Жанр: Детектив
Полая игла
... была столь
необычна, что от неожиданности молодой человек растерялся.
Ступив на палубу, они тут же спустились вниз по трапу, подвешенному к
люку. Люк захлопнулся за ними. В конце трапа оказалось довольно тесное
помещение, освещаемое одной лампой. Там уже сидела Раймонда. Потеснившись,
все трое заняли свои места. Люпен снял со стены переговорную трубу и
скомандовал:
- Вперед, Шароле!
Изидора не оставляло неприятное ощущение, которое испытываешь,
спускаясь в лифте, такое чувство, будто под вами разверзлась земля, ощущение
падения в пустоту. Однако на этот раз разверзалась водная толща, они
медленно погружались в пустоту...
- Думаешь, тонем? - пошутил Люпен. - Не беспокойся... Мы лишь
спускаемся из верхнего грота, откуда начали плавание, в меньший, в самом
низу, наполовину выходящий в открытое море. Когда спадает прилив, туда можно
войти, его знают все сборщики ракушек... Ага! Десятисекундная остановка!
Поехали... здесь такой узкий проход... как раз для подводной лодки...
- Но ведь, - поинтересовался Ботреле, - как могло случиться, что
местные жители, бывающие в нижнем гроте, так и не узнали, что вверху его
находится отверстие, открывающее проход в верхний грот, откуда начинается
винтовая лестница вокруг Иглы? Любой человек без труда мог проникнуть в вашу
тайну!
- Ошибаешься, Ботреле! Свод маленького, общеизвестного грота
закрывается в часы отлива выдвижным потолком одного цвета со скалой. Во
время прилива вода, поднимаясь, сама убирает потолок, возносит его наверх, а
при отливе, спадая, отпускает на верхнюю часть грота. Вот почему, когда
прилив, мне удается выплыть этим путем. Гениально, а? Это мой друг Биби
придумал. Конечно, ни Цезарь, ни Людовик XVI - словом, никто из моих
предшественников не мог пользоваться гротами, ведь у них не было подводной
лодки... И поэтому все они были вынуждены довольствоваться лесенкой, что
вела из большого грота в малый. Ну а я сломал ее и установил тут свой
подвижный потолок. Теперь вот дарю его Франции. Раймонда, дорогая, погасите
лампу, что около вас... она нам уже не понадобится... напротив...
И верно, при выходе из грота их встретил неяркий свет, казавшийся
отражением самой воды. Он проникал внутрь кабины через два иллюминатора и
большой стеклянный купол, выходящий на палубу, сквозь который легко можно
было наблюдать за всем, что происходило в верхнем водном слое.
Вскоре над ними мелькнула какая-то тень.
- Наступление начинается. Вражеский флот окружает Иглу. Однако, хоть
она и полая, интересно, как они собираются туда попасть? - Люпен приставил
трубу ко рту: - Не подниматься на поверхность, Шароле. Куда мы идем? Но я же
тебе говорил, в Порт-Люпен... и на полном ходу, слышишь? Чтобы причалить,
нужно глубоководье... ведь с нами дама.
Они шли меж подводных скал. Вытянувшиеся вверх густые темные заросли
водорослей, покоряясь глубоководному течению, грациозно покачивались, то
распрямляясь, то вытягиваясь в сторону, подобно волосам на воде. Вот
появилась еще одна тень, подлиннее...
- Миноносец, - объявил Люпен. - Сейчас подаст голос пушка. Что же
замыслил Дюгэ-Труэн? Решил бомбардировать Иглу? Ах, Ботреле, как много мы
потеряем, не увидев встречи Дюгэ-Труэна с Ганимаром! Слияния сухопутных и
морских сил! Эй, Шароле! Ты что, уснул?
Между тем двигались они довольно быстро. Песчаные пляжи сменились
скалистой местностью, показались утесы, обозначавшие правую границу Этрета,
за ними - Нижние Ворота. От носа лодки врассыпную бросались рыбы. Одна из
них, посмелее, вплотную подплыла к иллюминатору и разглядывала людей
большими неподвижными глазами.
- Вперед, в добрый час, - смеялся Люпен. - Ну, что скажешь о моей
ореховой скорлупке? Ничего, а, Ботреле? Помнишь историю семерки червей*,
грустный конец инженера Лакомба? Я тогда покарал убийц и отдал государству
документы и чертежи новой подводной лодки - очередной подарок Франции от
Люпена. Так вот, там, среди чертежей, я нашел и этот подводный катерок и,
конечно, оставил его себе, благодаря чему мы сегодня с тобой смогли
совершить наше маленькое путешествие.
______________
* "Арсен Люпен - джентльмен-взломщик", "Семерка червей".
- Эй, всплывай, опасность миновала! - крикнул он Шароле.
