадался? Это правильная мысль, он не знает, а лишь догадывается,
предполагает... Надо его переубедить... Что же ему дать? У меня, кроме
денег, ничего нет. Дорогой подарок жене?"
- Так к какому же выводу вы пришли? - спросил Гуров.
- Я хочу лишь покоя, - неожиданно для себя Лебедев сказал правду. - Я
устал, и мне все надоело.
- Понимаю...
- Нет, - перебил Лебедев. - Я не молод, но и не так стар, шестьдесят
два, еще можно жить и жить. И если бы не вы...
- Да я-то тут при чем? - удивился Гуров. - Если человек годами не
моется, то не должен возмущаться, что от него дурно пахнет.
- А вы что, ассенизатор? Банщик? - Лебедев выпрямился в кресле. - Вы
всерьез верите в возможность очистить общество от правонарушителей?
- От преступников, - поправил Гуров.
- Я не боюсь этого слова. Я переступил... Ваше общество, законы,
прозябание, на которое вы обрекли людей, мне не нравятся.
"Ему нужен покой и гарантия безопасности, - рассуждал Гуров. - Ни того,
ни другого я ему обещать не могу. Но если ничего не даешь, ничего и не
получаешь. А без его помощи мне не обойтись. Лебедев - единственное слабое
звено в руководстве Корпорации. Вербовать можно только его, я обязан
подобрать к нему ключ".
- Вы что, не слушаете?
- Виноват, - согласился Гуров. - Но могу повторить все ваши аргументы,
я их слышал несколько раньше и в менее талантливом исполнении. Вернемся к
сути проблемы. Вы сообщили в прокуратуру, что сотрудник органов Гуров
причастен к убийству генерала Потапова.
- Нет! Я ничего...
- Ну хватит! - Гуров хлопнул ладонью по столу. - Времени в обрез, я
буду говорить, вы - слушать. Найдем решение, приемлемое для обоих, - хорошо,
не найдем - будем оба платить по счетам.
- Вы вербуете меня?
- Естественно. И выбора, на мой взгляд, у вас нет. В убийстве принимали
участие три человека, знали о нем еще двое - организатор и финансист.
Сообщить в прокуратуру могли только вы, и Патрон это поймет мгновенно.
Приговор будет объявлен, а исполнение отложено.
Гуров сделал паузу и уточнил:
- Временно. Вам будет предложено перед уходом на пенсию сдать дела,
финансы требуют отчетности. Вас убьют через месяц, через два... Но я могу и
не сообщать Патрону...
- Это шантаж? - Лебедев вновь достал валидол.
- Оперативники говорят: "Применить силовое давление". Однако по сути,
конечно, шантаж.
- Вы человек беспринципный. А как же с вашей хваленой моралью?
- Я принуждаю вас к предательству, вы хотите вынудить меня к признанию,
что мы одного поля ягоды.
- Оба - дерьмо.
- Когда вы начинали воровать, а я работать в угро, понимали, что будем
обитать не в розарии. Мы попытаемся найти решение или продолжим словоблудие?
- Я никакого решения не вижу. Вы угрожаете мне расправой, - Лебедев
поперхнулся. - Может, рюмку коньяку?
- Пейте.
- А! Вы на работе, - Лебедев хмыкнул, вышел из-за стола, открыл бар.
Гуров быстро взял таблетку валидола, сунул под язык.
- Умный человек, могли бы жить, как человек. - Лебедев налил в два
бокала, пригубил, взглянул на Гурова осуждающе. - Мне жить не даете и сами
не живете. Какой же смысл? Как я понимаю, вы предлагаете сделку. Ты - мне, я
- тебе.
Коньяк приятно согрел, да и в заключении сделок Лебедев был дока,
настроение у него поднялось.
- Константин Васильевич не узнает.
- Тоже мне, секрет Полишинеля! - Гуров улыбнулся. - Продолжайте, Юрий
Петрович. Если желаете, я продолжу. Значит, Патрон не узнает о вашем
проступке. Как я мягко заменил слово "предательство"? И жизнь продолжается.
Референт, то есть Руслан Алексеевич Волин, плетет против меня интриги,
Эффенди ждет команды, вы занимаетесь сбором средств...
- Всех и все вы знаете, - сказал Лебедев. - Взятки не берете. Зачем же
пришли?
- Знание - вещь хорошая, но не всегда достаточная, - ответил Гуров,
кивнул хозяину и пригубил из рюмки. - Каждому овощу свое время, и кто вам
сказал, что я взяток не беру? Я нормальный человек, во многом нуждаюсь.
- Это в чем же? - Лебедев подался вперед. - Назовите сумму!..
Гуров опустился на переднее сиденье "вольво". Машина покатилась,
довольно урча от сознания собственной силы.
- Да, "вольво" получше "Жигулей" и даже, кажется, "Волги", - сказал
Гуров.
Денис рассмеялся, некоторое время они молчали, получая удовольствие от
плавного бесшумного скольжения.
- Ну, рассказывай. - Гуров проверил, как опускаются и поднимаются
стекла, вздохнул... - Как тебе понравился новый хозяин?
- У меня отродясь хозяина не было, - ответил Сергачев. - Руслан -
нормальный, современный мужик, умный...
- Эти характеристики мне известны. Ты понял, зачем конкретно ему
понадобился?
- Ничего странного, - Сергачев пожал широкими плечами. - Я парень
видный, хоть и в прошлом, а с именем, знаю по сотне английских и немецких
слов. Оклад мне идет от фирмы.
- Не будь наивным, Денис, - сказал раздраженно Гуров. - Ты знаком с
подполковником Гуровым. Ни один нормальный человек, тем более фирмач, не
посадит за руль своей машины приятеля своего врага.
- Лев Иванович, а ты уверен, что Волин видит в тебе врага? Он сегодня
обмолвился о тебе, мол, крутой, упрямый, с идеологическим сдвигом по фазе,
но работать с тобой можно...
В гостиной Референта в низком кресле полулежал Патрон и, прикрыв
тяжелые веки, слушал беседу Сергачева и Гурова, которая доносилась из
стоявшего рядом на тумбочке изящного приемника.
- Не знаю, какие у него планы, но работать я с ним буду только до того
момента, пока не смогу оторвать ему башку.
Референт вкатил столик с бутылками и закуской, услышал последнюю фразу
и спросил:
- Надеюсь, разговор идет о моей башке?
- А ты, Лев Иванович, действительно двинутый, извини, - сказал
Сергачев. - Ну чего он тебе? Ну фирмач, ну тащит. А кто сейчас не тащит?
Когда твоих девочек тронули и ты на стенку полез, тут я понимаю. А сейчас,
извини...
- Слушай, ты, кажется, за эту тачку готов ему действительно служить.
- А тысяча в месяц плюс представительские? - в голосе Сергачева звучала
насмешка. - А в журнальчике своем я не служу, творчеством занимаюсь? А ты не
служишь? Если есть возможность работать за деньги, то не стоит
выпендриваться.
Референт выключил приемник и сказал:
- Я позже все это внимательно прослушаю и обдумаю...
- Этот Гуров не так уж и умен. - Патрон выпрямился, сел удобнее. - В
чужой машине болтает, как у себя дома.
- А мой друг пока еще ничего лишнего не сказал. В принципе он мне
нравится и не нравится.
- Ты девок себе подбирай по симпатии. - Патрон налил вина, выпил. - Он
будет работать?
- Сегодня не будет. А завтра наступит только завтра.
- Хватит философствовать. В каком состоянии Лебедев?
- Пусть соберет в кулак всю наличность, обрежет лишние ниточки и уходит
на покой.
- Всю наличность не собрать, слишком широко разбросано, - Патрон
поднялся и стал расхаживать по комнате. - Бумажные деньги оставь людям и
никогда не отбирай последнего. Собрать надо золото, камни...
Неожиданно гигант остановился и занес кулак над телевизором...
- Таможня! Чтоб она...
- Каждый работает, как умеет, - спокойно сказал Референт. - Я убежден,
что мы через таможню ни золота, ни камни везти не должны. Только порошок и
только один раз.
- Но требуется постоянный канал...
- Это им требуется! - крикнул Референт.
Патрон взглянул на него недоуменно:
- Не понял. Им требуется, а нам - нет?
- Нам требуется валюта и свобода! - Референт говорил резко, даже грубо.
- Ты такой большой, сядь, пожалуйста.
Патрон опустился в кресло.
- Наши зарубежные партнеры желают иметь постоянный канал
транспортировки через нашу западную границу. Но мы такой канал создать с
тобой не можем. Ясно? Иначе этот канал приведет нас прямо в тайгу. Наши
западные партнеры меряют нас на свой аршин, короче, переоценивают наши
возможности. Они читают нашу прессу, где ежедневно пишется о коррупции,
мафии. Они установили с нами контакт, предлагают сотрудничество. Но они не
понимают простой вещи, что коррупция наша, преступность при действительной
массовости разобщена, необразованна, алчна, живет сегодняшним днем. Наша
публика во всем одинакова, у нас пахотной земли и тракторов больше всех в
мире, а жрать нечего. Никто не считал, может, у нас и преступников больше,
чем у других, но создать настоящую организацию мы не в силах И так
называемые "деловые люди" вместо того, чтобы объединиться, помогать друг
другу, терпеть сегодня и обогатиться завтра, стремятся лишь сию секунду
урвать кусок пожирнее И в результате зачастую воры воруют у воров,
расхитители тянут у себе подобных, убийцы убивают убийц, все наше общество -
сплошное буйство, стихия.
- Ты слишком умен...
- Все! - перебил Референт - На этом мы и закончим. Я слишком умен - это
наше, родное. Американец за мой "излишек" миллион бы отвалил, а ты пей и
закончим на этом.
Молчали долго Патрон недовольно поглядывал на помощника, пил вино,
фыркал. Референт раскурил трубку и жалел, что был откровенен.
- Хорошо, я согласен, ты прав, давай все с самого начала...
- Денис, уступи руль, - сказал Гуров, - когда еще будет такая
возможность?
Сергачев припарковался, приятели поменялись местами Гуров включил
мотор, выжал сцепление, прибавил обороты, проверил, как переключаются
скорости, и мягко выехал на трассу. Гурову не столько хотелось посидеть за
рулем роскошной машины, сколько было необходимо проверить, ведется за ними
наблюдение или нет, а для этого надо самому вести машину и иметь перед
глазами зеркало заднего вида.
В субботний день Ленинский проспект не был перегружен, основной поток
шел, не превышая семидесяти, проскакивали и шустрые частники, торопились,
как обычно, таксисты. Гуров изучил следовавшие позади машины, выждал
немного, занял левый ряд, прибавил газ, легко вырвался вперед, через
несколько минут быстро перестроился направо, потащился за троллейбусом.
Столь нехитрого маневра оказалось достаточно, чтобы определить, что
светло-серая "Волга", в которой находились двое мужчин и женщина, сидит у
них на хвосте. "Волга" преследовала "вольво" неумело, но упрямо.
Сергачев наблюдал за Гуровым, понял цель его маневров и оглянулся.
- Не крутись, я их засек, - сказал Гуров. - Любое дело требует
сноровки, а фраера, как ты выражаешься, на любом стадионе фраерами и
останутся.
Сергачев взглянул удивленно, так как Гуров, прежде чем сесть в машину,
категорически предупреждал мол, ни одного лишнего слова, возможно
прослушивание. И даже обговорил, как себя вести, каких тем коснуться.
Спортсмен не понимал, что в случае, если их разговор в машине записывается,
недостаточно только не болтать лишнего. Желательно убедить слухачей, что их
маневр проходит и люди в машине разговаривают свободно.
- Девочку в машину взяли, полагают, что она крашеной мордашкой прикроет
ослиные уши. - Гуров подмигнул, взглянул в зеркало, убедился, что "Волга" не
отстала - Сейчас я им нарисую что-нибудь простенькое, но со вкусом.
Он включил правый поворот, у светофора свернул и тут же остановился
Волга встала неподалеку.
- Выйдем, я хочу эскимо, - сказал Гуров, выключил мотор, вышел, запер
машину.
- Лев Иванович, ты же сам предупреждал, - возмущенно сказал Сергачев. -
Я каждое слово обдумываю, а ты шпаришь...
Гуров озорно подмигнул и оглянулся, но на "Волгу" не посмотрел,
спросил: - Из машины кто-нибудь вышел?
- Парень и девушка.
- Водитель?
- Нет, пассажиры.
- Хуже. - Гуров досадливо поморщился. - А может, и лучше. Ты сходи за
газетами и возвращайся к машине.
Гуров подошел к стоявшему на углу инспектору ГАИ, сказал несколько слов
и направился к "Волге". Неподалеку от машины он увидел парня и девушку -
"пассажиры", которые старательно изображали, что заняты лишь друг другом и
на весь белый свет им плевать. Парень обнимал девушку, пытался поцеловать,
она отворачивалась, отпихивала его могучую накачанную грудь.
- Ну и здоров ты, парень! - сказал восхищенно Гуров, взяв его за
бицепс. - Где качаешься?
Герой напряг мышцы, легко отбросил руку Гурова, хотел что-то сказать,
не сумел, так и застыл с открытым ртом. Гуров прекрасно знал это состояние,
когда, стараясь быть незамеченным, сталкиваешься взглядом с объектом
наблюдения. Возникает ощущение, что ты совершенно голый, смешной и
беспомощный.
- Слова забыл? - Гуров говорил непринужденно, смотрел жестко.
- Ты чего? Я вот с девушкой...
- Ты в нетрезвом состоянии за рулем вот этой "Волги". - Гуров указал на
машину. - Меня на Октябрьской подрезал...
- За каким рулем?
- Мы не за рулем, - вмешалась девица. - Мы сзади.
- А, так за рулем другой, - балагурил Гуров. - Тогда извини, -
повернулся к подошедшему инспектору ГАИ. - Товарищ лейтенант, оказывается,
за рулем другой сидел.
- Разберемся. - Инспектор козырнул, представился, попросил водителя
выйти из машины и, когда тот начал возмущаться, открыл дверцу, ловко
выдернул ключи из замка зажигания.
- Нарушаете? Попрошу документы. У гражданина к вам претензии.
Гуров бесстрастно, но с иронией изложил историю о том, как на
Октябрьской площади его обогнала "Волга", подрезала и создала аварийную
ситуацию. Водитель предъявил документы и пытался перебить наглого лжеца:
- Товарищ инспектор, все это неправда, я ехал позади "вольво".
- Откуда вы знаете, что я на "вольво"? - быстро спросил Гуров.
- Машина приметная...
- Если вы ехали следом, то лица моего видеть не могли, когда подрезали,
тогда и увидели, - перебил Гуров.
Инспектор переводил взгляд с одного спорящего на другого и водил чутким
носом.
- Вот что, инспектор, - вспылил водитель "Волги". - Вы стоите здесь и
не можете знать, что было на Октябрьской.
Аргумент инспектора оказался весомее, он заглянул в права и спросил:
- А что вы пили, Сергей Владимирович? Несет, как из пивной!
- Я? - Сергей Владимирович схватил инспектора за портупею, дыхнул в
лицо. - Это Лешка, падла, в тачке надышал!
Инспектор выждал, когда нарушитель опомнится, убрал документы в карман:
- Садитесь в машину, если у вас есть свидетели, возьмите их с собой, -
и сел за руль.
- Ну, падла! - Сергей Владимирович, которому было чуть больше двадцати,
повернулся к Гурову: - Мы еще встретимся!
- Сережа, тебе лучше меня никогда в жизни больше не видеть, - ответил
Гуров. - Дон Жуана забери, а то без прав останешься.
Парень хотел было ответить достойно, но лишь махнул рукой.
"Наблюдатель" только сейчас сообразил, что провалил задание и что ему теперь
за это влетит.
"Волга" укатила, подошел Денис и сказал:
- Лев Иванович, признаю, ты ас.
- Издеваешься? - Гуров отдал ключи от машины. - А если бы ты в расцвете
сил и славы слез с олимпийского пьедестала и обыграл значкиста ГТО, мне что
прикажешь, тоже тебе аплодировать? Поехали к тебе, дорогой помолчи, мне надо
подумать.
Сергачев вел машину. Гуров полулежал на заднем сиденье.
"Надо поговорить с женой и Орловым. А что я им скажу? Кто такой
Константин Васильевич по кличке Патрон? И где его искать? Что предпримет
Референт, и как перехватить инициативу? Необходимо захватить пистолет с
моими отпечатками. Где спрятали Эффенди? Будет ли послушен Лебедев?
Чтобы ответить на вопросы и решить их, мне необходимы бригада
квалифицированных оперативников, транспорт, техника и, главное, спокойствие.
У меня нет ничего. Плюс дефицит времени. Значит, всех проблем мне не решить,
от чего-то придется отказаться, чем-то пожертвовать... Чем?.."
Денис познакомил Гурова с двумя своими друзьями. Гуров не имел
возможности проверить будущих помощников, оставалось полагаться на выбор
Сергачева.
После взаимных приветствий Гуров, не вдаваясь в подробности и не
называя имен, объяснил, что требуется захватить одного очень сильного
человека и отвезти на дачу.
Они выслушали Гурова молча, согласно кивнули.
- Лады, - сказал высокий, Прохор, чувствовалось, что он за старшего.
- Так мы что теперь, вроде агентов милиции? - спросил крепыш, которого
звали Кирилл.
- Вы теперь вроде людей, которые пытаются спасти своего товарища, -
ответил Гуров.
- И помочь ему устроиться в камере.
Гуров спокойно взглянул на Кирилла:
- Да, мимо камеры ему, видимо, в любом случае не пройти.
- Чего торговаться, сказали - сделаем.
Когда Гуров садился в "Жигули", сзади раздался короткий автомобильный
сигнал. Гуров оглянулся и увидел полковника Орлова, сидевшего за рулем
штатской "Волги".
- Ну что? - начал, не здороваясь, Орлов, когда Гуров забрался к нему в
машину. - Может, кончим балаган, начнем работать?
