Жанр: Детектив
Последние похождения арсена люпэна
...лавного швейцара министерства внутренних дел. Не забудьте же дату: в
пятницу, 31 мая - А.Л."
ГЛАВА 3
Князь Сернин за работой
I
Первый этаж дома на углу бульвара Османна и улицы Курсель... Здесь
живет князь Сернин, один из наиболее блестящих членов русской колонии в
Париже, чье имя постоянно появляется в газетах в разделе "Путешествия и
досуг".
Одиннадцать часов утра. Князь вошел в свой рабочий кабинет. Это мужчина
в возрасте от тридцати пяти до тридцати восьми лет, в чьих каштановых
волосах проглядывает уже несколько серебряных нитей. У него здоровый цвет
лица, коротко подстриженные густые усы, бакенбарды, едва очерченные на
свежей коже щек. На нем корректный серый редингот, суженный в талии, и жилет
с оборкой из белого тика.
- Ну что ж, - сказал он себе вполголоса, день, вероятно, будет
нелегким.
Он открыл дверь, выходящую в большую комнату, где его ждало несколько
человек, и сказал:
- Варнье явился? Заходи же, Варнье!
Человек с внешностью заурядного горожанина, коренастый и крепкий,
твердо ступающий на коротких ногах, по его зову приблизился. Князь закрыл за
ним дверь кабинета.
- Ну, что у тебя, Варнье?
- Все готово к этому вечеру, патрон.
- Хорошо. Расскажи в нескольких словах.
- Так вот. После убийства ее мужа госпожа Кессельбах, по советам,
содержавшимся в том проспекте, который вы ей прислали, избрала для
жительства дом уединения для дам, находящийся в Гарше. Она поселилась в
глубине сада, в последнем из флигелей; директриса сдает его внаем тем дамам,
которые хотят жить отдельно от прочих обитателей пансиона, во флигеле
Императрицы.
- Кто ее слуги?
- Барышня-компаньонка Гертруда, с которой она и прибыла через несколько
часов после преступления, и сестра Гертруды, Сюзанна, которую выписала из
Монте-Карло; она служит горничной. Обе сестры ей всецело преданы.
- А Эдвардс, слуга покойного?
- Она его не оставила при себе. Он возвратился к себе на родину.
- Она с кем-нибудь видится?
- Ни с кем. Проводит время лежа на диване. Выглядит обессиленной,
больной. Часто плачет. Следователь беседовал с нею вчера в течение двух
часов.
- Хорошо. Теперь - о девице.
- Мадемуазель Женевьева Эрнемон живет на противоположной стороне улицы,
в проулке, который ведет прямо в поле, в третьем доме справа. Содержит
частную, бесплатную школу для умственно отсталых детей. Ее бабка, госпожа
Эрнемон, проживает там же.
- И, как ты мне уже писал, Женевьева Эрнемон и госпожа Кессельбах свели
между собой знакомство?
- Да. Девушка приходила, чтобы попросить госпожу Кессельбах о денежной
помощи для своей школы. Они, по-видимому, понравились друг другу, так как
вот уже четыре дня ходят вместе в Вильневский парк, к которому примыкают и
сад, и дом уединения.
- В какое время они там гуляют?
- С пяти до шести. Ровно в шесть девушка возвращается в школу.
- Итак, ты все организовал?
- На сегодня, на шесть часов. Все готово.
- И никого там не окажется?
- В это время в парке всегда безлюдно.
- Хорошо. Я там буду. Можешь идти.
Он вывел его через дверь в прихожей и, вернувшись в свой зал ожидания,
позвал:
- Братья Дудвиль.
Вошло двое молодых людей, одетых с чрезмерной, пожалуй, изысканностью,
с симпатичными лицами и живыми глазами.
- Здравствуй, Жан, здравствуй, Жак. Что нового в префектуре?
- Не бог весть что, патрон.
- Господин Ленорман вам по-прежнему доверяет?
- По-прежнему. После Гуреля мы - его ближайшие сотрудники. О чем
свидетельствует хотя бы то, что после убийства Чемпэна он устроил нас в
отеле Палас, приказав наблюдать за постояльцами, живущими на первом этаже.
