Жанр: Детектив
Лунный камень
...о с женским
достоинством, что позволила себе взять его за руку.
- Я уверена, что догадываюсь о причине вашего нежелания говорить на эту
тему с моей матерью и со мной. Несчастная случайность соединила ваше имя в
глазах людей с именем мистера Люкера. Вы рассказали мне о скандальных
слухах, которые ходят про него. Скажите мне, какие скандальные слухи ходят
про вас?
Даже в эту минуту милый мистер Годфри, всегда готовый отвечать добром
на зло, попытался пощадить ее.
- Не спрашивайте меня! - сказал он. - Лучше позабудем об этом, Рэчель,
право же, лучше!
- Я _хочу_ это знать! - вскричала она яростно, во всю мощь своего
голоса.
- Ответьте ей, Годфри, - вмешалась тетушка, - ничто так не повредит ей
сейчас, как ваше молчание.
Красивые глаза мистера Годфри наполнились слезами. Он устремил на нее
последний умоляющий взгляд и произнес наконец роковые слова:
- Если вы хотите знать, Рэчель, слух идет, что Лунный камень в закладе
у мистера Люкера и что я - тот человек, кто заложил его.
Она вскочила на ноги со стоном. Она попеременно глядела то на тетушку,
то на мистера Годфри с таким безумным видом, что я, право же, подумала: уж
не сошла ли она с ума?
- Не говорите со мной! Не дотрагивайтесь до меня! - воскликнула она,
отшатываясь от нас всех, словно загнанный зверь, в дальний угол комнаты. -
Это моя вина! Я должна исправить ее! Я принесла в жертву себя - это мое
право. Но видеть, как гибнет невинный человек, хранить тайну, разрушая ему
жизнь? О господи! Это слишком ужасно! Я не могу этого вынести!
Тетушка приподнялась со стула и вдруг снова села. Она окликнула меня
слабым голосом, указав на флакон в своей рабочей корзинке.
- Скорей, - шепнула она, - шесть капель с водой. Чтобы Рэчель не
заметила!
При других обстоятельствах я нашла бы это странным. Но сейчас не было
времени думать, - нужно было дать лекарство. Милый мистер Годфри
бессознательно помог мне скрыть это от Рэчель, говоря ей на другом конце
комнаты сдержанным голосом:
- Право же, право же, вы преувеличиваете, - услышала я его слова. - Моя
репутация слишком безупречна, для того чтоб ее могла погубить такая
мимолетная клевета. Все это позабудется через неделю. Перестанем говорить
об этом.
Она осталась совершенно нечувствительна даже к такому великодушию. Она
вела себя все хуже и хуже.
- Я должна и хочу пресечь эту клевету, - сказала она. - Мама,
послушайте, что я скажу. Мисс Клак, послушайте, что я скажу. Я знаю руку,
взявшую Лунный камень. Я знаю, - она сделала сильное ударение на этих
словах; она топнула ногою в ярости, овладевшей ею, - _я знаю, что Годфри
Эбльуайт невиновен_! Ведите меня к судье, Годфри! Ведите меня к судье, и я
присягну в этом!
Тетушка схватила меня за руку и шепнула:
- Загородите меня от них минуты на две. Не допускайте, чтобы Рэчель
увидела меня.
Синеватый оттенок, проступивший на лице ее, ужаснул меня. Она увидела,
что я испугалась.
- Капли поправят дело минуты через две, - шепнула она и, закрыв глаза,
стала ждать их действия.
Покуда это продолжалось, я слышала, как милый мистер Годфри кротко
возражал:
- Ваше имя не должно быть связано с такими делами. _Ваша_ репутация,
возлюбленная Рэчель, слишком чиста и слишком священна для того, чтобы с
нею можно было шутить!