- Да нечего мне сказать. У меня лишь догадки и предположения.
- Лжешь. Вот сейчас ты лжешь.
- Ну хорошо. Я расскажу, а ты укажи, в чем я лгу. Меня на квартиру
пригласил Руслан Волин. Данный факт не доказывается. Покойника Потапова
допросить невозможно. Стрелял предположительно Эффенди, который в розыске и
за ним предостаточно. Меня схватил скорее всего Олег Веселов. Во-первых, это
не факт, лишь мое чутье, во-вторых, Веселов в участии не признается никогда,
а доказывать нам нечем. Срежиссировал и фотографировал эту сцену почти
наверняка тоже Волин - Референт. Он перед нами открылся, когда взял на себя
деньги и валюту Лебедева, держится нагло, уверен в безнаказанности.
Допустим, я напишу подробный рапорт, ты пустишь его в дело, меня допросят в
прокуратуре. Допустим, но что получит МУР? И что возьмет в руки полковник
Орлов? С чего он начнет и на что может рассчитывать?
Орлов все эти вопросы уже себе задавал, ответа не нашел, но в одном был
убежден: его друг и подчиненный что-то не договаривает, необходимо как-то
заставить Гурова рассказать обо всем и во всех подробностях, так как в
одиночку ему не справиться. Вся эта история может закончиться плачевно: либо
подполковника арестует прокуратура, либо убьют преступники.
- Дожили, - сказал он, - никто никому не верит. Кто эти двое, что вышли
от Сергачева и укатили на бежевой "шестерке"? Ты собираешь отряд волонтеров?
- Петр Николаевич, ты на службе, я в отпуске. За свои подвиги отвечу, и
ни ты, ни генерал...
- Чушь, - перебил Орлов. - Мы все равно за тебя отвечаем...
- За проступки подчиненного один ответ, за соучастие иной, сам знаешь.
Пока ничего противозаконного я не совершил. Прокуратура все еще разыскивает
меня?
- А ты как думаешь? Я выяснил, они получили анонимку, что Гуров...
причастен... и так далее.
- Скажи следователю, что по имеющимся оперативным данным убийство
совершено рецидивистом Силиным по кличке Эффенди. Вы его ищете, это будет
правда в полном объеме.
- Кто написал в прокуратуру? - спросил Орлов.
- Лебедев.
- Ты говорил с ним?
- Говорил. Он не знает, где находится Эффенди.
- А кто главный в группировке?
Гуров пожал плечами, после долгой паузы ответил:
- Все только предположительно... Кличка Патрон... Зовут Константин
Васильевич. Думаю, что он руководитель среднего масштаба, твоего примерно
возраста. Если, пытаясь его нащупать, ты установишь наблюдение за Волиным,
они потеряют ко мне всякий интерес и отошлют компромат на меня в прокуратуру
или КГБ. Затем я буду долго отмываться, а скорее всего сидеть, а ты
потеряешь все ходы к руководителю мафии. Если у меня появится что-то
конкретное, ты узнаешь об этом сразу же... Не трогай меня, Петр, дай еще
несколько дней.
Со времени последней встречи Лебедева с Гуровым прошло двое суток.
Когда Гуров в конце разговора сказал, что от взятки не откажется,
Лебедев, словно малый ребенок, схватил протянутую конфету и закричал:
"Назовите сумму!" Сыщик улыбнулся и ответил:
- Мне нужен Леонид Ильич Силин по кличке Эффенди.
- Я понятия не имею, где он находится.
- А я знаю и подскажу, как его найти. Вы встретитесь с Эффенди, решите
свои вопросы и спокойно расстанетесь. Эффенди - убийца, находится во
всесоюзном розыске, когда он будет арестован, на вас не упадет даже тень
подозрения. С выполнением моего задания не торопитесь, я даю вам два-три
дня.
- Задание, - пробормотал Лебедев. - Я уже получаю и выполняю задания
милиции.
- Если Патрон узнает о вашем увлечении эпистолярным жанром, то
застрелит вас именно Эффенди.
И вот уже двое суток Лебедев ночью дремлет, днем проснуться не может,
ходит, разговаривает, порой забывает, зачем человеку позвонил, какие между
ними дела. И если это жизнь, то что такое смерть?
Сегодня, впервые за многие годы, Юрий Петрович не побрился, даже не
почистил зубы. Надев халат, он отправился на кухню. Когда раздался звонок,
Лебедев даже не вздрогнул, он уже ничего не боялся, ему было все
безразлично. Не заглянув в глазок, не спросив, кто, Юрий Петрович распахнул
дверь.
В квартиру вошел Руслан Волин.
- Привет, старина! - Волин хлопнул Юрия Петровича по вялому плечу. - Ты
никак приболел? Не ко времени, дел много.
Референт, болтая без умолку, присматривался к хозяину.
- Ты зачем явился? - Лебедев запахнул халат, подпоясался. - Мы ведь
договорились...
- Вот это да! Я дал человеку взаймы колоссальные деньги, валюту и не
могу зайти на чашку кофе? Да нет у твоего дома никого, у МУРа своих забот
Генералов убивают!
У Референта было хорошее настроение, рано утром нашли наконец Олега
Веселова, который два дня назад неожиданно пропал. Референт порядком
испугался а что если Гуров понял, кто держал его во время убийства Потапова?
Сыщик мог сообщить в МУР, а тем ничего не стоило спортсмена арестовать...
Оказалось все проще. Веселов, которого, естественно, не ознакомили со
сценарием убийства, был буквально деморализован. Малый спрятался у какой-то
девки и пил без просыпу. Сегодня его наконец отыскали и увезли в баню,
теперь приводят в порядок: спортсмен мог понадобиться, и скоро.
Руслан Алексеевич, молодой и уверенный, в элегантном костюме,
расхаживал по квартире Лебедева и нравоучительно выговаривал:
- Возьми себя в руки, работай. Ты брякнул Патрону, что Корпорация
располагает полуторамиллиардным бюджетом. Я твои слова подтвердил. Но ведь
эти деньги хотя и существуют, не замыкаются только на нас. Кроме того, как
минимум половина находится в деле, до четверти нам не дотянуться, юг и
Средняя Азия отваливаются, о Прибалтике и говорить нечего. Конечно, они нам
дадут, но нужно установить связь, договориться о порядке транспортировки в
одно место, и так далее...
- В Москву? - спросил Лебедев.
- Совсем плохой, - ответил Референт. - Думаю, Ростов.
- Княжинский?
- Тебе видней. Ты только предупреди, мы курьеров рассылать не будем.
Времени нет. Проблему транспортировки, охраны и все прочее пусть решают на
местах.
- А что я могу обещать?
- Валюту. Один к тридцати.
- И как, Руслан, ты все это представляешь практически? Если банк в
Ростове, если Княжинский, то необходима группа боевиков. И руководитель. Это
я, что ли? - Лебедев взял себя за атласные отвороты халата - Я? Я могу
переговорить с доверенными лицами. Часть людей вашим предложением
заинтересуется. Принимать, охранять, кое-кого припугнуть, возможно, и...
- Я передаю тебе Эффенди, - перебил Референт. - Всю техническую сторону
дела он возьмет на себя.
- С Эффенди никаких дел я иметь не буду! - Лебедев вновь вспомнил
Гурова, в памяти всплыли его глаза, голубые и почему-то всегда насмешливые.
- А кто тебя спрашивает, будешь или не будешь? Я тебе назову время и
место, вы встретитесь и все обсудите. Приказ не мой, и не мне его отменять.
Как Гуров и предвидел, заслуженные мастера, уверенные и сильные мужики,
в сыскном деле оказались зелеными новичками. Прохор и Кирилл мотались по
городу, спали три-четыре часа, жгли бензин, покрышки и нервы, встретились и
переговорили с десятками людей, дежурили ночью у дома Олега Веселова, но
найти его не смогли.
- Обычная работа, - сказал Гуров, когда вечером спортсмены скупо и
неохотно доложили о своих мытарствах. - Отсутствие результата - тоже
результат. Если бы вы нашли парня с первой попытки, да еще оказался бы он
весел и беспечен, было бы значительно хуже. Раз человек прячется, значит, он
нам и нужен. Хотелось бы отыскать его живого.
Последняя фраза у Гурова выскочила непроизвольно, он забыл, что
разговаривает не с оперативниками, а с людьми обыкновенными, которые смерть
считают событием исключительным, для здорового человека практически
невозможным.
- Как живого? - спросил Кирилл.
- Как ты и я. - Гуров уже понял, что сказал лишнее, разозлился, но
решил ничего не сглаживать. - Веселова либо уже убили, либо убьют в
ближайшее время.
- А вы, подполковник милиции, сидите, кофеек попиваете, - сказал Прохор
набычившись.
- Будете работать или устали? А может, надоело?
- Извини, Лев Иванович, извини, - ответил Прохор.
- Тогда слушайте. - Гуров немного помолчал. - Выражаясь вашим языком,
изменим направление удара.
Ветераны слушали внимательно, не перебивая, коротко попрощались, и
Гуров снова остался один.
"Сегодня Референт выслать на меня материал не может, выгоды нет, но
если я сумею его прихватить, то и терять ему станет нечего. Значит, Волина
следует обезоружить. Найти и изолировать Олега Веселова. Любым способом
изъять - захватить, украсть - пистолет, из которого убили Потапова, и мои
фотографии. Снимали поляроидом, следовательно, негативов не существует. Это
хорошо. Это защита. Теперь нападение. Помочь МУРу, точнее, Петру, арестовать
Эффенди и установить личность Патрона. И все-таки, зачем подполковник Гуров
понадобился Корпорации? То, что говорил Референт, ложь, причем ложь, слабо
аргументированная. Какова истинная цель вербовки подполковника? Ясно, что
пытаются использовать втемную, поставить одну задачу, заставить выполнить
совсем другую. Да не ходи ты по проторенной дорожке, - одернул себя Гуров. -
Отвлекись от собственной персоны, попытайся взглянуть со стороны. Упрости
вопрос до предела. Зачем преступной Корпорации может понадобиться честный,
опытный оперативный работник?"
Руслан Волин утром позвонил Денису, сказал, что ждет машину к восьми и
попросил к телефону Гурова.
- Ну? - взяв трубку, недовольно произнес Гуров.
- Здравствуйте, Лев Иванович. Мне кажется, нам следует встретиться и
поговорить.
- Кто говорит? - спросил Гуров.
- Лев Иванович, это несерьезно.
- Кто говорит? - повторил Гуров. - У вас что, со слухом плохо или
вопрос непонятен?
Референт понял, что Гуров сейчас положит трубку, и быстро сказал.
- Руслан Алексеевич Волин.
- Волин? - Гуров недовольно хмыкнул. - А, помню. Элегантный проходимец,
изображающий делового серьезного человека, затем превратившегося в
уголовника. Ну? О чем будем говорить?
- Не по телефону, - растерялся Референт. - Давайте встретимся.
- Давай, только я тебе не советую.
- А я тебе советую! - вспылил Референт. - Если ты, подполковник, будешь
продолжать в том же духе, я наплюю на дело и тогда...
- Да пошел ты! - перебил Гуров. - Напугал ежа голой задницей.
Встретимся! Вот я освобожусь и найду тебя.
Референт услышал гудки, положил трубку. Нет, с этим человеком работать
нельзя, решил он. Надо немедленно увидеть Патрона и решать. "А что,
конкретно, решать- то? От идеи работать с "гениальным" сыщиком следует
отказаться. Ясно, он из породы фанатов и с песней пойдет на костер. Если
наркотик благополучно приедет в Москву, мы "зарядим" "вольво" и Сергачев
один прекрасно проедет через Брест. Зачем нам Гуров? Патрон свихнулся от
мании величия, словно безумная старуха, желает, чтобы золотая рыбка служила
у него на посылках. Только Гуров не рыбка, а я не заклинатель змей и не
желаю работать с коброй. Сыщика утопить? Пистолет и фотографии отослать в
КГБ? Они подполковника мгновенно арестуют. Веселов мертв, а он был
единственным человеком, который мог Гурова спасти. А может, он не знает о
смерти спортсмена? Гуровские помощники его ищут, подполковник уверен, что с
минуты на минуту найдут. В МУРе его вынудят сознаться. Я сошел с ума, ведь
именно помощники Гурова обнаружили труп Веселова. Как же сыщик может не
знать?"
Референт повязал галстук, подошел к окну, увидел подкатившую "вольво" и
чертыхнулся "Денис ведь слышал, в каком тоне со мной разговаривал Гуров.
Пусть он трижды олимпиец, сегодня он мой шофер. Да, что-то я часто стал
ошибаться, надо было дать Денису уехать, потом поговорить с Гуровым. Но кто
мог предположить, что человек взбесился?"
Успокаивая и оправдывая себя, Референт позвонил Патрону и потребовал
немедленной встречи.
- У тебя голос, как у вздорной девицы в дни менструации, - недовольно
прогудел Патрон. - Ладно, в одиннадцать.
- Привет, шеф, - сказал Денис, перегнувшись через сиденье и открывая
Референту заднюю дверцу. - Не обращай на моего постояльца внимания. Он, как
узнал о смерти Олежки Веселова, по фазе сдвинулся.
- Здравствуй, Денис, - ответил Референт, опускаясь на уютное сиденье.
Он, как и все руководители, предпочитал ездить сзади.
- Гуров парень отличный, всегда спокойный, - рассуждал Сергачев, мягко
выезжая на центральную трассу. - Удивляюсь, оперативник, покойников в своей
жизни повидал, а тут из-за смерти постороннего человека прямо с цепи
сорвался. Я, честно сказать, Олега не любил, однако жалко. Кому он дорогу
перешел? Сзади ударили, полголовы снесли. А может, не деловые, а случайные?
У него все карманы выпотрошили.
- Возможно... сегодня за бутылку могут голову оторвать, - ответил
Референт, открыл кейс, зашелестел бумагами.
Он сделал это умышленно, желая прервать разговор, подумать. Он тоже не
знал, кто и при каких обстоятельствах убил Веселова. Референт приказал
Эффенди, но тот не успел. Когда убийца приехал на дачу, где оклемывался
после запоя Веселов, то увидел милицейский "газик", фуражки, "Скорую" и
кучку любопытных. Эффенди не рискнул приблизиться и разузнать что-либо
конкретное, уехал и доложил об увиденном. Сначала Референт всполошился, уж
не арестовали ли Веселова, но буквально через два часа услышал разговор,
происходивший в этой машине, и успокоился.
- К двенадцати подъезжай на Калининский, к церквушке, что на углу.
Референт подхватил кейс и вышел из машины.
- Так я тебя и туда подвезу.
- Не надо, я со своим австрийцем на его "мерседесе" поеду, - ответил
Референт и вошел в подъезд.
Сергачев взял кусок замши, вылез из машины и начал протирать стекло,
огляделся, но ничего интересного не увидел. Он знал, что где-то неподалеку
стоит такси, за рулем которого его давний приятель, мастер спорта
международного класса, а пассажиром в машине подполковник Гуров.
Утром, разговаривая с Референтом, Гуров пытался поставить его в
неожиданную ситуацию, вынудить спросить совета, разрешения на поиски нового
пути во взаимоотношениях с ним, подполковником МУРа. Такое разрешение нельзя
получить по телефону, необходима личная встреча, на которую и подталкивал
сыщик своего противника.
Гуров не рассчитывал, что Референт прямиком приведет его к Патрону,
наверняка у них есть вариант для экстренной внеочередной встречи. Они
встретятся не в ресторане, не под часами на углу, и никто ни к кому не
подсядет в машину, хотя последнее не исключено. В общем, время покажет, а
пока надо заниматься главным сыщицким делом, то есть ждать и наблюдать.
Около одиннадцати к офису подкатил "мерседес" с иностранным номером.
Руслан Волин вышел, сел в машину, в которой находился мужчина. "Мерседес"
покатился по центру и вскоре остановился у административного здания, в
котором размещались два министерства.
Гуров прошел мимо стеклянной двери, за которой скрылись Волин и
иностранец, взглянул на названия министерств.
Конечно, если бы работа была санкционирована генералом, ребята за
несколько часов выудили бы из этих министерств всех подходящих Константинов
Васильевичей. Возможно, позже, через несколько дней, так и произойдет.
Только где в это время будет находиться подполковник Гуров?
Иностранный гость ушел, несколько удивленный оперативностью, с какой
были подписаны все без исключения бумаги. Когда дверь за ним закрылась.
Патрон и Референт о делах совместного предприятия забыли и до конца встречи
к ним не возвращались.
Референт доложил о состоявшемся недавно разговоре и заявил, что
поддерживать отношения с подполковником Гуровым в дальнейшем отказывается,
считая попытку вербовки изначально ошибочной, и предлагает связь с Гуровым
прервать, а решение его судьбы отложить до конца операции с наркотиками.
Референт развивал свои теории, строил планы, а Патрон поглядывал из-под
лохматых бровей, согласно кивал, не слушал и думал о том, что Руслан -
современный образованный краснобай и не более, следовательно, он, Роговой
Константин Васильевич, теряет чутье.
"И как в твою эрудированную башку, Русланчик, могла прийти мысль, что я
могу вербовать фанатика?"
- Вы меня не слушаете, Патрон! - повысил голос Референт. В этом
кабинете они всегда разговаривали на "вы".
- Отчего же, - лениво ответил Патрон. - Просто все это я давно знаю, а
есть потребность выговориться, так продолжайте.
- Вы все-таки недооцениваете опасности.
- Ваше утверждение, Руслан Алексеевич, неразумно. Если бы хоть единожды
я неверно оценил ситуацию, то не сидел бы в этом кабинете. Я бы сидел в
прямом смысле этого слова. Милиционера вы охарактеризовали правильно, мне
именно та- кой человек и нужен, не занимайтесь самодеятельностью, работайте
с Гуровым и терпите. Не верит он в вашу сказку о цели его вербовки,
придумайте другую. У вас фантазия богатая, ее я и оплачиваю.
