Жанр: Детектив
Стойкий запах лосьона
...ной сумкой. "Долги пришел погашать, - сказал Алтунин и
вытащил из сумки толстую пачку сторублевок и такую же пачку купонов. - Кто
в какой валюте хочет?" - "Ты что, в Техасе нефтебизнесом ворочаешь?" -
спросил тогда Костюкович, глядя на разодетого Севу и вспоминая его прежний
полунищенский вид и постоянно голодные глаза, как жадно он ел больничные
харчи, которые подсовывали ему сердобольные девочки из раздаточной. Жил
Сева Алтунин с теткой-пенсионеркой. Родители его погибли в авиакатастрофе,
когда он был в десятом классе... "Где же ты теперь, Сева, наличность
печатаешь?" - спросил кто-то из врачей. - "На олимпийской спортбазе, -
коротко ответил он. - Ладно, пойду в травматологию, я там тоже задолжал",
- подмигнул и вышел... И опять исчез, и больше о нем уже не вспоминали.
"Теперь он объявился в компании моей сестры, - мысленно усмехнулся
Костюкович. - Знала бы она, с кем судьба свела..."
В среду, едва Костюкович вошел в ординаторскую и натянул халат,
позвонила секретарша главврача. Трубку снял коллега:
- Слушаю. Да... Сейчас... Марк, тебя, - позвал он Костюковича,
протягивая трубку.
- Доктор Костюкович, Дмитрий Данилович просит вас срочно зайти, -
сказала секретарша.
- Хорошо, сейчас поднимусь.
"Вот оно!" - сказал он себе, идя по коридору к лифту, помня: главный
не вызывал, чтоб сказать "спасибо за службу" или вручить премию, за ним
такого не водилось. Все знали его грубость, бестактность,
подозрительность. Высокий, тощий, он ходил по больнице в длинном
хирургическом халате, тщательно накрахмаленном и отутюженном и в такой же
снежно-белой шапочке, как бы подчеркивая этим свою причастность к
лечебному процессу, что порождало среди врачей-клиницистов насмешки, ибо
все знали, что никакой он не клиницист, что начинал на санэпидемстанции,
просто судьба, а может чья-то рука возносила его на административные
должности и что хамство его не только от невоспитанности, но и от
комплекса неполноценности.
- Разрешите, Дмитрий Данилович? - Костюкович приоткрыл дверь в
кабинет.
- Входите. Вам давно пора было прийти, доктор Костюкович, - главный
никого не называл по имени и отчеству, а только "доктор такой-то". - На
вас в облздрав поступила жалоба, ее переслали мне разобраться с вами и
принять меры.
- От кого и в связи с чем? - спросил Костюкович.
- Вы можете сесть... От матери умершего больного Зимина.
- Зимина?! - удивился Костюкович. - На что же она жалуется?
- Халатность, невнимание, а главное - ошибка в диагнозе, что привело
к смерти ее сына.
- Это чушь, Дмитрий Данилович! Во-первых, когда он поступил, дежурный
нейрохирург, рентгенолог и я смотрели на томографе. Там был классический
геморрагический инсульт.
- В спешке вы могли что-то самое главное упустить, диагностировать
инсульт, лечить от инсульта, а на самом деле...
"Боже, неужто он такой болван?! Или прикидывается?" - с тоской
подумал Костюкович и сказал:
- Можно взять историю болезни Зимина из архива.
- Она уже у меня. Я познакомился. Да, вы лечили его от инсульта. А
если диагноз изначально был ошибочен?
- Допустим, - сдерживаясь, сказал Костюкович. - Но есть же и высший
судия - патологоанатом, вскрытие-то подтвердило мой диагноз.
- А вы представьте мне протокол вскрытия и листок гистологических
исследований.
"Значит уже знает, что все исчезло, - понял Костюкович. - Кто же это
ему настучал?"
- Я знаю, что произошло, - сказал главный. - По этому поводу у меня
уже был разговор с начмедом. Я читал объяснение доктора Коваля. Жаль, что
Каширгова уехала на курсы, сейчас она была бы здесь очень нужна.