- _Моя_ репутация! - Она разразилась хохотом. - Меня обвиняют, Годфри,
так же как и вас. Лучший сыщик в Англии убежден, что я украла свой
собственный алмаз. Спросите его мнение, и он вам скажет, что я заложила
Лунный камень в уплату своих секретных долгов!
Она замолчала, перебежала в комнату и упала на колени у ног матери.
- О, мама! мама! мама! Я, должно быть, сумасшедшая, не правда ли? Не
открыть истины даже _теперь_!
Она была так возбуждена, что не заметила состояния своей матери. Она
опять вскочила на ноги и в одно мгновение очутилась возле мистера Годфри.
- Я не позволю, чтобы вас, не позволю, чтобы какого-нибудь невинного
человека обвинили и обесчестили по моей вине. Если вы не хотите повести
меня к судье, напишите сейчас заявление о вашей невиновности, и я подпишу
его. Сделайте, что я говорю вам, Годфри, или я напечатаю об этом в
газетах, выбегу и стану кричать об этом на улицах!
Мы не станем уверять, что слова эти были внушены угрызениями совести, -
мы скажем, что они были внушены истерикой. Снисходительный мистер Годфри
успокоил ее, взяв лист бумаги и написав заявление. Она подписала его с
лихорадочной торопливостью.
- Показывайте это везде, не думайте обо мне, - сказала она, подавая ему
бумагу. - Боюсь, Годфри, что в мыслях моих я не была к вам до сих пор
справедлива. Вы не такой эгоист, вы гораздо добрее, чем я думала.
Приходите к нам, когда сможете, и я постараюсь загладить ту
несправедливость, с которой обошлась с вами.
Она подала ему руку. Увы! Как жалка наша падшая натура! Увы! Мистер
Годфри - он не только забылся до такой степени, что поцеловал ее руку, -
он ответил ей кротким тоном, который сам по себе, при данных
обстоятельствах, был греховным:
- Я приду, дорогая, с условием, чтобы мы больше не говорили об этом
ненавистном предмете.
Прежде чем кто-нибудь из нас успел сказать еще слово, раздался громкий
стук в дверь. Я выглянула в окно и увидела Мирское, Плоть и Дьявола,
ожидавших перед домом в виде кареты и лошадей, напудренного лакея и трех
женщин, одетых до такой степени смело, что еще ни разу в моей жизни не
доводилось мне видеть что-либо подобное.
Рэчель вздрогнула и пришла в себя. Она приблизилась к своей матери.
- За мной заехали взять меня на цветочную выставку, - сказала она. -
Одно словечко, мама, прежде чем я пойду. Я не огорчила вас?
Капли произвели свое действие. Цвет лица бедной моей тетки принял свой
естественный оттенок.
- Нет, нет, душа моя, - сказала она, - поезжай со своими друзьями и
повеселись.
Дочь наклонилась к ней и поцеловала ее.
Я стояла возле двери, когда Рэчель выходила из комнаты. Новая перемена
- она была в слезах. Я с интересом наблюдала за мгновенным смягчением
этого ожесточенного сердца. Я склонна уже была сказать ей несколько
серьезных слов. Увы! Моя симпатия, вызванная добрыми намерениями, только
оскорбила ее. "С какой стати вы жалеете меня? - спросила она горьким
шепотом. - Разве вы не видите, что я счастлива? Я еду на цветочную
выставку, Клак; и у меня самая красивая шляпка во всем Лондоне". Она
завершила эту насмешку надо мной воздушным поцелуем в мой адрес и выбежала
из комнаты.
Вернувшись к тетушке, я заметила, что милый мистер Годфри тихо ищет
что-то по всем углам комнаты. Прежде чем я успела предложить ему помощь,
он уже нашел то, что искал. Он вернулся к своей тетке и ко мне с
заявлением о его невиновности в одной руке и с коробочкой серных спичек в
другой.
