Жанр: Детектив
Уловка-22
...о шмыгнул за угол. Эпплби застыл как вкопанный и даже
зажмурился. Тревожное сомнение закралось в его душу. "Уж не галлюцинация
ли у меня на почве малярии или, того хуже, от сверхдозы
атабрина?!" — подумал он. Эпплби принял в четыре раза больше таблеток
атабрина, чем положено, потому что хотел быть в четыре раза лучше
любого пилота в эскадрилье. Он все еще стоял с зажмуренными глазами,
когда сержант Таусер легонько похлопал его по плечу и сказал, что
теперь, если ему угодно, он может пройти в кабинет: майор Майор только
что ушел. Эпплби снова почувствовал себя уверенно.
— Спасибо, сержант. Он скоро вернется?
— Он вернется после завтрака. Тогда вам придется сразу выйти из
палатки и дожидаться его у двери, пока он не отправится на обед. Майор
Майор не желает видеть никого в своем кабинете, пока он у себя в
кабинете.
— Сержант, вы понимаете, что вы говорите?
— Я сказал, что майор Майор не желает видеть никого в своем
кабинете, пока он в своем кабинете.
Эпплби выкатил глаза на сержанта Таусера. В голосе его появилось
больше твердости.
— Сержант, вы, наверное, пытаетесь меня одурачить только потому,
что я новенький в эскадрилье, а вы в Европе уже давно?
— О нет, сар, — ответил сержант почтительно. — Мне так приказано.
Спросите у майора Майора, когда его увидите.
— Именно это я и собираюсь сделать, сержант. Когда я могу его
увидеть?
— Никогда.
Побагровев от такого унижения, Эпплби тут же написал рапорт о
Йоссариане, приложил к нему таблетки атабрина, которые Йоссариан
отказался принимать, и быстро вышел. При атом Эпплби подумал, что
Йоссариан, видно, не единственный психопат в офицерской форме.
Когда полковник Кэткарт повысил норму боевых вылетов до
пятидесяти пяти, сержант Таусер начал всерьез подозревать, что каждый
человек в военной форме — психопат. Сержант Таусер был тощим,
угловатым парнем с красивыми русыми волосами, такими светлыми, что они
казались вовсе бесцветными, с запавшими щеками и крупными, как
лепестки большой ромашки, зубами. Он был фактически командиром
эскадрильи, хотя это и не доставляло ему никакого удовольствия. Типы,
подобные Заморышу Джо, пылали к нему ничем не обоснованной
ненавистью, а Эпплби, дороживший своей репутацией пилота-сорвиголовы
и непобедимого игрока в настольный теннис, затаил против него
мстительное чувство. Сержант Таусер командовал эскадрильей, потому что
больше никто ею не командовал. Военное дело и карьера очень мало его
интересовали. Больше всего его интересовали керамика и антикварная
мебель.
Почти не отдавая себе в этом отчета, сержант Таусер, как и
Йоссариан, привык говорить о покойнике в палатке Йоссариана. На самом
деле никакого покойника не существовало. Речь шла о пилоте, который
был прислан в порядке замены и убит в бою, прежде чем успел официально
доложить о своем прибытии для прохождения службы. Он зашел в
оперативное отделение спросить, как пройти в штаб, и тут же был послан
на задание, ибо большинство летчиков уже налетало свои тридцать пять
боевых заданий, что тогда считалось нормой. Капитаны Пилтчард и Рен
испытывали трудности с комплектованием экипажей в том количестве, в
каком этого требовал штаб полка. Поскольку формально лейтенант не
поступал в распоряжение эскадрильи, то формально его нельзя было и
отчислить, и сержант Таусер чувствовал, что переписка касательно этого
бедняги будет разбухать до бесконечности.
Фамилия лейтенанта была Мадд. Сержанту Таусеру, не терпевшему ни
насилия, ни пустых затрат, казалось возмутительной расточительностью
доставлять воздушным путем человека через океан только для того, чтобы
его разнесло в клочья над Орвьетто менее чем через два часа после
прибытия в часть. Никто не мог припомнить, что это был за человек и
как он выглядел, и меньше всего это могли сказать капитаны Пилтчард и
Рен, которые помнили только, что вновь прибывший офицер показался в
палатке оперативного отделения в самое время, чтобы не опоздать на
свидание со смертью. Оба капитана чувствовали себя неловко, и, когда
заходил разговор о покойнике в палатке Йоссариана, слегка краснели.