Гуров прогуливался по проспекту, наблюдал за входом в министерство и
увидел Эффенди сразу, как только он появился в дверях. "Вольво" с Денисом за
рулем Гуров засек раньше и перегнал свое такси за угол, чтобы находиться на
одной стороне и иметь возможность двинуться следом.
Референт сел в машину, Гуров в такси. Денис поправил боковое зеркало,
значит. Референт едет домой. Гуров назвал водителю адрес.
- Жду тебя часа через два, - сказал Референт Денису, выходя из машины.
- Нам предстоит кататься целый вечер.
Референт, человек в принципе очень внимательный, так был погружен в
свои мысли, что, проходя через вестибюль, не обратил внимания на швейцара,
улыбка которого не соответствовала обычной, была ехидной, торжествующей.
Референт поднялся на этаж, открыл первые двери, отпер вторые, получил толчок
в спину и в квартиру не вошел, влетел.
- Я же сказал, как освобожусь, так мы и встретимся. - Гуров запер
двери, прошел мимо хозяина, оглядел гостиную. - Ты ко мне явился без
приглашения, так я понял, что мы без церемоний, попросту.
Гуров начал разгуливать по квартире, осматривая ее, словно музей.
- Руслан, ты не знаешь, кто первым высказал пошлую, но в принципе
верную мысль, что красиво жить не запретишь?
- Когда я к вам, Лев Иванович, пришел, то поздоровался. - Шок
неожиданности прошел, и Референт взял себя в руки. - И плащ я снял, и ноги
вытер.
- Так ты хотел понравиться, а мне это ни к чему. - Гуров снял плащ,
бросил его на руки хозяину. - Я тебя чаем поил, так что давай накрывай.
Хотя Волин был растерян, ему почему-то в этот момент казалось самым
важным, чтобы гость обращался к нему на "вы".
- Лев Иванович, может, вы не помните, меня зовут Руслан Алексеевич.
- Я намекнул на кофе или чай, - сказал Гуров, проходя в кабинет и с
любопытством его оглядывая.
На обитой кожей стенке красовалось старинное оружие. "Где-то в этой
квартире нужный мне пистолетик. Конечно, получи я постановление на обыск..."
- Кофе по-восточному или можно растворимый? - Волин выглянул из кухни.
- Был бы коньяк хорош, а кофе можно любой, - ответил Гуров, переходя в
спальную. - Интересно, сколько душ прописано в столь "скромных"
апартаментах?
- Не изображайте участкового, Лев Иванович. - Волин принес кофе в
гостиную, открыл бар, жестом пригласил, мол, выбирайте.
Гуров подошел, взял одну бутылку, затем другую, вздохнул, поставил на
место, опустился в низкое кресло.
- Ну? Каковы наши дела? - Он понял, что хозяина раздражает
бесцеремонность, даже хамское обращение, но мириться было еще рано, и Гуров
спросил: - Так зачем я тебе понадобился? Какие важные вопросы ты хочешь со
мной решить?
Гуров вел себя, словно подвыпивший амбал с хлипким интеллигентом. Мол,
вот ты образованный, умный, в шляпе и очках, а я с тобой чего хочу, то и
сделаю, могу очки и шляпу снять, а могу и морду набить.
- Лев Иванович, у вас на руках двадцать два, а вы все прикупаете. -
Волин налил кофе, коньяк не предложил, понимая, что подполковник все равно
пить не будет. - Может, хватит?
- У кого сколько очков, выяснится, когда карты раскроем. Говори, зачем
звал?
- Если вы на переговоры не идете, покидайте помещение. А завтра...
- Так бы и говорил, - перебил Гуров и поднялся. - А то цирлих-манирлих,
белые перчатки...
Он шагнул к двери, Референт тоже встал, чего и добивался Гуров.
- И последнее. - Он улыбнулся, опустил голову, взглянул под ноги. -
Разрешите?
- Извольте, - ответил Референт, убежденный, что сейчас строптивец
начнет торговаться. Додумать он не успел, Гуров пригнулся и ударил Референта
с такой силой, на какую был способен. Учитывая, что вес Гурова превышал
восемьдесят килограммов и удар пришелся по открытой челюсти, результат
оказался соответствующим. Безвольное тело хозяина опрокинуло кресло,
ударилось о ковер и затихло. Гуров посмотрел на Волина:
- А ведь красивый и вроде бы неглупый мужик... Жалость какая.
Он вздохнул, прошел в ванную, подержал ушибленную руку под холодной
водой, намочил полотенце, сел в кресло и отпил кофе.
- Вот и кофе уже остыл, - сказал он укоризненно. - Где же русское
гостеприимство?
Он встал, перешагнул через ноги Волина, подошел к бару, взял бутылку и
два бокала.
- Давай, давай, пошевеливайся. Срочно поговорить, срочно поговорить, -
передразнил Гуров, - а сам резину тянешь... У меня времени, между прочим,
нет. Так что кончай придуриваться, поднимайся, поговорим серьезно.
Волин осторожно вытерся мокрым полотенцем, ощупал голову, встал на
четвереньки, затем с трудом выпрямился.
- У меня сотрясение - Он причмокнул рассеченной губой. - Вы заплатите,
- и замолчал, посчитав, видимо, что в данный момент угрожать расплатой
преждевременно и опасно.
- Одной зуботычиной, Руслан Алексеевич, за убийство, которое вы
пытаетесь мне повесить, я, конечно, не рассчитаюсь с вами. Но вот так, не
торопясь, помаленьку должок загашу, - сказал Гуров. - Я знаю, что ты советов
не любишь, однако рекомендую: ты пистолет и фотографии отдай по-хорошему.
- Обязательно, - Волин согласно кивнул, - только не тебе. Убить меня ты
не сможешь, отвечу твоими же словами: ты жди, Лев Иванович, каждый день
жди...
- Ладно, потрачу на тебя еще несколько минут. Дураку надо все по
полочкам разложить, иначе он и умрет дураком. Если меня арестуют, я расскажу
правду, доказательств у меня нет, однако тебя пригласят и начнут против тебя
копать. Возможно, до ареста не дойдет, но твое совместное предприятие
прихлопнут, и заграничный паспорт отберут. Мои коллеги возьмутся за дело,
это сейчас я один, в случае моего ареста начнет работать машина. Убил
генерала Силин-Эффенди, видел убийство Олег Веселов, знают о нем Лебедев и
Патрон.
- МУРом ты детишек пугай, это раньше была мощная контора, сегодня над
ней тысячи рэкетиров посмеиваются. - Волин выпил и налил снова. - Кто убил
вашего генерала, не знаю, если, как ты утверждаешь, Эффенди, так он в
розыске пятый год. Как говорится, бог в помощь, ищите дальше. Что видел Олег
Веселов, мне неизвестно, так это и не будет известно: экс-чемпион внезапно
скончался. Кто такой Патрон, я понятия не имею. Лебедева знаю хорошо. Юрий
Петрович любит деньги и другими вопросами не занимается, к убийству он
никакого отношения не имеет. А что касается моего предприятия и
загранпаспорта, так это даже не смешно, скорее грустно. Совместное
предприятие, которое дает государству конвертируемую валюту, по навету
подозреваемого в убийстве никто не закроет, а если у меня попробуют отобрать
паспорт, я обращусь в прессу...
- В принципе в твоих рассуждениях есть резон. Но поверь моему опыту,
отошлешь материалы на меня в КГБ или прокуратуру, нам уготована братская
могила. - Гуров замолчал и пригубил коньяк.
- С этого и надо было начинать. А ты? - Волин коснулся щеки и по-детски
хлюпнул носом.
- А ты? - ответил Гуров. - Вы, Руслан Алексеевич, занимались
коммерцией, посредничали во взятках и неожиданно, по крайней мере для меня,
организовали убийство.
- Я ничего не организовывал. Меня поставили перед фактом, - упрямо
твердил Референт. - Но когда мне сунули в руки козыри, я, естественно, их
взял.
"Врет, но придется поверить, - иначе разговора не получится", - решил
Гуров и сказал:
- Версия сомнительная, но допустимая. Однако, взяв в руки оружие, нужно
не возмущаться, а ожидать нападения. Зачем вам нужен подполковник Гуров?
Одну версию я уже слышал, излагайте вторую.
- Вы, конечно, знаете, что некоторые лица на Западе заинтересованы в
непосредственных контактах с нашими неофициальными объединениями.
- Не политическими, а уголовными, - уточнил Гуров.
- Я политикой не занимаюсь, - ответил Волин. - Мы, финансисты,
вынуждены поддерживать отношения с уголовниками.
- Говорите, я слушаю. - Гуров встал и начал прогуливаться по гостиной.
- привычка, - пояснил он, - даже генерал разрешает мне расхаживать по
кабинету.
- Мы получили приглашение на встречу в Вене. Как вы относитесь к тому,
чтобы представлять нашу Корпорацию?
- Чушь собачья, - сорвался Гуров, - вы мне не доверяете и правильно
делаете.
- Ну почему столь категорично? Семья ваша останется здесь, пистолет, из
которого вы убили человека, тоже здесь. А вы человек разумный, сделаете один
разумный шаг, затем второй, а с этого пути еще никто не возвращался. Нам
известно, что вы говорите на немецком, репутация ваша безупречна...
- У меня много вопросов, но я задам лишь один. Как, с вашей точки
зрения, отнесется мое начальство к столь неожиданному вояжу?
- А никак. У вашего руководства достаточно забот, ваш министр стал
членом Президентского совета. Кому какое дело, если человек во время отпуска
выезжает по приглашению в Вену? Я вам даю машину, за рулем ваш приятель.
По-моему, все естественно и для вас должно быть интересно. - Волин смотрел
вопросительно. - Вы так не считаете?
- Интересно, - искренне согласился Гуров. - А приглашения, паспорта,
визы...
- Это не ваша забота, соглашайтесь, все будет готово через три дня Вся
поездка займет неделю.
- А Денис? Вы с ним говорили?
- Конечно, нет. - Волин пожал плечами. - Сергачев согласится, он ведь
живой человек, ему нужны деньги. Нам требуется ваше согласие. Все.
- Мне надо подумать. - Подобное предложение, даже если оно фальшиво,
отклонять нельзя, следует разобраться, все просчитать, взвесить, попытаться
предугадать возможные неожиданности.
- Даю вам сутки, - сказал Волин.
"Ты прибудешь в Вену с товаром, я вылечу самолетом, тебя встречу, и мы
побеседуем иначе, я тебе все припомню", - думал Референт, направляясь в
ванную комнату.
Пистолет здесь. Гуров оглядел гостиную и машинально взял лежавшую на
пианино книгу. Эдгар По. Гуров поставил томик на ребро и слегка встряхнул,
страницы распались. Если книга в хорошем состоянии, незачитанная, то она
обычно раскрывается на том месте, где ее последнее время читали Гуров
взглянул на страницу и прочитал название рассказа "Похищенное письмо".
Финансист приехал к убийце на дачу, где Эффенди, чтобы не выть от
скуки, подрядился поправить забор. Плотничал он не очень умело, но
старательно, так как во всем любил порядок. Когда появился Лебедев, убийца
взглянул на него недоброжелательно. С Референтом было договорено, что, кроме
единственного связника, никто не должен знать о месте, где укрылся Эффенди.
Эффенди укреплял вкопанный в землю столб, кивнул Лебедеву в сторону
веранды и продолжал работать. Конечно, можно было тотчас прервать
увлекательное занятие, но он еще минут тридцать вкладывал в основание столба
битый кирпич, засыпал яму землей и внимательно следил за ведущей от станции
тропинкой.
Окончательно успокоившись, Эффенди поднялся на веранду, снял сапоги и
прошел в комнату, сел лицом к двери так, чтобы через окно видеть подход к
дому.
Лебедев рассказал о полученном задании - собрать часть наличных денег в
Ростове - и о просьбе Референта возглавить группу охраны.
Эффенди кивал и, обдумывая услышанное, пришел к заключению, что
образованные, так называемые интеллигенты, люди попросту больные,
сумасшедшие. Солидные авторитеты денег не отдадут, а если и пришлют, то со
своей охраной, и ему, Эффенди, в таком деле места нет. Если же он, на
старости лет умом двинувшись, в эту историю ввяжется, то попадет в руки угро
в самое ближайшее время. От валютных операций, всяких съездов и
разбирательств ему следует держаться за сотни километров. Приняв решение, он
вслух ничего не сказал, а начал готовить чай. Порошок у них следует
отобрать, пусть не весь, хватит и килограмма, если он хорошего качества. Но
к порошку ни этот бухгалтер - так называл Эффенди Лебедева, - ни молодой
дипломат, то есть Референт, прямого отношения не Имеют. И хотя Эффенди видел
Патрона только раз, да и то мельком, безошибочно определил, что именно
бородатый великан здесь единственный властелин.
Настоящий хозяин никого к наркотику не подпустит, значит, и мой путь к
золотому зелью лежит только через бородатого. А как взять? Силой? Не
получится. Купить? Смешно. Обменять. Вот это возможно. Но что предложить
взамен?
Выпив чаю и поблагодарив, Лебедев спросил:
- Так что передать?
- Завтра выеду.
В Москве Лебедев нашел свободный телефон-автомат и, позвонив Гурову,
продиктовал адрес.
- Когда вы туда выезжаете? - спросил Гуров.
- Я уже вернулся, говорю с вокзала.
- Мы же договаривались, Юрий Петрович.
- Нет, - перебил Лебедев. - Не договаривались. Вы приказали сообщить
адрес немедленно, а я ответил, что сообщу. А приводить опергруппу я не
подписывался, я жить хочу, причем на свободе. Вы Эффенди возьмете, он из
вашего застенка мгновенно телеграмму передаст. Он собирается в Ростов
завтра, если я вам еще нужен, берите Эффенди в поезде.
Дачу, где проживал убийца, блокировали через три часа. Ждали его
появления до полудня следующего дня. Но Эффенди покинул свое убежище через
пятнадцать минут после ухода Лебедева.
Известие о том, что вскоре в Москве можно будет обменять рубли на
валюту, молниеносно прокатилось среди цеховиков, нелегальных миллионеров,
царьков, князей и авторитетов теневой экономики. И хотя поступил приказ
выделять как можно меньше сопровождающих, потому что Москва солидность
сделки гарантирует, каждый из серьезных вкладчиков посылал свое доверенное
лицо.
Юрий Петрович Лебедев был в смятении, в Москву везли кейсы, чемоданы и
рюкзаки с пачками купюр, предлагаемая сумма уже превышала все оговоренные
пределы. Распоряжение доставлять деньги в Ростов игнорировалось. Никто не
хотел рисковать, соблюдать дистанцию и находиться за тысячу верст от места
сделки. Увещевания Лебедева, прямые его угрозы, что сверх установленных сумм
обмен производиться не будет, воспринимались двояко. Одни предлагали
колоссальные взятки, другие клянчили мол, ты только рубли возьми, а валюту
мы подождем.
Розыскники активизацию уголовников почувствовали, но информация
поступала противоречивая. Из обрывочных данных можно было понять, что
авторитеты из разных регионов собирают крупные суммы наличных денег. Куда
деньги направляются и с какой целью? Кто конкретно осуществляет
транспортировку, кто руководит?
Засада на Эффенди опоздала. Полковник Фролов не мог скрыть от генерала
Турилина, откуда поступил сигнал.
Константин Константинович вызвал Орлова.
- Товарищ полковник, вы мне доложили, что подполковник Гуров уехал из
Москвы и находится в неизвестном вам санатории.
"Ну все, придется держать ответ, - понял Орлов. - Если уж "товарищ
полковник" и на "вы", мои дела плохи, а о Леве и говорить нечего".
- Товарищ генерал, подполковник. Гуров позвонил и сообщил, что
разыскиваемый убийца - Силин по кличке Эффенди находится в дачном поселке.
Как вам и докладывали, мы опоздали, но установлено, что Эффенди
действительно проживал на даче несколько дней.
- Где Гуров? Откуда он получил информацию?
- Источник информации Гуров не назвал.
- Так... - Генерал поднялся. - Подполковник Гуров из очередного отпуска
с сегодняшнего дня отозван.
- Без объявления приказа.
- Не учите меня, полковник! - Турилин взглянул на часы. - В
четырнадцать пригласите подполковника на мою конспиративную квартиру. Вы
свободны.
Как только Гуров узнал, что группа захвата промахнулась и Эффенди ушел,
он быстро собрал свой скарб.
- Денис, я уезжаю Тебя начнут расспрашивать, но ты не знаешь, где я
нахожусь. А чтобы тебе лишнего не врать, связь у нас с тобой будет
односторонняя, будешь нужен - найду. Держись с Волиным спокойно, ровно, в
общем, служи, никаких вопросов не задавай. Если он станет мной
интересоваться, скажи, мол, поругались, я съехал, где живу, не знаешь.
- А что передать ребятам? - спросил Сергачев и пояснил. - Прохору и
Кириллу. Они вроде бы тебе здорово помогли.
- Помогли, - согласился Гуров. - Передай поклон, скажи, закончит Гуров
выступать, встретимся.
Был у Гурова приятель, доктор наук, образованнейший человек, знал три
иностранных языка, умница, да и парень отличный, но женщин любил чрезмерно.
Причем любил практически всех, с кем имел возможность познакомиться. Считал
такое положение вещей для любого мужика нормальным и в верность Гурова жене
не верил. А потому, уезжая в очередную долгосрочную командировку за рубеж,
отдал Гурову ключ от своей квартиры.
Не поселился в ней Гуров с самого начала только потому, что хотел
находиться рядом с Денисом Сергачевым. А кроме того, считал, у настоящего
сыщика для последней крайности должна сохраняться берлога.
Такой час настал, Гуров переехал в квартиру приятеля. Узнай тот, с
какой целью и почему Лева Гуров воспользовался его гнездышком, возможно,
заплакал бы от обиды.
