Жанр: Детектив
Подражание королю
... мне необходимо было
подержать их в напряжении, потому что на этот раз они меня окончательно
достали.
Ничего не понимая, я спросил:
— Кто это —
они
?
— Мои домашние, — как бы удивляясь моей несообразительности, ответила
Сабина. — Павлуша и моя дочь.
При имени зятя Сабины скотч-терьер поднялся, покинул кресло и
переместился поближе к кедам хозяйки.
—
Достали
— это каким образом? — осторожно поинтересовался я,
закуривая новую сигарету.
— Вообще-то, Ежи, я побеспокоила вас совсем по другому вопросу, —
проговорила женщина уже более ровным тоном, — просто я пытаюсь объяснить
появление
скорой
накануне. У меня вполне приличное здоровье, несмотря на то
что уважаемый Павел Николаевич убежден в обратном. Я родилась в тысяча
девятьсот тридцатом году и прожила достаточно беспокойную жизнь, но до
последнего времени практически ничем не досаждала медицине. Даже в лагере цинга
меня обошла стороной.
Я внимательно слушал свою гостью. Она не производила впечатления
ненормальной, более того — почему-то вызывала во мне чувство безотчетной
симпатии. Я знал, что вокруг полным-полно людей, у которых по жизни не все в
порядке с логикой; она была из них и поэтому имела собственный, ей одной
присущий способ выражения мыслей. Я приготовился терпеливо слушать, чтобы в
конце концов все-таки уяснить, что же так беспокоит Сабину. Она покружит,
выплеснет на меня поток на первый взгляд бессвязных эмоций и наблюдений, но
рано или поздно доберется до сути...
— А где вы родились, Сабина? — Я попытался помочь ей нащупать твердую
почву, ибо понимал, что она все еще колеблется и поэтому ей будет проще, когда
она расскажет о себе.
Пожилая дама сразу оживилась. — Это потрясающие места! — воскликнула
она. — Когда маму в тридцать девятом арестовали и отправили по этапу, а меня —
в детприемник, Браслав стал советской Белоруссией... — Из этого как бы
вытекало, что присоединение Западной Белоруссии было обусловлено не пактом
Молотова — Риббентропа, а именно арестом матери Сабины Георгиевны, но я уже
начинал привыкать. — Отец с братом ушли в леса, а потом на Запад;. их занесло в
Америку. Я побывала на родине лет пятнадцать назад. Разумеется, от нашего дома
ничего не осталось, хотя в целом Браслав не особенно изменился. Все те же леса,
город стоит на озере Дривяты — это название я вспомнила, когда через пятьдесят
лет вернулась... Мне было девять лет, когда все это закрутилось. Если вы читали
еврейского писателя Зингера, между прочим нобелевского лауреата, то можете себе
представить, что творилось тогда на востоке Польши.
Писателя Зингера, к моему стыду, я не читал, но вообразить картинку
торопливой оккупации советскими войсками польских земель мог.
Она продолжала:
— Этот день я хорошо запомнила: была суббота, раннее утро, мама
собиралась в школу, где служила учительницей. Звали ее, — Сабина вдруг нежно и
растерянно улыбнулась, — Евгения Петровна, Женечка; она уехала из Петрограда в
восемнадцатом, а познакомилась с моим отцом в Варшаве, в двадцать пятом.
Поженившись, они окончательно перебрались в старый фольварк Новаков под
Браславом. Так вот, мама преподавала языки, отец занимался хозяйством, а я...
Господи, не помню, почему мы с братом оказались в тот день дома? Отец был
почему-то мрачно озабочен, тринадцатилетний Петр возился с лошадьми — у нас
ведь была немаленькая усадьба, конюшня, службы... Папа предложил отвезти
Женечку в школу, и она, смеясь, сказала, что ей полезно пройтись, что-то она
стала полнеть... Поцеловала отца, брата, и мы с ней вышли на дорогу. Пустую,
помню, пронизанную белым, каким-то холодным светом. Мама шла быстро, она была
легкая, как птичка, небольшая и всегда веселая, а я ковьияла вприпрыжку рядом —
высокая в отца, нескладная, с руками и ногами, похожими на плохо оструганные
жердочки... Мне еще можно сигарету, Егор? Вообще-то я редко закуриваю...