- Она вернется и подтвердит все, - произнес Костюкович.
- Это будут только слова. А мне нужны документы, чтобы держать ответ
в облздраве... Кстати, какие у вас отношения с доктором Каширговой?
- Нормальные деловые отношения, - удивился Костюкович, не понимая,
куда гнет главный.
- А я располагаю другими сведениями... Вот и мать Зимина пишет...
Нате, читайте, - он протянул страничку машинописного текста.
Костюкович стал читать. Те же слова: "халатность",
"невнимательность", "преступная ошибка в диагнозе", а дальше шло: "Я
уверена, что в справке после вскрытия - ложь, протокол вскрытия
сфальсифицирован патологоанатомом Каширговой, и сделано это потому, что
она спасала своего любовника, доктора Костюковича..." Он на мгновение
прикрыл глаза, почувствовал, как терпнет кожа на лице, наконец сказал:
- Это клевета.
Главный развел руками, мол, что написано пером...
- Я не знаю, любовники вы или нет, но ведь когда муж доктора
Каширговой уезжал на полгода в командировку в Индию, вы довольно часто
встречались с нею, - словно наслаждаясь растерянностью Костюковича, сказал
главный.
"Кому и зачем это понадобилось? - лихорадочно высчитывал Костюкович.
- И что я могу доказать? Ведь за эти полгода я ходил с Сажи дважды на
концерт, один раз в театр и один раз ездили на озера, она брала с собой
сына... Среди сотен врачей и медсестер больницы нашелся какой-нибудь
доброхот, которого главный держит в любимчиках и который видел меня с
Сажи, кто-то видел, как я приходил к ней в отделение поболтать, выпить
кофе, покурить... Но как весь этот бред попал из больничных коридоров в
жалобу матери Зимина?.."
- Я не хочу ни с кем обсуждать мои отношения с Сажи Алимовной, -
жестко произнес Костюкович. - Это не касается ни жалобщицы, ни вас,
Дмитрий Данилович.
- Как видите, коснулось.
- Я готов отвечать только за то, что имеет отношение к моей работе.
- Пишите объяснение. Там видно будет...
Спускаясь в лифте, а затем идя по коридору в ординаторскую,
Костюкович уже трезвее расставлял все по местам: "А ведь жалоба матери
Зимина написана не ею. Ей дали только подмахнуть! Простая школьная
уборщица едва ли смогла бы сформулировать довольно грамотно, медицински
последовательно свои претензии. Да и откуда у нее возникло предположение,
что Сажи меня покрывает, сфальсифицировала протокол, поскольку, дескать,
мы любовники? Тут чья-то более опытная рука. Чья? Кто-то в нашем
отделении? Или в отделении Сажи? Месть? Кому? Мне или ей? Или нам
обоим?.."
13
Когда Левин зашел в кабинет Михальченко, тот, вальяжно развалившись в
кресле у окна, читал какую-то тоненькую брошюрку в пожелтевшей выцветшей
бумажной обложке.
- Что, Иван, Чейза читаешь, учишься работать? - спросил Левин.
Медленно отстранив от глаз книжицу, Михальченко ответил:
- Вы это тоже читали? Правда, давненько, лет двадцать назад.
Называется это произведение "Криминалистическое определение предельной
дальности полета пули для установления местоположения стрелявшего".
Методическое пособие. Авторы А.Бугаенко и Е.Левин. Слыхали?
- Слышал, слышал. Где это ты откопал?
- Наводил порядок у себя в кладовке, нашел несколько методичек со
времен, когда еще в школе милиции учился. Притащил сюда, чего им валяться,
поставлю тут на этажерочку.
- Нам это, Иван, уже ни к чему.
- Как сказать. В брошюрке ведь приведена сводная таблица почти всех
существующих патронов: и пистолетных, и револьверных, и промежуточных.
Начиная с "Маузера" 1896 до нашего АКС и израильского "Узи"... Долго
корпели, пока составили эту таблицу?
- Долго... Пули сейчас забота не наша... Ты был в аптекоуправлении?