Гуров занимался привычным для него делом, пылесосил, вытирал пыль,
которой в нежилой квартире скопилось достаточно.
Он не винил Лебедева за опоздание. Опасения финансиста, что розыск
сработает топорно и убийца поймет, кто навел, имели основания. Ребята из
группы захвата с агентурой не работали, и порой, когда расписывалась
операция, решалось, в каком месте принять объект под наблюдение, сколько
"вести", где и когда брать, "волкодавы" слушали вполуха. Вы, мол, скажите
где и укажите кого, а мы по месту действия разберемся. Если же преступник
разыскивался за убийства и был вооружен, то разговор совсем был короткий.
Под пули мы идем, а не вы, и не вам нас учить. И Гуров решил при очередной
встрече с Юрием Петровичем никакого недовольства не выказывать.
Ехать в Вену без разрешения генерала Гуров не собирался, но здесь, в
Москве, следовало разобраться самому. Лишь на один вопрос он не мог найти
ответ. "И пока не найду, я на свет божий не вылезу, - решил Гуров. - Почему
именно меня решил вербовать глава Корпорации? Если я на него отвечу, пойму и
все остальное. Почему Патрон уперся именно в меня? Почему?"
Лебедев пытался хозяина отговорить, да и Референт от моей персоны не в
восторге Волин делает упор на репутацию и мое знание немецкого. Но в Вене
найти надежного переводчика не проблема. А Денис Сергачев? Они ему не верят,
знают. Денис в критической ситуации встанет рядом со мной. Что же они, не
могли посадить за руль своего, верного человека? Могли, но нанимают
Сергачева, словно умышленно мне помогают. Почему? Просто так в таких делах
ничего не делается. А ведь Волин, безусловно, умен. И Патрон, конечно,
тоже".
Гуров отправился на кухню, поставил чайник, начал искать чай или кофе.
Холодильник, естественно, был пуст. Он открыл бар, здесь был полный порядок,
можно слона напоить. Да еще шоколад фирменный. Рядом с шоколадом лежал
конверт. Гуров взял его и прочитал "Тебе, лично". Он вскрыл конверт, на
открытке с обнаженной красавицей было написано: "Я знал, что ты придешь,
Лева, жизнь одна, и ни в чем себе не отказывай".
Все все знают, - подумал Гуров, - один я, как мальчик, путаюсь в
соплях. Итак, Руслан Волин был против моей кандидатуры, но его вынудили мной
заниматься. А может, Волин всего не знает и его самого Патрон использует
втемную? Неизвестный мне Патрон имеет на подполковника Гурова свои виды? И
поездка в Вену - камуфляж, прикрытие какой-то другой цели, которая известна
лишь одному человеку?"
Он позвонил в отдел, ему повезло, трубку снял нужный парень.
- Боря, здравствуй, не отвечай и не называй моего имени, - быстро
сказал Гуров.
- Здравствуйте, Лев Иванович, я один в кабинете, - ответил лейтенант
Борис Вакуров.
- Как здоровье Станислава?
- Выписался, пока дома, рвется в бой и все о вас спрашивает.
- Боря, ты можешь взять больничный?
- Вы же знаете, - удивленно ответил оперативник, - у меня хронический
радикулит.
- Извини, старею. Сейчас записывай, а завтра бери бюллетень и
выполняй...
С момента получения Волиным "производственной" травмы прошло уже три
дня, опухоль спала, боль прошла, но левая сторона лица была лиловой, с
желтыми подпалинами, под глазами залегла чернота.
Он не выходил из дома, в офисе все шло своим чередом, финансовой
стороной Корпорации занимался Лебедев, который непрестанно звонил и требовал
встречи с Патроном, так как прямого выхода на него не имел. Волин сообщил по
инстанции, но согласия на встречу не получил. Патрон пробурчал в ответ
что-то нечленораздельное: то ли "подождет", то ли "потерпит".
Волин, привыкший к жизни деятельной, насыщенной событиями, болтался по
квартире, скучал и думал, думал до полного одурения. Все складывалось вроде
бы нормально, на днях Патрон должен получить наркотик, по словам Лебедева,
советские рубли затопили подвалы, расплата с поставщиком Референта не
касается, машина с водителем у подъезда. В стройную схему плохо вписывался
только Гуров.
Референт приходил к выводу, что с подполковником работать невозможно, с
ним немедленно надо кончать. И хотя Гурову подсунули легенду, он все равно
знает слишком много и отдавать его в прокуратуру нельзя. Значит, следует
обратиться к услугам Эффенди.
Но убийца уехал в Ростов, связи с ним нет. Дело даже не в этом, а в
том, что без разрешения Патрона разделаться с Гуровым невозможно. Наркотик,
а значит, валюта, в руках этого самодовольного обжоры, следовательно, и
судьба Руслана Алексеевича Волина в тех же самых руках. "А что решаю я,
второе лицо в Корпорации? - думал Волин. - Я лишь слуга, меня могут
вышвырнуть за порог в любую минуту. Совместное предприятие, солидная фирма?
Положение, хорошие деньги, в том числе и валюта. К чему мне уголовщина?" Но
предприятие находится в руках чиновников, а самый главный чиновник данного
ведомства - Константин Васильевич Роговой, Патрон. Практически именно он
помог Референту создать это совместное предприятие. Большинство приятелей
Волина, работающих в подобных фирмах, люто ему завидовали. Они тратили
недели, месяцы для получения подписи, затем столько же, чтобы на подпись
легла печать. Цветы, французские духи, пухлые конверты непрерывающимся
потоком текут в главки, отделы, зашарпанные канцелярии. А у Руслана Волина
полный ажур, все вопросы решаются мгновенно, он дарит цветы и шоколад только
от хорошего настроения.
"Знали бы мои коллеги, - горестно рассуждал Волин, - какую цену я
действительно плачу и с какой превеликой радостью я бы с ними поменялся
местами".
Что делать с Гуровым? Волин дал ему сутки на размышление, подполковник
условие принял, но в назначенный час не позвонил, с квартиры Сергачева
съехал, исчез и вестей не подает. И зачем такой неуправляемый снаряд
понадобился Патрону?
Подполковник - сыщик, идейный боец, продолжал рассуждать Референт.
Зачем Патрону такой человек? И Волин наконец понял... Он опустился в кресло,
схватился за голову.
- Боже мой, какой я идиот! Меня столько времени тычут мордой в дерьмо,
а я тыкаюсь и жру его да еще удивляюсь, что невкусно. Дебил! Патрон так
уверен в моем кретинизме, что даже не удосужился это дерьмо как-то
закамуфлировать.
Волин взял себя в руки, успокоился. "Прозревший глупец уже не глупец, -
решил он. - Как выражается мой лучший друг подполковник Гуров, если правила
отменили, будем драться без правил".
Юрий Петрович Лебедев спустился по ступенькам Центрального телеграфа и
побрел в сторону Пушкинской площади. "Недавно я здесь проходил, меня
преследовал Гуров, а я полагал, что нахожусь в очень сложном положении.
Господи, если человеку отрезали палец, то он горюет, а следует радоваться,
что не отрезали руку. Тогда мне было трудно, страшно, но я был себе хозяин,
понимал происходящее, мог влиять на ход событий. Сейчас я ничего не понимаю,
ничего не могу, да и не хочу. Пусть тюрьма, лишь бы оставили в покое, и лишь
бы остаться живым. На лесоповал меня по возрасту не пошлют, буду клеить
коробочки или шить рукавицы".
Сегодня впервые в жизни Юрий Петрович не пересчитал полученные деньги.
Он заглянул в чемодан, спросил сколько и молча записал цифры в блокнот.
Парни в кожаных куртках непрестанно жевали что-то, в основном молчали,
изредка перебрасывались непонятными словами и смотрели на него, как на
кладовщика, принимавшего залежалый товар. Юрий Петрович чувствовал, что для
этих ребят он никто, тля, его можно в любую минуту прихлопнуть.
Юрий Петрович убийц знавал. Иван Сыч, ныне покойный, Эффенди, сегодня
отсутствующий, были исполнителями высшей марки. Спокойные, рассудительные,
они убивали, и Юрий Петрович относился к ним без эмоций, философски: каждый
делает, что умеет. Но ни один из них никогда не убивал без приказа.
Кожаные парни, с которыми Юрий Петрович постоянно общался в последние
дни, никого при нем не тронули, но он чувствовал: они готовы убить в любой
момент, без нужды, без приказа, без личной выгоды, убить просто так, с той
же легкостью, с которой ребенок ломает надоевшую игрушку.
Юрий Петрович брел по любимой улице, еще недавно элегантный плащ
болтался затертой тряпкой, воротничок свежей рубашки казался грязным, а
модный галстук - засаленным
- Ба! Какая встреча! - услышал он, оглянулся и увидал Гурова,
открывавшего дверцу "Жигулей". - Присаживайтесь, Юрий Петрович.
Лебедев сел в машину, сжал Гурову локоть:
- Здравствуйте, Лев Иванович.
- Здравствуйте, Юрий Петрович, - в том же тоне ответил Гуров, посмотрел
на финансиста внимательно и свои первоначальные планы изменил. - Я чертовски
проголодался, подскажите, где бы мы могли пообедать?
Лебедев назвал адрес и покосился на сыщика. "Почему я никогда не
замечал, что этот парень красив? Ему бы в кино сниматься, умных сыщиков
играть, душевных, все понимающих. Он, мой враг, сегодня самый близкий мне
человек. Рядом с ним спокойно. Очередную ловушку обдумывает, решает, как
через меня доказательства против Референта и Патрона получить. Ну и пусть,
зато я уверен, что он не ткнет меня ножом, не ударит железом по голове.
Видит, как я сейчас расклеился, а не пристает с вопросами.
- Ваша информация была достоверной, - сказал Гуров. - Я вам очень
благодарен, Юрий Петрович Эффенди действительно был на даче в течение
нескольких дней, но, когда мы прибыли, его там уже не было. Вы не
волнуйтесь, мы его обязательно найдем. Он убийца.
Лебедев не ответил. "Эффенди - убийца? Верно. А сколько вы расплодили
потенциальных убийц и как собираетесь с ними бороться?"
Они обедали в тихом, уютном кооперативном ресторанчике, где Юрия
Петровича явно не знали, но приняли гостей любезно, обслужили быстро,
кормили вкусно. Когда подали кофе, а Лебедеву и рюмку коньяку, Гуров
спросил.
- Не как преступник милиционеру, а как человек человеку, скажите, Юрий
Петрович, зачем вам все это надо?
- Что это? - привычно огрызнулся Лебедев. Он неожиданно улыбнулся, к
нему возвращалась уверенность, и подумалось вдруг, что Гуров отнюдь не умен,
свой шанс упустил, следовало брать за горло еще в машине, а теперь дудки. -
Зачем я рискую, не ухожу на пенсию? А я без дела помру. Я жить в тишине и
покое, кушать икру и поливать клумбы не приспособлен. И потом чувство
власти, сознание собственной значимости. Вы верите, что возможно истребить
зло? Не верите. Однако пашете, жизнью рискуете. Ради людей? Глупости и
самообман. Вам хочется выглядеть красиво. Или я не прав?
- Отчего же, правы - Гуров допил кофе. - Я люблю Льва Ивановича Гурова
и хочу уважать его, потому, встретив вас в плохом состоянии, не
воспользовался вашей слабостью...
- А это, извините, донкихотство и непрофессионализм, - перебил Лебедев.
- Могу вас обрадовать, в тюрьму я вас не посажу. А чтобы вы сразу не
начали аплодировать, тут же - огорчу. Не арестую вас - лишь потому, что не
успею собрать доказательства, вас убьют значительно раньше.
- Что вы знаете? - вырвалось у Лебедева.
- Кое-что знаю. А главное - у вас на лбу это написано, а я грамотный -
Гуров жестом подозвал девушку, заказал еще кофе и коньяк. - Юрий Петрович,
есть мнение, что лучше умирать от тоски с лейкой, чем резвиться в
крематории.
- Кто же меня сейчас отпустит?
- Вот наконец деловой вопрос. Уйти вам "на заслуженный отдых" я помогу.
- Мою судьбу не вам решать. Вы лишь посулите, выставите непомерную цену
и бросите меня за ненадобностью.
- Торгуемся, - констатировал Гуров - Решать будет сначала прокуратура,
а затем суд. Но доказательства-то добываю я. Так что думайте.
- А первое, что вы потребуете, будет Патрон?
- Я его недавно видел, - не моргнув глазом, солгал Гуров. - Маленький,
шупленький, бритый. Верно?
- Верно. - Лебедев поперхнулся и уставился в чашку.
- А я редко ошибаюсь, очень талантливый, - самодовольно произнес Гуров.
По реакции финансиста Гуров понял, что попал точно. Утром Боря Вакуров
сообщил ему фамилии и приметы троих Константинов Васильевичей, которые
занимали в двух министерствах подходящие должности. После долгих раздумий,
опираясь на профиль официальной деятельности Волина, сыщик остановился на
начальнике главка Роговом. И сейчас, подстраховывая себя на случай ошибки,
назвал приметы диаметрально противоположные. Лебедев полыхнул такой
радостью, что сомнения отпали.
- Да бог с ним, с вашим Патроном, - беспечно продолжал Гуров - В первую
очередь подумаем о вас, Юрий Петрович. Как вас сейчас вывести из-под удара?
Послезавтра вы скажете Волину, что опасаетесь за свою жизнь, и попросите у
него убежища.
- Волин не поселит у себя дома. Он найдет для меня дачу, чью-нибудь
квартиру.
- Это не ваша забота, - неожиданно сухо сказал Гуров. - Вы изъявите
желание пожить несколько дней у Референта, а затем якобы покинете столицу.
- А на самом деле?
- Что на самом деле, я вам сообщу позже. - Гуров взглянул на часы,
поднялся - Расплачивайтесь, я жду на улице.
Гуров вышел из ресторанчика, внимательно оглядел улицу, ничего
интересного не увидел, хотя твердо знал, что наружное наблюдение уже
установлено. Когда Гуров сегодня только начинал поиски Лебедева, он
предварительно позвонил Орлову и, пресекая всякие объяснения, сказал.
- Приготовь самую квалифицированную группу наружного наблюдения и жди.
Приехав в ресторан и отлучившись в туалет, Гуров снова перезвонил
Орлову, продиктовал адрес и предупредил, что если одна машина уйдет за
Лебедевым, а другая увяжется за ним, то он ее остановит и набьет старшему
морду.
Орлов промычал, мол, жизнь покажет, и отдал соответствующие
распоряжения.
- Куда вас доставить, Юрий Петрович? - спросил Гуров, когда Лебедев
уселся рядом.
- На площадь Пушкина, - ответил Лебедев. - Что еще я должен для вас
сделать?
- Ничего. И так уже угостили меня обедом.
Генерал Турилин читал рапорты полковника Орлова, накладывал резолюции
"Выполнить и доложить" и, не говоря ни слова, возвращал. Лишь последний
рапорт генерал задержал, помедлил и спросил:
- А он не заигрывается? Могут ведь просто убить...
- Появилась возможность захватить чуть ли не полсотни боевиков.
- Выполняйте. - Генерал вернул документы. - Я согласовал с
руководством, сто человек из подразделения спецназа готовы поступить в ваше
распоряжение в любую минуту.
- Понял, товарищ генерал. - Орлов взял папку с документами, в дверях
обернулся и сказал:
- Не волнуйтесь, Константин Константинович, все будет в полном порядке.
Руслан Алексеевич Волин, как и все нормальные люди, не любил
неопределенности: лучше знать, что твое положение скверно, но знать точно,
тогда можно бороться, принимать решения. Поняв, что Патрон двурушничает,
Волин сначала растерялся, потом взбесился, а подумав, пришел к выводу, что
даже из предательства можно извлечь выгоду.
За последние двое суток все снова перевернулось. От двух не связанных
между собой осведомителей Референт получил сообщение, что подполковник Гуров
от своего руководства скрывается, его разыскивают, пытаются неловкую
ситуацию скрыть. Такое положение в корне меняло ситуацию, и тщательно
продуманные Референтом действия защиты и нападения требовали кардинального
пересмотра.
Гуров появился, как обычно, без предупреждения, вошел в вартиру и
поздоровался с таким видом, словно был здесь вчера.
- Как вас понимать, Лев Иванович? - спросил Волин.
- Меня понять просто, а вы, умники, работать не умеете. Подполковника
Гурова по подозрению в убийстве генерала Потапова разыскивают Прокуратура и
МУР. Ищут меня лениво, не хотят огласки, из этого можно сделать вывод, что
пришла анонимка. Ее написал кто-то из твоих помощников, и мне кажется,
покойный Веселов.
- Зачем ему? - удивился Волин.
- Больше некому. Мне сейчас хотелось бы выехать в Вену. Тогда и ты свою
торпеду на меня не выпустил бы, и перед начальством я бы отмылся.
Аргументы звучали убедительно.
- Если поездка в Вену получится, я выскочу. Только вот что... Смешно,
но я не могу найти свой паспорт. Пришел домой, когда моих не было, все
перерыл, паспорта нет. А без него ты не сможешь оформить выезд.
- Если тебя разыскивают, то не пропустят через КПП, - возразил Волин.
- Это ты брось, ты не знаешь сложностей внутриведомственных отношений.
Мой генерал не может всенародно объявить, что потерял и разыскивает своего
подполковника. Они даже по городу мою машину в розыск не объявили, я ведь
катаюсь свободно.
- У всех сложности, - согласился Волин, внимательно посмотрев на
собеседника. - Значит, стремишься выйти на международную?
- Очень стремлюсь, - признался Гуров. - С тобой я сторгуюсь, пистолет и
фотографии ты мне отдашь, а с прокуратурой мне не договориться. Да. - Он
подошел к Волину, взял за подбородок. - Ты меня извини, не привык я, когда
за горло берут.
- Сочтемся, все еще впереди, - многозначительно ответил Референт. - Так
где же ваш паспорт?