Хорошо рассмотреть Мадда смогли только те, кто летел с ним в одной
машине, но их тоже разнесло в клочья.
Только Йоссариан знал точно, что представлял собой этот Мадд. Мадд
был неизвестным солдатом, которому не повезло, ибо единственное, что
известно о неизвестных солдатах, — это то, что им не повезло. Им было
суждено погибнуть. И этот погибший был действительно неизвестен, хотя
его пожитки лежали кучей на койке в палатке Йоссариана, почти в том
же виде, как их бросил три месяца назад вновь прибывший пилот в тот
день, когда он официально еще не прибыл в эскадрилью. Уже тогда
эти вещи были пронизаны тлетворным запахом смерти, через два часа
этот дух стал сильнее, а на следующей неделе, во время великой осады
Болоньи, висевший в воздухе влажный туман вонял серой, плесенью и
смертью, пропитывая каждого, кто готовился к вылету.
Избежать участия в налете на Болонью было невозможно: полковник
Кэткарт заявил, что его полк добровольно берется разбомбить склады
боеприпасов в Италии, поскольку для тяжелых бомбардировщиков,
летающих на большой высоте, эта задача оказалась непосильной.
Операция откладывалась со дня на день, и с каждым днем усиливалась
смертная тоска.
Мрачные предчувствия переходили в прочную уверенность. Цепкий,
непреодолимый страх перед верной смертью расползался по эскадрилье,
как заразная болезнь, а дождь все лил и лил, и казалось, он протекает
в души пилотов, разъедая их самообладание. От каждого разило формалином.
И некуда было обратиться за помощью, даже санчасть по приказу
подполковника Корна была закрыта, чтобы никто не мог сказаться
больным, как это случилось в один прекрасный день, когда всех пробрал
какой-то загадочный эпидемический понос и командованию пришлось
отменить полеты. На сей раз дверь санчасти была наглухо закрыта,
жалобы на болезни не принимались. Когда дождь ненадолго прекращался,
доктор Дейника влезал на свою высокую табуретку и безмолвно и
безучастно выслушивал разнообразные жалобы, за которыми таился страх.
Он сидел на своем табурете, похожий на нахохлившуюся сову, а над ним,
над закрытой дверью, висела прицепленная капитаном Блэком зловещая
надпись. Капитан Блэк считал, что это шутка, но Дейника не стал
снимать плакатик как раз потому, что не видел в нем ничего смешного.
Надпись, обведенная черной рамкой, гласила: "Закрыто по случаю смерти
в семье. Об открытии будет сообщено особо".
Страх витал и в эскадрилье Данбэра. Данбэр с любопытством
заглянул в палатку санчасти, где царил полумрак, и заметил неясный
силуэт доктора Стаббса, который сидел в палатке перед бутылкой виски и
пузатым графином с питьевой водой.
— Как вы себя чувствуете? — спросил он уважительным тоном: надо же
было с чего-то начать разговор.
— Скверно, — ответил доктор Стаббс.
— А что вы здесь делаете?
— Сижу.
— Я полагаю, больных нет?
— Нет.
— Тогда зачем же вы тут сидите?
— А где мне сидеть? В этом проклятом офицерском клубе с
полковником Кэткартом и Корном? Вы знаете, что я здесь делаю?
— Сидите.
— Я имею в виду, что я делаю в эскадрилье, а не в санчасти. Вы
лучше не умничайте, а попробуйте сообразить, что может делать доктор в
эскадрилье.
— Во всех других эскадрильях санчасти наглухо заколочены, --
заметил Данбэр.
— Если хоть один больной войдет ко мне, я освобожу его от полетов,
— поклялся, доктор Стаббс. — И плевал я на всякие указания свыше.
— Вы не имеете права никого освобождать от полетов, — напомнил
Данбэр. — Разве вы не знаете приказа?
— А я всажу ему укол в мягкое место и все равно освобожу от
полетов, — саркастически расхохотался доктор Стаббс, заранее радуясь
такому обороту дела. — Они думают, что могут запретить людям
жаловаться на болезни, мерзавцы! -Ух, опять какой пошел...
Снова зарядил дождь, сначала он зашуршал в листве, потом
забарабанил по грязным лужам, застучал по крыше палатки.
— Все промокло, — сказал доктор Стаббс с отвращением. — Все
выгребные ямы в лагере переполнены водой, к уборным не подойдешь. Весь
мир, будь он проклят, провонял, как морг.
Они замолчали. Со стороны казалось, что они никогда уже больше не
раскроют рта. Спустилась ночь. С необычайной остротой они ощутили
свою отчужденность от всего мира.