- Теперь это называется иначе: производственное объединение
"Фармация". Не умер, так сдох. Был я там. Пропавшие лекарства - это
картонная коробка размером приблизительно сорок на пятьдесят, фирменная, в
ней и были упаковки с лекарством. А попала она туда с таможни.
- Каким образом?
- Таможня задержала. Уж больно внушительное количество. Это
во-первых; во-вторых, в разрешительном перечне Минздрава этих таблеток
нет. Следовательно, к провозу на территорию страны они запрещены. И
реализовать через аптеки тоже возбраняется.
- Кто тебе это сказал?
- Сотрудник информационного отдела "Фармации".
- Что же делают дальше с таким товаром?
- Передают в налоговое управление. Создается комиссия из
представителя налогового управления, таможни и "Фармации", составляется
акт: подлежит уничтожению. Но не успели.
- Да, кто-то оказался пошустрей.
- Зав информационным отделом "Фармации" успел накануне взять из
упаковки один туб для образцов. Вот как эта штуковина выглядит, -
Михальченко достал из кармана небольшую металлическую колбочку зеленого
цвета. - Я у него выпросил, чтоб вам показать.
Туб, как туб, плотно закрыт красивой винтовой герметической крышкой,
чтоб сорвать ее, надо слегка нажать и повернуть вправо. Левин не сразу это
понял, повозился.
- Хитро, - сказал он, отвинчивая колпачок с замысловатой резьбой
внутри.
- Это для герметизации, - объяснил Михальченко.
- Ты знаешь, я это уже понял, - хмыкнул Левин, высыпав на ладонь
несколько маленьких розовых таблеток. - Запаха нет, - поднес он таблетки к
носу. - Хочешь попробовать на вкус?
- Воздержусь.
- Мне тоже что-то не хочется... А вот аннотация, - Левин вытащил
маленький листок глянцевой бумаги. Он был забит таким мелким шрифтом, что
даже сквозь очки Левин ничего, кроме названия и надписи, что лекарство
изготовлено в Германии, прочитать не смог. Название ничего ему не сказало.
- Я возьму эту штуку домой, покажу жене, она все-таки провизор со стажем.
А что, если это связано с наркотиками?
- Вот этого не спросил.
- Что еще можете сообщить по делу, гражданин Михальченко?
- Все склады в девять утра снимаются с охраны и открываются. В тот
день со склада, где хранилась эта коробка, и еще с одного склада шофер
"москвича-фургона" получил товар и развез по аптекам, у которых в этот
день завоз. Склад снова тут же был опечатан и взят на сигнализацию. Наш
сотрудник вместе с их вахтером сидел в дежурке у ворот, когда машина
выезжала. Говорит, что вахтер, как обычно, проверил у шофера бумаги,
заглянул в фургон и открыл ворота.
- Вот именно, заглянул. Ты думаешь, он сверял груз с накладной? Да ни
в жисть! Поверь моему опыту... Как-то очень похоже: груз президента
Чекирды исчез таким же образом, как и ящик с "Фармации", хотя склады в
разных концах города, - сказал Левин.
- Словно один и тот же "заказчик" или один и тот же исполнитель.
- Возможно... Хорошо бы, конечно, задать шоферу вопрос: "Куда завез
коробку, кому? В какую аптеку?" Но он тебе может ответить: "Никакой
коробки в глаза не видел. Развез по аптекам товар по списку, так что,
господа любезные, идите вы на..." Если даже коробку вывез он.
- А на кой нам хрен все это нужно, Ефим Захарович? Сотрудник наш тут
ни в чем не повинен, лицо нашей фирмы не загажено. Остальное - проблемы
"Фармации".
- Пусть обращаются в милицию.
- Уже обратились.
- Ну и славно. А у нас с тобой есть господин Чекирда и его проблемы,
- сказал Левин.
- Сейчас они и наши, поскольку наш счет увеличится за его счет.
- Ничего, не обеднеет.
- Я тоже так думаю... К осени у нас будет достаточно денег, чтоб
купить факс, - поднял палец Михальченко.