- Дорогая тетя, маленький заговор, - сказал он. - Дорогая мисс Клак,
благочестивый обман, извинительный даже с точки зрения вашей высокой
нравственной прямоты! Прошу вас, оставьте Рэчель в убеждении, что я
принимаю великодушное самопожертвование, с каким она подписала эту бумагу.
И прошу вас, будьте свидетельницами, что я уничтожил эту бумагу в вашем
присутствии, прежде чем выйти из этого дома!
Он зажег спичку и сжег бумагу на тарелке, стоявшей на столе.
- Маленькая неприятность, случившаяся со мной, - сущий пустяк, -
несравнимо важнее сохранить это чистое имя от мирской заразы. Вот!
Безобидная маленькая кучка золы, и наша милая впечатлительная Рэчель
никогда не узнает о том, что мы сделали. Каковы ваши чувства сейчас?
Драгоценные друзья мои, каковы сейчас ваши чувства? Что до меня, бедного,
- у меня сейчас так же легко на душе, как у маленького мальчика.
Он засиял своей прелестной улыбкой; он протянул одну руку тетушке, а
другую мне. Я была слишком потрясена его благородным поведением, чтобы
заговорить. Я зажмурила глаза, поднесла его руку в каком-то мистическом
самозабвении к своим губам. Он прошептал мягкое возражение. О, восторг!
Чистый, неземной восторг этой минуты! Я села, сама не знаю, на что,
совершенно забыв обо всем в экзальтации своих чувств. Когда я опять
открыла глаза, я точно спустилась с неба на землю. В комнате не было
никого, кроме тетушки. Он ушел.
Хотела бы я поставить здесь точку, закончив рассказ на благородном
поступке мистера Годфри. К несчастью, остается еще многое, очень многое, о
чем финансовое давление мистера Фрэнклина Блэка вынуждает меня писать.
Оставшись одна с леди Вериндер, я, естественно, заговорила о ее
здоровье, деликатно упомянув, что меня удивили ее старания скрыть от
дочери свой припадок и принятые лекарства. Ответ моей тетки чрезвычайно
меня удивил.
- Друзилла, - сказала она (если я еще не упомянула, что мое
христианское имя Друзилла, то позвольте сообщить об этом теперь), - вы
коснулись - без всякого умысла, я в этом уверена, - тяжелого предмета.
Я тотчас поднялась с места. Деликатность оставила мне лишь один выход:
сперва извиниться, а потом уйти. Леди Вериндер остановила меня и настояла,
чтобы я опять села.
- Вы случайно узнали тайну, которую я доверила только своей сестре,
миссис Эбльуайт, и своему стряпчему, мистеру Бреффу, и никому другому. Я
могу положиться на их скромность и уверена, что, когда я расскажу вам все
обстоятельства, смогу положиться и на вас. Свободен ли у вас сегодняшний
день или вы обещали где-нибудь быть сегодня, Друзилла?
Излишне говорить, что я тотчас отдала все свое время в полное
распоряжение тетушки.
- Если так, останьтесь со мною еще на часок, - сказала она. - Я вам
сообщу кое-что, и думаю, что вы выслушаете это с огорчением. А потом я
попрошу вас оказать мне услугу, если только вы не против.
Бесполезно говорить, что я отнюдь не была против и чрезвычайно желала
ей помочь.
- Подождемте мистера Бреффа, он должен приехать в пять часов. И вы
сможете быть одною из свидетельниц, Друзилла, когда я подпишу мое
завещание.
Ее завещание! Я вспомнила о каплях в ее рабочем ящике. Я вспомнила о
синеватом оттенке ее лица. Свет не от мира сего, - свет, пророчески
засиявший из невырытой еще могилы, осветил мои мысли. Тайна моей тетушки
перестала быть для меня тайною.
Глава III
Уважение к бедной леди Вериндер не позволило мне даже и намекнуть ей,
что я угадала печальную истину, прежде чем она раскрыла рот. Я молча
ждала, пока она вздумает заговорить.