— Включите свет, — предложил Данбэр.
— Здесь нет света. Мне не хочется пускать движок. Знаете, больше
всего я радуюсь, когда спасаю человеку жизнь. И вот что мне интересно:
какой, черт побери, смысл их лечить, если им все равно так или иначе
суждено погибнуть?
— Смысл есть, не сомневайтесь, — заверил его Данбэр.
— Есть смысл? Так в чем он?
— Смысл в том, чтобы как можно дольше не дать им умереть.
— Да, но каков все-таки смысл их лечить, если им все равно
придется умереть?
— Вся штука в том, чтобы вообще об этом не думать.
— Штука штукой, а в чем же, черт побери, смысл? Данбэр секунду
поразмыслил и сказал:
— Дьявол его знает.
Казалось бы, ожидание предстоящего налета на Болонью должно было
чрезвычайно радовать Данбэра, ибо минуты текли, как недели, а часы
тянулись, как столетия. А вместо этого минуты ожидания казались ему
пыткой, потому что он знал, что, скорее всего, живым ему не вернуться.
— Вам действительно нужен еще кодеин? — спросил доктор Стаббс.
— Да. Для моего друга Йоссариана. Он уверен, что живым ему не
вернуться.
— Йоссариана? Это еще кто такой? Что это еще за дурацкая фамилия?
Это не тот ли, что надрызгался вчера вечером в офицерском клубе и
затеял драку с подполковником Корном?
— Он самый. Ассириец.
— А-а, этот сумасшедший мерзавец.
— Не такой уж он сумасшедший, — сказал Данбэр. — Он поклялся, что
не полетит на Воловью.
— Вот его я и имею в виду, — ответил доктор Стаббс. — Может быть,
этот сумасшедший мерзавец — единственное разумное существо среди
нас.
11. Капитан Блэк.
Первым об этом узнал капрал Колодный, принявшие телефонограмму из
штаба авиаполка. Новость потрясла его настолько, что он тут же на
цыпочках пересек палатку разведотдела и испуганным шепотом передал
сообщение капитану Блэку. Тот мирно клевал носом, положив на стол
голенастые ноги.
Капитан Блэк вспыхнул, подобно магнию.
— Болонья? — закричал он в полном восторге. — Великолепно, будь
я проклят? — Он громко расхохотался. — Неужто Болонья? — Он снова
засмеялся и затряс головой в радостном изумлении. — Ну, парень, мне
просто не терпится увидеть морды этих мерзавцев, когда они услышат,
что им лететь на Болонью. Ха-ха-ха!
С тех пор как майор Майор обвел его вокруг пальца и получил
должность командира эскадрильи, капитан Блэк впервые смеялся так
весело и так искренне. Сдерживая ликование, он неторопливо вышел из-за
стола и подошел поближе к барьеру: ему хотелось получить максимум удовольствия
при виде летчиков, когда они придут за комплектами карт и
узнают, что их ждет.
— Да, да, субчики, вы не ослышались — Болонья! — отвечал он
пилотам, которые недоверчиво переспрашивали, действительно ли их ждет
Болонья. — Ха-ха-ха! Язви вас в печенку, мерзавцы! Ну теперь-то вы
влипли.
Капитан Блэк вышел из палатки, желая насладиться тем эффектом,
который произведет новость на всех офицеров и сержантов. Они уже
собрались со своими бронекостюмами у четырех грузовиков, стоявших в
центре расположения эскадрильи.
Капитан Блэк был высокий, поджарый, унылый, апатичный и
раздражительный человек. Он брил свое бледное, заостренное книзу лицо
раз в три-четыре дня, и, как правило, над его верхней губой торчала
рыжевато-золотистая щетина. Сцена, разыгравшаяся у входа в палатку,
не обманула его лучших ожиданий. Все лица вокруг разом одеревенели.
Капитан Блэк плотоядно ухмылялся, приговаривая: "Язви вас в
печенку!"