- Жена спрятала, - сказал Гуров. - Она у меня ревнивая до неприличия.
Но хватит об этом, давай о делах. Вы предложили мне представлять Корпорацию
в Вене. И каковы мои полномочия?
- Выслушать предложения и подумать. Вас мучает вопрос, почему выбрали
именно вас? Возможные партнеры хотят иметь гарантии нашей солидности.
Правда, они предупредили, что мы должны прислать сотрудника криминальной
полиции, лучше бы чиновника таможенной службы, но это дело ближайшего
будущего.
- Гарантии вашей коррумпированности. - Гуров кивнул. - А если я им не
понравлюсь? У них свои источники информации, а подполковник Гуров в МУРе
человек заметный и имеет крайне дурную для вас репутацию.
- Как раз ваша репутация - наш самый сильный козырь.
- Но сейчас с ней, мягко говоря, неважно. Если среди наших сотрудников
у них есть осведомитель...
- Ваше теперешнее положение тоже нам на руку, - перебил Волин, -
доставайте паспорт, и я оформляю вам документы.
- Простите, я хочу детально разобраться. А какая гарантия у ваших
партнеров, что полицейский из Москвы не сдаст их Интерполу?
- Они нас знают, уверены, что мы о себе побеспокоимся, значит, подумаем
и о них. Нам нужно провернуть лишь одну сделку, в дальнейшем судьба
неизвестных нам людей никого не волнует. Мы заканчиваем свое дело, сообщаем
вам, и вы начинаете свое. Если в результате Лев Иванович Гуров станет
полковником и получит орден, я лично буду только рад.
- Звучит заманчиво, если бы так и начинали, не трогали моих девочек, не
устраивали провокацию с убийством и фотографиями, мы бы сразу договорились.
Психолог, ты должен соображать, кого можно хватать за горло, кого не
следует.
- Да, с вашей семьей произошла накладка, - ответил Волин. - А генерал
Потапов был обречен. Связать подполковника Гурова с убийством генерала -
мысль здравая, я о сделанном не жалею. А ваше тщеславие мне импонирует, но в
таком деле перестраховка требуется десятикратная.
Гуров, протянув Референту руку, сказал:
- Договорились. Я привожу вам паспорт, вы занимаетесь оформлением. - Он
замялся и нерешительно продолжил: - Не хотел говорить...
- Ну-ну, смелее, - улыбнулся Волин.
- Лебедев сильно напуган, собирается скрыться. Дело, конечно, ваше, но
я до времени держал бы его рядом, успокоил... В общем, решайте.
Волин проверил, плотно ли захлопнулась дверь, и подумал, что только
мороки с Юрием Петровичем Лебедевым сейчас и не хватает.
Зазвонил телефон, Волин снял трубку.
- Добрый день, Руслан Алексеевич, - услышал он знакомый голос Лебедева.
Когда Гуров пришел к выводу, что Референта используют втемную и
действительной ситуации он не знает, то подумал, что не он один такой умный.
"Волин тоже может задуматься над этим вопросом. В моей лояльности его
следует убедить. А главное, необходимо, чтобы Волин пригрел Лебедева,
поселил у себя".
Закончив "переговоры на высшем уровне", Гуров ехал в машине, вспоминал
разговор, остался доволен, вроде все прошло гладко. Если Референт и задумал
поломать планы своего Патрона, то сейчас от активных действий должен
воздержаться, выждать.
Теперь надо решить, как поступить с Патроном. Вполне вероятно, что это
начальник главка Константин Васильевич Роговой. Доказательств никаких; если
все предположения изложить на бумаге, то поверит разве что один Орлов.
Конечно, Лебедева можно дожать, получить от него официальные показания.
Но это лишь слова, записанные на бумаге, нетрудно и отказаться.
Значит, Патрона пока отложить и заниматься вопросами более реальными.
Моим единственным козырем является Юрий Петрович Лебедев, использовать его
следует тонко, и надо Орлова предупредить, чтобы он финансиста ни в коем
случае не трогал. А сейчас - найти Дениса Сергачева, собрать проверенных
ветеранов и создать собственную бригаду прикрытия.
Лебедев попросил разрешения приехать домой, но Волин уклонился и
назначил встречу в ресторане.
Волин вышел на улицу, решил после долгого затворничества немного
размяться, подышать воздухом, на суетящихся людишек посмотреть. Он прошел
уже порядочно, как вдруг почувствовал легкий толчок в плечо, повернулся и
оцепенел: рядом шел Эффенди.
На убийце был модный плащ, белоснежная рубашка с галстуком. Безошибочно
угадывалось, что он недавно был в парикмахерской, да не в такой, где бывают
обыкновенные люди. Парикмахер сделал ему идеальный пробор, удлинил баки,
оставил тонкую ниточку усов. Волин вспомнил фотографию Леонида Ильича
Силина, красовавшуюся на стенде "Их разыскивает милиция", усмехнулся и
сказал:
- Молодец, выглядишь на миллион долларов.
- Столько и стою. - Эффенди взял Волина за локоть, подвел к автомату. -
Звякни Патрону, у меня к нему разговор.
- Не могу, - ответил Волин, пытаясь придать голосу уверенность и
твердость.
- Не валяй дурака.
По тону Эффенди Волин понял, что сейчас его втолкнут в будку и зарежут.
Он вошел в автомат, начал набирать номер и молил бога, чтобы Патрона не
оказалось на месте. Но бог все прекрасно понимал, и Патрон ответил:
- Слушаю.
- Здравствуйте, Константин Васильевич.
Эффенди отобрал трубку, дал Волину выйти, махнул рукой, мол,
проваливай, и могущественный Референт быстро затрусил прочь.
- Ну? - раздраженно хмыкнул Патрон.
- Слушай меня внимательно, - сказал убийца. - Говорит Эффенди. Мы
сегодня встретимся и обсудим один вопрос. Через час позвоню, ты назначишь
время и место.
И повесил трубку.
Если бы Константин Васильевич Роговой не знал, когда можно и нужно
проявить норов, а когда молча терпеть, то никогда бы не стал ни начальником,
ни депутатом, ни Патроном. Но в данном случае он согласился на встречу не из
тактических соображений, а охотно, так как мгновенно сообразил, что Эффенди
именно тот человек, который ему необходим.
Шашлычная, в которой они обедали, была самая затрапезная, даже
неприхотливые едоки сюда заходить избегали, поэтому большинство столиков
пустовало. В углу распивали, тут же скидывались на новую, какой-то
командировочный терпеливо глотал дурно пахнувшее харчо. Творившееся в
шашлычной непотребство Константин Васильевич не замечал: здешний повар
готовить умел и знал, из какого мяса, кому и как подать.
- Я видел мальчиков, которые волокут в Москву деньги. Дерьмо.
Фанерованная дребедень, с виду "блеск, а в серьезные руки попадут, их ногтем
колупнут, труха посыплется. Твой бухгалтер на выдохе и уже никогда не
вдохнет. Молодой умен, да ты ему не веришь, держишь от главного в стороне и
правильно делаешь. Тебе нужен Эффенди. Я имею, как теперь говорят, знак
качества. Если я промахнусь, то ни у следователя, ни в суде со мной никто
торговаться не станет. А нет торговли, нет продажи, значит, ты защищен. Ты
должен взять Эффенди и в последний момент перерезать мною все тянущиеся к
тебе веревочки, чтобы ни один милицейский или прокурорский не мог до тебя
добраться. Цену я запрошу настоящую, либо в валюте, либо в порошке, и ты
торговаться не станешь. Ты умный. А оплата вперед.
- Хорошо. - Патрон отодвинул блюдо с горой обглоданных костей, выпил
фужер вина, огладил бороду и повторил: - Хорошо. Ты мне нужен, и я заплачу.
Как ты живешь и сколько можешь ждать?
- У меня хороший дом, прочные стены, я могу жить спокойно, - ответил
Эффенди, помедлил и уточнил: - Две недели.
- Столько не понадобится. Как мне тебя найти? Эффенди вынул из кармана
визитку доктора наук, профессора:
- Он хороший, честный человек, я не хотел приходить в его дом, жизнь
заставила. Он охотник, мы с ним у костра сидели. Будешь звонить, если
спросят, ты тоже охотник.
Гуров сидел в читальном зале библиотеки и читал рассказ Эдгара По
"Пропавшее письмо". Он все никак не мог понять, почему Волин выбрал именно
эту книгу или просто решил отвлечься и листал томик ради отдыха?
Идея Эдгара По Гурову была понятна, он вспоминал квартиру Волина,
висевшую в кабинете коллекцию старинного оружия - насколько он разбирался,
предметы относились к семнадцатому-восемнадцатому векам - и пытался
представить, как в конкретной обстановке данную идею можно осуществить.
Следует проверить, решил Гуров.
Занятий в тренажерном зале не было. Денис и пятеро его друзей, среди
них Прохор и Кирилл, слушали Гурова, который подробно объяснял ситуацию
людям, не имеющим опыта оперативной работы.
- Я знаю, в вашей среде не принято говорить красиво, пугать,
предупреждать об опасности. Моя просьба носит личный характер. В данный
момент я не офицер милиции, не представитель МУРа, а лишь человек, попавший
в сложную ситуацию. Кто хочет помочь - спасибо, кто откажется - никаких
претензий. Ни в коем случае не иметь при себе оружия, - продолжал Гуров. - Я
имею в виду пистолет, нож, но металлический прут, гантелину...
- А нам и не требуется, обойдемся, - перебил Прохор, который, судя по
всему, был за старшего.
- Не сомневаюсь, но предупредить обязан, - ответил Гуров. - И в
идеальном варианте желательно обойтись без увечий.
- Ну это, командир, как лягет, - встрял наголо бритый ветеран. - Я в
ваших премудростях не разбираюсь, но знаю точно: если бить, то единожды.
- Если вы видите в руках человека оружие, можно единожды.
- А коли у него в кармане, ждать, пока достанет?
- Пошли вы к чертовой матери, дайте сказать, потом лезьте со своими
дурацкими вопросами! - вспылил Гуров. - Предупреждаю, я вас втягиваю в
темную историю с непредсказуемым финалом. И если вы в случае столкновения не
будете осмотрительны, посадите за решетку и себя, и меня. Я вам повторяю,
что я частное лицо, и если что не так, если наломаем дров...
- Черепов и костей, - поправил кто-то.
- То нами займутся чиновники, которые давно забыли, что такое эмоции, и
учитывают лишь факты, неукоснительно следуя велению закона.
- Кончай, Лев Иванович, каждому вранью есть финиш, - сказал Прохор. - И
кончай объяснять нам правила, скажи, где, когда, и расходимся.
- Где и когда, я сейчас не знаю, - ответил Гуров.
- Как хочешь, но два часа ты мне должен гарантировать, - сказал Гуров
Сергачеву, похлопывая по лакированному боку "вольво".
- А если хозяин пожелает вернуться раньше? - спросил Денис.
- Заглох мотор.
- Это невозможно, - усмехнулся Денис, - этот мотор глохнуть не умеет.
Если только кувалдой, либо в дом воткнуться.
- Заготовь шип, найди предлог остановиться, подложи под колесо.
- Он догадается, пересядет в другую машину.
- Тогда позвони и предупреди.
- Ладно, будем надеяться на лучшее. - Сергачев сел за руль и укатил за
Волиным, который его вызвал, предупредив, чтобы бак был полным.
Гуров по-прежнему был уверен, что пистолет, из которого застрелили
генерала Потапова, и фотографии Референт хранит в своей квартире. Сейчас
представилась возможность завладеть ими.
Гуров позвонил условным сигналом. Лебедев из-за двери тихо спросил:
- Кто?
- Юрий Петрович, свои, - ответил Гуров.
Легенду для Лебедева, объясняющую цель визита, он приготовил заранее.
- Юрий Петрович, у нас два часа, - сказал Гуров. - Нам необходимо
подробно, до мельчайших деталей разработать план вашего выхода из
криминальной ситуации, в которой вы сейчас увязли по уши. Я подготовил план,
на его обсуждение мы отведем час, а в данный момент я вас попрошу пройти на
кухню и не появляться, пока я вас не позову. Мне необходимо познакомиться с
некоторыми бумагами.
Сыщик проводил Лебедева на кухню.
- Юрий Петрович, вы в детстве не любили подглядывать?
Нет? В вашем возрасте нет смысла обучаться, не советую. Договорились?
- Вы действуете, как заурядный бандит, - пробурчал Лебедев.
- Мне уйти? - грубо перебил Гуров. - Лучше подумайте, что вы мне
предложите, в качестве оплаты за свою жизнь и свободу. Ведь я берусь вас
защитить от ваших друзей и от моих начальников.
- Мало я вам уже дал? - Лебедев болезненно поморщился. - Стукачом стал,
да еще и торгуюсь.
- Не мало, - согласился Гуров. - Даже больше, чем я ожидал. Главное, вы
отдали Патрона, Константина Васильевича Рогового.
- Я? Рогового? - Юрий Петрович схватился за сердце и попятился. - Не
было этого... Не было. Лев Иванович, побойтесь бога.
- Я ошибся, - сухо сказал Гуров. - Константин Васильевич Роговой мне
приснился. Варите кофе и готовьтесь к исповеди, а я займусь бумагами нашего
хозяина.
Сыщик вышел, Юрий Петрович остался со своими горестными мыслями.
Обыкновенный милиционер держит его мертвой хваткой. "Откуда сыщик все знает?
Что делать? Я у него в руках, но лучше прокурор, чем Эффенди или один из
этих кожаных, вечно жующих, с рыбьими глазами".
Кофе успел остыть, прежде чем вернулся Гуров. Взглянув на него, Юрий
Петрович понял, что сыщик потерпел неудачу и не нашел, что искал. Гуров
держался в своей обычной манере, но старого волка не проведешь. Гуров
промахнулся, это ясно, и, наверное, для Юрия Петровича это тоже плохо.
- Руслан может вернуться, - начал он нерешительно.
- Не может. - Гуров достал блокнот, записал несколько слов и номер
телефона, передал Лебедеву. - Вы сидите здесь и ждите моей команды. Если
Волин вас неожиданно выгонит, позвоните, сообщите, вас подберут.
- Я не чемодан! - возмутился Лебедев.
Гуров на реплику не среагировал.
- О наркотике вы, конечно, ничего не знаете. Когда и кому вы должны
передать собранные деньги? И, кстати, сколько вам привезли?
- Я не считал, но, думаю, больше ста миллионов, - ответил Лебедев. -
Деньги либо уже увезли, либо увезут в ближайшие сутки.
- Чего ждут боевики, почему не уезжают?
- Надеются получить валюту.
- Хорошо, давайте решать...
Гуров говорил долго, порой повторялся, наконец Лебедев не выдержал и
перебил:
- Я не дебил, давно все понял.
- Это сейчас, сидя в безопасности. Когда начнет припекать, вы не
найдете ни одной толковой мыслишки, - возразил Гуров. - Терпите, потом
благодарить будете.
И Юрий Петрович терпел, стараясь запомнить все гуровские варианты.
- Ваша судьба в ваших руках. - Гуров взял свою чашку, вымыл, протер
стол, внимательно осмотрел пол.
- Что мне сказать Руслану но поводу вашего визита? - поинтересовался
Лебедев.
- Здесь никого не было.
- Что с вами, подполковник? - возмутился Лебедев и ткнул пальцем в пол.
- Швейцар, он доложит...
- Вряд ли. - Гуров пошел к дверям, остановился, посмотрел Лебедеву в
глаза. - Желаю никогда в жизни меня не видеть. Вы плохо прожили свои годы,
попробуйте последние прожить прилично.
Когда Юрий Петрович, расставшись с подполковником Гуровым, сидел на
лавочке Тверского бульвара и приводил свои мысли и чувства в порядок, он уже
находился под наблюдением оперативников.
Финансист поднялся, прошелся по улице Горького, нехитро "проверился",
остановил частника и проехал на Ордынку.
Квартира, в которой он организовал частное отделение банка, была
расположена в новом доме, на четвертом этаже. Именно сюда затянутые в кожу и
лайку молодцы привозили деньги своих хозяев. Ордынка - улица малолюдная, ее
магазины провинциалов не привлекали, и оперативники быстро разобрались, что
к чему.
Действовали молодцы с наглостью, похожей на кретинизм: подкатывали на
машинах прямо к подъезду. И лишь некоторые останавливались за квартал,
который потом преодолевали пешком, перекладывая из руки в руку увесистые
портфели и чемоданы. Только одна пара, проявив максимум находчивости,
появилась из проходного двора.
Через тридцать - сорок минут гонцы, помахивая пустой тарой, появлялись
на улице и уезжали в надежном сопровождении.
Наконец денежный поток иссяк, боевики рассеялись по Москве. Места их
стоянок плотно блокировали, у "банка" Лебедева осталась охрана.
Полковник Орлов ждал: интересно посмотреть, каким образом такой
солидный груз вывезут из дома и куда направят.
Среди бела дня к подъезду подкатил рафик, из которого трое дюжих парней
вынесли явно пустой контейнер, а через некоторое время, надрываясь,
погрузили его снова в машину и укатили. Контейнер сдали на товарной станции,
оформив груз как школьные учебники для армянских детей, пострадавших в
результате землетрясения.
Полковник доложил генералу, получил "добро" прокурора, пригласил
понятых и бухгалтеров, вскрыл контейнер и обнаружил в нем полные собрания
сочинений Ленина, Сталина и Большую Советскую Энциклопедию.
Обыск квартиры, которую занимал Лебедев, ничего не дал. Деньги исчезли.
Когда в очередной раз Гуров вышел на связь, Орлов приказал:
- Слушай внимательно. Через час я подъеду к кинотеатру "Повторного
фильма", ты сядешь в мою машину. Дальнейшее промедление может меня
прикончить.
Когда Гуров подошел к "Волге", она медленно двинулась по улице Герцена,
свернула в тупик и остановилась. Гуров сел позади, задернул плотнее шторки.