- Думаешь, он нам очень нужен? Разве что для пижонства.
- Почему же? Вспомните, как мы жалели, что нет факса, когда вели дело
с Густавом Анертом из Мюнхена! А дело о вымогательстве по Донецку!
- Ладно, ладно. Покупай хоть "мерседес". Я старый ретроград...
Интересно знать, у кого эта коробка была конфискована на таможне?
- Чего вы опять вернулись к ней? - спросил Михальченко.
- Да так, инерция.
- Ни к чему нам эти заботы, - пожал плечами Михальченко. - Этот
элементарный вопрос задаст на таможне любой опер. Но едва ли ответ его
утешит: владелец конфискованной коробки скажет ему: "Да, забрали у меня. С
тех пор я ее не видел". А если действительно владелец тут ни при чем?
- Тут опер может его спросить: "Зачем такое количество лекарств?" Я
бы на его месте спросил, - сказал Левин.
- А я бы на месте владельца ответил: "Дефицит. Хотел
подзаработать..." Пошли обедать, Ефим Захарович. Нечего над этой фигней
ломать себе голову...
Костюкович допивал чай с вишней, когда раздался телефонный звонок.
Второй, параллельный аппарат висел на кухне.
- Слушаю, - Костюкович снял трубку.
- Квартира доктора Костюковича? - спросил медленный баритон.
- Да, - Костюкович пытался вспомнить голос.
- Марка Григорьевича, пожалуйста, если можно.
- Я у телефона. С кем имею честь?
- Здравствуйте. Моя фамилия Думич. Я следователь прокуратуры
Шевченковского района. Марк Григорьевич, нам надо бы встретиться.
- В связи с чем?
- В связи со смертью вашего больного Зимина.
- Понятно... Жалоба?
- Вы угадали. Когда сможете зайти?
- Да хоть завтра, - как можно равнодушней ответил Костюкович.
- Меня это тоже устраивает. А время?
- Могу только после работы, около четырех.
- Годится. Жду вас, доктор. Вы знаете, где прокуратура Шевченковского
района?
- Бывать не приходилось, но найду.
- Седьмой кабинет.
- Седьмой так седьмой. Всего доброго, - Костюкович спустил трубку.
"Продолжение следует, - подумал он. - Режиссер выстраивает новую
мизансцену. Кто же он, этот искатель справедливости?.."
Следователь Думич оказался молодым человеком, почти ровесником
Костюковича, но уже с лысиной, просвечивавшей сквозь редкие, очень светлые
волосы. Он вскинул на вошедшего голубые близорукие глаза, казавшиеся
испуганными за толстыми линзами очков. Костюкович уловил во взгляде
вопрос, сказал:
- Я доктор Костюкович.
- Ага! - словно обрадовался следователь. - Садитесь, доктор... Ну
что, приступим к делу, чтоб не терять времени?
- Уже и дело есть? - улыбнулся Костюкович, усаживаясь в плохонькое
кресло.
- Бумажка во всяком случае имеется, - суховато ответил Думич. -
Познакомьтесь, - и он вынул страничку из тощей папки.
Сперва Костюкович посмотрел на дату. Жалоба поступила давно, как и
та, которая у главврача, обе поступили еще до болезни Костюковича и до
кражи в архиве Каширговой.
Затем он пробежал глазами текст, усмехнулся, возвратил следователю.
- Все это я уже читал.
- Где?
- Аналогичная чушь поступила и к нашему главврачу. Автор тот же. Хотя
не уверен, что это истинный автор.
- Ну, а что бы вы могли сообщить по этому поводу, Марк Григорьевич?
- В объяснительной на имя главврача я уже все сказал, другого ничего
быть не может, вот, - и он извлек из кармана копию той объяснительной,
какую оставил главврачу, - можете подшить к делу.
- Мне бы хотелось услышать это в живом изложении. Сперва.
- Изложу, - и Костюкович пересказал всю историю с Зиминым.
- Значит похищенное из патологоанатомического отделения - протокол
вскрытия и некропсийные материалы - это единственное опровержение жалобы?