После гибели над Перуджей майора Дулута, когда капитан Блэк чуть
было не занял место командира, приказ о налете на Болонью оказался
самым праздничным событием в его жизни. Получив известие о гибели
майора Дулута, капитан Блэк едва не запрыгал от радости. Хотя прежде
он никогда всерьез не задумывался о возможности стать строевым
командиром, теперь он сразу сообразил, что по логике вещей именно ему
предназначено стать преемником майора Дулута.В эскадрилье он занимался
такой тонкой работой, как разведка,и,следовательно, считал себя самым
проницательным человеком во всей части. Правда, в отличие от майора
Дулута и командиров других эскадрилий, капитан Блэк не участвовал в
боевых операциях, но зато в его пользу можно было привести другой,
довольно веский аргумент: поскольку его жизнь не подвергалась
опасности, он мог занимать свой пост столь долго, сколь родина
нуждалась в его услугах. Чем больше капитан Блэк размышлял над этим,
тем более неизбежным казалось ему новое назначение. Требовалось
только,чтобы кто-то быстренько замолвил за него нужное словцо в нужном
месте. Он поспешил к себе в кабинет, чтобы наметить план действий.
Усевшись на вращающемся стуле, забросив ноги на стол и смежив веки,
он дал волю воображению: он видел себя в роли командира эскадрильи, и
зрелище это было прекрасно!
Капитан грезил, а полковник Кэткарт действовал, и капитан Блэк был
потрясен скоростью, с которой, как казалось ему, майор Майор обвел его
вокруг пальца.
Узнав о назначении майора Майора, Блэк был не только ошарашен, но
и глубоко уязвлен и не пытался этого скрыть. Когда его друзья, офицеры
административной службы, выразили удивление по поводу того, что
выбор полковника Кэткарта пал на майора Майора, капитан Блэк
невнятно пробормотал, что вообще в части происходят занятные вещи.
Затем офицеры стали строить догадки, имеет ли политическое значение
сходство майора Майора с Генри Фонда, и капитан Блэк заявил, что майор
Майор на самом деле и есть не кто иной, как Генри Фонда. А на
замечание друзей насчет некоторых странностей майора Майора капитан
Блэк объявил, что майор Майор — коммунист.
— Они просачиваются повсюду! — провозгласил капитан Блэк
воинственно. — Вы, друзья, если желаете, можете сидеть сложа руки и
заниматься попустительством. Но я не намерен сидеть сложа руки. Отныне
я заставлю каждого сукина сына, который переступит порог разведотдела,
подписать "присягу о лояльности". Но этому мерзавцу майору Майору я
подписать не дам, даже если он этого очень захочет.
На следующее утро славный крестовый поход за принятие "присяги,
о лояльности" был в полном разгаре. Во главе его, охваченный
энтузиазмом, стоял капитан Блэк. Идея оказалась действительно
плодотворной. Весь сержантский и офицерский состав должен был
подписать одну "присягу о лояльности" перед получением планшеток из
разведотдела, другую — перед получением на стаде бронекостюмов и
парашютов. Третью "присягу о лояльности" нужно было принести
лейтенанту Балкинктону, начальнику автороты, чтобы получить разрешение
на проезд в грузовике от палаточного городка до летного поля.
"Присяга о Лояльности" подстерегала людей за каждым углом. Ее
приходилось подписывать, чтобы получить денежное довольствие в
финчасти или летный паек. Даже стрижка и бритье у
парикмахера-итальянца не обходились без этой процедуры. Каждый офицер,
поддержавший славный крестовый поход, как бы соперничал с капитаном
Блэком в патриотизме. И капитан сутки напролет ломал себе голову, как
превзойти прочих. В преданности родине он не желал знать себе равных.
Когда другие офицеры, следуя его примеру, составили свои "присяги о
лояльности", он пошел еще дальше и заставил каждого сукина сына,
который приходил к нему в разведотдел, подписывать по две "присяги о
лояльности", затем по три, а потом и по четыре. Вскоре он ввел
новшество - подписывать "присягу о лояльности" с последующим
исполнением "Звездного флага". Сначала пели хором по одному разу,
затем по два, по три и, наконец, по четыре раза. Стоило капитану Блэку
оставить своих соперников позади, как он презрительно отчитывал их за
то, что они не следуют его примеру. А когда они следовали его примеру,
он умолкал и ломал голову над новыми стратегическими планами, дабы
снова получить возможность презрительно отчитывать своих сослуживцев
за отставание.
Не понимая, как все это могло случиться, летный состав эскадрильи
вдруг обнаружил, что офицеры административной службы, призванные
обслуживать летный состав, вдруг подмяли его под себя. Изо дня в день
пилотов запугивали, оскорбляли, изводили и шпыняли. Когда они
осмеливались протестовать, капитан Блэк отвечал, что лояльный
гражданин не должен возражать против принятия "присяги о лояльности".
