Жанр: Детектив
Лунный камень
... прежде чем палка углубилась в песок еще на
несколько дюймов, я освободился от этого суеверного ужаса и весь задрожал
от волнения. Воткнув палку наугад, я при первой же попытке попал в нужное
место. Палка ударилась о цепь.
Я выдернул цепь без малейшего труда. К концу ее был прикреплен
оловянный ящичек.
Цепь так заржавела от воды, что я никак не мог отцепить ее от кольца,
которое прикрепляло ее к ящику. Поставив ящик между колен и напрягши все
свои силы, я сорвал крышку ящика. Что-то белое находилось внутри него. Я
на ощупь узнал, что это было полотно.
Пробуя вынуть его, я вместе с ним вытащил и смятое письмо. Посмотрев на
адрес и убедившись, что письмо адресовано мне, я сунул его в карман и
достал наконец полотно. Оно было туго свернуто, чтобы уместилось в ящичке,
и хотя долго пролежало в нем, но нисколько не пострадало от морской воды.
Я положил полотно на сухой песок, развернул его и разгладил. Это была
ночная мужская рубашка.
Передняя ее сторона, когда я расправил рубашку, представляла глазам
бесчисленные складки и сгибы, и ничего более. Но когда я повернул рубашку
на другую сторону, я тотчас увидел пятно от краски, которою была выкрашена
дверь будуара Рэчель!
Глаза мои оставались прикованными к пятну, а мысли одним прыжком
перенесли меня от настоящего к прошлому. Мне так ясно пришли на память
слова сыщика Каффа, словно этот человек опять стоял возле меня, сообщая
мне неопровержимый вывод, к которому он пришел, размышляя о пятне на
двери:
"Найдите в доме одежду, запачканную такою краской. Узнайте, кому эта
одежда принадлежит. Узнайте, как объяснит эта особа свое пребывание в этой
комнате, где она запачкала свою одежду, между полуночью и тремя часами
утра. Если эта особа не сможет дать удовлетворительного объяснения,
незачем далеко искать руку, похитившую алмаз".
Одно за другим слова эти приходили мне в голову, повторяясь снова и
снова с утомительным, механическим однообразием. Я очнулся от столбняка,
продолжавшегося, как мне казалось, несколько часов, - хотя на самом деле
эти часы составили всего несколько минут, - когда услышал звавший меня
голос. Подняв глаза, я увидел, что терпение изменило наконец Беттереджу.
Он пробирался между песчаными холмами, возвращаясь к берегу.
Вид старика тотчас же вернул меня к настоящему и напомнил, что
следствие, за которое я принялся, еще не кончено. Я нашел пятно на ночной
рубашке. Но кому принадлежала эта рубашка?
Первым моим побуждением было взглянуть на письмо, лежавшее у меня в
кармане, письмо, найденное мною в ящичке.
Но, сунув руки в карман, я вспомнил, что есть более быстрый способ
узнать это. Сама рубашка откроет истину, потому что, по всей вероятности,
на ней есть метка ее хозяина.
Я поднял рубашку и стал искать метку.
Я нашел эту метку и прочитал _мое собственное имя_!
Знакомые буквы сказали мне, что эта ночная рубашка - моя. Я отвел от
них глаза. Я увидел солнце, увидел блестящие воды бухты, увидел старика
Беттереджа, подходившего все ближе и ближе ко мне. Я опять взглянул на
метку. Мое собственное имя. Прямо против меня - мое собственное имя.
"Если время, труды и деньги могут это сделать, я отыщу вора, укравшего
Лунный камень", - с этими словами я уехал из Лондона. Я проник в тайну,
которую Зыбучие пески скрыли от всех живущих. И неопровержимая улика
пятна, сделанного краской, открыла мне, что вором был я сам!
Глава IV
Ничего не могу сказать о своих ощущениях.