- Уже несколько времени, как я серьезно больна, Друзилла, - начала
тетушка, - и, странно сказать, я сама об этом не подозревала.
Я подумала о тысячах и тысячах погибающих существ, которые в эту минуту
больны духовно, сами не подозревая об этом. И я очень боялась, что моя
бедная тетушка может быть в их числе.
- Да, дорогая, - произнесла я грустно, - да.
- Вы знаете, что я привезла Рэчель в Лондон, чтобы посоветоваться с
докторами, - продолжала она. - Я сочла нужным обратиться к двум докторам.
- Да, дорогая, - опять повторила я, - да.
- Один из двух докторов, - продолжала тетушка, - был мне незнаком.
Другой был старый друг моего мужа и всегда принимал во мне искреннее
участие ради моего мужа. Прописав лекарства Рэчель, он сказал, что хотел
бы поговорить со мною наедине. Я, разумеется, думала, что он даст
какие-нибудь особые наставления для моей дочери. К удивлению моему, он с
серьезным видом взял меня за руку и сказал: "Я гляжу на вас, леди
Вериндер, с участием не только друга, но и медика. Я боюсь, что совет
врача гораздо нужнее вам, чем вашей дочери". Он задал мне несколько
вопросов, которым я не придавала никакого значения, пока но заметила, что
мои ответы огорчают его. Кончилось тем, что он условился приехать ко мне
со своим другом, также доктором, на следующий день, в такой час, когда
Рэчель не будет дома. Результаты этого визита очень ласково и осторожно
сообщены мне. Осмотр показал обоим врачам, что потеряно было много
драгоценного времени, которое уже нельзя вернуть, и что болезнь моя стала
уже недоступна их искусству. Более чем два года я страдаю болезнью сердца,
которая, не проявляя симптомов, способных напугать меня, мало-помалу
гибельно разрушала мое здоровье. Я могу прожить еще несколько месяцев или
умереть раньше, в течение сегодняшнего дня, - на этот счет доктора не
могут, или не решаются, сказать ничего определенного. Не стану утверждать,
моя милая, что я не переживала тяжелых минут, узнав о своем настоящем
положении. Но сейчас я уже покорилась своей участи и всеми силами стараюсь
привести в порядок свои мирские дела. Я беспокоюсь лишь об одном, - чтобы
Рэчель не узнала правды. Если она ее узнает, она тотчас припишет мою
болезнь беспокойству по поводу алмаза и станет горько упрекать себя,
бедняжка, за то, в чем сама не виновата. Оба врача согласны, что болезнь
началась года два, если не три тому назад. Я уверена, что вы сохраните мою
тайну, Друзилла, - я вижу искреннюю горесть и сочувствие на вашем лице.
Горесть и сочувствие! О, не этих языческих чувств следовало ожидать от
англичанки, глубоко преданной христианской вере!
Тетушка и не воображала, какой трепет набожной признательности пробежал
по моим жилам, когда она приблизилась к концу своего печального рассказа.
Что за поприще для полезной деятельности открывалось предо мною!
Возлюбленная моя родственница и погибающая ближняя стояла на краю великой
перемены, совершенно не приготовившись, и благость провидения заставила ее
открыть свое положение _мне_! Как я могу описать радость, с какою я тотчас
вспомнила, что драгоценных друзей среди церковных пастырей, на которых
могла бы в этом деле положиться, я насчитываю не единицы, а десятки! Я
заключила тетушку в свои объятия, - избыток переполнявшей меня нежности не
мог теперь удовлетвориться ничем меньшим, нежели объятие.
- О, - произнесла я набожно, - какой невыразимый интерес внушаете вы
мне! О, какую пользу намерена я принести вам, прежде чем мы с вами
расстанемся, душечка!