Каждому, кто ставил под сомнение эффективность "присяги о
лояльности", он отвечал, что человек, поклявшийся в верности своей
родине, обязан с гордостью присягать столько раз, сколько от него
потребуют. А тем, кто ставил под вопрос нравственную сторону дела, он
отвечал, что "Звездный флаг" — величайшее музыкальное произведение
всех времен. Чем больше "присяг о лояльности" подписал человек, тем
более он лоялен, — для капитана Блэка это было ясно как божий день. И
он заставлял капрала Колодного с утра до ночи проставлять под присягами
"Капитан Блэк" на тот случай, если потребуется доказать, что он
— самый лояльный гражданин во всей эскадрилье.
— Главное — заставить присягать их без передышки, — объяснял он
своей когорте. — Вникают они в смысл присяги или нет, не имеет
значения. Ведь заставляют же ребятишек присягать на верность, когда
они даже не знают, что такое присяга и верность.
Капитану Пилтчарду и капитану Рену славный крестовый поход за
принятие "присяги о лояльности" был нужен, как собаке пятая нога, ибо
эти процедуры до предела усложняли комплектование экипажей перед
боевыми вылетами. Вся эскадрилья с утра до вечера занималась присяганием,
подписанием и хоровым пением, и теперь, чтобы отправить
самолет на задание, требовалось намного больше времени, чем прежде.
Срочные боевые вылеты стали вообще невозможны, но оба капитана,
Пилтчард и Рен, были слишком робки, чтобы дать отпор капитану Блэку,
рьяно и неукоснительно проводившему в жизнь доктрину "каждодневного
подтверждения". Эта лично им изобретенная доктрина имела целью выявить
и изловить всякого, кто утратил лояльность за день, истекший с момента
подписания предыдущей "присяги о лояльности". Видя, как капитаны
Пилтчард и Рен мечутся в поисках выхода из труднейшей ситуации,
капитан Блэк решил помочь им советом. Он явился к ним во главе
делегации единомышленников и сухо предложил, чтобы, прежде чем
давать разрешение на вылет, они сами заставляли каждого подписывать
"присягу о лояльности".
— Разумеется, как хотите, - подчеркнул капитан Блэк, — никто не
собирается на вас давить. Но учтите, командиры других эскадрилий
заставляют всех принимать "присягу о лояльности", и ФБР может
показаться, что вам двоим просто наплевать на свою родину, раз
вы не считаете нужным требовать от подчиненных принятия присяги. Ну
что ж, если вы не боитесь скверной репутации — дело ваше, других это
не касается. Нам хотелось только помочь вам.
Милоу подобные разговоры не убедили, и он категорически
отказался не кормить майора Майора, даже если майор Майор и коммунист,
в чем, правда, Милоу в глубине души сомневался. Милоу по своей натуре
был противником любых нововведений, которые угрожали нормальному ходу
деловых операций. Он твердо стоял на своих позициях и наотрез
отказался принимать участие в великом крестовом походе за принятие
"присяги о лояльности". Капитан Блэк пожаловал к нему во главе целой
делегации.
— Национальная оборона — наше общее дело, — сказал капитан Блэк в
ответ на возражения Милоу. - Вся эта программа добровольная, не
забудьте это, Милоу. Летчики не обязаны, если они не желают, принимать
"присягу о лояльности". Но вы, Милоу, можете нам помочь, если начнете
морить голодом тех, кто увиливает от принятия присяги. Это вроде
"уловки двадцать два". Понимаете? Надеюсь, вы не против "уловки
двадцать два"?
Доктор Дейника был тверд, как кремень:
— Почему вы так уверены, что майор Майор — коммунист?
— Потому что никто не слышал, чтобы он это отрицал, пока мы не
обвинили его в принадлежности к коммунистической партии. И. пока что
никем не замечено, чтобы он подписал хоть одну из наших "присяг о
лояльности".
— Так вы же ему и не предлагали.
— Конечно, не предлагали, — ответил капитан Блэк и пояснил: --
Тогда бы весь наш крестовый поход пошел насмарку. Послушайте, если вы
не хотите, вы не обязаны сотрудничать с нами. Но подумайте, что
получается: мы будем стараться изо всех сил, а вы, как только Милоу
почти уморит голодом майора Майора, начнете оказывать командиру
эскадрильи медицинскую помощь? Интересно, что подумают в штабе полка
о человеке, который подрывает всю нашу программу обеспечения
безопасности? Скорее всего, вас переведут на Тихий океан.
Доктор Дейника поспешно капитулировал:
— Ладно. Я скажу Гэсу и Уэсу, и они сделают все, что вы
пожелаете.