Удар, полученный мною, казалось, совершенно парализовал во мне
способность думать и чувствовать. Без сомнения, я не сознавал, что со мною
делается, потому что, по словам Беттереджа, я расхохотался, когда он
подошел ко мне и спросил, в чем дело, и, сунув ему в руки ночную рубашку,
сказал, чтобы он сам прочел разгадку.
О том, что говорено было между нами на берегу, я не имею ни малейшего
представления. Первое место, которое припоминаю сейчас, это сосновая
аллея. Мы с Беттереджем шли обратно к дому, и Беттередж говорил мне, что и
он, и я будем в состоянии прямо взглянуть на вещи только после доброго
стакана грогу.
Действие переходит из сосновой аллеи в маленькую гостиную Беттереджа.
Мое намерение не входить в дом Рэчель - забыто. Мне были отрадны тень и
тишина этой комнаты. Я пил грог (совершенно необычное для меня наслаждение
в это время дня), который мой добрый старый друг приготовил с холодной,
как лед, водой из колодца. При всяких других обстоятельствах этот напиток
просто привел бы меня в отупение. Теперь же он укрепил мои нервы. Я
начинаю прямо глядеть на вощи, как предсказал Беттередж, и Беттередж, со
своей стороны, также начинает прямо глядеть на вещи.
Боюсь, что описание моего состояния, данное мною здесь, покажется
читателю очень странным, чтобы не сказать больше. К чему я прибег прежде
всего, попав в такое исключительное положение? Отдалился ли от всякого
общества? Заставил ли себя проанализировать неопровержимый факт, стоявший
передо мною? Поторопился ли в Лондон с первым же поездом, чтобы
посоветоваться с компетентными людьми и немедленно произвести следствие?
Нет. Я приютился в доме, куда решил не входить никогда, чтобы не унизить
собственного достоинства, в сидел, прихлебывая крепкий напиток, в обществе
старого слуги в десять часов утра. Такого ли поведения можно было ожидать
от человека, поставленного в мое ужасное положение? Могу только ответить,
что вид знакомого лица старого Беттереджа был для меня неоценимым
утешением и что грог старого Беттереджа помог мне так, как, думаю, ничто
другое не помогло бы мне в том телесном и душевном унынии, в которое я
впал. Только это и могу я сказать в свое оправдание и готов искренно
восхищаться, если мои читатели и читательницы неизменно сохраняют
достоинство и строгую логичность поведения во всех обстоятельствах жизни.
- Вот одно-то уж верно, по крайней мере, мистер Фрэнклин, - сказал
Беттередж, бросая ночную рубашку на стол и указывая на нее, как на живое
существо, которое может его услышать: - Верно то, что она лжет.
Этот взгляд на предмет не показался мне успокоительным.
- Я так же непричастен к краже алмаза, как и вы, - сказал я, - но
рубашка свидетельствует против меня! Краска и метка на ночной рубашке -
это факты.
Беттередж взял мой стакан со стола и сунул его мне в руку.
- Факты? - повторил он. - Выпейте-ка еще грогу, мистер Фрэнклин, и вы
преодолеете слабость, заставляющую вас верить фактам. Нечистое дело, сэр!
- продолжал он, понизив голос. - Вот как я отгадываю загадку. Дело
нечистое, и мы с вами должны его расследовать. В оловянном ящике ничего
больше не было, когда вы его раскрыли?
Вопрос этот тотчас же напомнил мне о конверте в моем кармане. Я вынул
его и распечатал. Там оказалось письмо на нескольких мелко исписанных
страницах. Я с нетерпением взглянул на подпись внизу письма: "Розанна
Спирман".
Когда я прочитал это имя, внезапное воспоминание осенило меня, и я
воскликнул, охваченный неожиданной догадкой:
- Постойте! Розанна Спирман поступила к моей тетке из исправительного
дома? Розанна Спирман прежде была воровкой?
- Сущая правда, мистер Фрэнклин. Что ж из этого, позвольте спросить?