Лодка быстро вынырнула на поверхность, из воды показался ее стеклянный
купол. Беглецы оказались теперь в миле от берега, вне пределов видимости, и
Ботреле мог сам убедиться, с какой головокружительной быстротой продвигались
они вперед.
Вот проскочили Фекан, а за ним и все остальные нормандские пляжи:
Сен-Пьер, Птит-Даль, Велет, Сен-Валери, Вель и Кибервиль.
Люпен все шутил, а Ботреле без устали смотрел и слушал, полностью
подпав под очарование его остроумия, жизнерадостности, ироничной
беззаботности, забавного ребячества.
Молодой человек наблюдал и за Раймондой. Та все хранила молчание,
прижавшись к своему кумиру. Она взяла руки Люпена в свои и время от времени
поднимала на него взгляд, полный обожания. Но в пальцах молодой женщины
Ботреле заметил легкую дрожь, а в глазах ее все росла какая-то грусть. И это
было как печальный немой ответ на все выходки Люпена. Словно его сарказм,
легкие, беззаботные речи болью отдавались в ее сердце.
- Замолчи, - шепнула она, - смеяться сейчас значит бросать вызов
судьбе. Сколько еще ждет нас несчастий!
У самого Дьепа пришлось снова погрузиться, чтобы пройти незамеченными
мимо рыбацких судов. И спустя двадцать минут, подойдя к берегу, их лодка
вошла в маленький порт во впадине меж скал, вынырнула на поверхность и
наконец причалила к молу.
- Порт-Люпен, - объявил Арсен.
- Место это, оказавшееся в пяти лье от Дьепа и в трех лье от Трепора,
справа и слева прикрытое обрушившимися со скалы камнями, было пустынно.
Маленький пляж покрывал желтый ковер мелкого песка.
- На берег, Ботреле... Раймонда, твою руку... Шароле, плыви обратно к
Игле взглянуть, что там происходит у Ганимара с Дюгэ-Труэном. К вечеру
вернешься, расскажешь. Хочу знать, чем все это кончится.
Ботреле очень любопытно было узнать, каким образом он собирается
выбраться из своей замурованной валунами бухточки, именовавшейся Порт-Люпен,
однако тут на глаза ему попалась металлическая лестница, приставленная к
утесу.
- Изидор, - сказал Люпен, - если ты хорошо знаешь географию и историю
своей страны, то поймешь, что мы находимся в Парфонвальском ущелье, в
коммуне Бивиль. Больше ста лет назад, 23 августа 1803 года, здесь, во
Франции, высадился Жорж Кадудаль с шестью сообщниками, собиравшийся выкрасть
первого консула, Бонапарта. Они поднялись наверх по дороге, которую я сейчас
тебе покажу. Позднее обвалы разрушили эту дорогу, но Вальмера, известный под
именем Арсен Люпен, на свои деньги ее восстановил. Он же приобрел ферму
Невийет, где заговорщики провели первую ночь и где, удалившись от дел,
безразличный ко всему происходящему в мире, отныне вместе с матерью и женой
он и будет проживать, как всякий уважающий себя помещик. Джентльмен-взломщик
умер - да здравствует джентльмен-фермер!
Вверху железной лестницы начиналось узкое место - намытый дождевыми
водами крутой овражек, из глубины которого выступали ступени с перилами по
бокам. Перила, как объяснил Люпен, были тут сделаны вместо длинного каната,
прикрепленного сверху к сваям, по которому некогда местные жители спускались
к взморью. Еще полчаса подъема, и наконец они вышли на плато, расположенное
неподалеку от землянок, где обычно скрываются таможенники. И верно, за
поворотом тропинки ждал их инспектор таможенной охраны.
- Ничего нового, Гомель? - обратился к нему Люпен.
- Ничего, шеф.
- Ничего подозрительного?
- Нет, шеф, но...
- Что такое?
- Моя жена... она служит швеей в Невийет...
- Знаю, Сезарина. Ну что?
- Говорит, с утра по деревне болтался какой-то матрос.
- Как он выглядел, этот матрос?
- Похож на англичанина.
- Ага! - встревожился Люпен. - Ты велел Сезарине...
- Смотреть в оба, конечно, шеф.
- Хорошо, жди здесь Шароле, он появится часа четыре два-три. Если
что-то произойдет, я на ферме.
Когда они пошли дальше, Люпен поделился с Ботреле своими опасениями:
- Неприятно... Может, это Шолмс? Ох, если все же он, да к тому же
разозленный, то можно ожидать самого худшего. - И, помолчав с минуту: - Все
думаю, не лучше ли повернуть назад?.. Да, какое-то тревожное предчувствие.