Гурель приходит к нам каждое утро, и мы докладываем ему обо всем, как и вам.
- Отлично. Очень важно, чтобы я был всегда в курсе всего, что говорят и
делают в префектуре. Пока Ленорман будет считать вас своими людьми, я буду
оставаться хозяином положения. А в самом отеле? Вы не обнаружили никакого
следа?
- Англичанка, - сказал Жан Дудвиль, - которая жила в одном из номеров,
уехала.
- Эта меня не интересует. У меня о ней - свои сведения. А майор
Парбери, ее сосед?
Оба, казалось, заколебались. Наконец, один из братьев ответил:
- Сегодня утром майор Парбери велел отвезти его багаж на Северный
вокзал, к поезду, который уходит в без десяти час. Отправился туда сам
автомобилем. Мы были там к отходу поезда. Майор не появлялся.
- А багаж?
- Он поручил забрать его с вокзала.
- Кому?
- Как нам сказали на вокзале, какому-то посыльному.
- Так что след его утерян?
- Да.
- Наконец! - радостно воскликнул князь.
Братья посмотрели на него с удивлением.
- Ну да, - пояснил он, - вот вам и улика.
- Вы так полагаете?
- Очевидно. Убийство Чемпэна могло быть совершено только в одной из
комнат этого коридора. Туда, к сообщнику, убийца господина Кессельбаха и
привел секретаря, там его убил, там и переоделся, сообщник же после ухода
убийцы перенес тело в кулуар. Но кто был сообщник? По тому, как исчезает
майор Парбери, мы видим, что к этому делу он все-таки причастен. Звоните
быстрее господину Ленорману или Гурелю. В префектуре должны поскорее об этом
узнать. Тамошние господа и я действуем ныне рука об руку.
Он отдал им еще несколько распоряжений, касающихся их двойной роли
полицейских инспекторов на службе у князя Сернина, и отпустил.
В большой комнате теперь оставалось только двое посетителей. Он ввел
одного из них.
- Тысяча извинений, доктор, - сказал он ему. - Я весь в твоем
распоряжении. Как себя чувствует Пьер Ледюк?
- Скончался.
- Ох, ох! - воскликнул Сернин. - После твоего утреннего сообщения этого
можно было ожидать. И все-таки, бедняга недолго протянул...
- Он был выжат как лимон. Закупорка вены - и все было кончено.
- Так и не заговорил?
- Нет.
- А уверен ли ты, что с того дня, когда мы оба подобрали его под столом
кафе в Бельвиле, уверен ли ты в том, что никто в твоей клинике не стал
подозревать, что это он, тот самый Пьер Ледюк, которого всюду разыскивает
полиция, таинственный Пьер Ледюк, которого хотел любой ценой найти
Кессельбах?
- Никто. Он занимал отдельную комнату. Кроме того, я забинтовал его
левую руку, чтобы никто не рассмотрел его мизинца. Что касается шрама на
щеке, он был невидим под бородой.
- И ты сам за ним наблюдал?
- Сам, лично. Согласно вашим инструкциям, пользовался каждым моментом,
когда он казался в сознании, чтобы его расспросить. Но не добился ничего,
кроме неясного бормотания.
Князь в раздумье проговорил:
- Итак, он умер... Пьер Ледюк умер... Все дело Кессельбаха, очевидно,
опиралось на него, и вот... И вот он ушел... Ничего не прояснив, не
рассказав о своем прошлом... Надо ли мне влезать в эту авантюру, в которой я
еще ничего толком не понимаю? Опасно... Можно пойти ко дну...
Он еще поразмыслил и воскликнул:
- Ах! Черт с ним! Останавливаться нельзя! Если Пьер Ледюк умер, это еще
не значит, что я должен оставить игру. Наоборот! Да и случай слишком
соблазнительный. Пьер Ледюк умер - да здравствует Пьер Ледюк!.. Ступай,
доктор, возвращайся к себе. Вечером я тебе позвоню.
Врач вышел.