- Как "что же из этого"? Почем мы знаем, может быть, она с умыслом
запачкала краской мою ночную рубашку?
Беттередж положил свою руку на мою и остановил меня, прежде чем я успел
сказать что-либо еще.
- Вы сумеете оправдаться, мистер Фрэнклин, в этом нет ни малейшего
сомнения. Но, я надеюсь, - не таким путем. Посмотрите сперва, что
говорится в письме, сэр. Воздайте должное памяти этой девушки и
посмотрите, что говорится в письме.
Серьезность, с какою он произнес это, показалась мне почти упреком.
- Судите сами об ее письме, - сказал я, - я прочту его вслух.
Я начал - и прочитал следующие строки:
- "Сэр, я должна сделать вам признание. Иногда признание, в котором
заключается много горя, можно сделать в немногих словах. Мое признание
можно сделать в трех словах: я вас люблю".
Письмо выпало из моих рук. Я взглянул на Беттереджа.
- Ради бога, - воскликнул я, - что это значит?
Ему, по-видимому, неприятно было отвечать на этот вопрос.
- Сегодня утром вы были наедине с Хромоножкой Люси, - сказал он, -
разве она вам ничего не говорила о Розанне Спирман?
- Она даже не упоминала имени Розанны Спирман.
- Пожалуйста, вернитесь к письму, мистер Фрэнклин. Говорю вам прямо, у
меня недостает духа огорчать вас после того, что вы уже перенесли. Пусть
она сама говорит за себя, сэр, и продолжайте пить ваш грог. Ради
собственного спасения, продолжайте пить ваш грог!
Я снова вернулся к письму:
- "Постыдно для меня было бы писать вам об этом, - будь я жива, вы
никогда бы не прочли этого. Но меня уже не будет на свете, сэр, когда вы
найдете мое письмо. Вот это-то и придает мне смелости. Даже и могилы моей
не останется, чтобы сказать вам обо мне. Я решаюсь написать всю правду,
потому что Зыбучие пески ждут, чтобы скрыть меня, едва лишь слова эти
будут написаны.
Кроме того, вы найдете вашу ночную рубашку в моем тайнике, испачканную
краской, и захотите узнать, каким образом я спрятала ее и почему ничего не
сказала вам об этом, когда была жива. Могу привести только одну причину: я
сделала эти странные вещи потому, что люблю вас.
Не стану надоедать вам рассказом о себе самой и о своей жизни до того
дня, как вы приехали в дом миледи. Леди Вериндер взяла меня из
исправительного дома. Я поступила в исправительный дом из тюрьмы. Я была
посажена в тюрьму потому, что была воровкой. Я была воровкой потому, что
мать моя таскалась по улицам, когда я была девочкой. Мать моя таскалась по
улицам потому, что господин, бывший моим отцом, бросил ее. Нет никакой
необходимости рассказывать такую обыкновенную историю подробно. Они
рассказываются довольно часто в газетах.
Леди Вериндер и мистер Беттередж были очень добры ко мне. Эти двое и
начальница исправительного дома были единственные добрые люди, с которыми
мне случилось встретиться за всю мою жизнь. Я могла бы оставаться на своем
месте, - не была бы счастлива, но могла бы оставаться, если бы вы не
приехали. Я не осуждаю вас, сэр. Это моя вина, целиком моя!
Помните утро, когда вы спустились к нам с песчаных холмов, отыскивая
мистера Беттереджа? Вы были похожи на принца из волшебной сказки. Вы
похожи были на любовника, созданного мечтой. Вы были восхитительнейшим
человеческим созданием, когда-либо виденным мною. Что-то похожее на
счастливую жизнь, которой я никогда еще не знала, мелькнуло передо мною в
ту минуту, когда увидела вас. Не смейтесь над этим, если можете. О, если
бы я могла заставить вас почувствовать, насколько серьезно это для меня!
Я вернулась домой и написала ваше и мое имя рядом - на рабочем ящичке.