Подготовив ее двумя-тремя серьезными словами, я предложила ей выбор
между драгоценными духовными пастырями, которые все занимались делом
милосердия с утра до вечера в этих окрестностях и одинаково блистали
неистощимым красноречием, и одинаково готовы были пустить в ход свои
дарования по одному моему слову. Увы! Я не встретила должного отклика. На
лице бедной леди Вериндер выразились недоумение и испуг, и она отвечала на
все, что я могла сказать ей, чисто мирскими возражениями: что она слишком
слаба физически для встреч с посторонними людьми. Я уступила - разумеется,
на первое время. Огромная опытность чтицы и проповедницы подсказала мне,
что это был случай, когда еще требовалась подготовка путем
соответствующего чтения.
У меня была маленькая библиотечка, целиком подходящая к данному случаю,
рассчитанная на то, чтобы пробудить, убедить, подготовить, просветить и
подкрепить тетушку.
- Вы не откажетесь прочитать, дорогая моя, не правда ли? - сказала я
самым умильным тоном, - не откажетесь прочитать, если я принесу вам мои
собственные драгоценные книги? Листы загнуты в надлежащих местах, тетушка.
А карандашом сделаны отметки там, где вы должны остановиться и спросить
себя: "Применимо ли это ко мне?"
Даже такая простая просьба - столь сильно нечестивое влияние света! -
как будто испугала тетушку. Она ответила, бросив на меня взгляд удивления,
который было и поучительно и вместе с тем страшно видеть:
- Я сделаю, что могу, Друзилла, чтобы доставить вам удовольствие.
Нельзя было терять ни минуты. Часы на камине показали мне, что я едва
успею сбегать домой, запастись первой серией избранных книг (скажем, всего
лишь дюжиной) и вернуться вовремя, - чтобы застать стряпчего и расписаться
как свидетельница на завещании леди Вериндер. Дав слово непременно
вернуться к пяти часам, я поспешила по моему благотворительному делу.
Когда дело идет о собственных моих интересах, я смиренно довольствуюсь
омнибусом. Вы получите полное представление о моей преданности интересам
тетушки, если узнаете, что в данном случае я разорилась на кэб.
Приехав домой, я выбрала и покрыла отметками первую серию для чтения и
вернулась на Монтегю-сквер с дюжиной книг в дорожном мешке, подобных
которым не сыщешь в литературе никакой другой европейской страны. Я
заплатила кучеру только то, что ему следовало. Он взял деньги с
ругательством, а я немедленно протянула ему один из моих трактатов. Если
бы я приставила ему ко лбу пистолет, этот негодяй не обнаружил бы большего
испуга. Он вскочил на козлы и с нечестивыми восклицаниями недовольства
ускакал во весь опор. И совершенно напрасно, - могу вам сказать это с
радостью: я-таки успела посеять добрые семена, вопреки его собственной
воле, бросив второй трактат в окно его кэба.
К моему великому облегчению, дверь отворила не служанка в чепчике с
лентами, а лакей, доложивший мне, что приехал доктор и все еще сидит,
запершись, с леди Вериндер. Мистер Брефф, стряпчий, также приехал с минуту
назад и ждет в библиотеке. Меня провели в библиотеку и просили обождать.
Брефф, казалось, был удивлен, увидев меня. Он семейный стряпчий, и мы не
раз встречались с ним в доме леди Вериндер. Я с огорчением должна сказать,
что он постарел и поседел, занимаясь мирскими делами. В деловые свои часы
этот человек был избранным пророком Закона и Мамоны, а в свободные часы
одинаково был способен прочесть роман и разорвать брошюру.
- Вы приехали сюда на жительство, мисс Клак? - спросил он, взглянув на
мой мешок.
Открыть ему то, что лежало в моем драгоценном мешке, значило бы просто
вызвать поток нечестивых слов. Я унизила себя до его уровня и призналась,
по какому делу приехала сюда.
- Тетушка сообщила мне, что собирается подписывать свое завещание, -
ответила я. - Она была так добра, что просила меня быть одною из
свидетельниц.