Пред ними расстилались бескрайние холмистые равнины. Впереди слева
чудесные аллеи вели к высившейся поодаль ферме Невийет. Он сам избрал себе
этот приют, обещанное Раймонде место отдохновения. Так стоит ли лишь из-за
одних каких-то смутных предчувствий отказываться от счастья в тот самый миг,
когда цель уже рядом?
Взяв Изидора под руку, Люпен указал на Раймонду, идущую впереди:
- Взгляни, как покачивается талия при ходьбе, глядя на нее, я просто
весь дрожу. Все в этой женщине приводит меня в трепет, заставляет умирать от
любви: и походка, жесты, звук ее голоса, и даже молчание, неподвижность. От
одной мысли, что я иду вслед за ней, я уже счастлив. Ах, Ботреле, удастся ли
ей когда-нибудь забыть, что я был Люпеном? Смогу ли стереть из ее памяти все
столь ненавистное Раймонде прошлое? - И вновь, обретя уверенность в себе, он
упрямо твердил: - Забудет! Забудет, потому что я пошел ради нее на все!
Пожертвовал верным убежищем, Полой иглой, отдал сокровища, власть,
поступился гордостью. Все хотел бросить к ее ногам... Мне ничего больше не
нужно... Хочу стать лишь... человеком... который любит... честным, потому
что только честного она в силах полюбить... Ну и что с того, стану честным!
Ничего, переживу, в конце концов это не так уж и стыдно!
Шутка вырвалась у него словно помимо воли, тон оставался серьезным и
даже строгим. Голосом, в котором чувствовалось глубокое внутреннее волнение,
Люпен произнес:
- Знаешь, Ботреле, ни одна из радостей моей безумной жизни не сравнится
со счастьем читать в ее взгляде одобрение, нежность... Я тогда чувствую себя
таким слабым... что даже плакать хочется...
Прослезился ли он? Ботреле казалось, что глаза великого искателя
приключений наполнились слезами. О чудо, слезы в голосе Люпена, слезы любви!
Они подошли к калитке, ведущей на ферму. На мгновение Люпен замер на
месте, прошептав:
- Отчего этот страх? Будто что-то давит... Разве с Полой иглой не
покончено? А может быть, мое решение неугодно судьбе?
Раймонда обернулась к ним в испуге:
- Вот бежит Сезарина...
Действительно, в их сторону от фермы спешила жена таможенника. Люпен
бросился ей навстречу:
- Что такое? В чем дело? Говорите же!
Запыхавшись, та пролепетала:
- Там человек... в гостиной...
- Англичанин, которого вы видели утром?
- Да, но теперь он одет по-другому.
- Он вас заметил?
- Нет. Но он разговаривал с вашей матерью. Мадам Вальмера застала его
там.
- Что он сказал?
- Что ищет Луи Вальмера, что он ваш друг.
- А она?
- Мадам ответила, что сын уехал путешествовать... надолго... на
несколько лет...
- Так он ушел?
- Нет. Стал махать кому-то из окна, что выходит на равнину... как будто
звал кого-то.
Люпен колебался. Раздался пронзительный крик.
- Твоя мать... Это ее голос, - простонала Раймонда.
Он кинулся к ней, увлекая ее в порыве внезапно нахлынувшей любви:
- Скорее... бежать... главное, спасти тебя...
Но вдруг остановился в растерянности, объятый страданием:
- Нет, не могу... это ужасно... Прости, Раймонда... бедная женщина...
там... одна... Побудь здесь... Ботреле, останься с ней.
И бросился вдоль каменной изгороди, огибавшей ферму, к заборчику,
отделявшему постройки от равнины. Раймонда же, вырвавшись от Ботреле,
побежала за ним и вскоре оказалась тоже у забора. А сам Ботреле, укрывшись
за деревьями, стал наблюдать. Вот на пустынной аллее, что вела от фермы к
забору, показались трое мужчин. Первый, самый высокий, шагал впереди, а двое
других тащили под руки вырывавшуюся женщину, испускавшую пронзительные
крики.
Наступали сумерки, однако Ботреле узнал все же в высоком мужчине
Херлока Шолмса. Женщина была немолода. Под растрепанными седыми волосами
виднелось бледное лицо. Все четверо приближались к забору. Вот Шолмс открыл
калитку. И в тот же миг перед ним возник Люпен.
Появление его было настолько неожиданным, что никто не проронил ни
слова. В некоем торжественном молчании двое врагов мерили друг друга
взглядом. Лица обоих пылали ненавистью. Никто не двигался с места.
С ужасающим спокойствием Люпен произнес:
- Прикажи своим людям отпустить эту женщину.
- Нет!
Можно было подумать, что ни тот, ни другой не решаются завязать
смертельное сражение, оба как бы собирались с силами для последнего боя.
Прочь ненужные слова, вызывающие насмешки. Лишь тишина, мертвая тишина.