Потом какой-то демон - нет, мне следовало бы сказать добрый ангел - шепнул
мне: "Ступай и посмотрись в зеркало". Зеркало сказало мне... все равно,
что оно сказало. Но я была слишком сумасбродна, чтобы воспользоваться этим
предостережением. Я все больше и больше привязывалась к вам сердцем,
словно была одного с вами звания и прекраснее всех существ, какие
когда-либо случалось вам видеть. Как я старалась - о боже, как я
старалась! - заставить вас взглянуть на меня. Если бы вы знали, как я
плакала по ночам от горя и досады, что вы никогда не обращали на меня
внимания! Может быть, вы пожалели бы меня тогда и время от времени
удостаивали бы меня взглядом, для того, чтобы я находила силу продолжать
жить.
Но, может быть, взгляд ваш не был бы очень добрым, если б вы знали, как
я ненавижу мисс Рэчель. Я, кажется, догадалась о том, что вы влюблены в
нее, прежде, чем вы это узнали сами. Она дарила вам розы, чтобы вы носили
их в петлице. Ах, мистер Фрэнклин! Вы носили мои розы чаще, чем
предполагали вы или она! Единственное утешение, которое я имела в то
время, состояло в том, чтобы потихоньку поставить в ваш стакан с водой мою
розу, вместо ее розы, - а ее розу выбросить.
Если бы она действительно была так хороша, какою казалась вам, я, может
быть, легче переносила бы все это. Нет, пожалуй, я сильнее возненавидела
бы ее. Что, если бы одеть мисс Рэчель служанкой и снять с нее все ее
уборы?.. Не знаю, зачем я пишу все это. Нельзя ведь отрицать, что у нее
дурная фигура: она слишком худощава. Но кто может сказать, что нравится
мужчине? И молодым леди позволительно иметь такие манеры, за которые
служанка лишилась бы места. Но это не мое дело. Я не могу надеяться, что
вы прочтете мое письмо, если я стану писать таким образом. Только обидно
слышать, как мисс Рэчель называют хорошенькой, когда знаешь, что все это
происходит благодаря ее нарядам и от ее уверенности в самой себе.
Постарайтесь быть терпеливым со мною, сэр. Я сейчас перейду к тому
времени, когда пропал алмаз.
Мистер Сигрэв начал, как вы, может быть, припомните, с того, что
поставил караульных у спален служанок, и все женщины с бешенством
бросились к нему наверх узнать, с какой стати он так их оскорбил. Я тоже
пошла с ними, потому что, если бы я не сделала того, что делают другие,
мистер Сигрэв тотчас же непременно заподозрил бы меня. Мы нашли его в
комнате мисс Рэчель. Он сказал нам, что женщинам тут нечего делать, и,
указав на пятно на раскрашенной двери, прибавил, что мы наделали это
нашими юбками, и выслал всех нас вниз.
Выйдя из комнаты мисс Рэчель, я остановилась на минуту на площадке
посмотреть, не испачкала ли я краской свое платье. Проходившая мимо
Пенелопа Беттередж (единственная женщина, с которою я находилась в
дружеских отношениях) увидела, что я делаю.
"Вам нечего беспокоиться, Розанна, - сказала она, - краска на двери
мисс Рэчель высохла уже несколько часов назад. Если бы мистер Сигрэв не
велел караулить наши спальни, я бы ему сказала об этом. Не знаю, как вы,
но я никогда в жизни еще не была так оскорблена!"
Пенелопа была горячего права. Я успокоила ее и переспросила о краске на
двери, будто бы высохшей, по ее словам, уже несколько часов назад.
- Откуда вы это знаете? - спросила я.
- Вчера я была все утро с мисс Рэчель и с мистером Фрэнклином, -
ответила Пенелопа, - смешивала для них краски, покуда они заканчивали
дверь. И я слышала, как мисс Рэчель спросила, высохнет ли дверь к вечеру,
к приезду гостей. А мистер Фрэнклин покачал головой и сказал, что она
высохнет не раньше, чем через двенадцать часов. Уже давно прошло время
завтрака, - было три часа дня, когда они кончили. Что говорят ваши
подсчеты, Розанна? Они говорят мне, что дверь должна была высохнуть
сегодня в три часа утра.