Я дал Сабине огня. Пес, казалось, уснул и даже похрапывал в бороду,
уложив тяжелую голову между короткими передними лапами. Однако глаз его время
от времени косил в мою сторону, а уши чутко подрагивали.
— Я довела маму до городского кладбища — это место сохранилось — и
простилась с ней. У меня был свой резон: я решила сказать отцу, что проводила
Женечку до самой школы, а тем временем сбегать на озеро, тайком, потому что мне
это было запрещено.
— Ну и как? — спросил я. — Получилось?
— Да, — вздохнула Сабина. — И это огромное озеро без дальнего берега,
полное свинцового тумана и сырого холода, я также навсегда запомнила. Потому
что когда я, окоченев, примчалась оттуда, наш дом был совершенно пуст. С того
дня я никого из них больше не видела. Ни мамы. Ни отца. У Зингера это очень
точно написано — ощущение жизни как расползания тонкой, рвущейся под пальцами
ткани. И остановка, провал, и жуткое ощущение полного одиночества...
Опять этот Зингер... Я поежился, представив ее, девочку, в пустом
огромном доме, и, не давая Сабине окончательно погрузиться в печальные
переживания, деловито спросил:
— Вы не упомянули о брате. Что с ним стало? Насколько я понял, вы с ним
все-таки увиделись?
— О, это случилось уже после войны. Совсем другая история.
Я еще не знал, что этой женщине совершенно несвойственны сантименты.
Она смотрела на меня строгими живыми глазами, и даже следа боли в них не
осталось.
— Петр мне все и рассказал. Как им с отцом пришлось бежать, не
дождавшись меня. Они решили, что Нас с мамой взяли вместе, в школе... Петр
разыскал меня уже из Америки. А в тот день, под вечер, пришли какие-то мужчины,
искавшие пана Новака, перевернули весь дом, изгадили двор, оставили ночевать со
мной пьяную тетку и двух солдат, а наутро меня увезли на восток — так я попала
в детприемник... ну а потом уже и дальше.
Неожиданно пес напрягся, повернул голову в сторону прихожей и негромко
зарычал. Сабина прислушалась и внимательно взглянула на меня. Через секунду
раздался звонок. С нобелевским лауреатом Зингером мы уже покончили, теперь,
видимо, пришло время Стивена Кинга. Тем более что я никого не ждал.
Я поднялся и, сопровождаемый глухо порыкивающим псом, отправился
открывать. За дверью, распахнув в улыбке розовую пасть, высился Поль в помятом
смокинге и поддерживал под локоток свободной рукой рослую блондинку. Другая его
рука была занята внушительным свертком.
— Хэллоу, май френд,— пророкотал он, — ай'м вери глэд и так далее.
Скотч-терьер за моей спиной разразился басовитым лаем.
— Обаятельная все же собачка. — Поль отступил на шаг. — Я вижу, мы не
вовремя.
— Проходите, — вздохнул я, задвигая ногой в прихожую упирающегося пса.
— У меня тут Степан со своей хозяйкой.
Сабина что-то негромко сказала скотчу, и тот сразу же умолк и освободил
проход. Поль боком протиснулся в комнату, ведя за руку свою девушку, и оба они
тотчас рухнули на диван, предварительно сунув мне сверток, в котором что-то
недвусмысленно булькало, и прижались друг к другу, как двое голубков — черный и
белый — с пацифистского плаката. Вид у парочки был несколько озадаченный,
потому что Степан улегся так, чтобы контролировать каждое движение их разутых
пяток.
Сабина светски подняла брови и проговорила:
— Стивен, веди себя прилично!
Я представил им Сабину Георгиевну и отправился на кухню, на ходу
распаковывая сверток. В нем обнаружились бутылка джина
Баллантайн
,
апельсиновый сок, сыр и сандвичи с ветчиной. Все это я сгрузил на поднос,
добавил туда салатницу со льдом и четыре стакана. Вернувшись в комнату, я
поставил угощение на журнальный столик.
Пышная, как сахарная вата из Диснейленда, Нонна молча курила, а Поль,
чтобы скоротать время, излагал Сабине свою биографию. Фрагментарно. При виде
выпивки парочка несколько оживилась. Я постарался разлить напиток по всем
правилам, с учетом потребностей. Мы сделали по первому глотку за знакомство, и
разговор тут же воспламенился: Поль упомянул об Америке. В Нью-Йорке, сообщил
он, обитает его двоюродный брат. Джин, между прочим, как раз оттуда, а не из
коммерческого ларька. Гарантированное качество.