Орлов посмотрел на сыщика и сказал:
- Я больше ждать не могу и сегодня дам приказ к задержанию.
- Это невозможно. Я держу руку на пульсе, валюта не появилась,
задерживать рано.
- Не спрашивай, как это случилось, но мы упустили собранную Корпорацией
кассу. С контейнера не сводили глаз, а когда вскрыли, он оказался набитым
макулатурой. - Полковник повысил голос: - Через два дня начнется Сессия
Верховного Совета, с завтрашнего дня съезжаются депутаты. Деньги, валюта,
наркотик - пусть все горит голубым огнем. Мы должны бандитов захватить.
- Когда будешь брать?
- В пять утра. Ключи ко всем дверям мы изготовили, войдем спокойно. Да,
совсем забыл. Я привез твой пистолет.
- У меня есть, - сказал Гуров. - И получше...
- Это когда брали Бахрушина? - Орлов улыбнулся. - "Магнум" с
глушителем? А я догадался, что ты тогда пистолетик зажал. - Он попытался
придать голосу официальность. - Товарищ подполковник, сейчас не те времена,
сегодня такая история может для вас кончиться...
- Петр, - остановил начальника Гуров. - Пусть история кончится. И пусть
я отвечу лишь за укрытие изъятого у преступника пистолета.
- Человек предполагает, а начальство располагает, - произнес Константин
Васильевич Роговой и протянул через стол сидевшему напротив Волину конверт.
Референт вынул из конверта паспорт и билет на самолет.
- Когда? Куда? - опешил Волин, заглянул в паспорт и увидел фотографию
Патрона. - Ничего не понимаю.
- Дай сюда! - Патрон навалился на стол и забрал свои документы. - Я
сегодня улетаю в Берлин. Обязан. Изменить ничего не могу.
"Начинается, - понял Волин. - Командировка заготовлена, он улетит и
оставит меня одного против МУРа, прокуратуры, главное, против рядовых солдат
Корпорации, которые не умеют думать, не желают ждать, но бьют и стреляют без
всякой пощады".
- Я вынужден тебе полностью довериться. - Патрон сердито заворчал. -
Хотя и не люблю этого. Товар у меня, я должен передать его тебе.
Роговой оперся кулаками на зеленое сукно стола и поднялся, навис
огромной тушей.
- Смотри, Русланчик, не вздумай! - И снова опустился в кресло, чуть не
раздавив его.
- Вы можете мне верить, Константин Васильевич, - тихо произнес Волин. -
Мне кажется, я доказал свою безукоризненную честность.
- Ты знаешь, зачем человек всю жизнь прикидывается порядочным? -
спросил Роговой. Не ожидая ответа, продолжил: - Чтобы единожды, в главный
момент, обмануть и взойти на трон. Я тебе не советую. Ты знаешь, где сейчас
Эффенди?
- В Ростове болтается.
- Эффенди здесь. И в том, что я тебе доверяю, есть и его доля.
Русланчик, ты все понял правильно?
- Не угрожай, Патрон. - Волин, поняв, что без него не обойтись,
почувствовал свою силу. - Я не боюсь ни тебя, ни Эффенди. Я не обману, не
подведу, у меня есть свои принципы.
- Принципы - это хорошо, - миролюбиво согласился Патрон. - Значит,
обмен наркотика на валюту проведешь, тебе позвонят.
- Сколько выделить кредиторам?
- Что?! - Патрон посмотрел на своего Референта с таким изумлением, что
тот даже застеснялся. - Этой своре твой любимец Гуров выделит, на всех
хватит.
- Вы с Гуровым связаны? - опешил Волин.
- Ну совсем больной, - поставил диагноз Патрон. - Да зачем же кота
учить мышей ловить, когда он только это и умеет?
- Значит, вы его только для этого?..
- А на кой черт он еще может понадобиться?
- А машина, транспортировка порошка через Брест? Вы же меня сами
убеждали...
- Система Станиславского, - самодовольно ухмыльнулся Патрон. - Может,
его система и в чем другом заключается, но лично я знаю, что человек должен
свято верить. Ты мучился с милиционером и верил, а это главное. Такому
чистоплюю, как ты, я не мог сказать, мол, хочу собрать в кулак максимальную
наличность и сдать всех юнцов властям. Признайся, ты на такое дело не пошел
бы?
- Никогда.
- А так как ты ничего не знал, то ментов ни на кого и не навел. Я тебе
сказал, что мне требуется лучший сыщик, объяснил задачу, ты все выполнил. А
что сыщик свои цели преследовал и кое-кого захватил, так ты в стороне.
- Кое-кого, - пробормотал Волин. - Гвардия наших партнеров. Я могу
успеть...
Он замолчал, так как понял: если Патрон прав и Гуров ведет на посланцев
охоту, то ничего уже изменить нельзя. Разве что сгореть вместе, а братские
могилы хороши лишь для неизвестных солдат.
- Значит, я все это время, как последний...
- Значит. - Патрон взглянул на часы. - И успокойся. Каждый считает себя
самым умным. Сейчас твой подполковник ломает голову и убежден, что
самостоятельно принимает решение. Ну, бог ему в помощь. Слушай, где и как ты
обменяешь наркотик на валюту.
Волин слушал, запоминал, одновременно соображая, каким образом ему в
решающие часы нейтрализовать Гурова. "Если я буду возиться с наркотиком, а
сыщик в этот момент не будет сидеть в полной изоляции, я тихо сойду с ума".
Он не ожидал подобного поворота событий. Патрон беспредельно циничен,
но мудр и предусмотрителен. И в то же время Руслан Алексеевич знал твердо:
недооценивать Гурова, полагать, что он пляшет под чью-то дудку, крайне
опасно. Возможно, Патрон и обманул подполковника, как обманул и всех
остальных, но, может, сыщик не пляшет, а сам музыку заказывает. И такой
вариант полностью исключать нельзя, необходимо перестраховаться.
Полковник Орлов доложил, что ему необходимы тридцать машин, девяносто
оперативников как минимум, три машины "Скорой помощи", а к девяти утра
желательно пригласить в управление пятерых следователей прокуратуры. Орлов
получил людей и технику, хотя и не все, что требовалось.
В четыре утра он стоял у подъезда управления и молча провожал коллег на
задание. Затем вернулся в контору, поднялся в кабинет генерала.
Константин Константинович кивнул на самовар и тарелку с бутербродами и
продолжал писать.
Сейчас оперативники, возможно, стреляли, дрались, обливались кровью.
Генерал писал, а полковник, развалившись в кресле, жевал резиновый
бутерброд, пил безвкусный чай.
Наконец раздался первый звонок. Полковник вскочил, генерал щелкнул
тумблером.
- Контора слушает.
Генерал выслушал сообщение, улыбнулся:
- Поздравляю. Благодарю. Жду.
- Кто? - спросил Орлов.
- Сапрыкин. Трое - у двоих пистолеты, у одного кастет - уже в машине.
Через час в управление доставили тридцать восемь человек. Четверых на
месте не оказалось. Как и почему ушли - выясняли, оставили засаду. Было
предположение, что боевики из гостиницы не отлучались, но по каким-то
причинам оказались в других номерах. Выстрел прозвучал лишь один раз,
пальнул с испугу молодой опер. Пятерым задержанным и двум сотрудникам хотя и
сделали перевязки, но ничего серьезного не было.
Предстояла работа с задержанными, поиск исчезнувших миллионов. И самое
главное - Гуров. Совершенно ясно: через рядовых бандитов выйти на главарей
Корпорации, на наркотики и валюту не удастся.
Референт узнал о происшедшем около десяти утра, сразу после начала
рабочего дня. Патрон, как всегда, оказался прав - "мавр сделал свое
дело...".
Накануне вечером Волин проводил Константина Васильевича Рогового в
Шереметьево, прошел с ним в депутатский зал, помог донести чемодан. Здесь
они сердечно распрощались.
Когда он вернулся домой, то вместо Юрия Петровича обнаружил короткую
записку: "Благодарю, почувствовал себя плохо, уехал лечиться". Читая, Волин
удивился телеграфному стилю, но обрадовался, что постоялец съехал, -
надобность в Лебедеве уже отпала. Получив информацию о ночных событиях.
Референт призадумался. Неужели старый лис о готовящейся облаве пронюхал?
Захваченные розыском уголовники знали лишь Лебедева, и хорошо, что он
испарился, лучше бы до самого крематория. Сегодня Волину предстояла самая
опасная, решающая стадия операции. Взять из камеры хранения чемодан с
наркотиком, передать по назначению и получить валюту.
Когда Патрон назвал вокзал, номер камеры и шифр, Волин поморщился, мол,
старо, как мир. Но хозяин резонно заметил, что, как только в стране откроют
частные банки, будем пользоваться персональными сейфами, а сейчас потерпим.
Волин не возражал, понял: миллионы Корпорации неведомыми путями попали в
руки Патрона и сейчас скорее всего уже ушли по иному адресу. "Меня это не
касается, - решил он, - главное - получить валюту, а там решим, кто танцует,
а кто музыку заказывает".
Год назад четверо здоровенных наглых парией схватили Руслана
Алексеевича Волина и, угрожая паяльником, потребовали десять тысяч - на
большую сумму не хватило воображения. Волин для порядка всплакнул, деньги
отдал и распорядился по Команде - тогда ею руководил Веселов. Через три дня
несколько раз прибегал к услугам незадачливых рэкетиров, отметив, что щенята
быстро взрослеют, обрастают плотной шерстью и в случае необходимости могут
не только лязгнуть зубами, но и схватить за горло. Д'Артаньян и три
мушкетера, так называл их Волин, не имели контактов в его окружении, что и
послужило решающим фактором при выборе исполнителей. Они были совершенно
необходимы: Волин твердо решил - все время, пока он занимается с наркотиком
и валютой, сыщик Гуров должен находиться под амбарным замком.
Референт встретился с главарем, назвал место и время, дал фотографию
Гурова.
- Ни в какие переговоры не вступать, не калечить, в случае крайней
необходимости оглушить, держать до двадцати четырех. После захвата
позвонить, - сказал Волин, вручил аванс - тысячу, гарантировал по окончании
еще пять.
Получив такие деньги, главарь не обрадовался, а насторожился:
существовал примерный прейскурант на услуги, и зазря лишнего никто не
платит. Прикинув на ладони упакованные червонцы, главарь спросил:
- Он вооружен?
Волин любил бесплатные каламбуры, ответил:
- И очень, очень опасен. А за просто так, от жалости, подают лишь на
паперти.
- С ним может быть охрана?
- Исключено. Он придет один. Только не обольщайся, парень. Обещаю, все
деньги ты отработаешь сполна.
- Не пугай! Видели разных! - Главарь сел в "шестерку" и укатил.
"Ну, дай тебе бог, - подумал Референт, направляясь к своей машине,
которую оставил на соседней улице. - Кто мне мешал обмолвиться, что, если
клиент начнет "выступать", а это, конечно, неминуемо, проломить ему башку к
чертовой матери. Нет, нельзя, - одернул себя Волин, - нельзя, хотя оставлять
Гурова в живых - безумие. Парни для заказного убийства не годятся, сыпанутся
на чем-нибудь и пропишут меня в тюрьме за подстрекательство в убийстве. Нет,
я все сделал правильно".
Через час Гуров подсел в "вольво" к Волину, вежливо поздоровался,
хлопнул Дениса по плечу и сказал:
- Привет, Дэник! Все буржуев возишь?
- А ты, Лев Иванович, все жуликов ловишь? - усмехнулся Денис. - Каждый
зарабатывает, как умеет.
- Значит, дела такие. - Референт повернулся к Гурову. - Мое начальство
убыло в командировку, теперь я штурман и капитан. Сегодня я познакомлю вас с
одним иностранным человеком, который примет вас с Денисом в Вене. Личное
знакомство всегда надежнее писем и всяких дурацких паролей.
- Безусловно, - согласился Гуров.
- На Ленинградском шоссе, за Войковской, есть кооперативное кафе "44".
Восемнадцать часов. Договорились?
- Хорошо.
- Денис, останови, мы пройдемся, - сказал Волин и первым вышел из
машины.
Гуров сжал плечо Сергачева, тот понимающе кивнул.
- Вам, конечно, уже все известно. - Волин взял Гурова под руку. - И как
понимать?
- А вы полагали, если подполковник Гуров в отпуске, связался с
Корпорацией, то МУР закрыли на ремонт или переучет? Вы с ума посходили,
притащили в столицу вооруженных бандитов, да еще накануне сессии Верховного
Совета!
- Накладки бывают и на более высоком уровне, - миролюбиво ответил
Волин. - Но арест наших боевиков произошел не без вашего участия, я убежден.
Собака не может равнодушно видеть кошку, такова жизнь, и вы абсолютно правы.
Вы принесли паспорт?
- Пожалуйста. - Гуров протянул свой паспорт.
- Отлично. - Волин положил его в карман. - Вы продолжаете считать, что
братские могилы хороши лишь для неизвестных солдат?
Гуров не ответил, ждал продолжения.
- Отлично, - повторил Волин. - Значит, никаких фортелей против меня
выкидывать не станете. Вы придете на встречу?
- Обязательно.
- Тогда до скорого. - Волин кивнул и уехал. Ему очень хотелось
спросить, куда пропал Юрий Петрович Лебедев, но он сдержался, понимая, что
либо сыщик ничего не знает, либо просто не ответит.
Гуров вернулся на квартиру приятеля, переговорил с Орловым, затем с
Денисом, предупредил, что ребята должны приехать к месту встречи примерно за
час, объяснил, как следует себя вести в дальнейшем, и лег отдыхать. Очень
хотелось поговорить с Ритой и Ольгой, но он опасался, что может потерять
душевное равновесие и уверенность, которые ему сегодня, как никогда,
необходимы.
Он вздремнул, затем принял душ и побрился, надел свежую рубашку, самый
нарядный галстук, спрятал пистолет и документы. В карман положил лишь
носовой платок и деньги.
Когда он миновал Белорусский вокзал и выкатил по мосту на Ленинградский
проспект, с машиной Гурова поравнялась знакомая "вольво", коротко
просигналила, легко обогнала "Жигули" и, мигая подфарниками, начала
останавливаться. За рулем сидел незнакомый парень, Гуров понимал, что его
просят остановиться, тоже мигнул сигнальной лампочкой, обозначая поворот, но
не припарковался, напротив, выжал педаль газа и оторвался от незнакомца.
Конечно, на трассе такой трюк "Жигулей" против "вольво" стоил три копейки,
но в условиях города Гуров сумел проскочить светофор, влетел у "Сокола" в
тоннель и через несколько секунд уже остановился у кафе "44". Гуров запирал
машину, когда подлетел парень на "вольво", выскочил из машины, выругался:
- Вы что, ослепли? Я приказал вам...
- Простите, не имею чести, - перебил Гуров и направился к дверям кафе,
окна которого были плотно зашторены.
Парень растерялся, но быстро взял себя в руки, в два прыжка догнал
Гурова, схватил за рукав.
- Лев Иванович, обстоятельства изменились, вас просят...
Гуров сжал парню кисть, освободил рукав.
- Я не стар, но консервативен. - Гуров осматривал парня, мысленно
составляя словесный портрет. - Во-первых, поздоровайтесь, затем
представьтесь.
- Здравствуйте. - Парень шмыгнул носом. - Юрик, Юрий Копылов.
- Водительские права, Юрий Копылов. - Гуров протянул руку, решая,
почему Волин прислал такого юнца.
- Лев Иванович, вы же машину знаете, Руслан Алексеевич просил
извиниться и привезти вас в другое место.
Гуров взглянул на права, одновременно приглядываясь к таксисту,
который, подняв капот, возился с мотором. Он уже стоял здесь, когда Гуров
подъехал.
Гуров вернул парию права:
- Ты езжай впереди, я за тобой.
- Ведено ехать на одной. - Юрий смутился. - Я привезу вас обратно...
Юрий, при всей своей сопливости, оказался отличным водителем, машину
чувствовал, вел быстро, ровно. Гуров, сидевший на заднем сиденье, оглянулся:
такси следовало за "вольво", порой исчезало, вновь появлялось.
"Кажется, меня хотят упрятать. Юношу Юрика можно остановить в любой
момент, но что я выиграю? Убивать меня, судя по всему, не собираются, такие
дела выполняют иначе, но и помощи мне теперь ждать неоткуда - самонадеянные
спортсмены застряли у кафе, сколько дурака ни учи, он умным не станет.
Следовало просить ребят у Орлова".
"Вольво" свернула с окружной и покатилась по отличной дороге,
замелькали посты ГАИ, навстречу проскакивали длинные лакированные лимузины с
затемненными пуленепробиваемыми стеклами. По обочинам дороги стояли стройные
сосны, стало ясно: на данной территории проживали не хозяева, а слуги
народа.
Юрик уверенно повернул, подъехал к высокому забору, прокатил вдоль и
въехал в ворота, которые тут же начали закрываться. В узкий просвет Гуров
успел увидеть, как такси проскочило мимо.
- Вас ждут, - сказал Юрик.
Сыщик оглядел особнячок. Двухэтажный домишко создали истинные умельцы,
и, судя по всему, не при убиенном Николае и даже не при горько оплакиваемом
Иосифе, а значительно позднее. Кирпичики уложены, словно кафельная плитка в
фирменной ванной комнате, не швы, а ровные линии, прочерченные
профессиональной рукой, ни зазубринки, ни осколочка. Значит, недоглядели,
кто-то из работяг все-таки на Руси остался.
Гуров шагнул на мраморные ступеньки, которые явно откуда-то украли, а
что непременно украли, сомнений не было: мрамор был дореволюционного
происхождения. Сыщик потянул за кольцо, прикушенное звериной мордой,
массивная дверь распахнулась неожиданно легко. Дверь тоже украли, понял
Гуров, вытер ноги и зашагал по ковру того же происхождения.