- Единственное.
- Кому же понадобилось красть это? И зачем? У вас нет никаких
предположений на сей счет?
- Нет.
- Плохо, - следователь посмотрел в глаза Костюковича, затем после
паузы, сказал: - Копию этой вашей объяснительной вы, пожалуйста,
перепишите для нас, так сказать собственноручно. Два дня вам хватит на
это? И занесите мне, будьте добры.
- И что дальше?
- Жалоба на вас, как вы, надеюсь, понимаете, стала уже бумагой
казенной, официальной. И я человек казенный. А речь в ней идет о том, что
по вашей вине умер человек. Так что работы у меня прибавилось, -
следователь тоскливо вздохнул, встал, давая понять, что на сегодня -
все...
Когда Костюкович шел в прокуратуру, волнения почти не было, а
охватило какое-то шутливо-нервическое настроение от сознания, что ни в чем
не виноват. Сейчас же, возвращаясь домой, он забеспокоился, стал
вспоминать разные случаи, когда врачей по похожим поводам вызывали к
следователям; ни та, ни другая сторона часто не могла ни доказать, ни
опровергнуть, верх в таких случаях нередко брала удобная фраза "умер
больной". В палате во сне или на операционном столе, или во время
какой-нибудь процедуры - _у_м_е_р_.
"А! Будь что будет", - как бы махнул рукой Костюкович.
В перерыве они вдвоем пили кофе с рогаликами, посыпанными маком. Кофе
Погосов варил сам - из молотого зерна в настоящей медной турке на
маленькой спиртовке.
- Твой кабинет можно найти по запаху, как духан, - засмеялась Ирина.
- Ты знаешь, сколько лет этой турке? - Погосов откинулся в кресле. -
Лет сто. - Еще прадед мой варил в ней. Мы, армяне, цепкие во всем, что
касается домашнего очага, традиций, вещей.
- Может потому, что Армения мононациональна, как никакая другая
республика? - спросила Ирина.
- Скорее другое: всю свою историю армяне боролись, чтоб уцелеть, не
исчезнуть. На земле, наверное, только два таких народа: мы и евреи... Ты
свой виварий пополнила? - неожиданно спросил Погосов.
- Да. А почему ты спрашиваешь? - удивилась она резкому переходу к
другой теме.
- Зашиваюсь, выручи. На двух группах животных я уже проверил. Мне
нужно еще испытать взвесь на ингаляционное и на аллергизирующее
воздействие на третьей группе животных.
- Это по хоздоговорной теме?
- Да. Сделаешь?
- Ладно, доктор Фауст, сделаю. Хотя своей работы полно.
- Еще кофе? - предложил Погосов.
- Нет, хватит, очень крепкий.
Он начал убирать со стола, опрокинул чашку, густой черный ручеек
потек под бумаги, лежавшие кипой справа и слева, Ирина стала помогать ему
отодвигать бумаги, чтоб не промокли, откуда-то из-под них выкатился
зеленый металлический туб, в каких обычно бывают импортные лекарства.
Погосов схватил этот туб и сунул в карман. Ирину удивила торопливость, с
какой это было сделано - туб металлический, не промок бы.
- Что это? - спросила она.
- Ерунда, - отмахнулся он. - Западногерманские витамины.
- Пьешь, что ли?
- Ага.
- Летом? Чего вдруг? Когда полно помидоров, болгарского перца,
зелени. И ты все это любишь. Врешь ты, Погос.
- Вру, - добродушно согласился он, куском марли промокая лужицу на
столе.
Приоткрылась дверь, девушка-лаборантка в белом халате, заглянув,
сказала:
- Ирина Григорьевна, извините. К вам Суярко с химфармзавода приехал.
- Иду! - отозвалась Ирина...
Костюкович вышел из застекленного тамбура, где толпились родственники
больных, пытавшиеся проникнуть в неурочное время к своим близким,
уговаривали пожилую женщину-швейцара, но та была неумолимой.