- А! Ну, что ж, мисс Клак, вы вполне годитесь в свидетельницы. Годами
вы давно уже совершеннолетняя, и вы не имеете ни малейшего денежного
интереса в завещании леди Вериндер.
Ни малейшего денежного интереса в завещании леди Вериндер! О, с какою
признательностью услышала я это! Если бы тетушка, обладая тысячами,
вспомнила и бедную меня, для которой даже пять тысяч значат очень много, и
если бы мое имя появилось в завещании в связи с маленьким наследством, -
мои враги могли бы еще усомниться в причине, заставившей меня привезти с
собою избранные сокровища моей библиотеки и истощить мои ничтожные
средства на разорительный наем кэба. Но теперь в этом не мог сомневаться
даже самый жестокий поноситель. Гораздо лучше, что произошло именно так!
О, наверное, наверное, гораздо лучше!
Я была оторвана от этих утешительных размышлений голосом мистера
Бреффа. Мое молчание, исполненное раздумья, по-видимому, тяготило этого
суетного человека и принуждало его, так сказать, обращаться ко мне против
его собственной воли.
- Ну, мисс Клак, каковы последние новости в ваших благотворительных
кружках? Как поживает ваш приятель мистер Годфри Эбльуайт после таски,
заданной ему мошенниками на Нортумберленд-стрит? Хорошенькую историю
рассказывают в моем клубе об этом благочестивом джентльмене!
Я смолчала на тон, каким этот человек заявил мне, что я
совершеннолетняя и не имею никакого денежного интереса в завещании
тетушки. Но тон, каким намекнул он на милого мистера Годфри, вывел меня из
терпения. Считая себя обязанной, после всего, что случилось в моем
присутствии в этот день, утверждать невиновность моего чудного друга, кто
бы и где бы ни стал сомневаться в ней, - я почувствовала необходимость
включить в исполнение этого справедливого намерения язвительный укор
мистеру Бреффу.
- Я не вращаюсь в свете, - сказала я, - и не пользуюсь преимуществом,
сэр, быть членом вашего клуба. Но я случайно узнала историю, на которую вы
намекаете, и знаю также, что более гнусной лжи, чем эта история, не было
выдумано никогда.
- Да, да, мисс Клак, - вы верите вашему другу. Это довольно
естественно. Но мистеру Годфри Эбльуайту не так легко будет убедить весь
свет, как комитет дам-благотворительниц, - факты говорят против него. Он
был в доме, когда пропал алмаз, он первый уехал из этого дома в Лондон.
Это очень некрасивые обстоятельства, сударыня, если взглянуть на них с
точки зрения последних событий.
Я знаю, что мне следовало остановить его, прежде чем он будет
продолжать дальше. Мне следовало сказать ему, что он говорит, не имея
представления о свидетельстве невиновности мистера Годфри, выданном ему
единственным лицом, чье право тут неоспоримо, поскольку связано с
положительным знанием истины. Увы! Искушение довести самого юриста до
необходимого сознания своей неправоты было сильнее. Я спросила у него с
видом полной невинности, что он подразумевает под "последними событиями".
- Под последними событиями, мисс Клак, я подразумеваю те события, в
которых замешаны индусы, - начал мистер Брефф, все более и более беря верх
надо мною, по мере того как он продолжал. - Что делают индусы, как только
их выпускают из фризинголлской тюрьмы? Они прямо отправляются в Лондон и
начинают пристально наблюдать за мистером Люкером. Что говорит мистер
Люкер, когда просит защиты у полиции? Он признается, что подозревает
одного иностранного работника в своем магазине в сообщничестве с индусами.
Может ли быть более ясное доказательство, что мошенники нашли сообщника
между людьми, служащими у мистера Люкера? Очень хорошо. Что следует затем?