Он почувствовал: за портьерой прячутся, вздохнул, пытаясь унять
противную дрожь, которая обычно появлялась в минуты опасности. "Не валяй
дурака и не сопротивляйся", - скомандовал себе Гуров и прошел мимо плюшевой
портьеры. В этот момент сыщика и схватили. Хотя он был к этому готов и
только что отдал себе разумные команды, однако рефлексы сильнее разума. Он
подсек чью-то ногу, ударил кого-то по голове, в результате сам получил удар,
обмяк, на мгновение потерял сознание, затем почувствовал, как его
обыскивают, и услышал удивленный голос:
- Парни, да он пустой! Шеф болтал: опасный, а мужик просто глупый.
Гурова швырнули в огромное кресло и предупредили:
- Будешь дергаться, набьем морду.
- Но-но, я этого не люблю. - Гуров хотел встать и тут же схлопотал
кулаком по макушке.
- Сказал же - сиди, - прогудели за спиной и бросили через плечо
"Огонек". - Просвещайся.
Во время нападения ни одного лица Гуров не видел, боевики и сейчас
стояли за спиной. Он решил, что их трое, хотя, как известно, "мушкетеров"
было четверо.
"Ну, а теперь быстро, - скомандовал себе Гуров, - найди решение. Тебя
не собираются калечить, тем более убивать. Приказано захватить и держать.
Зачем? Волин собирается выполнить главную акцию. Какую? Валюта. Наркотик.
Обмен. Получение. Передача. Но Волин должен быть уверен, что его парни не
промахнутся. Значит, сейчас они должны позвонить, и Волин начнет
действовать".
Гуров сидел лицом к дверям, видел инкрустированный столик с белым
телефоном в стиле "ретро" и подумал, что в доме должно быть несколько
аппаратов, будут звонить, конечно, с другого, но этот должен звякнуть. Затем
следует выждать, дать Волину возможность выехать, иначе, когда Гуров
вырвется, они перезвонят, предупредят. Где тогда искать Референта?"
И аппарат на столике тренькнул: из другой комнаты звонили. "Сейчас за
моей спиной стоят лишь двое, - подумал Гуров, - удобно, но следует
подождать".
В спортзале, где занимались каратэ, он был только два раза, на большее
его не хватило. Гуров вспомнил худощавого тренера, который шутя дробил
ребром ладони кирпичи, мог взбежать по стене и ударить ногой в потолок.
"Здорово, но не для меня", - решил тогда Гуров. Сыщик - это ум, воля,
память, реакция, а руки и ноги на последнем месте. Однако, когда несколько
лет назад участились нападения на сотрудников, он притащил в дом гантели,
гирю, гимнастическую резину, начал отжиматься от пола и оброс солидной
мускулатурой.
Но сейчас этого мало, против троих ему, конечно, не выстоять.
Необходимо придумать какой-то трюк либо завладеть оружием. Сгодится и
кочерга, металлический штырь. На стенах ничего не висит? Гуров покосился в
одну сторону, затем в другую, чуть повернулся. Его мгновенно схватили за
плечо, и перед носом появилась рука, сжимавшая опасную бритву. Голубое
холодное лезвие опустилось ему на бедро, легко "лизнуло", брючина распалась,
боли он не почувствовал, казалось, к бедру приложили не очень горячий
компресс.
- Привяжем к креслу - и порядок, - произнес голос за спиной.
Говоривший, дыша в самое ухо, вытер бритву о разрезанную штанину.
Телефон вновь тренькнул, видимо, разговор закончился.
Гуров поджал ноги, решил больше не ждать. "Отшвырну кресло назад, сам в
дверь, и если сумею завладеть машиной..."
Хлопнула входная дверь, послышались шаги, и в гостиную солидно, словно
званые гости, вошли трое - Кирилл, Прохор и бритоголовый "кубик", имени
которого Гуров не знал.
- Здорово, ребята! - Прохор развел руки, словно готов был обнять весь
мир.
- Стоять! - рявкнули за спиной Гурова.
- Я говорю, привет, а ты - стоять? - возмутился Прохор. - Говорят,
рэкетиры сплошь из спорта. А я вас не знаю.
Прохор подошел так близко, что Гуров увидел бисеринки пота на его
бровях.
Сыщик отшвырнул кресло и ласточкой нырнул в сторону, над ним пролетело
что-то огромное, круглое, словно гигантское пушечное ядро. В то же мгновение
раздался выстрел, грохот падающих людей и предметов, крики. Гурову казалось,
что он вскочил очень быстро, тем не менее схватка уже закончилась. Прохор
разглядывал пистолет, два бандита лежали без движения, один безуспешно
пытался вылезти из- под обломков кресла, еще один - теперь подполковник
понял, что захватчиков было четверо, - задыхаясь, болтая руками и ногами,
извивался в воздухе: "кубик" держал его на вытянутых коротких мощных руках.
Затем с силой ударил бандита о собственную голову, и Гуров услышал, как
трещат ломающиеся ребра. Тело шлепнулось на ворованный ковер.
- Если медицина окажется бессильна, - богатырь погладил свою макушку, -
ты. Лев Иванович, подтвердишь, что я не превышал допустимых пределов
обороны.
- Как вы?.. Откуда? - Гуров недоуменно осмотрелся, бросил взгляд на
часы, решая, каким образом происшедшее побоище оформить, придать ему
законный вид. - Ладно. Я уезжаю, всех грузите в машины, везите прямо на
Петровку, к полковнику Орлову.
Гуров забрал у Прохора пистолет, придерживая разрезанную, подмокшую от
крови брючину, выскочил из дома.
- "Спасибо" сказал? - спросил сидевший за рулем "вольво" Сергачев.
- Давай в Москву, быстро! - Гуров взглянул на притулившегося на заднем
сиденье Юрика.
- Значит, не сказал, - констатировал Сергачев. - И отчего ты такой
равнодушный и спокойный?
- Я не спокойный, а тренированный, - ответил Гуров. - Твои товарищи
рисковали, а ты в машине прятался.
- От рождения труслив, - парировал Денис. - Мы знали, что в доме только
четверо, зачем лишние люди?
- Выедешь на трассу, останови у поста ГАИ, я скажу несколько слов.
Объясни, как вы удержались за нами? Я проверял, вас на нашем "хвосте" не
было.
- Все гениальное просто, - скромно ответил Сергачев. - Это для тебя я
Денис, неплохой мужик, но рядовой товарищ. А для миллионов болельщиков Денис
Сергачев - легенда.
- Ты легенду пропусти, давай главное.
Денис собрался было обидеться, но, заметив в глазах Гурова смешливые
искорки, вздохнул:
- Мы подъехали к кафе заранее, огляделись, тут такси подкатило,
водитель этак неторопливо, словно не от счетчика живет, а ему с наших
налогов отстегивают, начал копаться в движке. Мне это не понравилось, я
подошел, предложил помочь, а он смотрит на меня, будто я только с креста
слез, и спрашивает:
- Неужто?
Я, честно, не сориентировался, подзабыл свою великую славу, но отвечаю:
"Обязательно!" Дальше просто. Прохор подошел. Они обнялись, чуть не
прослезились. Водитель объяснил, что его наняли, и не впервой. Когда узнал,
что дело и нас касается, объяснил, в какое место нанимателю он засунет
полученные деньги.
- Молодцы. Твои парни - высший класс! - Гуров повернулся к Юрику. -
Твоя очередь, говори - кто такой?
- Да плевать я на тебя хотел, мент паршивый!
Застенчивость мальчишки исчезла, на Гурова смотрели злые, ненавидящие
глаза.
Гуров устроился поудобнее, подмигнул и сказал:
- Если бы из слов можно было бы строить, то из "паршивого мента" я бы
сложил замок.
- Ты уже побывал в моем замке, - процедил парнишка, - я вас всех
ненавижу.
- Сколько тебе заплатили?
- Нужны мне ваши паршивые деньги!
- Значит, за просто так, за идею? У папы что-то отобрали, решил мстить?
- Нужен мне этот холуй!
- Значит, папа тоже плохой. - Гуров согласно кивнул. - А кроме тебя,
кто хороший?
- Лев Иванович. - Сергачев остановился у поста ГАИ.
Гуров выскочил из машины.
- Подай вперед, здесь остановка запрещена, - сказал сердитый лейтенант.
- Непременно. - Гуров кивнул и вошел внутрь поста ГАИ.
Волин знал: линейная милиция за обстановкой в камере хранения наблюдает
- и, чтобы не привлекать к себе внимания, прошел быстро, уверенно,
остановился у нужного номера, набрал шифр, открыл дверцу - камера была
пуста. Он по инерции сунул руку внутрь, нащупал тонкий конверт, с
невозмутимым видом положил в карман, ловко уворачиваясь от баулов, узлов,
чемоданов, выбрался на привокзальную площадь.
"Неужели боров не способен поступать честно? - думал он, направляясь к
машине. - Конверт тонкий, там может лежать лишь записка. Может, это
последнее "прости"? И я уже никогда не увижу Патрона?"
Волин сел в машину, вскрыл конверт, вынул отпечатанный на машинке
листок.
"Все остается в силе, в двадцать часов находись у себя дома. От записки
прикури любимую трубку и не думай обо мне хуже, чем я есть".
В шикарном подъезде Руслана Алексеевича Волина ожидала группа
товарищей. Телевизионные камеры, корреспонденты и цветы отсутствовали.
Встретившись взглядом с Гуровым, Волин вопросов задавать не стал, пригласил
всех в квартиру. Публики набралось предостаточно. Полковник Орлов,
следователь прокуратуры, два криминалиста, понятые, в общем, толпа.
Следователь предъявил документы, открыв папку, ознакомил хозяина с
постановлением на обыск. Волин читать бумагу не стал, отвернулся и сказал:
- Раз пришли, располагайтесь. И объясните, что вы хотели бы здесь
найти. Возможно, я вам помогу.
Гуров не сомневался, что Волин вернется в дом с товаром - валютой или
наркотиком, - и сейчас чувствовал растерянность.
Волин понимал, что истинный организатор происходящего Гуров, будь он
трижды проклят. Да, хвала Патрону, предусмотрительному мудрецу, оставившему
в камере хранения лишь записку. Хорошо бы он, Волин, смотрелся, заявись
сейчас с товаром в руках. Ладно, сейчас потерпим, решил Волин, когда все
утрясется, не станет больше деликатничать, скажет Патрону: пусть прикажет
Гурова убить, и чем скорее, тем лучше.
Следователь разложил на столе бумаги и начал задавать вопросы. Для
начала убедился, что перед ним действительно Волин Руслан Алексеевич,
который родился в такой-то день и год, в таком-то месте, прописан по
настоящему адресу, занимает такую-то должность, член КПСС, ранее не судим и
т. д.
- Гражданин Волин, - начал следователь, - попрошу вас сдать золото,
иностранную валюту, наркотики.
- Гражданин следователь, я вам помочь не в силах. Наркотиков в доме
нет, можете искать, только предупреждаю, мебель антикварная, попортите,
вашей зарплаты... - Волин махнул рукой. - Впрочем, с завтрашнего дня вы
вообще никакой зарплаты получать не будете.
- Я вас попрошу! - Следователь встал.
- Не стоит просить, не на паперти, - остановил следователя Волин. -
Золотые изделия и валюта у меня имеются, могу предъявить. Все мной
заработано, доказывать данный факт я не собираюсь, так как в отличие от вас
человек умный и знаю свои права и ваши обязанности.
- Я же тебя просил, - прошептал Гуров, - привези следователя, а не
партийца, этой комедии края не видно.
Орлов вздохнул. С прокуратурой отношения напряженные, и прокурор
прислал выдвиженца, радетеля перестройки.
Следователь вновь сел, забарабанил пальцами по столу, понятые смотрели
на него насмешливо, сотрудники - равнодушно, только оперативники не обращали
внимания: они плохих работников и раньше видели.
- Вы мне какую-то бумажку показывали, вроде ордера на обыск, - сказал
Волин. - Я читать не стал, так как подполковника Гурова знаю лично и
убежден: Лев Иванович никакого беззакония не допустит. Однако вы,
представитель прокуратуры, объясните, какими обстоятельствами вызван ваш
визит? И в чем конкретно подозреваете гражданина Волина?
Следователь растерялся, его заверили, что подозреваемый явится с
доказательствами в руках.
Орлов тяжело поднялся, кивнул следователю на дверь в соседнюю комнату и
сказал:
- Можно вас на минуточку? - Грузно ступая, он вышел из гостиной,
следователь вылетел следом.
- Надеюсь, вы ничего мне не подбросили? - громко сказал Волин.
Одна из понятых, ветхая старушка, легко скользнула со стула:
- Случалось, уважаемый, ох, как случалось, - и нырнула следом за
представителями власти.
Следователь, не обращая на старушку внимания, запальчиво говорил:
- Как вас понять? Вы гарантировали!
- Молодой человек, если у вас плохо с памятью, смените профессию. Я не
сберкасса, я ничего не гарантирую. Волин явился без портфеля или чемодана,
вы должны были сориентироваться и вести разговор лишь об имеющихся против
него материалах, требовать выдачи оружия. Волин официально принял на себя и
документально обосновал пятьсот тысяч рублей и пять тысяч долларов! Вы в
своем уме?
Старушка, скрестив морщинистые ладони на плоском животе, слушала с
явным удовольствием.
Эксперты вышли на лестничную площадку покурить, в гостиной остались
сыщик, Референт да один понятой, который, судя по возрасту и равнодушию, уже
столько перевидал обысков и допросов, что полностью адаптировался, сразу
придвинул стул к стене, откинулся на спинку и прикрыл глаза. По опыту знал -
когда потребуется, разбудят.
- За обыск ответит следователь, - сказал Референт. - Вот кто за
убийство генерала Потапова ответит?
- А вам поклон от вашей бригады, их осталось трое, один, думаю, не
выживет. Но особо просил кланяться юноша, сынок хозяина дачи. Юрику
предъявят обвинения, папа, полагаю, вступится. Короче, тюрьму я вам
гарантирую.
- Будем перестукиваться? - спросил Волин. - Пока идет совещание в
верхах, - он кивнул на закрытую дверь, - я сварю кофе. Всем не обещаю, но вы
чашечку получите.
- Не стоит! - Гуров поднялся и преградил Волину выход из гостиной.
Судя по всему, следователь страдал аллергией на правду, его лицо
покрывали багровые пятна Орлов же, вернувшись, сонно огляделся и на секунду
задержал цепкий взгляд на Гурове. Тот состроил гримасу, мол, возможно,
сейчас зацепимся И вспомнил: когда Волин, отперев замки, прошел в квартиру,
то заглянул на кухню Гуров находился сзади и лица хозяина не видел, но
заметил: Волин вздрогнул и напрягся. Гуров это мгновение отметил, решил, что
в кухню стоит заглянуть, а потом забыл о своем намерении. Не в состоянии
вспомнить имени и отчества следователя, он взял его по-приятельски под руку,
негромко сказал:
- Пригласите понятых. Я частенько ошибаюсь, но случается всякое... - и
уже другим тоном продолжил: - Хозяин, за ним понятые, пройдите, пожалуйста,
на кухню.
По выражению лица Волина сыщик понял, что в данном случае не ошибся.
На кухонном столе стоял пухлый портфель. Следователю не совсем, видимо,
отшибло мозги, так как он, сориентировавшись, спросил:
- Гражданин Волин, что находится в данном портфеле?
- Понятия не имею, данный портфель я в первый раз вижу, - ответил Волин
Следователь обратился к понятым:
- Скажите, кто последним входил в квартиру?
- Вот они. - Старушка указала на экспертов. - А мы с Валюшей перед
ними. Но они на кухню заглядывали, я помню...
- Перестань, Аннушка. - У ее мужа, несмотря на хилое телосложение,
оказался мощный, с хрипотцой бас. - Портфеля ни у кого в руках не было. Да и
такие громоздкие предметы не подбрасывают.
- Я тоже так думаю. - Следователь обрел уверенность. - Анна
Григорьевна, вы у нас самая бдительная, откройте портфельчик. Хозяин его не
видел, мы тем более. Все вместе и поинтересуемся содержимым.
Аннушка подергала замок, портфель легко открылся, старушка вынула мятую
газету, затем белый полиэтиленовый мешочек и осторожно положила на стол.
Некоторое время все молчали. Орлов встретился взглядом с Гуровым,
стукнул по виску указательным пальцем и оттопырил большой. Следователь
заметил и усмехнулся:
- Полагаю, что столь "крохотный" портфельчик сумел бы обнаружить и
следователь прокуратуры.
Орлов хотел ответить, что следователь прокуратуры, судя по его
квалификации, давно бы уже, принеся извинения, из квартиры убрался. Но
полковник имел изрядный опыт не говорить всего, что хочется, поэтому
промолчал и согласно кивнул.
Кулечков в портфеле оказалось двенадцать штук, Аннушка выстроила их
рядком и сказала:
- На сахар не похоже, мягонькие. Может, сахарная пудра?
- Возможно. - Следователь не сводил взгляда с Волина. - Только мы
гадать не будем. У нас есть специалисты, пусть определят. - Он повернулся к
экспертам. - Товарищи, прошу...
- Необходимо отвезти в лабораторию, - ответил эксперт. - Составить
протокол изъятия и в лабораторию...
- Товарищ, не учите меня, - перебил следователь, продолжая сверлить
взглядом Волина. - Вы дайте предварительное заключение. А то действительно
изымем какую- нибудь пудру, позора не оберешься...
- Я повторяю, данный портфель вижу впервые и что в нем находится, не
знаю, - сказал Волин.
- Преступник никогда не знает, что находится у него дома. Золото,
бриллианты, мешки денег, - язвительно заметил следователь. - И что у него в
кармане лежит, преступник тоже не знает.
Волин выпрямился, развернул плечи Обычно мягкий, вальяжный в движениях,
сейчас он подобрался, походил на строевого офицера.