- Заходите, Филипп, - сказал Сернин последнему посетителю, низкорослому
седому человечку в платье слуги при гостинице, причем в гостинице десятого
разряда, не выше.
- Патрон, - приступил к делу Филипп, - должен вам напомнить, что в
прошлую неделю вы приказали мне поступить на службу в отель Двух Императоров
в Версале, чтобы наблюдать за неким молодым человеком.
- Ну да, помню... Его зовут Жерар Бопре. И что с ним?
- Совсем уже без средств.
- У него по-прежнему черные мысли?
- По-прежнему. Хочет покончить с собой.
- Это - всерьез?
- Весьма. Я нашел среди его бумаг небольшую карандашную записку.
- Ах! Ах! - молвил Сернин, пробежав глазами скупые строчки, - он
объявляет о своей смерти... И это - на сегодняшний вечер!
- Да, патрон, веревка куплена и крюк закреплен в потолке.
Согласно вашим указаниям, я свел с ним знакомство, он рассказал мне о
своем бедственном положении, и я посоветовал ему обратиться к вам. "Князь
Сернин богат, - сказал я, - он щедр и, может быть, окажет вам помощь".
- Прекрасно. Так что, он придет?
- Он уже здесь.
- Откуда ты знаешь?
- Я за ним проследил. Он сел в поезд, приехал в Париж и теперь
прохаживается туда и обратно по бульвару. С минуты на минуту он решится
войти.
В то же самое мгновение слуга принес визитную карточку. Князь прочитал
и сказал:
- Пригласите господина Жерара Бопре.
И, обращаясь к Филиппу:
- Проходи в вот эту комнату, не шевелись и слушай.
Оставшись один, князь прошептал:
- К чему колебания? Мне его посылает сама судьба.
Несколько минут спустя в комнату вошел высокий, стройный, светловолосый
молодой человек с исхудалым лицом и лихорадочно блестящим взором. Он застыл
у порога в нерешительности, полон неловкости, в позе нищего, желающего
протянуть руку, но не осмеливающегося это сделать.
Разговор был коротким.
- Вы мсье Жерар Бопре?
- Да... Да... Это я...
- Я не имею чести...
- Так вот, мсье, так вот... Мне сказали...
- Кто сказал?
- Слуга из отеля... Который говорит, что служил у вас...
- Так что же, короче?
- Так вот...
Молодой человек умолк, смешавшись, подавленный высокомерным тоном
князя. Сернин воскликнул:
- Тем не менее, мсье, может быть, необходимо...
- Так вот, мсье, мне сказали, что вы богаты и щедры... И я подумал, что
вы могли бы...
Он оборвал речь, не в силах вымолвить свою унизительную просьбу.
Сернин подошел ближе.
- Господин Жерар Бопре, не вы ли выпустили в свет книгу стихов под
названием "Улыбка весны"?
- Да, да, - обрадованно воскликнул юноша, - вы читали?
- Да... Прекрасные стихи, прекрасные... Только как вы собираетесь жить
на то, что они приносят?
- Конечно... Но в тот или иной день...
- В тот день - или скорее иной, не так ли? А пока вы решили попросить у
меня на жизнь?
- На хлеб, мсье.
Сернин положил ему руку на плечо и холодно произнес:
- Поэты не едят, мсье. Они питаются мечтами и рифмами. Так и
поступайте. Это лучше, чем протягивать руку.
Молодой человек вздрогнул от оскорбления. Не сказав более ни слова, он
поспешно направился к двери.
Сернин его остановил.
- Еще одно слово, мсье. Вы остались совсем без средств?
- Совершенно.
- И вам более не на что рассчитывать?
- Осталась последняя надежда... Я написал письмо одному из своих
родственников, умоляя хоть что-нибудь мне прислать. Ответ должен прийти
сегодня. Это - последний шанс.
- И если ответа не будет, вы решили, вероятно, сегодня же вечером...
- Да, мсье.
Сказано было просто и решительно.
Сернин рассмеялся.
- Боже мой! Как вы смешны, мой милый юноша! Какая наивная убежденность!