В штабе авиаполка полковник Кэткарт не без удивления наблюдал за
тем, что происходит в эскадрилье.
— Весь шум поднял этот идиот Блэк в угаре патриотизма, — доложил
Кэткарту подполковник Корн с улыбкой. — Думаю, вам стоило бы ему
малость подыграть: ведь именно вы назначили майора Майора командирам
эскадрильи.
— Нет уж, это была ваша идея, — возразил полковник Кэткарт
оскорбленным тоном. — И прошу на меня не наговаривать.
— Кстати, это была весьма неплохая идея, — ответил подполковник
Корн. — Тем самым мы избавились от одного лишнего майора в эскадрилье:
он был у вас как бельмо на глазу. Не беспокойтесь, полковник, все
скоро войдет в свою колею. Наша задача номер один — направить
капитану Блэку письмо с выражением полнейшей поддержки. Будем
надеяться, что он выдохнется прежде, чем успеет серьезно навредить. --
И тут подполковника Корна осенило: — Послушайте, вы не допускаете, что
этот безумец постарается вытряхнуть майора Майора из его трейлера?..
— Наша задача номер два заключается в том, чтобы вытурить майора
Майора из его трейлера, — решительным тоном заявил капитан Блэк. — Я
бы с удовольствием выгнал вон его жену и детей, но это не в моих
силах: у него нет жены и детей. Поскольку мы можем делать только то,
что мы можем делать, — вытурим его самого. Кто ведает размещением
людей в палатках?
— Он сам.
— Вот видите! — закричал капитан Блэк. — Коммунисты просочились
повсюду! Ну нет, я этого терпеть не намерен! Я доложу самому майору де
Каверли! Я заставлю Милоу поговорить с майором, как только он вернется
из Рима!
Капитан Блэк питал безграничную веру в мудрость, власть и
справедливость майора де Каверли, хотя сам он с ним никогда не
говорил: на это у него не хватало смелости. Поэтому он поручил Милоу
вести переговоры с майором де Каверли и нетерпеливо дожидался, когда
этот штабной офицер вернется из Рима. Вместе со всей эскадрильей
капитан Блэк относился с глубоким почтением и благоговейным трепетом
к величественному седовласому майору де Каверли с лицом, будто
высеченным из камня, и осанкой Иеговы.
Наконец майор де Каверли вернулся из Рима. Он вернулся с
поврежденным глазом, прикрытым кусочком целлулоида, и одним ударом
прикончил славный крестовый поход. Майор де Каверли вошел в столовую,
преисполненный сурового достоинства. Когда он обнаружил, что на его
пути к завтраку стоит стена офицеров, дожидающихся своей очереди,
чтобы подписать "присягу о лояльности", единственный глаз майора
свирепо сверкнул. В дальнем конце зала, у буфетной стойки, офицеры,
пришедшие в столовую несколько раньше, держали в одной руке на весу
подносы с тарелками, а другой отдавали честь флагу, перед тем как
получить разрешение сесть за стол. А за столами группа, прибывшая еще
раньше, распевала хором "Звездный флаг", дабы получить допуск к соли,
перцу и горчице. Гул голосов начал медленно стихать, когда озадаченный
майор де Каверли, заметив нечто из ряда вон выходящее, застыл в дверях
и неодобрительно нахмурился. Он решительно двинулся вперед, глядя
прямо перед собой, и стена офицеров расступилась перед ним, как
Красное море перед пророком Моисеем. Ни на кого не глядя, он железным
шагом прошествовал к раздаточному окну и громким голосом, в котором
слышались старческая хрипотца и древнее аристократическое
происхождение, властно произнес:
— Па-апрашу пожрать!
Вместо того, чтобы тут же удовлетворить это требование, майору
подали на подпись "присягу о лояльности". Поняв, что ему предлагают,
майор де Каверли с величественным негодованием смахнул бумажку со
стола. Его здоровый глаз ослепительно вспыхнул от ярости и презрения,
а морщинистое стариковское лицо потемнело от неописуемого
гнева.
— Па-апрашу пожрать. Слышите? — рявкнул он. Голос его прокатился
по притихшей столовой, как эхо дальнего грома.
Капрал Снарк побледнел и затрепетал. Он посмотрел на Милоу, моля о
помощи. Несколько ужасных мгновений в столовой стояла могильная
тишина. Затем Милоу утвердительно кивнул головой:
— Дайте ему поесть.
Капрал Снарк начал передавать майору де Ка
...Закладка в соц.сетях