Гуров его не жалел - человек сам определяет свою судьбу, - но смотрел
на Референта с уважением: силенка и воля у него присутствовали.
- Эксперты и понятые останутся здесь, а мы пройдем в гостиную, - сказал
следователь. - Надеюсь, гражданин Волин пожелает сделать заявление.
- Пожелает, и именно заявление. - Волин первым вышел из кухни,
посмотрел Гурову в лицо. - Награды получит этот щелкопер, а ты, Лев
Иванович, получишь срок. Только мы пройдем не в гостиную, а в кабинет.
- Не забывайтесь, здесь распоряжаюсь я! - вспылил следователь.
- Присаживайтесь, - сказал Волин, когда они вчетвером вошли в кабинет.
- А вы, гражданин следователь, усаживайтесь за стол, раскладывайте свои
бумажки, вы сейчас будете писать.
Следователь промолчал, сел за массивный стол и с нескрываемой завистью
осмотрел роскошные предметы из бронзы и янтаря. Орлов опустился в низкое
кресло, Гуров подошел к книжному шкафу.
- У вас недавно убили генерала, - сказал Волин, снимая со стены
старинный мушкет с широким прикладом.
- В данный момент это не имеет значения. - Следователь взял со стола
серебряный "паркер" с золотым пером, нарисовал в блокноте несколько
завитушек и расписался. - Несколько позже я вас допрошу по этому вопросу.
- Почему позже? - Волин отодвинул у приклада мушкета заднюю задвижку и
поднял мушкет над столом. Приклад оказался полым, и Волин пытался что-то
вытряхнуть из него. Все следили за манипуляциями хозяина, но из приклада
ничего не выпадало. Волин запустил в полость руку, понял, что тайник пуст, и
повернулся к Гурову. Сыщик листал томик Эдгара По, не обращая внимания на
происходящее.
Волин не верил собственным глазам, исчезновение пистолета с отпечатками
Гурова и фотографий потрясло Референта больше, чем обнаруженный на кухне
портфель.
Следователь смотрел недоуменно.
- Вот, - сказал Гуров, найдя в томике Эдгара По нужную страницу. -
Основоположник детективного жанра в своем рассказе "Пропавшее письмо"
утверждает, что самый надежный способ спрятать предмет - вовсе его не
прятать, а положить на видном месте. Это старинное оружие висит на самом
виду.
- А что вы прятали? - спросил следователь.
- Теперь это не имеет значения, - ответил Волин.
В кабинет заглянул эксперт.
- Товарищ следователь, можно вас на минуточку?
Следователь вышел, сыщик поставил томик Эдгара По на место.
- Если вы читаете книги, это не означает, что все остальные их не
читают, - сказал Гуров. - Лежачего, конечно, не бьют, но вынужден добавить:
Олег Веселов жив, находится в наших руках. Не хочу читать нравоучения, но
если вы ставите капкан, то не попадайтесь в него сами. Ваш трюк с записью
разговоров в машине.. далеко не высшего класса. И думаю, нам удастся
восстановить обстоятельства убийства генерала Потапова.
Волин открыл бар, налил себе изрядную порцию.
- Ни скупку, ни перепродажу вы не докажете. Хранение наркотиков... - Он
выпил - Сколько лет?
- Я не знаю статью, - ответил Гуров. - Петр Николаевич?
- А черт его знает, не сталкивался. - Орлов поднялся. - Приедем домой,
посмотрим.
Вернулся следователь, он был хмур и деловит.
- Руслан Алексеевич, я у вас возьму подписочку о невыезде из Москвы.
Завтра в пятнадцать попрошу явиться в прокуратуру. У меня к вам несколько
вопросов. Я не извиняюсь, никакого ущерба мы вам не нанесли, однако. - он
развел руками, - розыскники - народ горячий, кавалеристы! А мы нудные
законники. - Он кивнул опешившему Волину, на Гурова даже не взглянул. -
Товарищ полковник, поехали, договорим в кабинете.
Отзвучали шаги, захлопнулись все двери Волин стоял в холле со стаканом
в руках. За спиной раздался тихий смех. Волин судорожно повернулся в увидел
старушку Аннушку.
- В наши-то времена они не цацкались, говорили, был бы человек, а
статью и доказательства мы всегда найдем. Кто же над вами так подшутил,
голубчик? - Старушка трясла задремавшего мужа. - Валюта, хватит спать, идем
домой чай пить.
- Я как чекистов увижу, так в сон клонит, - прогудел старик,
поднимаясь.
Волин все еще не мог прийти в себя. Ясно, что в таинственном портфеле
не обнаружили криминала. Но тогда что это за портфель, откуда и зачем?
- Руслан Алексеевич, тебе такое количество крахмала ни к чему, я возьму
пакетик? - спросила Аннушка.
- Крахмала? - Волин допил из стакана, поперхнулся. - Забирайте весь,
сделайте одолжение.
Старики взяли только один пакет, остальное Волин спустил в канализацию,
протер стол, швырнул портфель в угол и начал размышлять, что же ему делать:
то ли петь и плясать, то ли материться и ломать мебель.
Да, его могли арестовать, а он остался на свободе. Но где валюта?
Размышления Волина прервал телефонный звонок.
- Слышал, тебя можно поздравить? - спросил Патрон, довольно
рассмеявшись. - Теперь ты понимаешь, чем умный отличается от дурака?
- Вы в Москве? - растерянно спросил Волин.
Константин Васильевич Роговой сидел на кухне собственной дачи,
разговаривал по телефону и не сводил глаз с двух кроликов, которые жарились
на вертелах в камине. Дача Патрона состояла из двух комнат - кухни и
спальни, каждая метров по Двадцать.
- Эх, Русланчик, нет чтобы поблагодарить старика, который уберег. -
Патрон зажал трубку огромной ладонью и сказал. - Поверти вертела, сгорят
ведь, и жирком, жирком полей.
Сидевший в плетеном кресле Эффенди легко поднялся, подошел к камину и
начал возиться с кроликами.
- Да никуда я не пропал, здесь, - ухмылялся Патрон, - просто у меня ты
не один, другие дела имеются.
- Так вы в Москве? - вновь повторил Волин. - А где товар?
- Убыл. Ты же сам его в Шереметьево оттащил. Все в порядке, не
волнуйся.
Волин вспомнил, как провожал Патрона, нес за ним чемодан и удивлялся
его тяжести. Обычно, улетая на два-три дня, Роговой брал с собой лишь свежие
рубашки да туалетные принадлежности.
- Что, язык проглотил? - Патрон явно наслаждался произведенным
эффектом. - Я в лайнер зашел, неважно себя почувствовал и вернулся, а товар
улетел. Уже получил телекс, все в норме, деньги переведены на счет. Ты давай
из Москвы убирайся, здешний климат тебе вреден. Ты подручного-то своего,
спортсмена, прохлопал, живехонек он, не говорит сегодня, начнет болтать
завтра. Улетай в Вену, я тебе кое-что переведу, живи, поглядим, как здесь
все обернется.
- Я все понял, только зачем был нужен этот цирк с крахмалом?
- Не понял? Молодой. Выполняй, что сказано. Мы еще б тобой поработаем.
У властей выходов на меня нет.
- А Юрий Петрович?
- Он уехал, его не достать...
- А люди? Они потеряли сто миллионов, не успокоятся.
- Не потеряли, а заплатили, - ответил Патрон и показал Эффенди, что
кроликов надо еще раз перевернуть. - У людей сегодня забот хватает.
Пацанов-то Гуров захватил, одни будут молчать, другие - поплывут. Люди будут
заботиться в первую очередь о своей жизни, свободе, о деньгах и не вспомнят.
"Да он обыкновенный бандит, - подумал Волин, - ограбил компаньонов. -
Но быстро внес коррективы. - Титан. Гений. Сто миллионов! И ведь принесли-то
их с поклоном".
- Мне жить в Вене на ваши подачки?
- И тихо жить, - уточнил Патрон. - Убийц цивилизованные страны выдают.
Австрия - очень цивилизованная страна. А насчет подачек ты не прав. Ты
получишь хорошие деньги. И останешься моим человеком, я сам найду тебя.
Удачи!
Патрон положил трубку и заторопился к камину.
- Сыщик - молодец, я не ошибся в нем, - сказал Патрон. - Всех
мальчишей- кибальчишей он подмел подчистую и моего верного Санчо Пансу
напугал до смерти.
- А как с ним? - спросил Эффенди.
- Мы же договорились. Или я плохо заплатил?
Эффенди получил свою долю в наркотике и претензий по оплате не имел,
однако с ликвидацией Гурова возникли сложности: у убийцы в данный момент не
было пистолета, а ножом он пользоваться не любил.
- Ты уходишь в Турцию? - Патрон выпил вина. - Граница там дырявая,
сложностей не возникнет. - Он помолчал. - Если только стукнет кто. Но ведь,
кроме нас двоих, и нет никого.
Уже давно никто не смел угрожать Эффенди, и он не выдержал. Нарушая
собственную заповедь отвечать на угрозу лишь выстрелом и никогда словами,
ответил:
- Ты умный, но убить тебя значительно легче, чем сыщика.
- Я умный, - согласился Патрон. - Если ты решишь выполнить более легкую
работу, то потом быстрее удавись, чтобы не мучиться.
Он сунул руку под подушку, вытянул шелковый шнур и бросил на колени
Эффенди.
- Сними люстру, там крюк крепкий.
- Я пошутил, Патрон. - Эффенди бросил шнур на лавку.
- Я тоже пошутил, Эффенди, ты настоящий мужчина и профессионал. Сыщик
выполнил свое, пусть уходит. А ты обоснуйся в цивилизованной стране, через
два-три года о тебе напрочь забудут. Ты прилетишь официально, с паспортом и
валютой в кармане, мы встретимся и решим, как нам жить дальше. Я не знаю
точно, как там, - Патрон махнул огромной ручищей на окно, - но у нас в
настоящей цене лишь такие, как мы с тобой, люди, обладающие реальной
властью. Эти, - он ткнул пальцем в потолок, - тщеславны и болтливы, и, как
всякую крышу, их можно поменять. Эти, - Патрон топнул слоновьей ногой по
полу, - нищи и бесправны! Я!- Он ударил себя в грудь. - Фундамент! Вместо
меня можно выкопать только яму. Чтобы так глубоко копать, нет смелости, нет
силы, веры, денег. Ничего нет! И я бессмертен! Через несколько месяцев
заработает рынок, наши деревянные рубли превратятся в пыль, народ - Патрон
презрительно скривился и произнес: - Трудящиеся начнут голодать, деловая
мелочь, ломая зубки, начнет отрывать кусочки... Правители, сытно кушая,
будут продолжать свои игры, сменять друг дружку, принимать самые последние и
самые важные постановления, шнырять по заграницам. Наступают веселые
денечки... .
Патрон встал, качнулся, направился в спальню.
- Ты располагайся, Эффенди... Надо бы немного похудеть. Ты как
полагаешь?
Эффенди не ответил, а Патрон разделся и быстро заснул.
- Звонили из прокуратуры, - сказал полковник Орлов. - Твой Веселов
начал давать показания. А подполковника Гурова приглашают завтра к
четырнадцати.
- А мой Волин улетел в Вену, - в тон полковнику ответил Гуров.
Друзья сидели в кабинете Орлова. Недавно они "парились" на ковре у
Турилина и сейчас лениво переговаривались, изрядно друг другу надоели и не
знали, как без злобы расстаться.
- Твоего Лебедева зарезали на Ленинградском вокзале.
- Заткнись, - сказал Гуров. - Я обещал ему безопасность и слова не
сдержал. И не бей по больному. Лучше скажи, куда подевалась тонна денег,
которую свезли из всех отделений Корпорации?
История исчезновения несметных миллионов была разгадана. Гонцы
доставляли Лебедеву деньги и уходили. Он тут же упаковывал их в бумажный
мешок и выбрасывал в мусоропровод, где их подбирали и отсылали по
назначению.
В квартире не было черного хода, окна выходили лишь на улицу,
наблюдение вели только за подъездом.
- Может, ты все-таки уйдешь? - тоскливо спросил Орлов. - Ну не могу я
тебя сейчас видеть. Все, мое терпение кончилось.
Гуров тихонько засвистел, пошел к дверям, взялся за ручку, не
оборачиваясь, спросил:
- А завтра?
- Что завтра? - Орлов начал шарить по столу, отыскивая, чем бы
запустить в Гурова.
- А завтра у тебя терпение появится? Прекрасно, тогда я тебе и сообщу,
кто руководитель Корпорации.
Гуров вышел. Заглянул в свой кабинет, не присаживаясь, записал данные
Рогового, запер листочек в сейф и вышел на улицу.
"Жигули" почему-то утром не завелись, из дома на Петровку его довез
частник, а обратно подполковник решил пройтись пешком. Он пытался настроить
себя на мирный лад, не обращать внимания на загнанные лица москвичей и
гостей столицы, на грязь - в последнее время улицы не только не убирали, но,
казалось, умышленно старались предельно испакостить - на бульварах,
тротуарах, везде валялись окурки, пустые бутылки, огрызки, фантики. Гуров
старался смотреть поверх всего этого безобразия, но взгляд упирался в
облезлые стены домов и бессмысленные лозунги.
Он прошел Тверской бульвар, свернул на улицу Герцена, миновал здания
посольств, выделявшихся из своего окружения опрятностью, чистотой стен,
пересек Садовое, и тут в толчее, которая возникла напротив высотного здания,
Гурова остановил плотный седой мужчина:
- Я будто бы спрашиваю у вас дорогу, а вы мне ее указываете.
Сыщик мгновенно подобрался, быстро взглянул в лицо говорившего. Оно
было испуганное, неуловимо знакомое, из далекого прошлого. Мужчина пытался
улыбаться, кривил дрожащие губы.
- Конечно, с удовольствием, - ответил Гуров, кивая. - Спрашивайте
коротко, идите рядом.
- Ты на мушке, сейчас начнут стрелять.
- Народу многовато, - ответил Гуров, указывая в сторону зоопарка. -
Кто?
- Ты меня не помнишь, за мной должок, ты был человеком...
- Пройдите прямо, с правой стороны станция метро. - Гуров указал
направление.
- Пистоль купил утром, я случайно...
- Спасибо, уходи, не торопись и сразу в метро. - Гуров улыбнулся,
пересек брусчатку и вошел в толпу, которая завихрялась у ведущей к магазину
лестницы.
Эффенди, уверенно подумал он. Можно позвонить и вызвать опергруппу. И
что? Сейчас он не знает, что я предупрежден, увидит оперативников... Да и
сам факт, что я войду в телефонный автомат за два квартала от своего дома.
"Жигули" утром не завелись... Он на машине? Нет, у него, конечно, есть
машина, но где-то в стороне. Эффенди определил место, и оно не здесь. На
Грузинской, после перехода между зоопарками, у перехода слишком
многолюдно... Ближе к моему дому, машина где-то за углом... Стрелять будет
метров с десяти. Но не факт, возможно, в упор, пройдя мимо. Недалеко от
угла, ближе к машине.
Гуров купил эскимо, словно сторонний наблюдатель, отметил, что руки у
него не дрожат. А вот с ногами хуже, идти не хотят, задеревенели. Он прижал
левый локоть, проверил пистолет. "Я не успею достать. Можно незаметно
переложить в боковой карман, но все равно не успею. Эффенди - профессионал,
он мне и дернуться не позволит".
- Купите розы! Молодой человек, взгляните, какие розы!
- Это я? - Гуров бросил эскимо в урну. - Молодой? - Он вынул из ведра
колючую розу, пытаясь сосредоточиться.
Торговка была молодая, неряшливо одетая, с ярко накрашенными губами и
стойким запахом недавно принятого.
- Сколько стоит? - спросил Гуров.
- Пятерка.
- Считай, даром - Гуров улыбнулся. - Вас послал бог.
- Кончай развешивать, отходи, покупателей отпугиваешь.
- А сколько здесь всего? - Гуров испугался, что в новый костюм не
переложил деньги, опустил руку в карман. Деньги оказались на месте. - Возьму
двадцать пять штук по три рубля.
Он отказался от целлофановой обертки, достал из кармана "Литературку",
обернул колючий букет.
Проходя между стоявшими машинами, быстро вынул пистолет, снял с
предохранителя, вставил оружие в цветы и, держа их неестественно скованной
рукой, уверенно направился к зоопарку.
"Теперь задача, - думал он, сворачивая на Грузинскую, - не подпустить к
себе сзади и не прозевать тормозящую рядом машину. А уж встречного угадаю".
Он вспомнил фотографию Эффенди. Пустое, в лицо не узнать. Приметы? Как одет?
Он выберет крайности. Претенциозный иностранец либо опустившийся пьянчуга.
Скорее, первое.
Сыщик миновал переход, уступил дорогу девушке с детской коляской,
повернулся. Ни одной подходящей фигуры, одиноких мужчин вообще нет.
Из-за угла выкатилась детская коляска, появился папаша. Гуров вспомнил,
как давно, в прошлой жизни, использовал этот прием, и бросился к стене.
Увидел Эффенди, пистолет - все очень отчетливо.
Выстрелы слились, сыщик и убийца одновременно налетели грудью на пули,
шагнули друг к другу. Эффенди рухнул на коляску, подполковник Гуров упал на
мостовую, уткнувшись лицом в цветы.
Константин Васильевич Роговой, начальник Главка, депутат, кандидат в
делегаты очередного съезда, крепко спал. Сегодня он решил начать новую
жизнь, потому на ужин ограничился жареным цыпленком, фруктами, от вина
отказался, а выпил лишь бутылочку коньяка.
При своей комплекции и лежа навзничь он должен был бы храпеть. Но, как
известно, Константин Васильевич презирал законы, даже физические, спал
спокойно, тихо, дурных, как и веселых, снов по своему обычаю не смотрел,
совесть его никогда не беспокоила, словом, спал, как малый ребенок.
Закладка в соц.сетях