Заходите ко мне снова в гости в будущем году, если пожелаете... Мы снова об
этом вспомним... Так все у вас любопытно, интересно... И особенно смешно...
Ха, ха, ха!
И, не переставая смеяться, насмешливо кланяясь, он выставил его за
порог.
- Филипп, - сказал затем князь, открыв дверь в соседнюю комнату, - ты
все слышал?
- Да, мсье.
- Жерар Бопре на сегодня ждет телеграмму, обещание помощи...
- Да, это его последний патрон.
- Эту телеграмму он не должен получить. Если она прибудет, перехвати ее
и разорви.
- Слушаюсь, патрон.
- В отеле ты сегодня один?
- Да, один, вместе с кухаркой, которая там не ночует. Хозяин - в
отъезде.
- Хорошо, хозяевами будем мы. Итак, вечером, в одиннадцать часов. А
теперь - катись.
II
Князь Сернин проследовал в свою комнату и вызвал звонком слугу.
- Шляпу, перчатки, трость. Машина на месте?
- Да, мсье.
Он оделся, вышел и сел в просторный, комфортабельный лимузин, который
отвез его к Булонскому лесу, к маркизу и маркизе де Гастинь, куда он был
приглашен на обед. В половине третьего распрощался с ними, отправился на
авеню Клебер, захватил двух своих друзей и врача и без четверти три прибыл в
парк Принцев. В три часа он сразился на саблях с итальянским майором
Спинелли и в первой же схватке отрубил своему противнику ухо. В три четверти
четвертого он держал уже банк в клубе на улице Камбон, откуда отбыл в
двадцать минут шестого с выигрышем в сорок семь тысяч франков.
Все это было проделано неспешно, с высокомерной небрежностью, словно
дьявольская стремительность, увлекавшая, казалось, его жизнь в вихре событий
и действий, была законом его самых мирных дней.
- Октав, - сказал он своему шоферу, - едем в Гарш.
И в без десяти шесть вышел из машины перед старинной стеной парка
Вильнев.
Искромсанное, загубленное ныне поместье Вильнев до сих пор сохраняет
что-то от того блеска, который отличал его в годы, когда сюда приезжала на
отдых императрица Евгения. Со старинными деревьями и прудом, с зеленой
стеной листвы, воздвигнутой древними лесами Сен-Клуда, здешний пейзаж и
сегодня полон очарования и грусти. Значительная часть имения досталась
Пастеровскому институту. Меньший участок, отделенный от первого
пространством, отведенным для публики, образует еще довольно обширное
владение, в котором, вокруг большого дома уединения, разместилось четыре
отдельных флигеля.
"Там она и живет", - подумал князь, разглядывая издалека крыши дома и
четырех обособленных построек.
Он пересек парк и направился к пруду.
Внезапно князь остановился за купой деревьев. Он заметил двух дам,
прислонившихся к перилам моста, перекинутого через пруд.
"Варнье и его люди должны уже быть поблизости. Но, черт, они здорово
прячутся. Ищу, ищу... И не вижу..."
Обе дамы теперь ступали по траве лужаек, под огромными
деревьями-ветеранами. Синева неба проглядывала между ветвями, раскачиваемыми
мягким бризом: в воздухе витали ароматы весны и молодой листвы. На покрытых
газоном склонах, спускавшихся к неподвижной воде, маргаритки, фиалки,
нарциссы и ландыши, все мелкие апрельские и майские цветы росли живописными
букетиками, складываясь тут и там в крохотные многоцветные созвездия. Солнце
клонилось уже к закату.
Внезапно трое мужчин вышли из небольшой рощи и двинулись навстречу
гулявшим женщинам.
Подошли прямо к ним.
Произошел короткий разговор. Обе дамы выказывали очевидные признаки
испуга. Один из мужчин подошел к той, которая была меньше ростом, и пытался
схватить золотую сумочку, которую она держала. Дамы начали кричать. Трое
нападающих набросились на них.
"Пора и мне", - подумал Сернин.
Он бросился вперед. В десять секунд князь оказался у самой воды. При
его приближении трое мужчин обратились в бегство.