- Не ходили ли вчера вечером дамы смотреть на дверь? - спросила я. -
Мне показалось, будто мисс Рэчель предостерегала их, чтобы они не
выпачкались о дверь.
- Никто из дам не мог сделать этого пятна, - ответила Пенелопа. - Я
оставила мисс Рэчель в постели в двенадцать часов прошлой ночью. Уходя, я
посмотрела на дверь и тогда на ней не было никакого пятна.
- Не следует ли вам сказать об этом, чтоб помочь мистеру Сигрэву,
Пенелопа?
- Я ни слова не скажу, чтобы помочь мистеру Сигрэву!
Она пошла заниматься своими делами, а я - своими. Мое дело, сэр, было
постелить вам постель и убрать вашу комнату. Это был мой самый счастливый
час за весь день. Я целовала обычно изголовье, на котором покоилась всю
ночь ваша голова. Кто бы ни убирал вашу комнату после меня, никто так
хорошо не сложит ваших вещей. Ни на одной безделушке в вашем несессере не
было ни малейшего пятна. Вы не замечали этого, как не замечали и меня.
Простите меня, я забываюсь. Потороплюсь и буду продолжать.
Ну, я пошла в то утро заниматься своим делом в вашу комнату. На постели
лежала ночная рубашка в том виде, как вы ее сбросили. Я стала ее
складывать - и увидела на ней пятно от раскрашенной двери мисс Рэчель!
Я была так испугана этим открытием, что выбежала с ночной рубашкой в
руках по задней лестнице и заперлась в своей комнате, чтобы рассмотреть
эту рубашку в таком месте, где никто бы не мог мне помешать.
Как только я пришла в себя, мне вспомнился мой разговор с Пенелопой, и
я сказала себе: "Вот доказательство, что он был в гостиной мисс Рэчель
между двенадцатью и тремя часами нынешней ночью!"
Не скажу вам прямо, какое подозрение первым промелькнуло в голове моей,
когда я сделала это открытие. Вы только рассердились бы, а если вы
рассердитесь, вы, можете быть, разорвете письмо и не станете читать
дальше.
Достаточно, с вашего позволения, сказать только одно: обдумав все, я
решила, что это невероятно, - по причине, о которой я скажу вам. Если бы
вы были в гостиной мисс Рэчель в такой час ночи и мисс Рэчель знала это (и
если бы вы имели, сумасбродство забыть, что следует остерегаться
невысохшей двери), она сама напомнила бы вам об этом, она не позволила бы
вам унести с собою такую улику против нее, которая была сейчас перед моими
глазами. В то же время, признаюсь, я не была совершенно уверена, что мои
подозрения ошибочны. Не забудьте, что я призналась в своей ненависти к
мисс Рэчель, и постарайтесь, если сможете, представить себе, что во всем
была частица этой ненависти. Кончилось тем, что я решила оставить вашу
ночную рубашку у себя, ждать, наблюдать и смотреть, какую выгоду смогу я
из этого извлечь. В то время - вспомните, пожалуйста, - мне и в голову не
приходило, что вы украли алмаз".
Тут я снова прервал чтение письма.
Места, где несчастная женщина делала мне свои признания, я читал с
неприятным удивлением и, могу по совести сказать, с искренним огорчением.
Я жалел, искренно жалел, что набросил тень на ее память, прежде чем
прочитал хоть строчку из ее письма. Но когда я дошел до вышеприведенного
места, признаюсь, я почувствовал, что все более и более раздражаюсь против
Розанны Спирман.
- Дочитывайте остальное сами, - сказал я, протягивая Беттереджу письмо
через стол. - Если есть там что-нибудь, о чем я должен узнать, вы сможете
мне это сказать.