— Я долго прожила в Бруклине, — неожиданно проговорила Сабина. —
Снимала квартиру на Двадцать второй восточной улице... У моей дочери была
няня-негритянка, ее звали Сюзи. — Она смущенно взглянула на Поля и пару раз
клюнула из стакана. — Я помню запах именно этого джина.
— Знаете, дорогая Сабина, у меня никогда не возникало желания
поселиться в Америке, — сказал Поль. — Хотя что я говорю — не только там, но и
в любой другой стране, не говоря уже о Нигерии. Мои папа и мама сильно
расстроены, несмотря на то что у нас очень неспокойно. Как говорится, — он
покосился на якобы задремавшего Степана, — да: все время горят пятки. Брат
изредка передает мне посылки, но все родственники знают, что по натуре я очень,
очень лэйзи.
— Лентяй, — вздохнула Сабина Георгиевна. — Я вас, Поль, отлично
понимаю. Мне пришлось работать в Штатах, у меня была приличная работа...
Старший техник в
Джэй Эф Ди электронике компоненте
— это недурно, но я
вернулась сюда, потому что... Как бы вам объяснить... меня замучили
воспоминания...
— О, — с жаром вскричал Поль, обнимая уже готовую уснуть Нонночку, —
мне очень нравится Россия! Клянусь, это правда, иначе чего бы я здесь торчал,
да к тому же еще и собирался обзавестись семьей!
Мне уже начала досаждать вся эти лирика. Ни благодушие Поля,
возраставшее по мере убывания жидкости в бутылке, ни уютное посапывание Нонны
так и не разрядили напряжения, исходившего от Сабины и ее пса. Пытаясь
отвлечься, я украдкой скормил Степану остатки сыра и теперь перешел к ветчине.
— Поль, — сказал наконец я, — у тебя восхитительная невеста. Давай-ка
на посошок за ваше счастье.
— Как это —
на посошок
? — засмеялся Поль. — Странная идиома. Но все
равно спасибо, Джордж.
Я выразительно взглянул в сторону Сабины, давая ему понять, что у нас
тут еще кое-какие дела. Так как пили мы с ней в основном сок с каплей
спиртного, Полю, вместе с Нонночкой принявшему на себя основной удар
империалистического зелья, с трудом давались мои намеки. Однако он все-таки
встрепенулся, подхватил возлюбленную за талию и, осторожно обогнув отяжелевшего
скотч-терьера, повел девушку к выходу. В дверях он взглянул на меня с таким
печальным укором, будто это я накачал Нонночку можжевеловой водкой
семидесятиградусной крепости.
Закрыв за ними, я возвратился к Сабине и сел напротив, надеясь, что
теперь нас окончательно оставят в покое.
— Девушка что — немая? — спросила Сабина Георгиевна с бодростью,
присущей пожилым людям, только что преодолевшим серьезное препятствие.
Я расхохотался.
— Девушка очень смущалась, — сказал я, переводя дыхание.
— Бедные молодые люди, — вздохнула моя гостья. — Представляю, сколько
препятствий им придется преодолеть, если они решили связать себя узами брака.
Моя, например, семейная жизнь так и не сложилась, вернее сказать, она
совершенно отсутствовала... Ведь Женя родилась в Нью-Йорке...
Было уже около десяти вечера. Я дал волю воображению. Прочитанные
книжки подсовывали мне довольно-таки гнусный образ Бруклина конца шестидесятых.
Шляющиеся без денег и работы чернокожие, проститутки всех рас и
национальностей, озверелые сутенеры и белые торговцы наркотиками. Сабину на
сносях, дешевый родильный приют, а американский папочка, ловко уклоняющийся от
отцовства... Меня остановила только мысль о том, что Сабина Георгиевна так и не
добралась до сути своего визита.
— Сабина, — напрямик спросил я, — что вас встревожило и почему вам
пришло в голову обратиться к юристу? Ведь вы пришли ко мне именно за этим?
— Помилуйте! — воскликнула женщина. — Мне не нужен юрист, мне необходим
дружеский совет. Мне кажется, вы вполне в состоянии подать мне его, Ежи.
Польщенный, я кивнул, давая знать Сабине, что здесь она не ошиблась.
— Ну-с, — потирая ладони, пробормотал я, — может, перейдем к делу?