"Бегите, сукины дети, - подумал он с усмешкой, - бегите со всех ног.
Настал черед спасителя!"
Он принялся было их преследовать. Но одна из женщин взмолилась:
- О, мсье, прошу вас! Моей спутнице плохо!
Меньшая ростом дама, действительно, в обмороке упала на траву.
Он вернулся к ним и с беспокойством осведомился:
- Мадам не ранена? Неужели кто-нибудь из негодяев...
- Нет, нет... Это только испуг... Волнение... И затем, вы меня
поймете... Эта дама - госпожа Кессельбах...
- Вот как! - воскликнул князь.
Он подал ей флакончик с солью, и добавил:
- Снимите аметист, который служит пробочкой... Там коробочка, а в ней таблетки...
Пусть мадам примет одну - одну только, не больше, это сильное
средство...
Он смотрел, как молодая женщина оказывает помощь своей спутнице. Она
была блондинкой, скромного вида, с серьезными, мягкими чертами лица; легкая
улыбка оживляла их даже тогда, когда она и не думала улыбаться.
"Так вот она какая, Женевьева", - подумал он.
И повторил про себя с волнением:
"Женевьева, Женевьева..."
Госпожа Кессельбах тем временем постепенно приходила в себя. Вначале
поглядела вокруг с удивлением, не в силах понять, что случилось. Потом,
вспомнив недавнее происшествие, кивком головы поблагодарила своего
избавителя.
С глубоким поклоном тот сказал:
- Позвольте представиться... Князь Сернин.
- Не знаю, как выразить вам мою признательность, мсье, - отозвалась
госпожа Кессельбах.
- Лучший способ - не выражать ее вовсе, мадам. Благодарить надо случай,
тот случай, который привел меня в это место. Смею ли предложить вам руку?
Несколько минут спустя госпожа Кессельбах позвонила в двери дома
уединения и сказала князю:
- Прошу вас об еще одной услуге, мсье. Никому не говорите об этом
нападении.
- Но это - единственный способ узнать...
- Чтобы все узнать, потребуется расследование, а это поднимет опять
вокруг меня шумиху. Допросы, утомительные разговоры... А у меня на это
больше нет сил...
Князь не стал настаивать. Откланявшись, он спросил:
- Вы позволите справиться о вашем самочувствии?
- Разумеется!
Она поцеловала Женевьеву и вошла в дом.
Тем временем начало смеркаться. Сернин не хотел, чтобы Женевьева
возвращалась одна. Не успели они, однако, пройти несколько шагов по тропинке
к ее дому, как из темноты вынырнул силуэт; кто-то приближался к ним бегом.
- Бабушка! - воскликнула Женевьева.
Она бросилась в объятия пожилой женщины, которая покрыла ее лицо
поцелуями.
- Милая, милая моя! Что случилось? Почему ты так запоздала сегодня, ты,
всегда такая аккуратная!
Женевьева представила:
- Госпожа Эрнемон, моя бабушка. Князь Сернин...
Она рассказала о происшедшем. Госпожа Эрнемон неустанно повторяла:
- Дорогая моя, как ты, должно быть, испугалась!.. Никогда не забуду
вашей помощи, мсье, клянусь... Как ты, наверно, испугалась, дорогое дитя!
- Не надо, бабушка, успокойся... Я ведь не пострадала...
- Да, но пережитый страх мог тебе повредить... Никогда не знаешь, какие
могут быть последствия... Ох! Это ужасно!
Они прошли вдоль зеленой изгороди, из-за которой виднелись деревья
небольшого сада, цветочные клумбы, лужок и белый дом. Позади дома, под сенью
кустарников, образующих нечто вроде беседки, была видна другая ограда.
Старшая дама пригласила князя войти и привела его в небольшой салон, который
служил также местом, где родственники встречались с питомцами школы.
Женевьева попросила у князя разрешения отлучиться на несколько минут, чтобы
позаботиться о своих учениках; было уже время ужина.
Князь и госпожа Эрнемон остались одни.