- Понимаю вас, мистер Фрэнклин, - ответил он, - и это вполне
естественно с вашей стороны. Помоги боже нам всем, - прибавил он, понизив
голос, - но ведь это также было естественно и с ее стороны.
Продолжаю списывать с оригинала письма, находящегося сейчас в моих
руках:
"Решив оставить вашу ночную рубашку у себя и посмотреть, как поступят с
ней моя любовь или моя ненависть (право, не знаю, что) в будущем, - мне
оставалось прежде всего придумать, как бы мне ее спрятать, не подвергаясь
риску, что об этом узнают.
Единственный выход - сшить другую ночную рубашку, точно такую же, до
субботы, когда в дом приходит прачка со своей записной книжкой.
Я побоялась отложить дело до следующего дня (пятницы), из боязни, не
случилось бы чего в этот промежуток, и решила сшить новую ночную рубашку в
тот же день (четверг), когда я могла бы, если бы хорошенько сыграла свою
роль, выкроить для этого свободное время. Но прежде всего было необходимо
(заперев вашу ночную рубашку в комод) вернуться в вашу спальню - не
столько для того, чтобы закончить уборку (Пенелопа сделала бы это для
меня, если бы я попросила), сколько для того, чтобы узнать, не запачкали
ли вы краскою от ночной рубашки постель или какую-нибудь мебель в комнате.
Я осмотрела все тщательно и наконец нашла крошечные полоски краски на
внутренней стороне вашего халата - не полотняного халата, который вы
обыкновенно носите летом, а фланелевого, который вы тоже привезли с собой.
Должно быть, вы озябли, бродя взад и вперед в одной только ночной рубашке,
и надели первую попавшуюся теплую вещь. Как бы то ни было, на внутренней
стороне вашего халата были видны пятнышки. Я легко уничтожила их,
отскоблив краску с фланели. После этого единственной уликой против вас
осталась только та улика, которая была заперта в моем комоде.
Не успела я закончить уборку вашей комнаты, как меня вызвали вместе с
другими слугами на допрос к мистеру Сигрэву. Потом стали осматривать все
наши вещи. А потом случилось самое необыкновенное для меня происшествие за
этот день, после того как я нашла пятно от краски на вашей ночной рубашке.
Это произошло после второго допроса Пенелопы Беттередж инспектором
Сигрэвом.
Пенелопа вернулась к нам вне себя от бешенства, ее оскорбило обращение
мистера Сигрэва. Он намекнул, да так, что нельзя было ошибиться в смысле
его слов, что подозревает ее в воровстве. Мы все одинаково удивились,
услышав это, и все спросили ее, почему?
- Потому что алмаз находился в гостиной мисс Рэчель, - ответила
Пенелопа, - а я последняя ушла из гостиной вчера вечером.
Прежде чем эти слова сорвались с ее губ, я вспомнила, что в гостиной
побывало еще одно лицо, уже после Пенелопы. Это лицо были вы. Голова моя
закружилась, и мысли мои страшно перепутались. И тотчас что-то шепнуло
мне, что краска на вашей ночной рубашке могла иметь совершенно другое
значение, нежели то, которое я придавала ей до сих пор. "Если надо
подозревать того, кто был в этой комнате последним, подумала я, то вор не
Пенелопа, а мистер Фрэнклин Блэк!"
Если бы речь шла о другом джентльмене, я думаю, было бы стыдно
подозревать его в воровстве.
Но одна мысль, что вы стали со мною на одну доску и что я, имея в руках
вашу ночную рубашку, получаю возможность избавить вас от позора, - одна
мысль об этом, говорю я, сэр, открывала передо мной такую возможность
заслужить ваше расположение, что я перешла слепо, как говорится, от
подозрения к убеждению. Я тотчас же решила, что вы хлопотали больше всех о
том, чтобы послать за полицией, только для того, чтобы обмануть всех нас,
и что рука, взявшая алмаз мисс Рэчель, никоим образом не могла
принадлежать никому другому, кроме вас.