И тогда пожилая дама на миг замерла, оглянулась вокруг и, понизив
голос, проговорила:
— Вы смотрели вчерашние городские новости?
— Нет. Я дежурил. Я вообще не очень слежу за событиями в городе.
— В принципе, это был повтор. Но то, что я впервые увидела позавчера,
меня, признаюсь, напугало, хотя мне всегда казалось, что я не из пугливых.
— О чем вы говорите, Сабина? — Я начал терять терпение.
— Отрезанная голова...
Она произнесла эти два слова почти беззвучно, будто они, сказанные в
полный голос, могут внезапно материализоваться в моей комнате.
— Ага... — протянул я, уже догадываясь, — вы имеете в виду фотографии
двух женщин, находящихся в розыске, продемонстрированные правоохранительными
органами?
— Не морочьте меня! — вскинулась Сабина. — Эта женщины убиты!
Я не включал телевизор уже какой вечер подряд, но прекрасно знал, с
какой целью УВД обратилось к общественности за помощью. Нужна была
дополнительная информация, способная сдвинуть дело с мертвой точки. До сих пор,
кроме имени и адреса второй жертвы, по первым двум эпизодам установить ничего
не удалось. Не было обнаружено даже тело этой самой Зотовой, пенсионерки, а в
ее квартире, кроме паспорта, с которого и была воспроизведена фотография, и
пенсионной книжки, не оказалось ни писем, ни счетов, ни каких-либо иных бумаг и
документов; Деньги и ценные вещи, правда, остались нетронутыми, хотя, как
выяснилось впоследствии, убийца сделал свое дело именно в доме и только позднее
переместил голову жертвы на задворки овощного. Все произошло на кухне ее
однокомнатной квартиры на третьем этаже; жертва сидела спиной к двери, имея
перед собой бордовую чайную чашку. Три аналогичных находились в серванте,
стоящем в комнате... Ни одного отпечатка, ни малейших следов.
— Ну хорошо, — снова пробормотал я. — Допустим... — И уставился на
Сабину с изумлением. — Но откуда вы взяли, что голова именно отрезана? И какая
из них?
Она молчала и смотрела на меня в упор. Я машинально потрепал скотча по
загривку, продлевая паузу.
О жуткой находке на задворках овощного Сабине мог сообщить кто угодно,
тем более что слухи мгновенно расползлись по городу. Я выпрямился.
— Об этом происшествии вам сообщили знакомые, Сабина Георгиевна?
— У меня нет знакомых, — отчеканила она. — Я выхожу гулять и общаюсь
только со Степаном. А моим родственникам, кроме себя, ни до кого дела нет.
Голова отрезана у женщины на второй фотографии. Первую я никогда в жизни не
встречала.
— Почему же вы решили, что обе они убиты одним и тем же способом?
— Ежи, вы темните, — проговорила Сабина. — Вы все прекрасно знаете и
врать еще не научились. Ведь обе, так?
— Хорошо, — сдался я. — Вы правы, Сабина. Обе. Но пока я вас не
выслушаю, ничего больше не скажу. Допустим, существует тайна следствия,
этические соображения... Что же вас так напугало, когда вы увидели эти
фотографии?
— Вы подтверждаете, что вторую голову нашли недалеко от дома номер
шестнадцать по бульвару Конституции? — вопросом на вопрос ответила упрямая
женщина, глядя на меня в упор.
— Да, — нехотя процедил я. — Она располагалась на возвышении. На
мусорном контейнере. Около одиннадцати вечера. И черт возьми, почему все-таки
вы решили, что голова отрезана? Может, вам известно и каким именно способом?
— Понятия не имею, — вздохнула она. — Но! — Сабина вдохновенно вскинула
веснушчатую крепкую руку. — В том, что несчастная была умерщвлена именно таким
образом, я уверена...
— Но почему? — взревел я.
— Вы читали роман Стивена Кинга
Сияние
? Не далее как позавчера ночью
я увидела эту голову своими глазами...
В наступившей тишине было слышно только посапывание Степана у наших
ног. Мне захотелось включить все. лампы в квартире, ноя подавил в себе это
желание. Правда, не без усилия.
— Так вот, — понижая голос, проговорила она. — Я знаю, кто это сделал,
и он знает, что я это знаю.