Пожилая, седая женщина выглядела бледной и печальной. Она была
чересчур, пожалуй, плотной, с несколько тяжеловесной походкой и, несмотря на
манеры и платье настоящей дамы, в ней было заметно нечто простонародное.
Зато в ее глазах светилась бесконечная доброта. Сернин подошел к ней, взял в
руки ее голову и расцеловал в обе щеки.
- Ну как, старушка, живешь? - спросил он.
Она посмотрела на него в ошеломлении, раскрыв рот и вытаращив глаза.
Князь снова расцеловал ее, смеясь.
Она пролепетала:
- Ты! Это ты! Ах! Иисус-Мария!.. Не может быть! Иисус-Мария!
- Милая моя Виктуар!
- Не называй меня так, - проговорила она, вздрогнув. - Виктуар
умерла... Твоей старой кормилицы больше нет на свете. Я всецело принадлежу
Женевьеве.
И добавила еще тише:
- Ах, Иисус-Мария!.. Я не раз читала твое имя в газетах... Значит, это
правда, ты опять взялся за старое?
- Как видишь.
- Но ты ведь поклялся мне, что с этим покончено, что ты уезжаешь
навсегда, что хочешь стать честным человеком...
- Я пытался. Вот уже четыре года пытаюсь. Ты ведь не скажешь, что на
протяжении этих четырех лет я давал повод обо мне заговорить?
- Так что же?
- Так вот, эта жизнь мне наскучила.
Она вздохнула:
- Ты все тот же... Ничуть не изменился... Все, действительно, кончено,
ты никогда не переменишься... Значит, ты замешан в деле Кессельбах!
- Еще бы! Иначе для чего постарался бы устроить в шесть часов вечера
нападение на госпожу Кессельбах, получив возможность в шесть часов пять
минут вырвать ее из лап моих же людей? Спасенная мною, она будет обязана
меня принять. Теперь у меня доступ в самое сердце цитадели; теперь, оберегая
вдову, я могу наблюдать за окрестностью. Ах, что тут скажешь; жизнь, которую
я веду, не позволяет бездельничать. Я должен устраивать блистательные
сюрпризы, добиваться внезапных и громогласных побед.
Она наблюдала за ним в смятении. И наконец пробормотала:
- Понимаю... Понимаю... Все - обман... Но тогда... Женевьева...
- О! Одним камнем я попаду в две цели. Это чудесное спасение я
подстроил не для себя одного. Подумай только, сколько времени мне
понадобилось бы, сколько усилий, может быть - бесполезных, ушло бы на то,
чтобы завоевать доверие этого ребенка! Кем я был для нее? Незнакомец...
Чужой... Теперь я - спаситель! Еще час - и стану другом.
Ее проняла дрожь.
- Стало быть... Женевьеву ты вовсе не спас... Стало быть, ты хочешь,
чтобы мы были втянуты в твои темные дела!
И, схватив его плечи, воскликнула во внезапном приступе возмущения:
- Так вот, этого не будет! Слышишь? Ты привел однажды ко мне эту
девушку и сказал: "Вот она, доверяю ее тебе... Ее родители умерли... Она
остается под твоей защитой... И я сумею постоять за нее!
Госпожа Эрнемон казалась готовой ко всему.
Спокойно, не торопясь, князь Сернин снял со своих плеч обе ее руки,
взял старую даму за плечи, усадил в кресло, склонился над нею и твердо
сказал:
- Тихо!
Она расплакалась, и сложила перед ним с мольбою руки:
- Прошу тебя, оставь нас в покое! Мы были так счастливы! Я думала уже,
что ты о нас забыл, благословляла каждый день, который миновал. Ну да... Я,
конечно, тебя люблю. Но Женевьева... Видишь ли, я просто не знаю, что могла
бы сделать ради этой крошки. Она заняла твое место в моем сердце.
- Это я уже заметил, - отозвался он со смехом. - Ты с удовольствием
послала бы меня ко всем чертям. Ну, ну, довольно глупостей. Я не могу терять
времени. Мне надо поговорить с Женевьевой.
- Тебе - поговорить с нею?!
- А что? Это преступление?