Когда я вернулась в людскую, раздался звонок к нашему обеду. Был уже
полдень. А материю для новой рубашки еще предстояло достать. Была только
одна возможность достать ее. За обедом я притворилась больною и, таким
образом, получила в свое распоряжение весь промежуток времени до чая.
Чем я занималась, когда весь дом думал, что я лежу в постели в своей
комнате, и как я провела ночь, опять притворившись больною за чаем, когда
меня опять отправили в постель, - нет надобности рассказывать. Сыщик Кафф
узнал все это, если не узнал ничего более. А я могу догадаться, каким
образом. Меня узнали (хотя я и не поднимала вуали) во фризинголлской
лавке. Напротив меня висело зеркало у того прилавка, где я покупала
полотно, и в этом зеркале, я увидела, как один из лавочников, указав на
мое плечо, шепнул что-то другому. И вечером, когда я тайком сидела за
работой, запершись в своей комнате, я слышала за дверью дыхание служанок,
подозревавших меня.
Мне это было безразлично тогда, безразлично это мне и теперь. Ведь в
пятницу утром, за несколько часов до того, как сыщик Кафф вошел в дом,
новая ночная рубашка, - взамен той, которую я взяла у вас, - была сшита,
выстирана, высушена, выглажена, помечена, сложена так, как обычно прачки
складывали все другие рубашки, и благополучно лежала в вашем комоде.
Нечего было бояться (если бы белье в доме стали осматривать), что новизна
ночной рубашки выдаст меня. Весь запас вашего белья был новый, оно было
сшито, вероятно, в то время, когда вы вернулись из-за границы.
Потом приехал сыщик Кафф и возбудил великое удивление во всех, объявив,
что он думает о пятне на двери.
Я подозревала вас (как я вам призналась) больше потому, что мне
хотелось считать вас виновным, чем по каким-либо другим причинам. А сыщик
дошел до такого же заключения совершенно другим путем. Но одежда,
служившая единственною уликою против вас, находилась в моих руках! И ни
одной живой душе не было это известно, включая и вас самого! Боюсь сказать
вам, что я чувствовала, когда думала об этом, память обо мне станет вам
ненавистна".
В этом месте Беттередж поднял глаза от письма.
- Ни одного проблеска света до сих пор, мистер Фрэнклин, - сказал
старик, снимая свои тяжелые очки в черепаховой оправе и отталкивая
исповедь Розанны Спирман. - Пришли вы к какому-нибудь логическому
заключению, сэр, пока я читал?
- Кончайте прежде письмо, Беттередж; может быть, конец его даст нам
ключ в руки, а потом я вам скажу слова два.
- Очень хорошо, сэр. Пусть глаза мои отдохнут немножко, а потом я опять
буду продолжать. А пока, мистер Фрэнклин, не желаю торопить вас, но не
намекнете ли вы мне хоть словом, нашли ли выход из этой ужасной путаницы?
- Я поеду в Лондон, - сказал я, - посоветоваться с мистером Бреффом.
Если он не сможет мне помочь...
- Да, сэр?
- И если сыщик не захочет оставить своего уединения в Доркинге...
- Не захочет, мистер Фрэнклин.
- Тогда, Беттередж, - насколько я вижу теперь, - все мои средства
исчерпаны. Кроме мистера Бреффа и сыщика, я не знаю ни одной живой души,
которая могла бы быть хоть сколько-нибудь полезна для меня.
Едва эти слова сорвались с моих губ, как кто-то постучался в двери
комнаты. На лице Беттереджа выразились и удивление и досада, что нам
помешали.
- Войдите, - крикнул он с раздражением, - кто бы вы ни были.
Дверь отворилась, и спокойно вошел человек самой замечательной
наружности, какую я когда-либо видел. Судя по его фигуре
...Закладка в соц.сетях