Мистер Люкер боится - и весьма основательно - за безопасность драгоценной
вещи, которую он взял в залог. Он дает ее тайно (под общим названием, не
упомянув, какая это вещь) на сохранение банкиру. Удивительно хитро с его
стороны, по индусы тоже удивительно хитры с своей стороны. Они
подозревают, что "драгоценная вещь" перенесена с одного места на другое, и
они избирают необыкновенно смелый и удачный способ, чтобы проверить свои
подозрения. Кого они хватают и обыскивают? Не только мистера Люкера, - что
было бы довольно понятно, - но и мистера Годфри Эбльуайта также. Почему?
Объяснение Эбльуайта состоит в том, что индусы будто бы действовали по
слепому подозрению, увидя его случайно разговаривающим с мистером Люкером.
Абсурд! Полдюжины других людей говорило с мистером Люкером в это утро.
Почему же индусы не проследили этих людей до их дома и не заманили их в
ловушку? Нет, нет! Простой вывод, какой можно сделать из этого, состоит в
том, что мистер Эбльуайт имеет какое-то особое отношение к "драгоценной
вещи", так же как и мистер Люкер, и что индусы не знали наверное, у кого
именно из них была эта драгоценность, так что им больше ничего не
оставалось, как обыскать того и другого. Так говорит общественное мнение,
мисс Клак, и опровергнуть общественное мнение в данном случае не так-то
легко!
Он произнес эти последние слова с такой самоуверенностью, что, -
признаюсь к стыду моему, - я не могла устоять от желания заставить его
зайти еще дальше, прежде чем поразить его истиной.
- Не берусь спорить с таким искусным юристом, - сказала я, - но
справедливо ли будет, сэр, в отношении мистера Эбльуайта пренебречь
мнением знаменитого лондонского сыщика, который производил следствие?
Сыщик Кафф не подозревает решительно никого, кроме мисс Вериндер.
- Вы хотите сказать мне, мисс Клак, что вы согласны с сыщиком?
- Я не осуждаю никого, сэр, и не выражаю никакого мнения.
- А я делаю и то, и другое, сударыня. Я считаю, что сыщик был
совершенно неправ, и выражаю свое мнение, состоящее в том, что если бы он
знал характер Рэчель так, как знаю я, он подозревал бы в доме каждого,
прежде чем стал подозревать ее. Я согласен, что она имеет свои недостатки,
- она скрытна, самовольна, странна, причудлива и совсем не похожа на
других девушек ее лет. Но она тверда, как сталь, великодушна и благородна
даже сверх меры. Если б самые явные улики на свете указывали на одно, и
ничего, кроме честного слова Рэчель, не указывало бы на другое, я отдал бы
предпочтение ее слову перед уликами, несмотря на то, что я стряпчий! Это
сильно сказано, мисс Клак, но я думаю то, что говорю.
- Не угодно ли вам пояснить значение ваших слов, мистер Брефф, так,
чтобы я была уверена, что понимаю вас. Предположите, что вы нашли мисс
Вериндер, совершенно непонятно заинтересованной тем, что случилось с
мистером Эбльуайтом и мистером Люкером. Предположите, что она задала самые
странные вопросы об ужасной клевете на мистера Эбльуайта и обнаружила
самое непреодолимое волнение, когда узнала, какой оборот принимает эта
клевета.
- Предполагайте, что хотите, мисс Клак, это не поколеблет моего доверия
к мисс Вериндер ни на волос.
- Вы, значит, считаете, что на нее можно решительно положиться?
- Решительно.
- Так позвольте же мне сообщить вам, мистер Брефф, что мистер Годфри
Эбльуайт был в этом доме два часа назад и что его совершенная невиновность
во всем, что касается исчезновения Лунного камня, была провозглашена самой
мисс Вериндер в самых сильных выражениях, какие я когда-либо слышала от
молодой девушки.
Я насладилась торжеством, - боюсь, что это было торжество греховное, -
видя, как совершенно подавлен и поражен моими простыми словами мистер
Брефф. Он вск
...Закладка в соц.сетях