- Посещение с пяти, вот написано, читать надо. Что вы тут кучу
образовали, дайте доктору пройти!..
По долгим ступеням он спустился с холма и пошел к трамвайной
остановке. Было начало четвертого. Он ждал трамвай минут десять, когда
перед ним остановилась "девятка" и из приоткрывшейся дверцы высунулся
Туровский:
- Марк! Домой, что ли? Садись!
Костюкович обрадовался оказии, на дорогу обычно уходил час из-за двух
пересадок - с трамвая на автобус, а затем на троллейбус. Он редко ездил на
работу своей машиной, парковаться приходилось на пятачке у входа в
приемный покой, куда то и дело подъезжали машины "скорой", нередко
калечившие докторские легковушки, дважды досталось и "жигуленку"
Костюковича...
Едва он нырнул в "девятку", как почувствовал знакомый уже запах
лосьона. Костюкович оказался на заднем сидении рядом с Туровским.
Водитель, полуобернувшись, поприветствовал:
- Здравствуйте, Марк Григорьевич. Не узнаете?
Но Костюкович уже узнал Алтунина.
- Здравствуй, Сева, - коротко сказал Костюкович, все еще втягивая
носом парфюмерный запах. - Разбогател, "девятку" гоняешь?
- Гоняю, - ответил Алтунин.
Рядом с Севой сидел здоровенный мужик лет сорока в светло-серой
безрукавке и в серых из плащевки брюках. Мощные руки, тяжелые, как бы
обвисшие, плечи.
- Знакомься, Марк, это наш тренер Виктор Петрович Гущин, - сказал
Туровский.
Гущин молча кивнул Костюковичу, но голубовато-водянистые глаза его,
словно выпученные, под короткими белесыми ресницами, смотрели как-то
настороженно.
"У него, похоже, что-то со щитовидкой", - подумал Костюкович, отметив
эти глаза, как бы не вмещавшиеся в орбитах. Только сейчас он вспомнил, что
видел, хотя и издали, этого человека на спортбазе, когда приходил к
Туровскому. Они сидели тогда с Туровским в комнатке, а через распахнутое
окно виднелся бассейн, и там на бровке стоял тренер, что-то кричал,
размахивая рукой, на нем были красные с каким-то узором красивые плавки...
- Ты спешишь? - спросил Туровский, повернув голову к Костюковичу. -
Мы едем с тренировочной базы, хотим где-нибудь пообедать. Составишь
компанию?
- Денег с собой нет, - ответил Костюкович.
- Ерунда! Мы приглашаем, так что никаких проблем. Так, Петрович? -
обратился Туровский к тренеру.
- Порядок, - прогудел тот.
- Куда поедем, Виктор Петрович? - спросил Алтунин.
- Жми в "Голубой день".
Костюкович знал, что это гриль-бар за городом, в лесном массиве, в
зоне отдыха. Ему не очень-то хотелось быть в роли приглашенного. С какой
стати? Кто он им? Может, Туровский просто из вежливости сказал "составишь
компанию?" в надежде, что откажется. А услышав, куда они собираются, он
расстроился, понимая, что в этом загородном гриль-баре цены космические.
Поэтому, когда добрались до развилки - влево дорога в центр, а прямо - за
город, в сосновый бор, где и приютился "Голубой день", Костюкович сказал:
- Притормози, Сева. Я сойду, пожалуй. Мы там засидимся, а у меня еще
дома кое-какие дела.
- Да брось ты! Вот совковая психология! - махнул рукой Туровский. -
Когда-то же и расслабиться надо! Не щепетильничай! Пригласили - не
комплексуй. Мы знаем эту тревогу, и знаем свои возможности. Так, Петрович?
- Порядок! Кати, Сева, - скомандовал Гущин.
"А черт с вами! - подумал Костюкович. - Чего я в самом деле? Не
напрашивался же!" - успокаивал он себя, пытаясь избавиться от чувства
неловкости...
В гриль-баре народу было немного: время послеполуденное, да и будний
день. Сразу же подошла официантка, похоже, знавшая клиентов.