- Что ты можешь ей сказать?
- Сообщить ей тайну... Очень важную... Волнующую тайну...
Старая дама забеспокоилась всерьез.
- Это, наверно, заставит ее страдать? Ох! Я всего боюсь... Боюсь за
нее...
- Она идет, - сказал он.
- Нет, не сейчас!
- Да, да, все будет в порядке... Утри глаза и будь благоразумной...
- Послушай же, - сказала она с живостью, - послушай, я не знаю, что ты
хочешь ей сказать, какие секреты открыть этой девчушке, которую совсем не
знаешь... Зато я знаю ее хорошо и хочу тебя заверить: Женевьева обладает
мужественным, твердым характером, но чрезвычайно чувствительна. Выбирай
слова с осторожностью. Ты можешь оскорбить ее в лучших чувствах... О которых
даже не подозреваешь.
- Но почему же, о Господи?!
- Потому что она из иной породы, чем ты, из иного мира... Я имею в
виду - в моральном смысле. Есть вещи, которые тебе теперь не понять. Между
вами обоими - непреодолимое препятствие. Совесть Женевьевы выше и чище... А
ты...
- А я?
- Ты нечестный человек.
III
Женевьева вошла в комнату оживленная, очаровательная.
- Мои малышки все уже в спальне, на десять минут я свободна...
Скажи-ка, бабушка, в чем дело? Почему у тебя такое странное лицо? Все еще
из-за этой истории?
- Нет, мадемуазель, - сказал Сернин, - мне посчастливилось успокоить
вашу бабушку. Но мы разговаривали о вас, о вашем детстве, и это предмет,
которого, по-моему, ваша бабушка не может касаться без волнения.
- О моем детстве? - спросила девушка, краснея. - О, бабушка!
- Не надо ее за это ругать, мадемуазель, к такому разговору нас привела
чистая случайность. Так уж получилось, что мне приходилось бывать в том
маленьком селении, в котором вы росли...
- В Аспремоне?
- В Аспремоне, неподалеку от Ниццы. Вы жили там в новом, белом доме...
- Да, - сказала она, - совсем белом, с синей каймой вокруг окон. Я была
еще совсем юной, так как оставила Аспремон в семилетнем возрасте; но помню
все, что тогда было, во всех подробностях. Сияние солнца на белом фасаде
дома, тень эвкалипта в углу сада...
- В конце сада, мадемуазель, лежал участок, засаженный масличными
деревьями, а под этими деревьями - стол, за которым ваша мать работала в
жаркие дни...
- Правда, правда, - сказала она, до глубины души взволнованная, - а я,
я играла рядом...
- И там, - добавил он, - я не раз видел вашу мать. Встретив вас теперь,
я снова увидел ее образ - более счастливый, веселый.
- Бедная мама действительно была очень несчастна. Отец скончался в
самый день моего рождения, и ничто не могло после ее утешить. Она часто
плакала. Я сохранила с тех пор маленький платок, которым утирала ее слезы.
- Маленький платок с розовой вышивкой.
- Вот как! - сказала она, охваченная удивлением, - вы знаете...
- Я был однажды там, когда вы ее утешали... И делали это так мило, что
картина навсегда осталась в моей памяти.
Она устремила на него взгляд, шедший, казалось, из глубины души, и
прошептала, более - для себя самой:
- Да... Да... Мне действительно кажется... Выражение ваших глаз... И
еще - звучание вашего голоса...
На мгновение она опустила ресницы, сосредоточившись, будто стараясь
удержать ускользающее воспоминание. Затем продолжала:
- Вы ее знали?
- У меня были друзья близ Аспремона, у которых я ее и встречал. В
последний раз она показалась мне еще более печальной... Побледневшей... И,
когда я вернулся...
- Все было кончено, не так ли? - сказала Женевьева. - Да, она очень
быстро покинула нас. В несколько недель... И я осталась одна с соседями,
которые за нею ухаживали... Однажды утром меня унесли... В тот вечер, когда
я спала, пришел кто-то, взявший меня на руки и завернувший
...Закладка в соц.сетях