Глава4
— Когда я увидела на экране лицо этой женщины, — продолжала Сабина, — и
узнала ее, меня охватил ужас. Дело даже не в ней — страх, который я испытала,
липкий и удушливый, имел другую природу. Речь шла о моей собственной жизни.
Сердце куда-то провалилось... Так что все эти приступы я симулировала лишь
отчасти. — Она сделала паузу. — Вы должны мне твердо обещать, что все сказанное
сегодня останется между нами.
— Не могу, — честно сказал я, — ведь женщина и в самом деле зверски
убита, и если ваши сведения смогут помочь следствию... — Я запнулся, потому что
Сабина смотрела на меня остановившимися глазами. Казалось, они стали темнее и
больше.
Мы снова закурили.
— Я постараюсь сделать все, чтобы вас не побеспокоили, но прежде хочу
знать подробности, — сказал я. — Все, до самых мельчайших.
— 0'кей, — сказала она. — Значит, убитую звали Елена Ивановна Зотова?
— Да, — кивнул я. Никакой мистики. Пожилая дама и впрямь знала жертву
второго преступления.
— Она жила на третьем этаже дома номер шестнадцать по бульвару
Конституции, в седьмой квартире. Это первый подъезд. Дверь обита
светло-коричневым дер-матином, потертым, без глазка, кнопка звонка слева;
широкий коридор, ведущий прямо на кухню; справа — туалет и ванная, кладовка,
слева — застекленная дверь в единственную просторную комнату; стенной шкаф,
вешалка, под ней тумба для обуви; на полу при входе пестрый пластиковый мат.
— Верно. Я там не был, но с протоколом осмотра квартиры знаком. Там все
так, как вы говорите.
— В комнате — она поудобнее устроилась в кресле, загасив сигарету, —
массивный книжный шкаф, письменный стол, еще один стол, покрытый темно-синей
бархатной скатертью, три стула, сервант, софа, старое кресло с подголовником
под полками с книгами... Да — цветы на подоконнике. Дверь на балкон у нее была
на кухне, тоже довольно просторной. Телефон, вернее номер, она сразу же
продала, овдовев лет пять назад. Ее муж был майором пожарной охраны.
— У Зотовой остались родственники?
— Нет. У них не было детей, а вся родня давно поумирала.
— А приятельницы, друзья? — быстро спросил я. — За долгую жизнь кто-то
же должен был остаться? Это единственный брак Елены Ивановны?
— Они прожили вместе без малого сорок лет, но в нашем городе осели лет
пятнадцать назад, когда Зотов по выслуге лет вышел на пенсию и купил эту
кооперативную квартиру. У него вскоре обнаружили опухоль, но лет десять он еще
протянул. Друзья? Какие могут быть друзья у медленно умирающего человека? К
тому же у Зотовой был скверный характер.
— Расскажите о ней подробнее, Сабина. Женщина перевела взгляд на
фиолетово-черную плоскость окна.
— В том доме я жила с семьдесят третьего года. Вернувшись с
восьмилетней Женей из Америки, первое, что я сделала, — купила кооперативную
квартиру. За валюту это было легко. Мне очень понравился район, сам дом, мои
две комнаты, лоджия, да что-там... Извините, дорогой, я отвлеклась... Так вот,
приблизительно полгода назад я познакомилась с Еленой Ивановной. Она торговала
книгами на лотке в
Универсаме
. Знаете, такой огромный бестолковый супермаркет
в двух кварталах оттуда?
Я кивнул, остро сожалея, что диктофон валяется в шкафу, а батарейки в
нем сели еще перед Новым годом.
— На книги я тратила почти всю свою пенсию. На них мы и сошлись с
Еленой Ивановной. Спустя месяц она пригласила меня к себе. Попить чайку,
посмотреть новые поступления. Кое-что она готова была уступить мне даже без
наценки...
— Чем же вам не понравился ее характер?
— Не то чтобы не понравился, — усмехнулась пожилая дама. — Бывают и
похуже. Елена оказалась крайне неуживчивым и раздражительным человеком, как,
впрочем, многие бездетные женщины. Капризничала. Страдала гипертонией,
беспрестанно лечилась какими-то особыми травами. Увлекалась дешевой мистикой и
постоянно слышала какие-то голоса. Была очень недоверчива к людям и, как мне
показалось, не слишком умна. Поэтому я страшно удивилась, когда увидела в ее
доме мужчину. Причем гораздо моложе ее. Она была очень, очень мнительна, —
повторила Сабина.