Обезумев от волнения, Раймонда с нетерпением ожидала конца поединка.
Ботреле теперь держал ее за руки, заставляя стоять на месте. Минуту спустя
Люпен повторил:
- Прикажи своим людям отпустить эту женщину.
- Нет!
Люпен начал было:
- Послушай, Шолмс...
Но осекся, осознав всю бесполезность разговоров. Чего могли стоить его
угрозы перед лицом этого столпа воли и спеси, зовущегося Шолмсом?
Готовый на все, он тогда схватился было за пистолет. Но англичанин,
оказавшись проворнее, подскочил к пленнице и приставил к ее виску дуло
револьвера.
- Одно движение, Люпен, и я стреляю!
Оба его приспешника, также вооружившись пистолетами, наставили их на
Люпена. Тот весь напрягся, усилием воли подавляя подступившее бешенство, и,
засунув руки в карманы, бесстрашно глядя на соперников, проговорил:
- Шолмс, в третий раз говорю, отпусти эту женщину.
Англичанин хохотнул:
- Что, уж и тронуть нельзя? Хватит, довольно точек! Ты такой же
Вальмера, как и Люпен, ты украл это имя, как раньше украл имя Шармерас. А
та, которую выдаешь за свою мать, на самом деле Виктория, твоя сообщница,
нянька...
И тут Шолмс допустил промах. Охваченный жаждой мести, он взглянул на
Раймонду, потрясенную его словами. Люпен, воспользовавшийся моментом, быстро
выстрелил.
- Проклятье! - прорычал Шолмс. Его простреленная рука упала как плеть.
Он заорал своим людям:
- Эй вы, стреляйте же! Стреляйте!
Но Люпен был уже возле них, и не прошло и двух секунд, как тот, что
стоял справа, с переломанными ребрами валялся уже в пыли, а второй, обхватив
разбитую челюсть, скатился к забору.
- Давай, Виктория, свяжи их... Ну теперь, англичанин, мы с тобой один
на один. - И вдруг пригнулся, выругавшись: - Ах, каналья!
Шолмс, левой рукой подобрав оружие, уже целился в него.
Выстрел... Отчаянный крик... Между двумя противниками лицом к Шолмсу
возникла Раймонда. Вот она покачнулась, поднесла руку к груди, снова
выпрямилась и, повернувшись к Люпену, рухнула у его ног.
- Раймонда!.. Раймонда!..
Люпен кинулся к ней, прижал к груди:
- Умерла...
Наступило какое-то замешательство. Казалось, Шолмс сам был в
растерянности от того, что наделал. Виктория причитала:
- Мой мальчик, мой мальчик...
Ботреле, в свою очередь, склонился над телом девушки. Люпен же все
повторял: "Умерла... умерла...", как бы не отдавая отчета в своих словах.
Но вдруг черты лица его исказились страданием, и, охваченный каким-то
безумством, он стал сжимать исступленно кулаки, весь дрожа, как ребенок от
боли.
- Подонок! - в приступе ненависти закричал Люпен. И, одним ударом
повалив Шолмса наземь, вцепился ему в горло, ногтями раздирая кожу.
Англичанин захрипел. Он даже не сопротивлялся.
- Мой мальчик, мой мальчик, - взмолилась Виктория.
Ботреле кинулся разнимать, но Люпен уже разжал хватку и теперь рыдал
возле поверженного врага.
О, жалкое зрелище! Никогда не забыть Ботреле того глубокого отчаяния.
Как никто другой, зная о всей силе любви Люпена к Раймонде, обо всем том,
что убил в себе великий искатель приключений ради одной лишь улыбки на лице
своей возлюбленной, молодой человек искренне сочувствовал ему.
Ночь понемногу опускала свой темный покров на поле сражения. В высокой
траве ничком лежали трое связанных англичан с завязанными ртами. Вдруг
издалека, с равнины, в тишине зазвучали простые деревенские песни. Это
возвращались с работы жители Невийет.
Люпен поднялся. Долго вслушивался он в однообразное, заунывное пение.
Потом взглянул на ферму, свой счастливый приют, где так хотел спокойно
коротать свои дни подле Раймонды. И перевел глаза на нее саму, несчастную
возлюбленную, погибшую от любви, что уснула у его ног вечным сном. Крестьяне
подходили ближе. Люпен нагнулся и, обхватив сильными руками тело
возлюбленной, одним движением, присев, взвалил его себе на спину.
- Пошли, Виктория.
- Пошли, мой мальчик.
- Прощай, Ботреле, - сказал он.
И, сгибаясь под тяжестью своей драгоценной, тяжкой ноши, вместе с
шагавшей за ним по пятам старой служанкой он в грозном молчании двинулся к
морю и вскоре скрылся в густой темноте.
Закладка в соц.сетях