Туровский сказал ей:
- Привет, подруга. Значит, как обычно, остальное из загашника.
Первым делом она принесла минеральную воду в бутылках без этикеток,
на других столах на бутылках были этикетки местной воды "Криничанка".
Только потом, во время еды Костюкович понял, что им подали "Боржоми". Стол
быстро заполнялся: малиновые помидоры, маленькие огородные огурчики, филе
копченого карпа, обложенное каперсами, пучки свежего лука, армянская
бастурма, лобио с копченой грудинкой, в глубоком квадратном блюдечке
крабы, тарелка с пахучей кинзой и тархуном, бутылка коньяка "Славутич", а
вместо хлеба еще теплый лаваш.
- Откуда это у них все? - удивился Костюкович.
- Бар теперь частный, выкупили, трое из них: хозяин, жена и сестра
жены официанткой. Крутятся, в Армению ездят за бастурмой и травой, за
фасолью для лобио и "Боржоми" - в Грузию, за каперсами - в Азербайджан, за
этими помидорами - в Молдавию... Ну что, приступим? - Туровский налил
коньяк тренеру, Костюковичу, себе, а Севе Алтунину плеснул в фужер
"Боржоми". - Плохо, когда за рулем, а, Сева?
- Ничего, компенсирую едой, - засмеялся Сева.
Пили и закусывали быстро, все были голодны. После первых рюмок
пружина неловкости, давившая Костюковича, ослабла, он уже легко участвовал
в общем разговоре на какие-то незначительные темы. Потом принесли горячее
- бараньи ребрышки с жареным картофелем и зеленым горошком, появилась еще
одна бутылка коньяка. Разговор пошел о спорте, о будущем хоккея и футбола,
незаметно перескочил на медицину.
- Как твоя кандидатская движется? - спросил у Костюковича Туровский.
- Ни шатко, ни валко.
- Что так, Марк Григорьевич? - поинтересовался Сева Алтунин.
- Времени не хватает.
- А кто вам лабораторные работы делает? - спросил Сева.
- Кто придется! - Костюкович хмельно взмахнул руками. - Все дефицит,
реактивов нет, за все приходится переплачивать, лаборантки шкуру дерут,
как весь частный сектор. Правда, и зарплата у них символическая.
- Вам спонсор нужен, Марк Григорьевич, - подмигнул Сева.
- Для этого дела спонсоров не сыщешь, Сева, я кустарь-одиночка.
- Не скажите, - загудел тренер. - Наука не должна быть сиротой, - с
умным видом изрек он, одним духом опростав фужер с "Боржоми".
- Чем тебе так интересен случай с нашим Юрой Зиминым? - спросил
Туровский. - Банальная история, у тебя же таких много.
- Не совсем банальная.
- Нам бы не очень хотелось, чтоб ты возился вокруг этого, - понизив
голос, сказал Туровский.
- А мы могли бы выступить спонсорами Марка Григорьевича, как думаешь,
Олег? - снова заговорил Гущин, наполняя рюмку Костюковича коньяком, а свою
водой.
- Конечно! - подхватил Туровский.
- Что вас смущает в моем интересе к смерти Зимина? - спросил
Костюкович.
- Спортивный мир, Марк Григорьевич, это клановая система, свои тайны,
их обсуждают только в своем кругу. Как у вас, у врачей. Вы ведь тоже не
очень любите, когда со стороны кто-то проявляет интерес к вашим
неприятностям. Нам это внимание ваше не очень приятно, разговоры пойдут.
Вы должны нас понять, Марк Григорьевич, - сведя брови произнес Гущин. -
Что у нас на десерт, Олег?
- Мороженое с фундуком.
- Скомандуй подавать! Только пусть вареньем не поливают.
- Виктор Петрович прав, Марк, - закивал Туровский.
- Хотите, мы будем вашими спонсорами? Сколько надо? Если что, немного
"зеленых" наскребем, - Гущин откинулся на спинку стула, глядя выпученными
глазами в лицо Костюковичу. - Только оставьте Зимина в покое. Думаете,
матери
...Закладка в соц.сетях