Скотч-терьер вздохнул, выполз на брюхе из-под кресла, вскарабкался на
диван и долго устраивался за моей спиной, пока не затих.
— После одиннадцати Степан обычно начинает циркулировать по комнате, —
заметила Сабина. — Если, конечно, мы не выходим погулять.
— И сегодня вы гуляли?
— Да. Полтора часа, перед тем как подняться к вам.
Я никак не решалась это сделать.
— А ваша дочь не беспокоится, что вас так долго нет?
— Им сейчас не до меня, — проговорила Сабина. — Так на чем я
остановилась?
— На мужчине, — подсказал я. Прошлую ночь я провел без сна, но
чувствовал себя так, словно в крови у меня крутилась парочка таблеток фенамина.
Это зелье мне случалось пробовать.
— Кажется, во второе мое посещение в дверь позвонили. Особенным
образом: сначала длинно, затем трижды коротко. Зотова открыла — мы с ней сидели
на кухне, было около семи вечера, и я уже собиралась бежать — и стала что-то
раздраженно выговаривать в прихожей тому, кто пришел. Я услышала мужской голос,
довольно приятный, возражавший:
Еленочка, мне завтра ехать в Саратов по делам
фирмы...
Она отсутствовала минут пять, а когда возвратилась, выпроводив
мужчину, то, как бы стесняясь, проговорила:
Это старый друг. Забежал за
книжкой
..
— Вы, значит, его не видели?
— В тот раз — нет. Это позже она нас познакомила. Когда он сидел на
кухне и пил кофе из большой фаянсовой чашки ручной работы. Их у нее было четыре
— одинаковых, вишневых, с пасторальными пейзажами в медальонах. Она держала их
для гостей.
О чашках я также знал из протокола осмотра.
— И как это произошло?
— Мне было жутко неловко. К тому же я ввалилась со Степаном, а Елена
Ивановна не жаловала собак. Однако так уж все сошлось, к тому же у нее, как я
уже говорила, не было телефона. Я принесла ей деньги — она попросила взаймы, —
довольно крупную сумму, и адельфан, который она почему-то нигде не могла
достать... Мужчина сидел спиной ко входу, на том месте, где обычно садилась
Елена. Она любила смотреть в балконное окно за чаем... Он повернул лицо в мою
сторону. И тут Степан на него зарычал. Я ужасно смутилась. Конечно, Зотова тут
же вспыхнула, но сдержала себя, а мужчина повел себя совершенно неожиданно, чем
сразу меня, дурочку, подкупил.
Узнаю скотч-терьера, — сказал он с улыбкой и
неторопливо поднялся с табурета, — этот пес свое дело знает
. Затем протянул
руку к морде Степана и отрывисто скомандовал:
Сидеть!
Надо знать моего пса —
он выполнит команду только тогда, когда сам сочтет это необходимым или
неизбежным. Я побыстрее наклонилась, чтобы успеть в случае чего схватить
Степана за хвост, но это не потребовалось. Степан покосился на меня, не
переставая едва слышно рычать, — и вдруг сел. Мужчина положил ладонь на его
голову, пес дернулся, но усидел, и, пока он его гладил, мы познакомились.
Рукопожатие у него оказалось сильным, но бережным. Я бы воспользовалась словом
нежным
, но оно как-то не подходит в этом случае. Будто к вам прикоснулось
нечеловеческое существо.
— Сабина! — застонал я. — Может, обойдемся без Кинга?
— Вы мне не верите? — Пожилая дама обиделась. — Я не лгу, и с головой у
меня полный порядок. Меня и в самом деле поразило это ощущение.
— Как звали этого мужчину?
Сабина Георгиевна на мой вопрос не обратила ни малейшего внимания.
Скотч-терьер снова переместился — теперь уже под стол, поближе к балкону.
Женщина взяла сигарету и, не зажигая, вертела ее между пальцами.
— Я понимаю, почему Елена принимала его у себя. Не то чтобы он был
хорош собой — мужчина с самой обычной внешностью, под пятьдесят, слегка
лысеющий, что, впрочем, его ничуть не портило... С очень чистой кожей, выбритый
до блеска, с широким носом и отличными вставными зубами, которые он постоянно
обнажал в вежливой улыбке. Светло-серые глаза. Твердые, что называется, и
одновременно печальные. Магн
...Закладка в соц.сетях
